# Возвращение на ковчег

Стас Колокольников

Сын приезжает проведать маму и узнает, что у неё болезнь Альцгеймера. Приняв решение остаться, он пожалеет только один раз – что не сделал этого раньше. Жизнь даёт шанс увидеть её по-новому и что-то изменить в себе. Пройти этот путь может каждый, потому что эта книга – путеводитель.. Редакция – январь 2026 года.

(путеводитель)

Страшное, яркое солнце, как быстро ты убило бы меня,

Если б во мне самом не всходило такое же солнце.

Уолт Уитмен

***

Той осенью я полюбил совершать небольшие путешествия в сумерках. Всё равно, куда и на чём. Главное – сумерки. Они завораживали. Казалось, видишь, как в мир проникает навь. Мир становился по-иному осязаем, и жизнь в нём качалась, как в гамаке, над бескрайним океаном, в глубины которого опускалось солнце.

Трудно в полной мере ощутить сумерки, если идти пешком. Хотелось двигаться быстрее и видеть как можно больше. Поэтому я предпочитал ехать. Почти каждый день находился повод куда-нибудь отправиться.

Последний микроавтобус из Белоярска в Барнаул стоял посреди привокзальной площади. Он был похож на батискаф. Из светлого салона пассажиры глядели в сумерки, как опытные подводники на дно океана.

Когда я сел, сразу узнал, что внутри идёт спор за безбилетника. Водитель был уверен, что щуплый парень в серой футболке едет бесплатно. А паренёк упорно отнекивался.

– Выходи давай, – настаивал водитель.

– А чего я буду выходить, если платил.

– Кто видел, что ты платил?

– Вышли люди.

– Вышли… – не верил водитель. – Плати или сам выходи.

– А чего я буду два раза платить? – парень крепко взялся руками за сиденье.

Тут вмешался розовощекий крепыш лет двадцати пяти. Он сидел рядом с водителем, крутил по сторонам коротко остриженной круглой головой и ехидно улыбался.

– Имей совесть, из-за тебя стоим, – сказал крепыш.

– А чего про совесть сразу-то? Я платил.

– Так никто не видел, – мрачно заявил долговязый тип у окна, смотревший в него, не моргая.

Сутулый, он походил на подбитого гарпуном тунца и, подав реплику, от окна так и не оторвался.

– Э, ну чё насели на человека! – раздался сзади певучий блатной голос. – Говорит – платил, значит, платил. Вот у меня если денег нет, я подойду к водиле и попрошу, чтоб довёз. Говорит малый, что платил, так и есть, чё зря базарить.

– Решайте скорее! Чего стоим? – возмутилась немолодая женщина в платке. – Все спешат ведь! Ехать надо!

Я никуда не спешил и в гости к новому знакомому отправился по случаю. На днях у того разладилась свадьба. Звали его Слава Паром. Он был чудаковат. Хотя всё чудачество заключалось в том, что с детства он был инвалид: ноги, как у Лотрека, раза в два короче, чем у обычных людей. Он говорил – работает адвокатом. Остальное, что я о нём узнал, касалось личной жизни.

Познакомились мы в конце лета в клубе на концерте. Я зашёл повидать друзей, в их компании сидел Слава Паром. Мой отрешённый вид вызвал у него доверие, и он выложил всё, как на исповеди. Последнее время жизнь у Парома шла наперекосяк из-за любви. «Выворачивает душу, рвёт на лоскуты», – жаловался он. Я кивал: «Прекрасно тебя понимаю, сам такое переживал». Просидели до полуночи, отставляя пустые кружки, мусоля житейские темы вперемешку с солеными орешками.

– Ладно, поехали, – примирительно сказал водитель.

Автобус плавно тронулся. Пассажиры были, как загипнотизированные, только розовощёкий крепыш продолжал гримасничать, рассказывая водителю про общего знакомого, как тот недавно разорился, продал свою «газель» и подался на Север.

– Пять лет на ней на маршруте отходил. И продал, вот бедолага, – розовощекий в упор глядел на водителя.

Тот молча смотрел на дорогу и хмурился.

Сумерки за окном густели, словно в аквариуме, куда опрокинули чернильницу. На меня это действовало успокаивающе. «Всё не так уж плохо, – думал я, – если ещё можно получать удовольствие от дороги и предвкушать мистическое переживание».

Когда микроавтобус въехал в Барнаул, было уже совсем темно.


***

Бальзак писал, что двумя словами женщина способна убить трёх мужчин. На кухне у адвоката, заставив посудой стол, неторопливо беседовали трое небритых мужчин. Им больше подходило другое замечание писателя: люди похожи на волчков, нужно лишь найти кончик верёвки, обмотанной вокруг них. Моё появление оживило компанию.

Одного из гостей я знал очень хорошо. Джерри – музыкант и редкий разгильдяй, гнул свою легкомысленную линию уже лет двадцать. У него была шевелюра и борода, как у Джерри Гарсиа из Grateful Dead, вот к нему и приклеилась такая звучная кличка. У Парома он сидел второй день и нёс по телефону туфту жене, звонившей через каждые полчаса. Незнакомым в компании был коллега Парома, пожилой дядя, похожий на старого сома, заглотившего наживку. Как только Джерри брал трубку, дядя хватался за посуду, делал большие глаза, словно потерял дар речи, увидев что-то небывалое, и опрокидывал в себя рюмку. Вид его становился всё более шальным. При знакомстве я чуть хмыкнул, услышав фамилию.

– Сурков Геннадий Викторович, майор, Афган.

– Дима. Кисанов.

– Чему лыбишься, Дима?

– Так, настроение хорошее.

– Смотри у меня, – погрозил пальцем Сурков.

– Всё закончилось, мужики, сходите в магазин, – Слава Паром по-братски похлопал нас в районе талии.

Спустившись во двор, мы закурили. И тут Гену заклинило на том, как в юности он проиграл Талю на двадцать восьмом ходу после королевского гамбита. Увлёкшись рассказом, он повторял его на разные лады, неизменно заканчивая:

– Нет, я всё понимаю, сеанс одновременной игры, проиграть самому Талю. Но на двадцать восьмом ходу… А?

Я полагал, что если партия и была, то закончилась на восьмом ходу.

– Вот ты, Дмитрий, наверняка хорошо играешь в шахматы. У тебя лоб вон какой. Молчишь, думаешь о чем-то. А я-то так, только фигуры двигаю, – в который раз начал Сурков. – На двадцать восьмом ходу, а?

Помалкивая, я не стал говорить, что мои знания о шахматах скромнее. На памяти два гроссмейстера: Ласкер и О. Бендер; один, по слухам, обкуривал дешёвыми сигарами соперников, другой бил их по голове игральной доской. О том, что шахматы сдерживают меланхолию и болезнь Альцгеймера, я узнал недавно из интернета и последнее время играл в шахматы в смартфоне, стимулируя себя просчитывать жизнь на пару-тройку шагов вперёд.

Гена был в ударе. Он накупил пельменей и майонеза на месяц полярной зимовки и говорил, говорил: о шахматах, о себе, о дружбе с Паромом. На обратном пути его увлекла тема любви к родине. Еле удерживая тяжёлые пакеты, я соглашался:

– Да, Ген, родину надо любить. И жизнь за неё отдать, если надо, как наши деды.

Слова пошли, как сухие дрова в топку. Сурков вошёл в раж. На кухне он насел на Джерри, призывая к патриотизму. Тот сначала хихикал в ответ, хищно поглядывая на закипавшую кастрюлю с пельменями. Когда же перед ним поставили дымящуюся, пахнущую лавровым листом гигантскую тарелку, он сглотнул слюну и опрометчиво заикнулся, что у него нет чувства родины.

– Я космополит и бунтарь! – заявил Джерри, немного одурев от вида и количества еды.

Майор Сурков посуровел и намахнул полстакана.

– Всё по фигу. Границы – это условность, людей разделили насильно, – Джерри собрался последовать примеру Гены, но прежде взял истерично тренькавший мобильник и повторил в него основной тезис: – Мне всё по фигу! Отстань!

Плотно закусили, дружно звякая посудой, и Паром позвал меня покурить в ванную.

– Ну, выкладывай, как это произошло, – глянул я в печальные глаза адвоката.

– Её отец сказал, что повесится, если мы сыграем свадьбу. Удавлюсь, говорит, прямо в день свадьбы.

– Во даёт папаша! Это же полная дичь!

– Да. А она поверила, позвонила и сказала, свадьбы не будет.

– Может, она тебя не любила.

– Она любит! Вот сегодня звонила, говорила, что ей плохо без меня.

– Так пусть приедет. Не тебе же…

Тут донеслись дикие вопли и звуки борьбы. Выскочив в коридор, я увидел, как на кухне Гена душил Джерри.

– Я таких в Афгане одной левой, – приговаривал майор Сурков и задавал риторический вопрос: – Кто же родину, сука, любить будет?

Отцепить Суркова удалось только Парому. На его прикосновения майор реагировал, как металлический воин на электромагнит. Но выталкиваться за дверь, в подъезд, он не захотел.

– Бывает, клинит меня, – на пороге оправдывался Сурков, держась за дверной косяк. – Ну кто же родину любить будет? А, братцы?

– Уходи, – выталкивал Паром.

– Я-то уйду, а вот кто родину любить будет, – отрешённо твердил Сурков.

Наконец Паром выдавил Гену за порог и захлопнул дверь. Вопрос о любви к родине остался открытым. Вечер перешёл в разряд томных, мы без интереса ещё пожевали пельмени, позвенели посудой и легли спать.


***

Фабр д'Оливе тонко стебанулся, измеряя в омах величину сопротивления тупых умов. И если, как он, глядеть на мир через призму «золотых стихов» Пифагора, то собственное положение в этом мире станет несоизмеримо выше любых обстоятельств.

Глаза я открыл от яркого света. Тело, распластанное крестом, лежало на огромном разложенном диване у незашторенного окна. Глядя на чуть ли не переливающееся через край подоконника синее небо, можно было подумать, что рядом рай.

Хлопнула входная дверь.

– Эй, Димка, проснулся? – На пороге стоял Джерри с пенными дарами Диониса. – Утро доброе!

– Ты откуда, дважды рождённый?

– В магазин сходил, в холодильнике одни пельмени и майонез.

– Так и начнёшь завтрак без любви к родине?

– Иди ты, – отмахнулся Джерри. – Мне сейчас надо третий раз рождаться. Голова гудит, жена достала. Надо идти сдаваться.

У него зазвонил телефон.

– Доброе утро, мужики, – из своей комнаты подал голос Паром. – Не расходимся, берите на кухне кружки – и на балкон.

Отключив телефон, беспокойный Джерри, видимо, уже не переносивший тишины, принес с кухни уцелевший в новом тысячелетии радиоприёмник VEF Spidola. В благодарность за прерванное молчание тот жизнерадостно напомнил приятным женским голосом, что есть отличный повод поднять кружки:

– Сегодня родились Микеланджело Караваджо, Мигель де Сервантес, Мигель де Унамуно, Николай Островский, Микеланджело Антониони и Джерри Ли Льюис. Также в этот день в тысяча девятьсот седьмом году в Петербурге открыли регулярное трамвайное движение, а через пятнадцать лет, в тысяча девятьсот двадцать втором году, в этот день уже из Петрограда отплыл пароход с русскими философами, известный как «философский пароход».

– Отличный денек! За всех этих ребят и отдельно за Сервантеса! – предложил я. – Если Бог спустится к людям и спросит книгу, оправдывающую их существование, ему следует дать «Дон Кихота». Вроде так говорил кто-то из знакомых.

– Так говорил Достоевский, – поднял кружку Паром.

– Я ему верю, – кивнул я.

Наблюдать осень, сидя на открытом балконе, выходившем на ипподром, было приятно. Прозрачный воздух словно обнажал синее небо, и казалось, что мы парим где-то в поднебесье на каникулах. Нет ни времени, ни срочных дел.

– А тебя почему Паромом прозвали? – спросил я.

– Я очень плавать люблю с детства, – потянулся Паром. – Но с моими ногами в воде я походил на паром, вот пацаны и прозвали.

– А когда подрос? Мешать абсент с коньяком не полюбил?

– Нет. А что?

– Лотреком бы прозвали. Ха. Шутка. Чёрный юмор. Если перебор, прости, я по утрам несу чушь, убей меня, – я поднял руки.

Слава Паром добродушно улыбнулся.

Через пару часов стали расходиться. Может, чтоб не видеться ещё лет десять или вообще никогда. Как это бывает в жизни, мало похожей на летние каникулы.


***

Голова кружилась от прозрачности улиц, уходивших в сияющую даль, как фарватеры в параллельные миры. Небо синим океаном проливалось сквозь облетающие жёлто-коричневые деревья. Яркое солнце, сияющий воздух, отчётливые звуки увлекали куда-то вверх. Казалось, я не иду, а продолжаю парить над землёй, погружённый в размышления: «Бывает, не любишь наш мир за мрак и жестокость, даже не сомневаешься, что он скоро накроется медным тазом. И вдруг в такой ясный осенний день поймёшь, что прав-то всё-таки Мартин Лютер, и накануне конца света нужно сажать яблони».

Остановившись у подъезда двухэтажного кирпичного дома, построенного ещё пленными японцами, я нажал кнопки домофона. Отозвались сразу:

– Кто?

– Это я, Дима.

Не успел потянуть ручку, как дверь открылась и вышла девица, похожая на уолтдиснеевскую русалку.

– Здравствуй, Дима, – улыбнулась она, хлопая длинными подкрашенными ресницами.

– Здравствуй, Ариэль, – не растерялся я.

Девица пошла в сторону проспекта.

– Или ты не Ариэль? – крикнул я вслед. – Как тебя зовут?

Она не обернулась. Я взбежал по старой скрипучей лестнице.

– Здорово, Петька! Хорошо живёшь! Тут такие русалочки выплывают, – с порога доложил я.

– Привет, – ухмыляясь, друг встречал в халате и босиком. – А, это Таюка.

– От тебя, что ли? Любовь без границ и без правил? Как в песне?

Петя играл на гитаре в кавер-группе, популярной в местных клубах, и после удачных концертов приводил домой кого-нибудь из поклонниц.

– Да ладно тебе, – недовольно махнул он рукой.

– Слушай, Петь, чего зашел-то, – сменил я тему. – Забегу в туалет? У тебя, вроде, кто-то из друзей в Москве стройкой занимается? Можешь узнать, есть работёнка?! – кричал я из уборной. – Я на мели, и ничего не светит.

– Ты же сам недавно из Москвы. А твой фриланс в интернете?

– Накрылся вместе с ноутбуком. А старый не подключается. Калым бы какой, я бы сгонял. Где остановиться, есть.

– Ладно, спрошу. Чай будешь? Вскипел. Вермут, извини, допили.

– Не, спешу. Я так, по-быстрому забежал.

– Куда спешишь? Воскресенье.

– К маме. Дома не ночевал. – Обувался я. – У Парома был, познакомился с ним на вашем концерте летом в «Пистолс».

– Понятно. Таюка, кстати, где-то рядом с тобой живёт, в Алтайке.

– Так у тебя с ней что?

– Да уже ничего, – зевнул Петя. – Вряд ли ещё увидимся.

Выскочив из подъезда, я пробежал до остановки. Таюки там уже не было. К автовокзалу я пошёл пешком, чтобы в сумерках выехать из города.


***

Когда в жизни происходит что-то важное, начинаешь обращать внимание на каждую мелочь и думать, что всё вокруг состоит из знаков и при помощи них с тобой разговаривает будущее. Сумерки обволакивали улицы, наполняя призраками. Вспомнив, что дома кончился имбирь, я прошёл мимо поворота на автовокзал к супермаркету. Заваривать имбирь и добавлять в пищу я стал недавно, узнав, как он полезен для мозга в профилактике Альцгеймера.

В конце торгового зала Таюка выбирала салат. Я узнал её сразу, отреагировал на певучий женский голос, попросивший: «Дайте мне “Дон Кихота“, грамм двести».

– Привет, – подмигнул я, как только она повернулась.

Русалка скользнула взглядом, кивнула и пошла дальше.

– Таюка!

Она обернулась.

– Не узнаёшь? – улыбался я.

– Нет…

– Я знаю, что ты живёшь в соседнем дворе, – напел я.

– И что? – спросила она.

– Часто вижу в окно, как ты проходишь мимо, – я лихорадочно искал верный тон, чтобы Таюка заинтересовалась и не ушла. – Проплываешь, красивая, как чайный клипер.

Таюка посмотрела с удивлением.

– Кисанов Дмитрий, маринист.

– Как это?

– Пишу о море, статьи и заметки, а недавно ещё и песню сочинил.

– Ты музыкант? – спросила Таюка. – Лицо знакомое.

– Почти, свободный художник, как многие сейчас. Работаю на фрилансе.

Таюка кивала и удовлетворённо глядела по сторонам.

– Ты спешишь? – спросила она.

– Умеренно.

– Может, посидим немного, пообщаемся?

– А где?

– Вниз по проспекту бар есть, там музыка хорошая всегда.

– Что за место?

– «ТАСС».

– А, знаю. Дом журналистов. Давай прогуляемся, на сумерки поглядим.

Мы шли по проспекту через широкую площадь, город погружался в призрачное фиолетовое марево с розовыми отсветами между домами. Казалось, медленно гаснущее зарево идёт из распахнувшихся где-то рядом небесных врат и зовёт: успейте заскочить туда, откуда не захочется возвращаться.

Народу в баре было немного, в основном сидели по одному. Группой расположилась только небольшая компания. Она выделялась. Двое мужчин и три женщины хохотали без умолку. Все были в одинаковых белых майках с яркой надписью: «Рондоль – это модно!». Когда громко зазвучала бодрая гитарная музыка, самая красивая из женщин вскочила и побежала танцевать. Она изгибала своё тело так быстро и плавно, что оно походило на отливающий бронзой серп, которым собирает свою жатву сатана*. На запястьях у неё блестели украшения, похожие на золотые. Когда она взмахивала руками, казалось, дьявольский серп унёс еще одну душу.

– Ты о чём задумался? – спросила Таюка.

– О твоём «Дон Кихоте». Вещь, наверное. Чего там вкусненького, в этом литературном салате?

– Курица, ветчина, помидоры, – плотоядно перечисляла Таюка, – и сухарики. М-м, ням-ням, вкуснятина. Хочешь попробовать?

– Давай. Поехали ко мне, там и попробуем.

На самом деле я думал о другом. О жертвах кошмарного мира. Кто уж в том больше виноват, сатана или сами люди, никто не знает, а только жертв немало. И ещё будут.

(* Ансельм Кентерберийский: «Сатана сгибает тело красивой женщины в серп, чтобы собирать им свою жатву».)


***

В середине лета я навестил маму и остался, выяснив, что она теряет память и разум. Что-либо изменить было поздно. Альцгеймер пробрался в дом и уже хозяйничал вовсю. Я не знал, сколько мы протянем вместе, но понимал, что эти месяцы запомню на всю жизнь.

Город, где мы жили, полвека назад утратил своё сакральное имя «Чесноковка», и теперь назывался обыденно и просто: Новоалтайск. Предмет имени – опора всех судеб имени. Так сказал один умный человек. Нынешняя судьба Новоалтайска была не столь значительна, какой могла быть у Чесноковки. Да и сами жители теперь называли это место чуть пренебрежительно – Алтайка. Хотя, возможно, настоящее сакральное имя было специально скрыто для защиты от злых сил.

Однако жизнь в городе пошла не по правилам Чесноковки, а по правилам Алтайки. По крайней мере, так казалось, когда я лежал на диване у стенки, за которой безумствовал сосед. Он и его семья вели себя, как гопники, все четверо: муж, жена и две маленькие дочки лет семи-восьми. Взрослые постоянно скандалили, а дети хулиганили и безжалостно терзали пианино. Первое время я задавался вопросом – откуда у гопников пианино? Потом стало неважно.

Как-то утром одна из соседских девчонок издавала на расстроенном инструменте разрозненные пугающие тягучие звуки. Раздался крик отца:

– Вика, перестань!

Звуки не умолкали:

– Блям-блям!

– Вика, оглохла что ли?

– Чего? – отзывалась девочка, тыкая в клавишу. – Блям!

– З*долбала!

Блям-блям!

– Перестань! Кому говорю!

В ответ пианино издало пронзительно мерзкое «блям»!

– Как же вы меня з*долбали!

– Сам з*долбал уже всех! – крикнула жена. – Лежит пнём и орёт ещё!

Дородную супругу трезвым мужик побаивался. Ситуация менялась, когда он брался за бутылку. Жена собирала детей, и они куда-то уходили. А мужик один гонял по дому чертей, грохоча и рыча:

– Что?! Сейчас покажу вашу хату с краю! Попались! Лови!

Он вопил до утра, не давая уснуть. Вынужденный сходить с ума вместе ним, я брал в руки гитару. В творческих потугах я недалеко ушёл от соседских девчонок, уныло терзавших пианино, но в силу жизненного опыта был убедительнее.


***

Поздним вечером на последнем автобусе я и Таюка приехали в Алтайку. Это был тёплый сентябрьский день, в который, по совету астрологического календаря, нужно было избавляться от иллюзорных связей. Мы сделали наоборот.

– Ты мне нравишься, – я тронул Таюку за плечо.

– Ты мне тоже, – сказала она и поцеловала в губы.

– У тебя есть кто-то?

– Теперь нет.

– А почему у тебя такое странное имя?

– Я Таня, но мне больше нравится Таюка.

В прихожей мы опять поцеловались, и я включил свет.

– Димка, это ты? – спросила мама из своей комнаты.

– Я.

– Это кто у тебя там? – отпрянула Таюка.

– Мама. У неё болезнь Альцгеймера. Ты её не бойся. Она ничего не поймёт, кто ты и зачем.

– А чего сразу не сказал?

– Так ты бы не согласилась со мной пойти. Всё нормально. Пошли в каюту.

– В каюту?

– Ну, в комнату мою, – я увлёк ее через заставленный мебелью зал в смежную комнату.

– Да у тебя тут и правда каюта! – воскликнула Таюка.

Гамак, гигантские ракушки, подзорная труба, морские карты и чертежи кораблей, прикрывающие старые обои, – вот и всё, что нужно, чтобы превратить обшарпанную комнату в каюту. Таюка с восторгом трогала экзотические предметы руками, посматривая на меня, как гавайский туземец на Джеймса Кука.

– Ты что, правда моряк? – спросила она.

– Всегда. По морям, по волнам.

– Здоровско. Надо же, а я вот нигде не была.

– И я нигде не был, хоть и маринист. Это подарили друзья.

– Хорошие у тебя друзья.

– Ага, – согласился я, привлекая к себе Таюку. – И я хороший друг. Давай дружить. Мне так одиноко.

– Давай.

Погружаясь в Таюку, как в море, я почему-то вспомнил слова своего старшего, умудрённого жизнью товарища. Он любил приговаривать, доведя какое-нибудь дело до конца: «Что поделать, большинство людей не хочет плавать до того, как научится плавать».


***

Мама мало что помнила и понимала. Это было, с одной стороны, очень грустно и невыносимо – наблюдать изо дня в день, как увядает любимый человек. С другой стороны, я сам словно подхватил вирус потери памяти и попал вне времени. Даже настенные часы в кухне и в зале перестали поддерживать точный ход. Они по очереди останавливались, стрелки задумчиво дёргались на месте, потом снова шли, пока, выбрав понравившиеся цифры, опять не останавливались. Но мама продолжала им верить.

Утром, когда я провожал Таюку, мама, с интересом глядя на нас, спросила:

– Куда вы так поздно? Скоро полночь.

– Здравствуйте, – смущённо произнесла Таюка.

– Здравствуйте, – повторила мама. – Вы на нас не обижайтесь. У нас всё хорошо.

Таюка выскочила за дверь, шепнув напоследок:

– Я тебе позвоню.

– Эта женщина из Водоканала? – спросила мама.

– Почти, – ответил я из прихожей. – Есть хочешь?

– Хочу.

– Сейчас сообразим что-нибудь.

Мама встала у окна, долго смотрела на улицу и наконец произнесла:

– Вот и кончилась зима, люди без шапок ходят, скоро на дачу поедем.

– Поедем! – громко поддержал я из кухни. – Сначала только поедим, а потом поедем.

Стоявшая стрелка на кухонных часах вздрогнула, сделал несколько нервных шагов и замерла. Надо бы батарейки заменить, подумал я и тут же об этом забыл.


***

Со времён Гиппократа людям доносят верную мысль, что они есть то, что они едят. Те, кто начинают жить согласно этому правилу, вскоре понимают, что, когда мы не едим, становимся теми, кем должны быть. Быстро и вкусно из того, что нравилось маме, я готовил драники и гороховую похлебку. Мама не помнила, что ела вчера, а мне было всё равно, что есть. И потому через день мы ходили по дому и тихо, по-семейному, пускали «голубков».

В этот раз я не изменил своему меню. Горох был замочен с позавчера и чуть забродил. Я его промыл, поставил на огонь и взялся чистить картошку на драники. Осень за окном тоскливо качала серо-жёлтые ветки и пускала слёзы по мутному стеклу.

Я вошёл в комнату мамы.

– Готово. Ты чего притихла?

Мама сидела на диване, уставившись в пол. Она перевела взгляд на меня. Каждый раз, как я встречался с ней глазами, меня накрывала горячая волна, и казалось, она сбивает с ног, я падаю и бьюсь в конвульсиях.

– Готово, – повторил я. – Пойдём есть. Твои любимые драники.

Мама резво поднялась. Усевшись перед тарелкой, она рассказала, как после войны они с бабушкой и сёстрами часто голодали, спасались только картофельными оладьями, взяла драник и замерла.

– Красиво, – мама держала перед собой драник, наблюдая в нем какой-то только ей видимый узор. – Как будто женщина рисует бам…

Последнее слово было заедено драником.

– Что рисует женщина? – заинтересовался я.

– Женщина, – повторила мама, – рисует.

Я машинально жарил, подкладывая маме в тарелку, помешивая похлебку, и уже в комнате неожиданно для себя произнёс:

– Женщина рисует. Бам…

Вспомнил мамино лицо и заплакал. Чтобы отвлечься от горьких убивающих слёз, я открыл наугад книгу, лежавшую на столе. Суфий Хидаят Инаят Хан, подарил кто-то из друзей. Вытирая глаза, я прочитал, что внутренняя жизнь напоминает путешествие, которое требует вдумчивого планирования для того, чтобы избежать бесплодного возврата к исходной точке.

Я вернулся на кухню и замочил горох.


***

До моего приезда мама подключила кабельное телевидение и теперь с интересом смотрела всё подряд. В сумерках я зашёл к ней в комнату. Она смотрела канал альтернативной музыки, мы молча глянули пару клипов Prodigy и Garbage.

– Пойду прогуляюсь немного, – сказал я. – Не скучай тут без меня.

Мама щёлкнула пультом. По местному каналу рассказывали об острове Патмос. Одеваясь, я слушал, как к небольшому островку на Катуни на лодке переправлялся помолиться святой Макарий.

Дослушивая в прихожей, я задержался и вышел позже обычного. Сев в ближайшую маршрутку, я поехал вкруговую по Алтайке и начал молиться прямо в лодке. Острова впереди не было. В полумраке проносились картины других миров, мечты в них прорастали и расцветали удивительными цветами. Когда стемнело, в кармане зазвонил телефон.

– Ты где? – спросила Таюка.

– На районе, в кругосветке.

– Давай встретимся у «Космоса» через полчасика.

– Прям у кинотеатра?

– Да.

Погода была на редкость тёплая. Мелкий дождик лишь добавлял осеннего настроения, и я с удовольствием бродил вокруг большой лужи у пустого афишного щита. Раньше я вряд ли ввязался бы в отношения с девушкой, которая вышла из спальни друга. Но сейчас, когда мир встал с ног на голову, мне было всё равно.

– Привет, – подошла Таюка, еле сдерживая улыбку. – Сегодня ко мне пойдём. Матушка уехала на два дня к тётке.

– Нормально. Сейчас только домой зайду, маме скажу.

– Так она же ничего не поймёт.

– Всё равно надо.

– Ладно. Давай зайдем, но я тебя у подъезда подожду.

Я забежал домой, заглянул в комнату. Мама сидела у выключенного телевизора, держала в руках пульт и смотрела в пол.

– Ложись спать, я скоро приду, – сказал я.

– Ты в Водоканал?

– Ага.

– За воду заплати.

– Хорошо.

Я выглянул в окно. Таюкина тень маячила у подъезда, как потерявшийся призрак. Нестерпимо захотелось закрыться одеялом с головой и ни с кем не встречаться тысячу лет. Я поставил гороховую похлёбку на видное место и вышел.


***

Один из моих друзей жил, как персонаж рассказа Голявкина «В гостях у соседа». Небольшую комнату он поделил на три, где с ним ютились: любимец умный пёс, хитрая кошка, два ленивых кота, говорящий попугай, жена и кто-то из родни. Жена страдала эпилепсией, её припадки и активность животных выносили другу мозг, отправляя его в запой. Он никогда не жаловался, а только приговаривал, будто точно знает, что у несущей бесконечную радость Чёрной Короны Кармапы, когда она воздействует на мозг, энцефалограмма такая же, как и при приступах эпилепсии.

О друге я вспомнил в гостях у Таюки. Она жила в роскошных трёхкомнатных апартаментах и сетовала, что ей тесновато вдвоём с матерью.

– Хочешь «Дон Кихота»? – Таюка открыла холодильник, глядя внутрь задумчиво, как на книжную полку.

– Хочу.

– Понравился?

– Очень.

– Пить будешь?

– Можно немного.

В кармане зазвонил телефон. Я не сразу ответил, увидев, что звонит Кузя, тот, о ком только что вспоминал.

– Киса, так тебя растак! Ты дома?! – закричала трубка, только я решился принять сигнал. – Приезжай ко мне!

– Не могу, занят.

– Тогда я к тебе!

– Занят.

– Какой занят! Ты мне нужен! У меня лит…

– Не могу, – повторил я и выключил телефон.

– Кто это тебе так поздно? – ревниво нахмурилась Таюка.

– Дружок школьный, Кузя. Лучший сварщик в городе, вагоны на АВЗ* делает. Добрейший человек, рубашку последнюю отдаст. Сам с придурью немножко, и у жены эпилепсия. Как у неё приступ, запивает на неделю. На второй день мне звонит.

– И часто это с ними?

– По сезонам, осенью обостряется. На заводе его увольняют, пока пьёт. А потом опять берут, мастер все-таки.

Таюка сочувственно покачала головой и поставила на стол посуду и закуски.

– А с мамой как собираешь поступить? – спросила она.

– Не знаю… Жизнь покажет.

Таюка взяла меня за руку, поцеловала её и приложила к своей щеке.

– Всё будет хорошо, – успокоила она.

– Да уж, – кивнул я и взял вилку.

Когда я утром вернулся домой, мама сидела на кухне у пустой кастрюли. В руках смятая бумажка и палочки, обёрнутые верёвкой.

– Что это? Зачем тебе палочки? – спросил я.

– Ни за чем. Просто хочу, чтобы она пораньше домой пришла.

– Кто она?

– Ты.

Я гладил маму по голове, сглатывая слёзы. Если бы мне лет десять назад показали эту картинку, как мы вместе сходим с ума, я бы возненавидел жизнь. Пошёл бы и утопился. А сейчас – ничего, понимал: бывает и хуже.

(*Крупнейший вагоностроительный завод в Сибири, эвакуирован из Днепродзержинска в 1941 году)


***

«Кьеркегор вспоминал, как пятнадцатилетним мальчиком «преважно написал школьное сочинение на тему “Доказательства бытия Бога, бессмертия души, необходимости веры и действительности чуда“». На выпускном экзамене ему опять пришлось писать о бессмертии души, и сочинение удостоилось особого одобрения. Чуть позже Сёрен получил премию за другое сочинение на ту же тему. Кто бы мог поверить, признавался Кьеркегор, что после такого многообещающего начала к двадцати пяти годам он дошел до того, что не мог привести ни одного доказательства в пользу бессмертия души…» – Встав пораньше, я торопливо дописывал на старом ноутбуке кому-то реферат по философии, чтобы заработать.

Закончив, позавтракал с мамой и пошёл к крёстному, отправить сделанную работу с его компьютера. Заодно хотел поделиться редким фильмом о чернокожем блюзмене Хаулине Вульфе. Я помнил крестного как меломана. В юности бегал к нему переписывать с фирменного винила музыку, в основном американский и английский хард-рок. Крестный работал художником на АВЗ и удивлял тем, как ловко срисовывал обложки с альбомов Deep Purple и Led Zeppelin. Несколько лет мы не виделись, а на днях неожиданно встретились на улице, я пообещал зайти.

Образованность крёстного выходила за рамки его двора и города, он изучал философию и религии. Обрадовавшись моему приходу, крёстный встретил ироничным рассказом о споре со своим духовником по поводу идей Джидду Кришнамурти. Потом расспросил о моей жизни, но только я заикнулся о Хаулине Вульфе, как крёстный заявил, что чернокожие для него вроде как недочеловеки.

– Я не против них, – подливая чай, говорил крёстный, – просто велено нам в Писании изжить в себе зверя. А в этих ребятах зверя больше, чем в нас. И они его не собираются изживать, наоборот, вываливают нам на голову через своё творчество. Поэтому я не люблю блюз, в нём звериное и дикое зашкаливает. И весь рок оттуда. Я последнее время слушаю только классическую музыку.

Я был удивлён таким заявлением, сразу захотел защищать негров, и отодвинул чай.

– А я очень люблю блюз.

Крёстный пожал плечами

– Это музыка свободолюбивых людей, – добавил я.

Крёстный поморщился, не желая спорить, но не удержался:

– Ты еще скажи, что джаз – музыка для умных.

– Конечно, – вырвалось у меня.

– Раз ты такой умный и свободолюбивый, вот тебе, – миролюбиво сказал крестный и принёс диски. – Фильм «Джаз» Кена Бернса. Забирай совсем.

– Спасибо, от души.

Почувствовав, что говорить больше не о чем, я засобирался домой.

– Как там мать? – спросил крестный на пороге.

– Всё так же. По-моему, ни хуже, ни лучше.

– Держись.

– Ага.

– Надолго ты здесь?

– Хочу съездить на пару месяцев в Москву подзаработать. Надеюсь, на днях позовут. А к Новому году вернусь.

– С кем мать оставишь?

– Тётку попрошу, приглядит.

– Удачи. Храни тебя Господь, Дмитрий, – перекрестил в дорогу крёстный.

Выйдя из подъезда, я ощутил лёгкий тремор в ногах. Верный знак – скоро в дальний путь. Домой я пришёл во взвинченном состоянии. Не зная, как совладать с нервозностью, полистал любимую с юности, потрёпанную большую зелёную книгу «Путешествие вокруг света на корабле “Бигль”». Вспомнил про подаренный крёстным диск и включил на одиннадцатой серии.

В комнате незаметно появилась мама. Постояла у окна, глядя на детский сад под окном, где она двадцать пять лет отработала музыкальным руководителем. Штор не было, и солнце заливало подоконник, как яблочным соком.

– Что у тебя играет? – спросила мама.

– Джаз. Сонни Ролинз. Святой Томас.

– Я люблю джаз, – мама присела рядом.

На диване у окна сидели два нормальных, на первый взгляд, не обделённых жизнью человека и слушали хороший джаз. Было солнечно и тепло. С улицы донеслись весёлые крики вышедших на прогулку детей. Я чувствовал, как эти мгновения навеки впечатываются в память.

– Так бы всё время сидела и слушала джаз, – сказала мама.

– И я. Хорошая музыка. Успокаивает, – солнце сушило мои мокрые щёки.

Мама сидела до конца серии. Покивала головой, глядя на титры, и ушла. Я слышал, как она открыла пианино и наиграла, пробуя что-то подобрать, и не мог разобрать мелодию, пока мама не запела:

– Может, радость твоя недалёко, / да не знает, её ли ты ждёшь…

– «Одинокая бродит гармонь…», – угрюмо кивнул я печальному отражению в зеркале бабушкиного трюмо и достал из его недр имбирную настойку и диск Intermodulation.

Бил Эванс ласково жал на клавиши, от нежных звуков печально замирало сердце, по телу пробегала дрожь. Перед сном я погуглил «изжить в себе зверя», ссылок на Писание не было, только на книгу «Семь секретов Вишну». Пятый секрет гласил: чтобы открыть божественность, нужно изжить в себе зверя. Мне понравился следующий секрет: знай, какая мысль стоит за действием.


***

Освободиться от страха и обнаружить веру – это путешествие от конечного к бесконечному. Именно такому путешествию я хотел отдать жизнь лет с девятнадцати, когда ушёл из дома и осознал, что совершенно не приспособлен драться и толкаться за место под солнцем.

Утром пришло сообщение от Пети, мол, можно вещички собирать, а вскоре и сам позвонил:

– Привет. Повезло тебе, Димка. Вчера с друзьями из Москвы разговаривал, они купили комнату в центре, дом старый, затеяли ремонт, косметику. Жаловались, что боятся пускать чужих. Я им сразу тебя предложил как мастера. Ты ведь мастер?

– Конечно. На все руки. Спасибо! Что за друзья? Я их знаю? Когда ехать?

– Журналисты из «Русского репортера», интеллигентные люди. Заплатят – не обидят. Завтра-послезавтра выезжай. Они тебя ждут.

Я зашёл к маме. Она тревожно посмотрела и спросила:

– А если ты опять поедешь туда, возможно, встретишь её, и у вас всё будет хорошо.

– Возможно, – согласился я.

Мама удовлетворённо кивнула.

– Тогда поезжай. Она всегда мне нравилась. Очень милая. Надо, чтобы все было хорошо, у всех, – она достала из кармана веревочку и завязала узелок.

У меня сжалось сердце – мама не забыла мою подругу. Прошло два года, как расстались, она уже вышла замуж, но крепко засела в голове мамы. Я вернулся в комнату на диван, но полежать в тишине не получилось: за стенкой раздался вопль.

Сосед гонял чертей. Знакомый несветский разговор он мог вести только с ними.

– Иди сюда! На дурачка берёшь? Стоять! Куда побежал?! А-а-а! Уа-а! – он верещал, словно в его чреве клокотали и булькали адские пузыри.

Слушая жуткие неожиданные звуки, с которыми в фильмах-катастрофах гибнет всё живое на Земле, я выглянул в окно и убедился, что всё на месте. В нашем жестоком мире подобные звуки пока в порядке вещей, и нет уверенности, что они скоро прекратятся.


***

Звуки звукам рознь. Хотя шум прибоя и утреннее безмолвие озвучивают одно. Кто-то знает о тайном воинстве гласа, другой выбирает мантры, а третий песнями призывает ту же невыносимую лёгкость бытия.

Собрав вещи в дорогу, в сумерках я пошёл к Антону. Друг юности помогал записывать песню. В детстве я просил маму учить меня музыке, она провела дома пару уроков и, закрыв крышку пианино, подвела итог:

– Со слухом у тебя проблемы, сынок. Но ничего – станешь моряком.

Я посмотрел на полку с моделью парусного корабля из «Юного техника» и вздохнул. Мечта самому играть музыку отступила, и я задумался о море. В школьных сочинениях на тему «Кем я хочу стать?» неизменно описывал своё желание быть моряком, океанологом, покорителем Южного полюса, как Роберт Скотт, и даже подводным археологом. Жизнь сложилась иначе, я поучился на филолога в педагогическом и уехал в Москву, познавать мир на суше. Первое время работал продавцом, курьером, строителем, пока не устроился редактором в газету «Спасатель».

За последние два года успел потерять работу, расстался с подругой, купил гитару и повсюду её таскал, разучивая аккорды. Летом появились первые песни, удивлявшие простыми ответами на вопросы, которые я задавал жизни.

– Уменьшил твои проигрыши, гитару вторую добавил. В метроном не попадаешь, от слова совсем. Вручную настучал. Давай еще пару дорожек с голосом запишем, – Антон глядел в монитор на изогнутые линии.

Песни его особо не впечатлили, но одну нашёл интересной и по-дружески помогал в записи, совершенствуясь в освоении Cubase.

– Раз-раз… уезжаю завтра, – сообщил я в микрофон. – В Москву.

– А мать на кого?

– Тётка приглядит, она и денег на билет дала. Я ненадолго, месяц-полтора. Подзаработаю и к Новому году вернусь.

– Понятно. Тогда ты привезёшь примочку для гитары. Хотел через интернет заказать, но с оказией надёжнее. Ну что, будешь петь?

Я надел наушники, послушал проигрыш и запел:

– «Как ступени наверх мои листья травы нескончаемых дней бесконечной любви…»

Когда уходил, Антон сказал:

– Ты, конечно, в музыке дилетант. Сочиняешь по-детски. Вряд ли в этом твоё назначение, но через это придёшь куда-то, где и нам хорошо бы оказаться побыстрее. Без обид, говорю, как есть, так подумал.

Дома я не сразу нашёл маму. Она стояла в углу комнаты и грустно смотрела на дырку на зелёных в ёлочку обоях. Стена под ними была синяя, и место походило на небольшое озерцо в лесу.

– Заплатил? – поглядев с надеждой, спросила мама.

– Заплатил. Драники будешь?

– Буду.

Мама не уходила с кухни, пока я готовил. Сидела за столом, доставая из кармана пуговки, бумажки, нитки, намотанные на палочки, перебирала и вздыхала. Под звуки трещавшего на сковороде масла внутри меня кипели боль и гнев. Если бы я знал, с кого спросить за моё отчаяние, – не раздумывая, схватил бы и задушил.


***

Что чувствует тот, у кого вместо реального взгляда на жизнь два окна в параллельный мир? Внезапно они разбиваются, и человек видит: на самом деле вокруг ничего из того, во что он верил и любил. Наверное, тогда, теряя самообладание, человек готов браться за что угодно, лишь бы не сойти с ума от бездействия.

Через три дня я сидел на кухне под раскидистым кустом суданской розы в гостях у приятеля. Дэн работал монтировщиком в театре «Et Cetera», писал рассказы в стол и снимал квартиру на Речном вокзале.

– Что ж тебе дома не сиделось? Зачем вернулся? По-моему, в Сибири в сто раз лучше, – недовольно поглядывал Дэн. – Там рай, здесь ад. Там вольница, здесь ты на цепи, хорошо если на золотой.

– Так получилось, – ёрзал я на стуле, не зная куда девать руки. – Обстоятельства.

– Да понимаю, сам из-за этих обстоятельств здесь третий год. Никогда не привыкну к этому ритму, с ума сводит, мне он противопоказан. Хорошо в наследство дом в Кимрах достался. Теперь, как выходные, туда выбираюсь.

– Когда у тебя дом появился? Последний раз виделись – не было.

– Вот, летом. Тётка умерла, я единственный наследник. Ты чего делать будешь здесь?

– Ремонт.

– А. Ну, хоть не листовки у метро раздавать. Кому ремонт-то?

– Друзья друга, журналисты из «Русского репортёра».

– Хорошие друзья? – заинтересовался Дэн. – А они рассказ мой не пристроят? Я недавно рассказ написал.

– О чем?

– Про Кимры. «Ракета» называется.

– Интересно ты в Кимрах время проводишь. Уже на рассказ набралось.

– История из детства, когда по Волге катер такой ходил на крыльях.

– Знаю, я родом из того же детства. На Чёрном море видел, в Одессе.

– А мы на ней в Тверь ездил. С тёткой. Как-то на пристани, где я очень любил играть летом, услышал рассказ женщины. Она дважды за три года попала в аварию на «Ракете», столкнувшись с самоходной баржей. Тонула, чудом спасли. И каждый раз спасшихся было меньше, чем утонувших.

– Рассказ-триллер, что ли?

– Не, юмористический.

– Может, и возьмут. Спрошу. Устал я с дороги, Дэн. Помыться бы и поспать, завтра вставать рано.

– На полу тебе постелю, у батареи.

Воодушевлённый возможным литературным успехом, Дэн ещё долго рассказывал про Кимры, как в детстве гостил у тётки, про избушку, которая досталась в наследство. Поддакивая, я издавал заинтересованные звуки и междометия, пока не захрапел. Провалился в сон, как в мутную воду.


***

Не в поисках чудес высадились конкистадоры на незнакомый берег вслед за Кесадой и Орельяной. Жажда золота и наживы гнала их, хотя, конечно, и среди них нашлись те, кто верили, что оставили за спиной худшее и перебрались на светлую сторону.

Ремонт в квартире требовался небольшой, от силы на месяц-полтора. Считая в голове, сколько можно заработать, я никак не мог отделаться от ощущения, что по ладоням струится песок. Они чуть почёсывались.

– Вот здесь обои поклеить, окна и потолок покрасить, на пол ламинат положить, – показывал Михаил. – Ещё бы плитку в ванной, но это как получится.

С балкона журналистов были видны церкви Донского монастыря.

– Получится, – в приоткрытую дверь я выглянул наружу. – Будет сделано в лучшем виде.

– Знакомые места?

– Ага, лет десять назад здесь, на «Орджоникидзе», мёдом торговал в ларьке.

– Да, завод уникальный был. Батя там работал. В девяностых его уже разворовали, директора чуть не убили. Сейчас одни торговые ряды стоят. Похоронили завод. Но ведь его тоже в своё время на месте старого кладбища построили, – в Михаиле просыпался журналист. – Там всегда что-то странное подмечали. То призраков, то случаи необъяснимые, находки всякие. А ты как туда попал?

– В начале двухтысячных на староверов работал, у них торговая точка с мёдом и травами там была. Я в ней несколько месяцев просидел и тоже видел по углам чёрных кошек и всяких несуществующих старушек.

– Старушек несуществующих, – с улыбкой повторил Михаил. – Так ты старовер?

– Скорее star over… – я загадочно поводил рукой над головой и добавил: – Sea.

– А, – не понял Михаил, передвинул кресло, указывая на дырку в стене, и продолжил разговор: – И как жилось со староверами?

– Там всего два настоящих старовера было, которые бороды носили и молились. Остальные так, родственники, знакомые, горемыки всякие, нанятые торговать. Пока с ними жил, казалось, что у нас прям пиратский корабль, каждый в душе авантюрист, как из книги капитана Чарльза Джонсона. А была парочка таких, глянешь – засомневаешься, что страдания людям на пользу. Они их так надломили, что им проще обратно, в обезьян. Всякое было, долгая история, – махнул я рукой, видя, что Михаил закончил обзор особенностей ремонта и внимательно слушает. – Пора начинать. Сейчас посмотрю, чего ещё докупить, и возьмусь стены обдирать.

– Один будешь работать?

– Пока один.

Михаил подождал, пока я составлю список. Уже в дверях он сказал:

– Бог может и хочет избавить Своё творение от зла и страдания, Он непременно это сделает со временем.

Сказано был так просто, что я выпрямился и посмотрел на Михаила, как на посланника-демиурга. Спорить и утверждать обратное было всё равно, что утверждать: мир сотворил старик Бенамуки.


***

Испытывать сомнительность человеческой жизни как личную муку было не в моих правилах. Но как-то незаметно я сдался и стал воспринимать жизнь не так беззаботно и ясно, как прежде. Многие события в мире я проецировал на себя и наоборот, оправдывая отсутствие силы воли. Во всём, что происходило глупого, видел зацикленность и бренность человеческого существования.

«Купила билет, прилетаю послезавтра. Встречай».

Получая подобные сообщения на телефон, я начинал жалеть о временах телеграфа, когда не так просто было достучаться до адресата. Я никак не ожидал, что Таюка рванёт следом.

«Не рад?» – саркастично спрашивал внутренний голос.

«Любил бы – радовался», – отвечал я, поднимаясь по эскалатору метро «Шаболовская».

То, что сейчас любовь в моей жизни присутствовала, как кислород в космосе, я осознавал ясно, словно астронавт, находящийся в скафандре в безжизненном пространстве.

«Зачем тебе такие отношения?» – настойчиво спрашивал болтливый внутренний голос.

«Чтобы не чувствовать одиночества, – оправдывался я. – А может, это кармический долг. Значит, отрабатываю. Мало ли таких кармических связей…»

– Дима! – услышал я на выходе и остановился.

– Серёга!

Серж Дёмушкин был экспертом по антиквариату из Питера. Несмотря на солидный возраст, выглядел молодцевато, а в общении по-юношески прост и лёгок. Наше знакомство состоялось именно поэтому. Несколько лет назад в дружеской компании я что-то спел, и Серж так восторженно и молодо отреагировал, что мы сразу свели доброе знакомство. Вот и теперь наша встреча была лишена напряжения, когда двое давно не видевшихся приятелей не знают, что сказать.

– Ты куда? – спрашивал Серж, придерживая меня за рукав. – Поболтаем, не виделись года три.

– Не опоздать бы мне, – сомневался я.

Узнав причину спешки, Серж стал настойчиво проситься в помощники:

– Старик, я несколько лет работал реставратором. Умею всё, даже больше. Тебя ещё кое-чему научить смогу.

– А что, торговать антиквариатом сейчас невыгодно?

– Обстоятельства не в мою пользу. Я в одну историю попал. Потом расскажу. Возьми в помощники, Димка. Ручаюсь: не пожалеешь.

– Обстоятельства, – понимающе кивнул я.

Вместе мы дошли до квартиры журналистов.

– Вот здесь будем работать, – открыв дверь ключом, показывал я. – Тут несколько комнат, несколько хозяев. Сейчас никого нет. В комнате налево жилец по неизвестной причине отсутствует уже год. В комнате прямо – одинокая пожилая женщина, очень вредная. Наши две комнаты направо, коридор, кухня и ванная. Сегодня красим потолок, поэтому никого. Переодеваемся и начали.

Серж посмотрел на свой антикварный наряд, чистенькие костюмчик и брюки.

– Ладно, завтра начнёшь. Сегодня поможешь вынести шкаф из коридора.

Пока я переодевался, Серж заметил, что дверь налево не на замке, и приоткрыл. В комнате был навален хлам, старые карематы, спальники и треккинговые ботинки, у батареи стояли две пудовые гири.

– Золотые, надо полагать, – подошёл я.

– Наверняка, – кивнул Серж.

В комнате приподнялось облако пыли, встревоженной смехом. Мы разом чихнули.

– Ух ты, – оживился Серж. – Махакала! Похоже, из Монголии.

В руках у него появилась большая гипсовая маска с пугающим синим лицом и огненной гривой с пятью черепами телесного цвета.

– Зачем это?

– Отгонять от человека злых существ.

– Хорошего нам дня, – пожелал я, трогая черепа. – Стены в коридоре и ванной почти такого же цвета будут.

И пошёл разводить краску.


***

На следующий день Дёмушкин пришёл с курицей и пивом, когда я уже вовсю махал кистью. В квартире кроме нас никого не было.

– Перекусим, – предложил Серж, разворачивая ароматный пакет.

– Пивом с утра?

– По бутылочке в обед ерунда. Освежимся. Курица жирная. Запивать хорошо. Я подхожу к делу обстоятельно и ответственно, и, прежде чем за что-то браться, нужно также обстоятельно перекусить.

Я промолчал, у меня на обед была только лапша быстрого приготовления, немного сыра и хлеб. Пока разбирались с курицей, Серж поведал, как судьба направила его подрабатывать строителем. Началось с того, что полгода назад он нашёл в старом питерском доме небольшую фреску на куске цемента.

– Я сразу подумал, что она репинская, интуиция, – рассказывал Серж, держа в руке обглоданную кость. – Но у меня на тот момент был такой принцип: прежде чем нести в Третьяковку на оценку, я заходил к знакомому московскому антиквару, и он мне давал совет, что нести, а что не стоит. Не ошибся ни разу. Так вот, глянув на фреску, Аркадий сразу сказал, что к Репину она не имеет отношения и красная цена ей сто долларов. За такие деньги он сразу её выкупил, сказал, что для жены, мол, она собирает подобные штучки. А два месяца назад открываю свежий каталог на аукционе в Измайлово и вижу свою фреску, выставленную за двадцать тысяч долларов. В общем, я поднял такую бучу, что на фреску наложили арест, ну, и мне запретили деятельность на год.

– А твой московский антиквар?

– Скрывается где-то. От него мне передали угрозу, мол, зря я всё это затеял. Не видать мне фрески.

– Прямо детективная история. И ты собираешься год по стройкам мотаться?

– Нет, конечно. У меня две недели абсолютно свободные, вот решил тебе помочь.

– А, ну спасибо.

Работал Серёга медленно, но ответственно, как реставратор, который отделывает объект лично для Вечности. Замечаний я не делал – всё-таки Серж был старше лет на десять и действительно кое-чему научил.

Через пару дней он приволок большой ящик.

– Что это? – спросил я, начиная привыкать к поздним приходам напарника. – Откуда?

– С мусорки за углом. Вот собака-подушка, – извлекая из ящика содержимое, радовался находкам Серж. – Иду мимо, смотрю, кто-то вещи вынес. Как антиквар, я не мог просто пройти. Полюбопытствовал. Прикинь, тут даже выстиранные простыни были.

– Ты и их забрал?

– А как же… И смотри, какие башмаки стильные.

Серж любовно извлёк лакированные туфли на высокой платформе образца середины двадцатого века из гардероба молодого Джонни Холлидэя.

– И размерчик мой.

– Будешь такие носить? – удивился я.

– А как же. Было бы – куда, – Серж говорил то ли всерьёз, то ли шутил. – Это на первый взгляд переобуться в поношенные башмаки, поменять рваньё на обноски, шило на мыло. Весь секрет в том, что, меняя хозяина, обноски немного свежеют. Вспомни английскую пословицу: to be in somebody’s shoes, – это основы симпатической магии – побывать в том же положении, что и прежний хозяин обуви.