Муса Мураталиев
Ближе к полудню

ПОВЕСТИ

БЛИЖЕ К ПОЛУДНЮ

I

Окен проснулся, зная, что вот уже теперь, утром, должно произойти очень важное.

– Перекочуем – вот что! – сказал он себе и выбрался из постели.

Вчера он никак не мог заснуть, да и боялся: а вдруг проспишь все на свете.

В доме тихо и никого.

Может быть, сами перекочевали, а его, Окена, забыли?

Окен выскакивает на улицу. И вот оно – счастье.

Белогривый его жеребенок оседлан.

Дремлет на привязи.

На тороке – курджун, переметная сума.

Из курджуна торчит голова ягненка. Уши развесил, звездочка на лбу.

На передней луке седла – узелок и сетка.

В сетке красные яблоки. В узелке продукты на дорогу.

Нет, не забыли Окена.

И тут мальчик видит отца. Бежит к нему со всех ног.

– Тише, упадешь! – предупреждает отец.

Но Окен знает, что не упадет: отец не даст ему упасть. И вот земля улетает из-под ног: отец подбросил к небу.

Не забыли, оседлали белогривого.

Перекочевка!

Окен обхватывает шею отца руками и сжимает изо всех сил.

Ах, как он его любит!

Ах, как он любит всех!

Скорей бы в путь.

Отец приносит Окена в юрту, осматривается: не забыто ли чего?

А тетка Окена уже снимает узук с юрты. Узук – войлочная кошма, стена в юрте.

И стена исчезла. И как вовремя!

Из-за горного хребта выплыло солнце.

Сразу тепло, воздух и тот, кажется, развеселился.

В долине тихо-тихо.

Овцы тоже подремывают, они знают – сегодня перекочевка, и берегут силы перед дорогой.

Тетушка пытается накормить Окена, но есть не хочется, слишком велико волнение.

Попил квашеного молока – джурата – и не приставайте больше.

Опять побежал к отцу.

Тот возле лошадей: последняя проверка упряжки.

Окен принимается отвязывать белогривого.

Уже можно садиться и ехать?

На язык вспрыгивает веселая песенка.

Окен радостно мурлычет и вдруг говорит:

– Хорошо бы прямо вот сейчас мама приехала.

Отец не откликается. Мать Окена в большом городе.

Ее из дома на машине увезли. В большом городе большое собрание.

С горного перевала прискакал Бакыт.

Спрыгнул с лошади и спешит снять с седла бурдюк из просмоленной козлиной шкуры.

Знает, что не снимет, а старается.

Отец Окена подходит к нему, снимает чанач, а Бакыта ласкает, по голове гладит, хвалит.

Бакыт баском говорит:

– Мама сказала, чтоб пили, когда почувствуете жажду.

Окен в упор с враждой смотрит на Бакыта.

Бакыт – сын табунщика, чуть старше Окена, а мать его очень молодая и очень красивая. Однажды она поймала Окена и поцеловала.

Теперь Окен не подходит к ней близко, но она сама пристает: угощает леденцами и мучит, спрашивая: «Хочешь быть моим сыном?»

Мать Окена не любит красивую женщину, а вот отец никак с ней наговориться не может. И, когда они говорят, им весело и громко смеются.

Окен тоже не любит красивую женщину. И сына ее не любит.

От Бакыта пахнет кумысом, которым красивая женщина угощает отца Окена.

– На, сынок, выпей перед дорогой. – Отец наливает Окену из бурдюка кумыса.

А тетушка пускается расхваливать Бакыта.

– Как ты вырос! Вот уже взрослый помощник – привез кумыса.

Настоящим человеком стал.

Окен, что же ты не пьешь кумыса?

– Этот кумыс плохой! – говорит тот и смотрит на Бакыта изо всех сил, самым свирепым взглядом.

– «Этот кумыс плохой!» – передразнивая сына, так же, как он – в нос, говорит отец и выпивает единым духом большую пиалу. – Хоррошшо!

Наконец тронулись.

Окен на своем белогривом помогает отцу подгонять овец.

На голове у Окена белый колпак, который сшила ему мать.

Белогривый легок на ногу, слушается повода, но радость ушла из Окена.

Склонясь головой к седлу, равнодушно следует он за отцом.

Но вот большой отрог, а в ложбине аил, где живет Бакыт и его мать.

Отец отпускает отару пастись и отправляется в гости.

Их встречает красивая женщина.

Она рада гостям.

– Заходите в дом, – говорит она отцу и забирает у него поводья.

Окен зло молчит.

Он не отвечает на вопросы, и за него приходится отвечать отцу.

Но сердись не сердись, а ты всего-навсего маленький мальчик.

Отец сказал, и пришлось войти в нелюбимый дом, сесть на ковре.

Бакыт листает книгу с рисунками. Что это?

Старик с лохматой, небритой головой.

С головой, похожий на куургуч¹ .

Таких стариков в аиле нет.

Над стариком нависла синяя волна.

На волне – красная рыбка.

Но волна была не просто синяя, а будто бы зеленая и что-то в ней еще было, потому что, когда снова тронулись в путь, Окен вспомнил ее и горько пожалел, что всего только разок заглянул через плечо Бакыта в книгу.

Окен даже глаза закрывает, чтоб получше вспомнить цвет волны, а отец, наверное, думает, что это сон смаривает сына, и ласково тормошит его, задает какие-то ненужные вопросы.

Ягненок из курджуна заблеял.

Жалобно – есть захотел. Потерпеть придется. До места уже недалеко.

Мать ягненка подохла.

Окену до сих пор мерещится эта овца. Он ее видел.

Она лежала на боку, в неудобной окаменелой позе, словно замороженная…

Но вот и стойбище.

Окен спрыгнул с лошади, и ягненок понял: дорога кончилась.

Опять заблеял громко, настойчиво.

Тетушка в сердцах стукнула его по носу.

«Зачем она его обижает? – думает Окен. – Может, он плачет по матери? А может, и вправду проголодался или обиделся на людей? Положили в курджун и повезли. И не спросили даже, удобно ему или нет».

Кереге – деревянный решетчатый остов юрты уже поставлен.

Пора тюндук² поднимать.

И правда , отец заходит в юрту, берет тюндук , а тетушка вставляет жерди – уук.

Окен без присмотра.

Он отыскивает узел с хлебом, отламывает кусок и спешит к своему ягненку.

Его уже привязали веревкой за колышек.

Ягненок ткнулся мордочкой в хлеб, но есть не стал.

Заблеял еще жалобней.

Окен знает, ягненку нужно дать молока, но где возьмешь?

Тетушка перед дорогой положила в него закваску.

Айран ягненок пить не станет.

Окен подходит к узлам и стоит в задумчивости.

Ягненок тянется к нему, веревку натянул.

А потом вдруг отвернулся, заблеял

«Никому я не нужен», – вот, наверное, что он сказал.

Окен решительно берет бурдюк с кумысом, тот самый, что привез от красивой женщины Бакыт.

И тащит к ягненку.

Ягненок попробовал, сморщился, чихнул!

Тетушка как увидела все это, руками всплеснула.

– Эй, родной мой, это что такое? Отец узнает…

Но отец уже узнал, он берет Окена за руку и ведет в юрту.

– Ты сделал это, чтоб рассердить меня?

– Я хотел напоить ягненка. Разве я знал, что ты любишь кумыс, который привозит Бакыт от своей матери…

– Так, значит, ты нарочно испортил кумыс?

Отшлепали Окена. Не больно, но обидно.

– Что я тебе сделал? – бормочет мальчик и сквозь слезы говорит. – Сам злишься, а я виноват? Ты никогда меня не бил… даже когда я лошадь испугал, и ты упал – не бил.

Отец будто не слышит.

Юрта поставлена, утварь домашняя заняла свои места. Окен устал плакать. Лежит на кошме, посапывает.

– Оке-ен! – Голос у отца оттаял.

Мальчик медлит, не отзывается, а как хочется

– Окен-та-ай!

Мальчик, нахмурясь, оборачивается.

Отец распахнула руки.

– Иди ко мне, Окентай, помиримся.

И Окен на руках.

Жесткие усы отца покалывают щёку, щекочут шею.

Окен брыкается, хохочет.

– Да, – говорит отец, – а поработать тебе все-таки придется. Сумел испортить кумыс, сумей теперь отнести его к ручью и вылить.

Ну, это уж не наказание, а, скорей, поощрение.

Окен с удовольствием тащит бурдюк к ручью и забеливает воду: ешьте, рыбы!

Вода уносит кумыс, родник чист.

II

– А разве ты не слышал, как дядя Айдаркул звал тебя? – тетушка огорчена.

А Окен знай поглаживает своего ягненка.

Тетушка повышает голос:

– Окен! Ты меня слышишь? Или у тебя уши болят?

Мальчик вздыхает.

– С дядей Айдаркулом скучно… С ним целый день едешь, а он целый день молчит.

Подходит отец:

– Собирайся, сынок. Поможешь дяде Айдаркулу пасти

овец. И помни: кто работает, тому скучать недосуг… Ну, а чтоб дядя Айдаркул не молчал всю дорогу, попроси его что-нибудь рассказать.

Окен неохотно идет одеваться.

Тетушка помогает ему.

Растягивая время, Окен все делает медленно и так же медленно выходит во двор.

Дядя Айдаркул уже сидит на лошади.

Лицо у него скучное, недоброе.

Полы светло-серого кементая³ спускались, закрывают лошадиные бока и живот.

Закрывают они и заднюю луку седла.

Со стороны кажется, что дядя приклеен к лошади.

Борода у него седая, виски седые.

Правый рукав пуст до самого плеча.

Повод дяде Айдаркулу приходится держать левой рукой.

Лицо у него – кожа да кости, а под глазами тяжелые мешочки.

Они, наверное, полны слезами, потому что глаза дяди всегда слезятся.

На лошади, однако, Айдаркул сидит, как джигит, а сойдет с седла: тощий, согнутый, кривоногий. И такой старый-старый!

Окен сел на белогривого жеребенка.

Дядя Айдаркул скрепляет поводки: свой и мальчика.

Жеребенок, не поспевая за лошадью, скачет.

Окен едет, слегка привскакивая, как торба, в которую положили мяч.

– Ну-ка, батыр, ты вчера со мной не поехал, так отчитайся, какую работу дома сделал?

Окен не любит рассказывать.

Чтобы хорошо рассказывать, нужно сначала собрать все дела дня в один ворох, а потом, как бусинки, нанизывать их на ниточку рассказа.

Что же было вчера?

Вчера Окен поднялся спозаранок.

Хотел умыться – опрокинул ведро с водой. Отругали.

Потом пили чай, и Окен стянул пару кусков лепешки.

Нужно было думать о ягненгке.

Потом тетушка заставляла его пить айран, а он айрана не хотел, а хотел молока: ведь ягненок айран не пьет.

После завтрака Окену пришла мысль облегчить жизнь тетушки.

У нее на косах тяжелая чолпу⁴.

При каждом шаге они ударяют тетушку по спине и звенят.

Окен подкрался ку тетушке с ножницами, срезал чолпу и спрятал.

Но тетушка скоро хватилась своих колокольцев, принялась искать и нашла под шырдаком – войлоком, шитым в два слоя и украшенным орнаментом.

Сама чолпа под шырдак попасть не могла.

Если бы не отец, плохо бы пришлось.

Вот и рассказывай дяде про дела.

Хочешь сделать хорошее, а получается плохое.

Разве это дурно – накормить ягненка?

Привел Окен своего любимца в юрту, дал молока, дал ему молока, хлеба, а он насыпал помёту.

Опять попало.

Виноват ягненок, а тетушка ругала Окена.

Но все это обыкновенные дела.

А вчера было и новое дело.

Отец обрил Окену голову.

Когда Окен увидал блестящую бритву, медный чайник, из которого тетушка наливала воду в большой медный таз, Окен заранее испугался и даже почувствовал боль в корнях волос.

Но отец не стал слушать возражений.

Зажал в коленях и обрил, хотя Окен кричал, как ягненок.

Зато потом было приятно.

Тетушка купала его в тазу. Мыло душистое, вода теплая, Окен перестал плакать. Мылся сам.

Потом тетушка завернула его в простыню, посадила на постель, вытерла насухо.

А отец принес Окену яблоки и мак.

Отец знает, что любит сын.

Нет, обо всем этом рассказывать долго и не очень интересно.

Окен так ничего и не ответил дяде Айдаркулу, а тот вдруг сам разговорился.

Отец, что ли, попросил старика быть с мальчиком поразговорчивей?

Дядя Айдаркул рассказывал о войне.

О том, как в большом сражении шли наши танки, а он, Айдаркул, вместе с другими солдатами, укрываясь за танками от пуль, наступал и ворвался в город.

Бой был тяжелым. Было много убитых и раненых…

А один герой, когда враг перешел в контрнаступление, спрятался за углом дома и стрелял до тех пор, пока кончились патроны, а когда патроны вышли, он бил врагов прикладом винтовки…

Дядя Айдаркул рассказывал долго.

Они приехали к хребту, пустили лошадей, сели на кементай дяди Айдаркула, а он все рассказывал о героях и о себе.

– А какой танк? – спросил Окен. – Большой?

Разгоряченный рассказом, старик проворно поднимается на ноги и, на ленясь, подходит к огромному черному камню.

– Вот такой!

Окену жалко дядю Айдаркула, если бы он не потерял руку и еще бы повоевал, то непременно получил бы Звезду Героя.

Ведь он такой отважный, оказывается.

Старик возвращается, садится возле Окена и вдруг снова вскакивает.

– Что это у тебя в руке?

– Змейка. Ползла по камню, и я поймал, – отвечает Окен. – Я уже ловил таких змеек. Они не кусаются.

– Брось ее! – приказывает дядя Айдаркул и желтое лицо его становится белым.

Окену весело. Тихий мальчик кончился, озорник – вот он.

Озорник пускает змейку по руке.

Она обвилась вокруг запястья, норовит заползти в рукав.

Озорник перехватывает ее и взмахивает, словно собирается бросить в сторону дяди Айдаркула.

Тот проворно отбегает за камни.

– Немедленно брось! Уши нарву!

“А еще воевал”, – усмехается Окен.

Он берет змейку за голову и пускает свою живую игрушку в траву.

Дядя Айдаркул выжидает, потом возвращается, поднимает с земли кементай.

Он сердит, на лице его красные пятна.

Они молчат до самого вечара, все дела делают молча, возвращаются на стойбище молча.

Окен боится, что старик расскажет о его проделки отцу.

Но старик молчит. Обиделся.

III

Утром Окен поранил о камень ладонь.

Тетушка месила тесто. Вышла глянуть, чем мальчик занят, а у мальчика рука в крови.

Тетушка принялась ругать его, а Окен, чтобы задобрить ее, признался:

– Я своего ягненка к комолой козе припускал.

Тетушка вдруг перестала сердиться и засмеялась.

А что же тут смешного? Молоко скисло, ягненок опять остался голодным. Надо же было его накормить. Тем более, что тетушка отмахнулась от Окена и его просьб.

– Ничего. Твой ягненок начал щипать траву. Зеленью сыт будет.

Ей ничего, а ягненок опять кричит.

Не мог Окен оставить своего друга в беде.

Покормил хлебом, на хорошей траве попасти решил.

Так уж получается у Окена – все самостоятельные дела делаются у него от взрослых украдкой.

Но спроситься было не у кого, да и как взрослым объяснишь все.

Ягненок, наверное, думает, что Окен – это и есть его мать.

Стоит Окену выйти на улицу, ягненок мчится к нему и ходит за ним по пятам.

Окен повел ягненка на луг.

Здесь он увидел комолую козу.

И обрадовался. Может быть, ягненка удастся накормить.

Коза была красивая.

«Она похожа на мать Бакыта», – решил Окен.

Шерсть у козы гладкая, уши шаловливые, торчат, как рожки. А рогов нет.

Окен сразу напал, как нужно действовать.

Достал из кармана кусок лепешки, разломал его на части, кусочек положил на ладонь и стал осторожно подходить комолой козе.

Коза благосклонно взяла губами хлеб, съела и тихонько заблеяла.

Окену показалось, что она его благодарит.

Он дал козе еще и стал рассказывать о бедном ягненке.

Коза ела и слушала. И Окен понял: она согласна.

Он торопливо стал подталкивать ягненка к козе, а тот, вместо того чтобы сосать молоко, щипал траву.

Ягненок, конечно, не виноват. Он не умеет сосать.

Он пил молоко из чугунка.

Окен не сдался. Схватил ягненка за голову стал тыкать мордочкой в вымя.

– Соси, коза дает тебе молоко!

Ягненок пятился. Окен сердился.

– Не хочешь сосать, тогда не кричи! А то от твоего «бее-е!» в голове трещит.

Ягненок вырвался из рук, запрыгал вокруг Окена.

И тут коза ринулась к ягненку и прижала лбом к земле. Комолая, а бодается.

Окен бросился спасать друга. Стукнул козу по голове.

Она ягненка отпустила, а тот бежать и не думает. Стоит, смотрит на козу, удивляется.

Чем это он провинился?

Окен встал между ними. Коза успокоилась.

Мальчик снова принялся подталкивать ягненка к вымени, а тот, дурачок, в руки тычется.

Окен сунул сосок ему в рот.

И – о чудо! – ягненок понял, что от него хотят.

Он принялся сосать молоко, но теперь взбеленилась коза. На дыбы поднялась.

Окен повис у нее на шее. Схватил за голову, повернул в другую сторону.

– Соси, ягненок.

Ягненок сосет жадно, быстро. Коза рвется. Она сильная. Окен еле удерживает ее и – хлоп!

Так ловко поддела мальчишку, что он летит от козы кубарем, а ягненок под ее острыми копытцами, но увертывается и бежит к Окену.

Оба стоят и смотрят на пригорок, где все еще сердится комолая коза. На одежде у Окена грязь, из ладони, разрезанной о камень, сочится кровь…

Так было дело. Чего здесь смешного?

Руку больно, зато ягненок успел попить молочка.

Тетушка засмеялась и погладила Окена по голове.

– Чудачок! Это же стельная коза. Мы ее оставили дома, потому что ждем от нее приплода. Разве она подпустит к себе чужака. Она молоко для своего козленка бережет.

IV

О, сегодня очень хорошо!

Караковая лошадь отца под седлом. Значит, куда-то едет. Может, и Окена возьмет…

Оказывается, зовут в гости.

Приехал Саяк-аке, пригласил отца:

– Отведай со стола моего дома!

– Возьмите Окена с собой, – говорит мужчинам тетушка.

– У нас свои дела, свои разговоры, а ему из-за куска мяса столько на лошади трястись!

– Пусть дома побегает, – возражает отец.

Все пропало. Но милая тетушка спорит:

– Он поедет семенящим шагом, не растрясется. В детстве что бывает лучше дороги?

– Я поеду на белогривом. Мы не будем отставать, – умоляет Окен.

Саяк-аке, отец и тетушка смеются.

Значит все прекрасно – возьмути!

Окена одевают в самую нарядную одежду, на голову – белый колпак.

Вот они в дороге.

Окен, как старый наездник, одной рукой оперся о луку седла, другой шевелит уздечкой.

Весело! В груди торгой, жаворонок, звенит.

Тетушка все его маленьким считает.

Набила узелок продуктами – на три дня пути хватит.

А он едет с мужчинами! И не отстает.

Когда перевалили горный хребет, увидали Бакыта и его мать.

Они набирали воду из родника. Обернулись на конский топот.

Мать Бакыта тут же отложила ковшик, которым наливала воду в ведро, и пошла навстречу всадникам.

У нее красный платок, завязанный на затылке. Камзол – красный бархат, платье желтое, с широким подолом, на руках браслеты, сережки золотые и зубы золотые.

Она поздоровалась с мужчинами за руку, а Окена поцеловала.

И когда целовала, Окен уловил сильный запах духов.

Наверное, все уже знают, что Окен не любит мать Бакыта. Саяк-аке поглядывает на него украдкой хитрыми глазами.

Отец сдвинул на лоб тюбетейку, почесывает пальцами за ухом. Он даже чуть покраснел.

Начинается долгий разговор. О том о сём. Потом о деле, о лошадях и жеребятах.

Ах, жеребята! Окен любит их. А кто их не любит? Они словно косули – так хороши. Их все берегут: и лошади, и люди. И, будто подслушав Окена, красивая женщина говорит о жеребятах:

– Они и не знают, сколько приносят хлопот! За них душой болеешь.

Разговор затягивается. Бакыт начинает хныкать, просит кумыса.

Окену тоже скучно, но он терпит. А белогривый даже задремал. Красивая женщина не обращает на сына никакого внимания, даже не смотрит в его сторону. Потом берет в руки ковшик и указывает сыну на ведро.

Бакыт послушно тащит тяжелое ведро правой рукой, а сам сгибается влево.

Окен трогает руками узелок с едой. В узелке бутылка айрана. И вдруг лапка стыда коснулась его щек:

Бакыт хотел кумыса, а у него, Окена, целая бутылка айрана, и он не выручил человека. За Бакытом не угнаться теперь, скрылся за холмом, к дому подходит.

Красивая женщина зовет к себе.

– Но мы же едем в гости! – вырывается у Окена.

Это почему-то всех развеселило. Саяк-аке даже за живот схватился.

– Опаздывать на праздник нехорошо, – соглашается мать Бакыта, – но перекусить не мешает. Времени много не займет.

– Нет лучше еды, приготовленной на гриве коня! – говорит отец.

Окен смотрит на него с благодарностью, но мужчины все же сходят с коней – попоить из родника.

– Я сейчас принесу кумыса, – говорит красивая женщина.

Окен тут же скатился с седла на землю.

– Не надо… Там есть айран. – Он показывает на курджун. – Отцу и Саяку-аке хватит. До вашего дома далеко, а мы ведь в гости едем!

Опять все смеются.

А красивая женщина отходит на несколько шагов от родника и возвращается с бидоном кумыса.

Видно, он у нее здесь был спрятан.

Мужчины радуются, а у мальчика обида. Как же так? Бакыт просил кумыса, кумыс был рядом, а она не дала ему попить, погнала домой.

Разве хороший человек может сделать такое?

Кумыс пьют из ковшика по кругу. Когда очередь дошла до Окена, он вскочил на ноги и отошел к белогривому.

– Я не буду пить ваш кумыс, у меня есть айран.

Отец сердится, но Окен доволен собой.

Ему хотелось кумыса, а он не стал его пить. Это же кумыс обманщицы!

V

Дядя Айдаркул уехал на зимовку, поэтому отару сегодня пасти отцу.

До вечера его не будет дома.

У тетушки на плечах хозяйство. И то надо сделать, и это.

А когда управится, сядет под навесом прясть шерсть.

Значит, целый день Окен может жить так, как ему хочется.

Утром он помог отцу выгнать на пастбище отару.

Потом накормил ягненка и отправился на озеро.

– Ах, это озеро! Мир под водой. Озеро не глубокое, у берега по колено.

Но тут живут зеленые лягушки, головастики и даже рыбки, совсем крошечные, с песчинку. Рыбки снуют среди водорослей. Для них эти травинки – настоящий лес.

По берегу озера – мята и полынь. Раз подышишь полынным воздухом, а потом услышишь этот запах – хоть через десять лет, – вспомнишь и обрадуешься.

И вдруг совсем рядом, прямо перед ним, на кустик полыни садится красавица муха!

Такой мухи Окен еще не встречал. Тельце у нее длинное, как у вертолета, а крылышки будто из луковой шелухи. Прозрачные, с прожилками.

Обыкновенная стрекоза, но Окен даже слова такого не слыхал.

Собираясь улететь, стрекоза уставилась на Окена черными глазами, словно это она удивилась мальчику, а не он ей.

– Тетушка, иди сюда! – горячим шепотом зовет Окен.

Сам он сидит, не шелохнувшись: спугнуть боится красавицу муху.

Навес, под которым устроилась тетушка со своей пряжей, неподалеку.

Зов мальчика необычен, и тетушка приходит.

– Погляди, какая муха! – шепчет Окен.

– Это стрекоза, – говорит равнодушно тетушка. Она прихватила с собой шерсть и подстилку и теперь усаживается на бережку.

И стрекоза улетела.

Окен ждет ее, но ее нет. Тогда мальчик отправляется на розыски. Он идет по кромке воды вдоль озера.

И стрекоза вдруг прилетает.

Она застыла над следом ноги Окена, в который уже набралась вода.

Висит, трепеща луковыми крылышками, черные глазки вытаращены – изучает человеческие следы.

Окен прыгнул на стрекозу. Но она быстрая – взлетела вверх и унеслась.

И села на кустик полыни недалеко от тетушки.

– Лови ее, лови! – страшным шепотом шепчет Окен.

– Сейчас. – Тетушка начинает поворачиваться, а стрекоза уже висит над головой Окена.

Он подпрыгивает, а стрекоза, словно дразня, взлетает чуть выше и сверху смотрит на мальчика

– Ты смелая! – с уважением говорит Окен и снова подпрыгивает.

– Не поймаешь. – Тетушка качает головой. – Стрекозу даже лягушка не поймает, а она мастерица мошек хватать.

Стрекоза вдруг проносится над самой головой Окена, весело треща крылышками.

Ах, ты хочешь поиграть со мной!

И он мчится за ней и, не в силах догнать, пускает вдогонку комок глины.

Стрекоза исчезла.

«Обиделась, – испугался Окен. – А может быть, она решила поиграть со мной в прятки?»

Окен внимательно оглядывает озерко и берег и даже смотрит на голову тетушки.

Стрекоза, конечно, большая, но она такая маленькая. За травинкой может спрятаться. Этак ее проищешь до вечера, а там надо отца встречать, помогать ему.

А стрекоза – вот она! Танцует над головой Окена.

Окен отбежал в сторону. Стрекоза – за ним.

– Да, да! Она хочет поиграть со мной в догонялки!

Он бежит вокруг озера, и, словно на ниточке, за ним его стрекоза.

– Ты не устала? – спрашивает Окен.

Стрекоза повисла над водой и танцует.

– Как ты можешь танцевать, не отдыхая?

Стрекоза отлетает подальше. Чтоб услышать ее ответ, Окен тоже входит в воду.

Стрекоза отлетает еще дальше, будто заманивает.

Она совсем низко висит над водой.

И вдруг под ней что-то булькнуло.

Стрекоза отчаянно заверещала луковыми крылышками и стала уходить под воду.

Лягушка!

А тетушка говорила, что лягушки не могут поймать стрекозу.

Окен опомнился, он бросается на помощь, но под ногами вязко.

– Окен! Утонешь! – это кричит тетушка.

Клубок шерсти катится по земле. Тетушка бежит к воде, хватает мальчика поперек туловища и вытаскивает на берег.

Окен не сопротивляется, плачет:

– Она… ее… съела.

– Кто съел? Кого?

– Лягушка… мою… стрекозу… Убей лягушку!

– Зачем убивать лягушку? – возражает тетушка. – Мошкара, мухи, стрекозы – это ее пища. Лягушки тоже есть хотят.

Окен удивлен. Задумался.

На ногах водоросли. Весь в глине, мокрый.

– Пошли переодеваться, – говорит тетушка.

VI

Мамы нет дома.

Теперь каждый вечер к отцу приезжает Саяк-аке.

Отец берет ружье и отправляется на охоту.

Они охотятся ранним утром.

Когда отец возвращается домой, Окен спит.

Правда, они вместе выгоняют овец на пастбище. Но тогда они оба заняты делом.

Весь день отец с овцами, а вечером является Саяк-аке.

Конечно, Окен не один. Тетушка дома, и ее скучный дядя Айдаркул тоже дома.

Тетушка на кухне.

Справа от нее мешок с мукой, слева – медный таз. Ручка у таза сломана.

Тетушка ситом черпает из мешка муку, просеивает, а отруби сваливает в таз.

Окен глядит на огонь.

На быстрые руки тетушки, на ее сито.

Удивительно! Сетка и согнутая фанера – никакой премудрости, а мука – белая как снег. Вся шелуха остается в сите.

Однажды мама Окена сказала:

– Изобрести бы такой прибор! Посмотришь в него и сразу увидишь, кто из людей плохой, а кто хороший…

И правда, сделать бы для мамы такую машину, она бы тогда меньше огорчалась.

Луна взошла. Окен не любит луну, луна старается заменить солнце, но куда ей? Светло, а холодно. Все цветы, все травинки одного цвета.

Окен побаивается, а вдруг луна победит солнце. Тогда, пожалуй, и отец не найдет дорогу домой, а мама и подавно.

Ей ведь вон сколько ехать! Тысячи километров!

В кошаре фыркают и жуют жвачку овцы.

Лягушки квакуют. И та, противная , что слопала стрекозу, тоже, наверное, квакает.

И вдруг – сразу тишина. На один миг. Но все равно.

Значит, совершилась какая-то тайна.

Значит, она уже есть, и ее нужно найти и разгадать.

Тетушка отложила сито, огонь в очаге поправляет. Песенку запела. Но ее песня остается в юрте.

Окену вдруг захотелось поплакать.

– Тетушка, расскажи, пожалуйста, что-нибудь! – в отчаянии просит Окен.

Сито снова пляшет в руках тетушки.

– Я не умею рассказывать, жеребенок мой. Что знает твоя старая тетушка. Это молодые знают. Много ездят, много видят, много знают.

– Тетушка, а дядя Айдаркул, он твой второй муж, правда?

Окен нарочно задает этот вопрос: он умеет разговорить свою теушку.

– Это не детского ума дело, – серьезно говорит тетушка. – Нехорошо задавать такие вопросы взрослым людям.

– Я не маленький, – жалобно возражает Окен, ниточка разговора вот-вот порвется. – Тетушка, а почему у тебя и у твоего Айдаркула-аке волосы белые, а у меня черные? И у мамы моей, и у отца?

– Ах, жеребенок мой! – откликается тетушка и потихоньку начинает рассказывать о тех временах, когда у нее, волосы были черные, как спина выдры, зубы были белые и крепкие, а лицо было как спелые яблоко. Был у твоей тетушки муж Бекмурза, но он погиб на войне.

“Бекмурзу убили, дяде Айдаркулу-аке руку отрезали – страшная война, – думает про себя Окен. – Дети у тетушки умерли во время войны – страшная война!”

Дядя Айдаркул тоже одинок.

У него есть две дочери, но они замужем, живут в большом городе, а старик любит горы.

Вот и живут они теперь вместе – тетушка и дядя Айдаркул, помогают матери и отцу Окена вести хозяйство.

– Человеку без человека не обойтись, – говорит тетушка. – Люди должны жить вместе.

– А как вы с Айдаркулом-аке узнали, что нужны друг другу? – спрашивает Окен.

Тетушка тихонько смеется, не отвечает.

– Ложись спать, жеребенок мой! А я пойду посмотрю, как там мой старик овец караулит. Молока выпьешь?

Окен крутит головой – нет. Зачем Окену молоко: ведь ягненок уже подрос.

Тетушка уходит.

Теперь Окен один в юрте.

Когда он вырастет и станет как отец, он будет ухаживать за тетушкой и дядей Айдаркулом.

Он будет работать, а они отдыхать.

Кричать на них и наказывать Окен не станет.

Он все время будет им улыбаться, будет рассказывать им веселые истории.

И тогда, наверное, волосы у тетушки и дяди Айдаркула снова станут черные, а их щеки будут как спелые яблоки.

Но когда же приедет мама?

Слезы льются сами.

Вернулась тетушка. Зажгла лампу.

– Что с тобой? Ты плачешь?

– Ма… мама. – только и может выговорить Окен.

– Мама скоро приедет. Может быть, даже завтра, в полдень

– Не утром? – В голосе мальчика надежда.

– Ближе к полудню. Жди.

VII

Он ждет. С самого утра.

Мама приедет ближе к полудню. Долго это или не очень? Время не поймешь. То оно тянется, тянется, и конца ему нет, а то летит, как самолет.

Когда приезжаешь в гости к Саяк-аке, кажется, не успеешь сесть за праздничную скатерть, расстилаемую для гостей, как уже ночь.

А вот когда с дядей Айдаркулом овец пасешь, время тянется, как лошадь, у которой на ногах короткие путы.

Сегодня для Окена все не так, все не этак.

Какие противные чуко⁵!

Разве можно такими чуко играть в альчики?

А этот надоедливый ягненок: все кричит, кричит. Противный!

Тетушка на кухне процеживает молоко.

– Можно, я сбегаю за холм посмотреть на солнце? – спрашивает Окен. – Может, оно заболело, что-то сегодня медленно идет по небу?

Тетушка гремит посудой. Плохое дело!

Когда посуда грохочет, лучше к тетушке не подходить.

– Тетушка! – несмело зовет Окен.

Она не отвечает. У нее что-то не ладится.

Звякнули ее серебряные украшения для кос.

От этих тяжелых украшений Окен уже пытался освободить ее, – тетушка забрасывает косы с тяжелыми украшениями с плеч за спину и уходит в юрту.

Мальчик плетется следом, но в юрту не заходит, спрашивает с улицы:

– И? Я поднимусь на холм, буду на солнце смотреть.

Тетушка что-то быстро отвечает, но что?

Окен ни словечка не разобрал.

Он идет в овечий загон. Отец осматривает отару.

Сегодня он озабочен и старателен – мама приезжает.

Ему помогает дядя Айдаркул: он хватает овец за ноги и тащит к отцу.

Отец хлопает овцу по спине, осматривает ноги, щупает шею – сколько жиру накопилось.

– Дядя Айдаркул, – спрашивает Окен, – мамины овцы жирные? Мама приедет, я скажу, что вы ее овец хорошо пасли.

– Ай, каралдым⁶! Хороший каралдым. Умница.

Дядя Айдаркул каждый день говорит Окену эту фразу.

Неужели ничего другог придумать не может?

Ягнят в загоне нет. Их пасет другая бригада.

Председатель колхоза доверил матери Окена и его отцу взрослый скот.

Мама пасет овец лучше мужчин, потому-то она и уехала в большой город. О работе своей там расскажет.

На джайлоо⁷ не попал только ягненок Окена, да комолая коза вчера принесла двух козлят.

Вон они как прижались к ней, молоко сосут! Ишь, лупоглазая, не дала молока ягненку!

Над горным хребтом поднялась туча.

Но она тут же распалась. Дождя не будет, дорога не испортится.

А ведь солнце уже высоко.

Сколько ему еще до полудня? Не очень много.

А ведь мама приедет ближе к полудню. Тетушка пустых слов не говорит. Ей можно верить.

Чтобы скоротать время, Окен идет к озеру.

Лягушки прыгают из-под ног и прячутся в водоросли.

– Противные обжоры!

Окен все еще не простил им. Такую стрекозу съели!

Мальчик наклоняется над водой.

“Вот он – я!”

Отражение точь-в-точь, но втайне даже от самого себя он немножко сомневается: а вдруг это кто-то другой, живущий в воде, смотрит из-под воды на Окена.

Отражение Окену не очень-то нравится. Кажется, он стал хуже. Понравится ли он маме?

Она, наверное, мчится сейчас в машине.

За этим горным хребтом.

Торопит шофера. Она ведь, наверное, соскучилась все-таки по своему Окену.

Он соскучился. Хоть целый день плачь.

– Окен! Вот где ты, маленький. А я тебя ищу, ищу!

Нет, это не мама. Это Окен говорит маминым голосом.

Ах, как было бы прекрасно – появись она сейчас здесь, на берегу озера.

Окен видит – под навесом сидят Айдаркул-аке и тетушка. Он идет к ним.

– По моему, солнце сегодня задерживается.

– Нет, каралдым, точнее солнца на белом свете ничего нет, – возражает тетушка.

– Но когда же приедет серая машина?

– Какая серая?! – удивляется Айдаркул.

Окену кажется, что над ним смеются.

– Та, в которой уехала мама!

Дядя Айдаркул пожимает плечами.

– Скоро приедет.

А самому все равно.Скучный-прескучный старик.

– Окен, а погяди-ка на первал, —говорит он вдруг.

Мальчик смотрит и ничего не видит. Подбегает к высокому камню, залезает на него.

На перевале пусто. Наверно, машина успела заехать в ложбину. Нет ничего! Дяде Айдаркулу показалось. Он старик, у него слабые глаза.

И вдруг – пыль! По дороге разрастается хвост пыли.

– Вот едет машина! Видите? Машина! – кричит Окен.

Окен прыгает с камня, он готов бежать туда, в горы, Айдаркул держит его.

– Не торпись! Машина все равно резвее тебя.

Это правда. Уже слышен гул мотора.

Машина выскочила на пригорок и катит вниз, к дому.

А если мимо? Окен как тетива натянутого лука.

Машина заворачивает к юрте. Останавливается.

Но где же мама? В машине один шофер.

– Иди с той стороны! – подталкивают его.

– С какой стороны? – От растерянности Окен не знает, что ему теперь надо делать?

Тетушка берет его за руку, ведет к машине.

А ноги у него не идут…

Споткнулся о камешек.

Если бы не тетушка – упал бы.

Теперь Окен видит – в машине на заднем сиденье очень красивая женщина, куда там матери Бакыта!

Строгий черный костюм, платок с огромными алыми розами, белое, как луна, лицо.

Женщина крутит ручки, но никак не может открыть дверцу.

Кто эта женщина?

Почему у нее на глазах слезы, как и на глазах Окена?

Дверца наконец поддается.

Красивая женщина выходит из машины и берет Окена на руки. Она что-то спрашивает, но у Окена нет слов.

Он сжимает руки женщины своими маленькими руками.

Изо всех сил, со всей нежностью.

Ведь это мамины руки.

Эта прекрасная женщина – мама.

Они сидят в юрте. Окен не может отвести от мамы глаз.

Как же это он мог столько дней жить без мамы?

Отец вносит в юрту чемодан, узелки.

Тетушка перебирает новые, привезенные из большого города вещи, восхищается.

А мама и Окен видят только друг друга.

– Алдынга кетейин, ты соскучился?

Алдынга кетейин – “пусть я умру первая” – так говорят киргизские матери своим детям. Так матери любят.

– Мама, мама! Ты теперь никуда никогда не уедешь? Ладно?

– Нет, каралдым!

– Ты будешь теперь со мной?

– Да, каралдым.

– Каждый день?

– Каждый день, каралдым.

Окен тихонько смеется.

Ему несказанно хорошо.

Даже глаза закрыл.

Он так устал сегодня.

– Мама, а уже полдень?

– Полдень, жеребенок мой.

– А ты приехала ближе к полудню? Мама…

Окен открыл глаза, в глазах тревога,

– А если приедет дядя Саяк? Ты не уедешь с ним, как уезжает папа?

– Не понимаю.

Отец громко смеется.

– Мама, ты не поедешь следом за дядей Саяком?

– О нет, жеребенок мой! Мы все будем дома. Будем отца за усы дергать.

Отец смеется громче прежнего.

Мальчик глядит на маму. У него счастливые глаза. Он смеется.

Они все смеются: папа, мама и Окен.

ДЕТСКИЙ ПРАЗДНИК

I

У Эльдара была обыкновенная домашняя мышка.

Он держал ее в клетке из тонкой проволоки, которую смастерил вместе с другом Турдубеком.

Клетка получилась по всем правилам.

Только дверцу приделали сверху, чтобы мышка ненароком не выбралась наружу.

Так у Эльдара нашлось новое занятие.

Подальше от глаз бабушки он держит мышку в чулане Абаша-соседа.

Хотя мышка была малюсенькой, но бабушка при виде ее всегда пугалась, поэтому мальчик выбрал пустующий чулан соседа.

Бабушка говорит, что Абаш приходится им по роду близким человеком.

Года два назад по соседству с ними он построил дом с железной крышей.

Но не живет в нем: чабанствует в горах.

Чабанствует почти постоянно: зимой, весной, летом осенью.

Бабушка говорит, что в доме будут жить его дети, когда подрастут и приедут сюда учиться в школу.

Вот и получается, что пока дом дяди Абаша пустует.

И все же Эльдару нельзя ходить туда без спросу.

Поэтому до пустого чулана соседа он протоптал свою тропинку.

Тропинка начинается у задней укромной калитки их двора, проходит мимо стены глинобитного дувала и ведет к задней калитке дяди Абаша.

Каждый раз, как только Эльдар выходит из калитки, тут же за ним следует дворняжка.

Ей было интересно следить за знакомым мальчиком.

Он туда редко ходит, мало того, иногда дворняжку отгоняет.

Эту территорию огородили со всех сторон специально, чтобы никто из четвероногих не смел там появляться.

А тут был удобный случай попасть туда – следовал за знакомым мальчиком, который сам изволил нарушить общеизвестный запрет.

Однажды старший брат привез ему из леса сову.

Он поймал ее случайно: ставил в лесу силки на куропаток, а попалась сова.

Отпустить же не решился, потому что правое крыло у нее было сильно повреждено.

Когда у Эльдара появилась сова, он поместил ее в том же чулане.

На вопрос, чем лечить подбитое крыло совы, старший брат ответил, что ей просто нужен хороший корм, а рана сама заживет.

И еще сказал, что животные умеют излечивать свои раны.

С тех пор по настоянию Эльдара дома ему давали для кормления совы кусочек мяса.

Мышке временами было хорошо.

Она вдоволь бегала по деревянному дну туда и обратно.

Ее возня сводилась к тому, чтобы искать выход.

Здесь нельзя было оставаться.

Все не так, как раньше. Со всех сторон она закрыта проволочным ограждением.

Проволочки холодные на зуб и их невозможно перегрызть.

Она хотела выбраться отсюда еще потому, что ей становилось плохо, когда приближался человек.

Каждый раз наступало чувство беспокойства, что может случиться с прикосновением человеческих теплых рук?

Тогда теплые руки, обхватив её целиком, подняли в воздух, а потом выпустили в огражденном со всех сторон месте, похожем на норку, где мышке оказалось побегать негде.

Бока этого небольшого, похожего на норку из фанеры помещения, были круглыми, а над головой виднелось отверстие, как выход.

Подняться до него невозможно, не за что было зацепиться, лапки все время соскальзывали.

Это мышка уже знает, и поэтому не старается выйти из единственного выхода отсюда, из этой не нормальной норки.

Еще знает, что здесь нет-нет да падает через верхнее отверстие, будто с неба, что-то съедобное.

Как только оно попадает сюда, то изо всех сил она старательно жует, двигая усиками так поспешно, что туловище дрожит от нетерпения.

Ей часто нестерпимо хочется есть, а достать еды неоткуда, так как проволочная оградка её не выпускает наружу.

Здесь, глотая зернышко за зернышком, она чувствовала себя опять хорошо.

Через некоторое время человеческая теплая рука, схватывала мышку так крепко, что не возможно было пошевелиться.

С этого момента мышке опять становилось не по себе, пока она снова не окажется в огороженном со всех сторон месте.

Другое дело Сова, она больше времени проводит в неподвижном состоянии.

Поврежденное крыло не давало возможности ей двигаться.

Ей казалось, что боль исходит от движения тела.

Постоянная тупая боль при движении заставляла птицу становиться недвижимой.

Летать очень хотелось, но после того случая крыло превратилось в боль и больше ее не слушалось…

В тот день все было как обычно.

Полет, перед ним – зайчонок, словом, все как полагается.

И расчет был точный: она настигла свою жертву на открытом месте между кустарников.

Не успела выпустить когти, как что-то непонятное, вроде травинки, зацепилось о крыло.

Потом с каждым движением затягивало все крепче и крепче, и, в конечном счете, после долгой борьбы сова осталась лежать на земле, распластав то крыло, что зацепилось.

Выпрямилась лишь после того, как в глазах стало темнеть.

Но улететь уже не могла.

Чуть пониже предплечья постоянно болело, и от этого было горячо.

В лесу она не раз слышала шум шагов человека, поэтому теперь приближающееся шуршанье, доносившееся словно из-под земли, сова распознала сразу.

Она следила теперь за тем, как и куда идут эти шаркающие, будто танцующие по земле шаги.

Вот они совсем близко от нее.

До такой степени близко, что каждое касание ног человека о землю заставляло ее вздрагивать.

Силуэт человеческой фигуры сова еле улавливала, она видела перед собой только большую тень.

Ей обязательно надо взлететь!

Больше оставаться тут нельзя, иначе опасно!

Рванулась, но сила тех трав, зацепившись за крыло, ее не выпускала.

И она рухнула на землю.

Снова встрепенулась.

Что это?

Но эта сила еще держит ее.

Страх усиливался.

Растерявшись, стала щелкать клювом: это она, угрожая, отгоняла приближавшуюся тень.

Так она делала, когда не оставалось другого выхода.

Тень двуногого человека не отходила.

Быстро, одним уверенным движением рук человек сжал ее так, что оба крыла сами плотнее прижались к туловищу.

В таком положении сову подняли в воздух.

Травы, зацепившейся за крыло, не стало, но оно ныло не переставая.

Теплые руки человека не отпускали ее и несли куда-то к востоку.

Это длилось долго.

Наконец, теплые руки человека передали ее в другие теплые руки.

Так принесли ее сюда, в это огороженное со всех сторон пространство и посадили на сук.

Когда человеческая тень, оставив ее одну здесь, исчезла, то сова все равно не могла взлететь.

Крыло тупо ныло.

А с одним крылом она не смогла бы удержаться в воздухе.

Поэтому решила переждать, пока исчезнет боль.

В густом лесу, где прежде жила сова, как только ее глаза начинали видеть зорче, а звуки становились глуше, она вылетала из своего укромного местечка поохотиться.

Летит, бывало, взмахивая легкими крыльями, чуть не касаясь листьев низкорослых кустарников, над торчащими пнями.

И вдруг замечает на бегу лесной речушки диких уток, спавших, спрятав нос под крыло.

Нет, они не ее добыча.

Подальше, прижавшись грудью к кустику, тихо подремывают спина к спине косуля с детенышем.

Взмахи крыльев совы бесшумны, словно это веет ветерок.

Она не должна тревожить зря спящих обитателей леса.

Глаза ее зорки.

Видна каждая травинка на земле.

Вот на лысину тропиночки выбежала полевая мышь.

Рядом с ней возится скарабей, двигая свой круглый шар из навоза кудо-то на юг…

А здесь сова не могла совершать свой обычный облет.

Хотя пространство, в котором она находилась, было огорожено со всех сторон, она не теряла надежды вернуться на волю.

Для этого прежде всего надо было взлететь, подняться с этого сука.

А пока она даже этого не могла сделать.

Ее движения сковывала боль, исходящая из крыла.

В ясную для глаза пору она четко видела серую мышку в дальнем углу.

Почему-то та каждый раз находилась за какими-то мелкими квадратиками.

Правда, перед затемнением в глазах мышка просыпалась и тут же принималась проворно бегать, ища себе место.

Сове казалось, что мышка только и знает, что искать себе место.

Бегает по всем углам, шевеля усами, цепляясь зубами о квадратики, пробуя куснуть их.

Однажды, когда в глазах совы стало ясно, из бледного проема в стене появился небольшой четвероногий зверек.

По величине он был с зайца.

Такого зверька сова в лесу не встречала.

Пришелец сразу спрыгнул на пол.

Приземлился умеючи, пружинисто и бесшумно.

Сова повернула голову, что не представляло для нее особого труда, и стала следить, что же будет делать этот неизвестный доселе зверек.

Он двигался бесшумно, на каждом шагу останавливался и, касаясь пуговкой носика до земли, испытующе принюхивался, а подняв голову, втягивал воздух.

Прошел к дальнему углу.

Там, за оградой, умело свернувшись в комочек, спала мышь.

К ней и направился неизвестный зверек.

Приближаясь, он замедлил шаг и через мгновенье, чуть выгнув спину, бросился на мышь.

Бросок был таким молниеносным, что сова еле уловила его взглядом.

Зверек обхватил всеми четырьмя покрытыми шерстью лапками это, казалось, хрупкий предмет с застывшими квадратиками, но тот не поддался зверьку.

И еще заметила сова, что на кончиках лап у зверька высунулись острые прозрачные коготки, которые перехватили этот предмет за твердые квадратики.

Сова поняла, что этот огораждающий мышь хрупкий предмет очень тверд и прочен.

Выдержать такой прыжок, не теряя своей формы, мог только крепкий предмет.

Зверек напал с остервенением.

Сове показалось, что один коготок все же пришелся на ляжку спящей мыши, потому что та вскочила так резко, что ударилась о противоположный угол застывших квадратиков.

Серый зверек набросился на нее с другого угла, при этом норовя накрыть своим покрытым шерстью животом верхнюю площадь застывшей ограды.

Растянувшись, он заработал всеми четырьмя лапками, гоняя смертельно перепуганную мышь, из одного угла в другой.

Тут сова заметила, что у зверька есть еще длинный пушистый хвост, который тоже при удобном случае вступал в охоту.

Бедная мышка от страха заметалась.

Ее то с правого бока, то с левого бока, то с ляжки, то прямо по носу доставали лезвия острых коготков зверька.

Если мышка находила место, где ее не доставали острия коготков, то на помощь приходил пушистый хвост.

Он настигал мышь, двигаясь в воздухе так невесомо и воровато, что та и из укромного места немедленно выскальзывала.

Видно, мышь совсем извелась: она неожиданно пискнула.

Потом пискнула еще, другой, третий раз, и теперь она, пища, бешено бегала из угла в угол.

По совиному расчету, серому зверьку давно, как только случилось первое нападение, надо было отходить.

Ничего пришелец не мог добиться и к тому же грубо нарушал правила охоты зверей.

Это говорило о его беспомощности, неподготовленности и, в конечном счеёте, бесталанности.

Его поведение по отношению к меньшему зверю было бесчестным.

У совы приподнялся загривок, крупные перья разрыхлились.

Сумей она как всегда взлететь, живо схватила бы этого подлого, бессовестного зверька.

От негодования она сделала шаг в сторону, к краю сука, но снова вернулась на прежнее место.

Нет, серый зверек слишком увлекся, ничего не замечает вокруг.

И сова, как умела, защелкала клювом, четко, звонко, издавая такие звуки, будто хворост ломается.

Кошке, обернувшейся на щелканье, застветили из угла, где обычно лежал домашний скарб, два круглых глаза.

Они светились с сука, прислоненного в углу, который она не раз видела, посещая этот заброшенный чулан.

Вспугнувший ее необычный звук повторился.

В нем кошка воспринимала угрозу.

Да, еще раз угроза.

Глядя на светящиеся кругляшки, издававшие странные щелчки, кошка потянулась с кончика передних лап к задним лапам.

И казалось, что это покрывало сползло с проволочного квадратного домика: так тихо она спустилась на пол.

Уже на полу кошка разобралась что на суку действительно кто-то есть и, похоже, не боится кошки, не то так бы не поступил.

Пока можно, решила убежать.

Щелчки все повторялись, все больше ускоряя, шаги кошки.

Наконец вспрыгнула на подоконник, оглянулась последний раз – неизвестный зверь перестал щелкать и не нападал.

Но все равно здесь ей оставаться было нельзя.

II

Однажды Эльдар увидел рядом с клеткой свежие катышки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Куургуч – мешалка для перемешивания в котле зерна; на деревянную рукоять насажен мохнатый войлочный клубок-шар.

Вернуться

2

Тюндук – верхний деревянный круг остова юрты.

Вернуться

3

Кементай – верохняя войлочная одежа для езды верхом.

Вернуться

4

Чолпу – серебряные украшение для кос.

Вернуться

5

Чуко – бараньи кости для игры в альчики.

Вернуться

6

Каралдым – опора моя.

Вернуться

7

Джайлоо – летнее пастбище

Вернуться