Alex Coder
Тень Мары

Глава 1: Дым над Днепром

Поздняя осень впилась в Киев сырыми, костлявыми пальцами. Она выпила все краски лета, оставив после себя лишь выцветшую серость неба и бурую гниль опавшей листвы. Дни, съежившиеся и короткие, с неохотой уступали место длинным, бездонным ночам, в чернильной тишине которых любой звук – треск ветки, далекий крик ночной птицы, скрип половицы – казался зловещим предзнаменованием.

С высоты Городища, княжьего холма, увенчанного частоколом и сторожевыми вышками, город расстилался у ног, как пестрая, потрепанная шкура. Там, внизу, бурлил Подол – Нижний город, лабиринт кривых, немощеных улочек, зажатых между высокими срубами, мастерскими и приземистыми домами простого люда. Из сотен курных изб и ремесленных дворов к низкому небу тянулись тонкие, ленивые струйки дыма. Воздух был густым и многослойным. Он пах терпко и кисло – прелой листвой, сырыми дровами, острым духом кузницы, кислой вонью от кожевенных дворов на отшибе, и над всем этим витал сытный, основательный аромат копченого мяса и печеного хлеба. Этот смешанный запах был дыханием Киева – города живого, беспокойного, вечно торгующего, строящегося и перемалывающего в своем огромном жернове судьбы и племена.

Радомир, молодой дружинник из младшей гридницы князя Владимира, стоял на дозорной вышке у западных, Житомирских, ворот. Пронизывающий ветер, прилетевший с бескрайних полей, хлестал по щекам, заставляя слезиться глаза и ероша густую русую бороду, подстриженную аккуратно, «под горшок», как было заведено у княжьих воинов. Его рука в шерстяной рукавице инстинктивно лежала на теплой рукояти меча. Внизу, под вышкой, не прекращалась суета: натужно скрипели немазаные колеса телег, запряженных круторогими волами; пронзительно кричали торговцы, зазывая покупателей к своим лоткам («Меды хмельные! Пироги горячие! Рыба вяленая!»); заходился в брехливом хоре бродячий пес, которого пнул ногой подвыпивший горожанин. С днепровской пристани долетали обрывки гортанной речи – греческие купцы торговались с варяжскими наемниками, а где-то рядом слышалась плавная, напевная речь хазар. Киев гудел, говорил, молился и проклинал на десятке языков.

Взгляд Радомира машинально скользнул по знакомым очертаниям города. Вот, на самой вершине холма, виднелись обугленные остатки капища Перуна. Идола давно сбросили в Днепр, но место все еще хранило память о старой силе. Радомир не раз видел, как старики, проходя мимо, торопливо крестились – непонятно, отгоняя ли беса, как учил греческий священник, или извиняясь перед старым, свергнутым богом. Эта двойственность была повсюду. Всего в сотне саженей от старого святилища раздавался настырный, вызывающий стук топоров – плотники, нанятые князем, возводили стены новой деревянной церкви, и этот звук казался отчаянной попыткой заглушить вековой шепот дремучих лесов.

Радомир и сам ощущал в душе этот разлом. Умом, как верный дружинник, он принял новую веру своего князя. Исправно стоял на долгих службах, слушая непонятные песнопения на чужом языке, смотрел на строгие лики святых, написанные на деревянных досках. Но его нутро, его кровь и память принадлежали другому миру. Порой, глядя на темную стену леса за Днепром, он чувствовал древний, первобытный трепет, которому не было места в греческих книгах. Этот трепет был родом из его детства. Родом из Перелесья.

Деревня… Он покинул ее десятилетие назад, когда отец, удачливый охотник, был замечен княжеским тиуном и взят на службу в Киев. Для семьи это было великой честью, но для десятилетнего мальчика – горем. Воспоминания о Перелесье до сих пор были для Радомира самым теплым, что у него было. Ощущение прогретой солнцем травы под босыми ногами, запах сосновой смолы и диких яблок в садах, вкус парного молока из глиняной крынки… И смех Зоряны. Звонкий, как лесной ручей, смех его подружки, с которой они строили шалаши на берегу и пускали по воде венки из ромашек, гадая на будущее. Ее волосы пахли травами и солнцем. Куда занес ее тот венок? Что она сейчас? Помнит ли его?

Холодный, влажный порыв ветра заставил его поежиться и вернуться в настоящее. Откуда-то с Подола, из перепутанных улочек, донесся протяжный, тоскливый вой собаки, полный почти человеческой скорби. На душе у Радомира стало муторно и неуютно, словно он ждал дурных вестей, которые уже летели к нему на крыльях этого промозглого ветра.

Солнце, уставшее и больное, коснулось края земли. Его багровый свет пролился на облака, окрасив их в цвет запекшейся крови. Оно не садилось, а тонуло, уходило под горизонт, словно раненый воин, оставляющий за собой кровавый след на поле боя.

День умирал.

И Радомиру вдруг показалось, что вместе с ним умирает что-то еще. Что-то важное, что он оставил далеко на западе, в густых лесах, где стояла его деревня. И этот вой, и этот кровавый закат – всё было о ней. О Перелесье.

Глава 2: Гонец из Перелесья

Княжеская гридница, огромное бревенчатое помещение в сердце терема, гудела, как растревоженный улей в разгар медосбора. Жар от центрального очага, где на вертелах шипели и истекали жиром целые туши поросят, смешивался с теплом сотен тел и дыханий, создавая густую, пряную духоту. Длинные, грубо отесанные дубовые столы, расставленные буквой «П», ломились под тяжестью яств. Вздымались горы золотистых пирогов с мясом и капустой, на огромных деревянных блюдах возлежали жареные лебеди с перьями, вставленными в крылья для красоты, а в центре почетного стола скалилась кабанья голова, чьи пустые глазницы были заполнены рубиновыми ягодами клюквы. Слуги сновали между столами, с трудом проталкиваясь сквозь ряды пирующих, и наполняли серебряные и деревянные чаши пенным, хмельным медом, от запаха которого кружилась голова.

В самом центре, во главе стола, восседал князь Владимир Святославич. Его массивное кресло, с высокой резной спинкой, было устлано бурой медвежьей шкурой, и огромная голова зверя с оскаленной пастью нависала над княжеским плечом. Лицо Владимира, обычно суровое, отмеченное властью и бременем решений, сейчас было расслаблено. Морщины у глаз разгладились, а в глубоко посаженных, внимательных глазах плясали веселые огоньки. Он только что от души рассмеялся над соленой шуткой своего дяди и первого воеводы, Добрыни, и этот громоподобный, басовитый смех прокатился под низкими, закопченными сводами гридницы, отражаясь от стен.

Радомир сидел в самом дальнем конце стола, среди прочих молодых дружинников, гридей. Он был здесь телом, но не душой. В его руках тяжелела рогатая чаша с медом, но он так и не поднес её к губам. Громкие, хвастливые рассказы товарищей – о серебре, взятом в последнем походе на ятвягов, о красоте полонянок, о силе их удара в бою – пролетали мимо его ушей, как ветер. Беспричинная тревога, родившаяся днем на дозорной вышке, словно холодный уж, свернулась где-то под сердцем и не отпускала. Он рассеянно смотрел, как пляшут тени на бревенчатых стенах от света сосновых факелов, и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни.

И тут всё изменилось.

Оглушительный смех и гул голосов оборвались на полуслове, будто кто-то резко затянул струну. Тяжелая, окованная железом дверь гридницы с протяжным, мучительным скрипом распахнулась внутрь. По залу пронесся порыв ледяного, сырого ветра, принеся с собой запах мокрой земли и гнили. Пламя факелов затрепетало, заплясало, бросая по стенам дерганые, испуганные тени, и гридницу на мгновение окутал едкий дым.

В дверном проеме, в прямоугольнике ночной тьмы, застыли двое стражников из дворцовой охраны. Они с трудом удерживали под руки третьего. На человека он был похож мало. Скорее на его истерзанную, истоптанную тень. Одежда, некогда бывшая холщовой рубахой и портами, превратилась в грязные, мокрые лохмотья, висевшие на иссохшем теле. Спутанные волосы и борода, слипшиеся в один большой колтун, были покрыты комьями дорожной грязи и сухими листьями. Но самым страшным были его глаза. Огромные, лихорадочно блестящие, они, казалось, вылезли из орбит, и в их глубине полыхал безумный огонь на грани помешательства, смешанный с ужасом загнанного зверя.

Нечеловеческим усилием пришелец вырвал руки из хватки стражников, сделал несколько шатающихся, слепых шагов в центр зала и с глухим стуком рухнул на колени, прямо на усыпанный сеном и остатками еды пол. В наступившей мертвой тишине стало слышно лишь его дыхание – хриплое, рваное, со свистом вырывающееся из груди, словно у зверя, угодившего в капкан.

Князь Владимир, сидевший до этого расслабленно, мгновенно преобразился. Веселье слетело с его лица, как маска, обнажив жесткий, властный лик правителя. Он выпрямился, и его взгляд стал тяжелым, как гранит.

– Кто ты и откуда? – голос князя прозвучал ровно, без крика, но в нем зазвенел такой металл, что по спинам многих пробежал холодок.

Незнакомец с видимым трудом поднял голову. Его потрескавшиеся губы были белыми от пыли и усталости.

– Кня-же… – прохрипел он, и этот звук был похож на скрежет сухого камня о камень. Он судорожно сглотнул, собирая последние силы. – Я… Остап… из Перелесья… Гонец я…

Слово «Перелесье» ударило Радомира под дых, выбив воздух из легких. Сердце в груди сделало тяжелый, гулкий удар, а затем, казалось, замерло. Он вскочил на ноги, опрокинув свою нетронутую чашу. Мед густой, темной лужей растекся по столу. Весь шум гридницы, весь мир сузился для него до этой скрюченной фигуры на полу. Он не видел ни князя, ни дружинников. Только этого человека и только одно слово, прозвучавшее как удар похоронного колокола.

Остап снова перевел дыхание.

– Беда, великий князь… – прошептал он, и его шепот разнесся по затихшему залу с пугающей отчетливостью. – Беда пришла в наши края. Темная беда… Ночи… ночи теперь принадлежат не нам. – Он поднял свои безумные глаза на князя, и в них плескался невыразимый ужас. – И земля… земля упивается нашей кровью.

В зале повисло настолько тяжелое молчание, что, казалось, даже пламя факелов замерло, прислушиваясь к этим страшным, невозможным словам, принесенным из тьмы.

Глава 3: Знак Черной Жатвы

Тяжелая, гнетущая тишина, сменившая пиршественный гул, казалось, обрела плотность. В этой тишине каждый звук становился оглушительным: треск полена в очаге, чей-то сдавленный кашель, скрип скамьи. Князь Владимир, не сводя тяжелого взгляда с распростертого на полу гонца, сделал едва заметный жест рукой. Один из слуг, юноша с испуганными глазами, метнулся к столу, налил в глиняную чашу прохладной воды из жбана и, стараясь не расплескать, поднес её Остапу.

Гонец вскинул голову на звук шагов, и в его глазах мелькнула тень загнанного зверя. Увидев воду, он потянулся к ней обеими дрожащими руками, как утопающий к соломинке. Он пил. Пил жадно, захлебываясь, издавая горлом булькающие, судорожные звуки. Вода лилась мимо его потрескавшихся губ, стекая по всклокоченной бороде, прочерчивая чистые дорожки на корке грязи, покрывавшей его впалые щеки. Когда чаша опустела, он отстранил её с глухим стоном, и в его взгляде на мгновение прояснился огонек разума.

– Говори, – приказал Владимир. Его голос не допускал промедления.

И Остап заговорил. Сначала его голос был тихим, срывающимся шепотом, словно слова царапали его пересохшее горло. Но по мере рассказа он креп, наполняясь отчаянием, ужасом и той странной силой, что рождается на грани безумия.

– Началось с луну назад, княже, в самый канун холодов. Сперва скотина дохнуть стала. Не от хвори, нет, волхв наш глядел. Утром хозяин идет в хлев, а корова лежит… будто жизнь из нее просто вынули. Глаза стеклянные, тело холодное, как лед ноябрьской лужи. А крови ни капли. Ни раны, ничего. Словно высохла изнутри. Потом вторую нашли так же… третью… Сказали, может, порча какая. Но потом… потом взялись за людей.

Он сделал паузу, тяжело дыша, и обвел мутным взглядом застывшие лица бояр и дружинников, которые, позабыв о еде и питье, подались вперед.

– Первым пропал Микула-охотник. Мужик крепкий, лес знал, как свои пять пальцев. Ушел в пущу за белкой и не воротился. Ну, всяко бывает, – развел руками Остап, – медведь-шатун, трясина… Но три дня спустя сгинула Аленка, дочка кузнеца. Девчонка малая, шести годков. Пошла к реке за водой… от околицы до берега и сотни шагов нет! Днем пошла, при свете солнца! И пропала. Мы нашли только ведра ее… одно опрокинуто, другое на боку лежит, у самой кромки воды…

Голос его задрожал, и он сжал кулаки.

– Мы искали. Всей деревней, от мала до велика. С собаками, с факелами. Прочесали каждый куст у реки, каждый овражек. Ни-че-го. Ни следа борьбы. Ни клочка порванной одежды. Словно её просто ветер сдул. А ночью… княже, ночью в Перелесье теперь ад. Из леса и с темных полей доносится шепот. Не разобрать слов, просто шелест, как сухие листья, но он в самую душу забирается. И страх… липкий, холодный страх. Такой, что из избы носа не высунешь. Дети ночами плачут не просыпаясь, собаки не лают на чужого, а скулят, забившись под лавки, поджав хвосты. Староста наш, Еремей, собрал последние крохи, дал мне на дорогу и велел бежать в Киев. Сказал, еще одна луна такой жизни – и от Перелесья останется лишь пустое место с мертвыми избами.

Рассказ гонца повис в воздухе. Старый боярин Светозар, уже принявший крещение и известный своим благочестием, торопливо осенил себя крестным знамением.

– Дела бесовские… Прогневали Бога нового, вот он и попустил нечисти творить свои дела, дабы мы укрепились в вере!

– Или богов старых забыли! – яростно выкрикнул с галёрки Свенельд, широкоплечий дружинник, на чьей шее все еще висел серебряный молот Тора, унаследованный от отца-варяга. – Перуна в реку сбросили, капища порушили! Вот земля и перестала нас защищать!

Князь Владимир резко стукнул ладонью по подлокотнику своего кресла. Звук получился сухим и громким, как удар топора. Споры мгновенно утихли.

– Знаки. Были какие-нибудь метки на домах пропавших? Или в лесу? – спросил он, глядя прямо в глаза Остапу. Его интересовали не боги, а факты.

Остап судорожно закивал, и в его глазах снова вспыхнул первобытный ужас.

– Были, княже. После того, как Аленка пропала, мы нашли на двери её избы… знак. Словно пальцем начертан чем-то темным… липким. То ли грязью болотной, то ли кровью запекшейся. Я… я его срисовал.

Дрожащей рукой он полез за пазуху своей разодранной рубахи и извлек оттуда грязный, сложенный в несколько раз кусок бересты. С трудом развернув его, он протянул князю.

Владимир взял бересту. На белой, гладкой поверхности ногтем или щепкой был грубо, но четко процарапан символ: изогнутая линия, похожая на серп, но с лезвием, зловеще обращенным внутрь, на саму себя. А от рукояти серпа вниз уходили три короткие, рваные черты, словно капли, стекающие с лезвия, или темные корни, уходящие в землю.

Князь поднес бересту к свету факела. Бояре и старшие дружинники сгрудились вокруг, вглядываясь в странный рисунок. Радомир, не в силах больше оставаться в стороне, подошел почти вплотную. Его сердце стучало так, что, казалось, все в гриднице слышат этот гул.

– Мара… Это же знак Мары, богини смерти и зимы, – прошептал кто-то за спиной Радомира.

– Похоже, – ровно ответил старый воевода Добрыня, прищурив свой единственный зрячий глаз. Он повидал на своем веку много знаков и символов. – Но не совсем. У обычного знака Мары нет этих… капель. Или корней. Это что-то иное. Искаженное. – Он нахмурился, вглядываясь в рисунок. – Словно… черная жатва. Словно кто-то не просто чтит смерть, как неизбежность, а пожинает жизни, собирая их как урожай.

Князь Владимир долго молчал, сжав губы в тонкую, безжалостную линию. Его взгляд был тяжел, он смотрел не на бересту, а сквозь нее, туда, на запад, где в глухих лесах выползла из древнего мрака угроза его власти и его людям. Наконец, он медленно поднял голову и обвел взглядом свою притихшую гридницу.

– Эта тьма пришла не сама. Её кто-то привел, – произнес он веско. – Будь то разбойники, что прикрываются суеверным страхом, чтобы грабить без помех, или безумцы-колдуны, что служат неведомому злу, – они угрожают моим людям. И это нужно пресечь. Нужен отряд. Нужны добровольцы, что не побоятся сунуть голову в пасть ночным тварям и вырвать у них правду с корнем.

Взгляд князя скользнул по напряженным лицам дружинников, по блеску глаз, по рукам, лежащим на рукоятях мечей.

Радомир сделал шаг вперед, выйдя из полумрака в круг света от очага. Все взоры, включая княжеский, обратились к нему. Его лицо было бледным, но твердым, как камень.

– Я пойду, княже, – сказал он, и его голос прозвучал в мертвой тишине неожиданно громко и отчетливо. – Перелесье – моя родина.

Глава 4: Слово Князя

Слова Радомира, произнесенные твердо и чисто, упали в тишину гридницы, как тяжелый камень в стоячую воду. «Перелесье – моя родина». Гудение, уже готовое зародиться вновь после княжеского приказа, так и не родилось. Казалось, сам воздух в зале стал плотнее, гуще, словно вобрав в себя вес этого простого признания. Десятки взглядов, до этого блуждавших между княжеским престолом и скорчившейся фигурой гонца, теперь, как по команде, сошлись на Радомире.

Он чувствовал на себе эти взгляды. В глазах молодых гридей, его ровесников, читалось откровенное удивление – Радомир был известен как исполнительный и храбрый воин, но не тот, кто ищет славы или рвется вперед. В глазах старых бояр, седовласых и повидавших многое, сквозило любопытство, смешанное с уважением. Они ценили преданность не только князю, но и своей земле. А во взглядах некоторых, тех, кто сам пришел в Киев из дальних деревень, Радомир уловил тень искреннего, горького сочувствия. Они лучше других понимали, что значит услышать о беде, пришедшей в твой родной дом.

Князь Владимир молчал, и его молчание было тяжелее любого слова. Он не отвел взгляда. Он медленно перевел его с лица Радомира на изможденного гонца, словно сопоставляя крик о помощи и того, кто на этот крик откликнулся. Затем его взгляд вернулся к дружиннику. Глаза князя, пронзительные и привыкшие видеть людей насквозь – от страха и лжи до скрытой храбрости, – внимательно изучали лицо Радомира. Владимир искал в нем юношескую браваду, бездумный порыв выслужиться или, наоборот, затаившийся страх перед неведомым. Но он не находил ничего из этого. На молодом, серьезном лице воина застыла холодная, несгибаемая решимость. Решимость человека, для которого долг стал личной болью.

– Ты знаешь эти места, – наконец произнес князь. Это был не вопрос, это было утверждение, которое требовало подтверждения.

– Я там вырос, великий князь, – ровно, не повышая голоса, ответил Радомир. Его голос не дрогнул, страх и волнение были загнаны глубоко внутрь, скованы волей. – Я знаю там каждую тропу, что ведет к реке, и каждый овраг в лесу. Я знаю людей, что там живут. – Он на мгновение запнулся, и слова вышли с горечью. – Или… жили.

Это последнее слово повисло в воздухе. И на миг в сознании Радомира яркой вспышкой мелькнул образ. Не окровавленные тела, не уродливые знаки. А смеющаяся девочка с растрепанными волосами цвета спелой пшеницы, бросающая в быструю речную воду венок из васильков. Зоряна. Воспоминание было таким живым, солнечным и теплым, что от контраста с рассказом гонца и леденящей атмосферой гридницы внутри у Радомира все оборвалось. В этот момент княжеское поручение перестало быть просто приказом. Оно стало его собственной войной.

Владимир коротко, резко кивнул, словно отсекая невидимую нить сомнений. Решение было принято.

– Хорошо. Ты поведешь отряд. – Он окинул взглядом притихший зал, словно мысленно считая своих людей. – Многих я дать не могу. На западе ятвяги беспокоят, на юге печенеги снова подходят к степным рубежам. Каждый меч на счету. Но в людях и оружии, что тебе понадобятся, отказа не будет. Выбери тех, кому веришь, как самому себе. Твоя задача – дойти до Перелесья. Узнать, что там за мор. Разбойники ли это, что прикрываются чертовщиной, колдуны ли, что забыли страх, или впрямь нечисть из болот полезла – мне все едино. – Голос князя стал жестче, каждое слово звучало как удар молота по наковальне. – Ты должен положить этому конец. Огнем, мечом – как сочтешь нужным. С этого часа в той земле твое слово будет моим словом.

С этими словами князь Владимир снял со своего пальца небольшой, но массивный серебряный перстень-печатку. На плоской поверхности был глубоко выгравирован княжеский знак – трезубец. Этот перстень был весомее золота, сильнее любого приказа. Это был символ безграничного доверия и власти. Он протянул его Радомиру.

– Это знак моей воли. Покажи его любому моему тиуну или старосте на той земле, и они дадут тебе людей, еду и кров без лишних вопросов. А теперь иди. Собирай людей и готовься. Выступаете с рассветом. – Князь на миг запнулся, и в его взгляде мелькнула тень той самой двойственности, что витала над всем Киевом. – И да поможет тебе… Бог.

Какого именно Бога он имел в виду – нового, греческого, или старого, лесного, – осталось неясным.

Радомир шагнул вперед, чувствуя, как все взгляды следуют за ним. Он принял из тяжелой руки князя холодный, увесистый перстень. Металл обжег кожу, и Радомир ощутил не только холод серебра, но и всю тяжесть возложенной на него ответственности. Он молча склонил голову.

– Будет исполнено, княже.

Он не стал больше ничего говорить. Пустые слова были не нужны. Развернувшись, он пошел к выходу, его шаги гулко отдавались в тишине. За его спиной снова медленно зарождался гул голосов – дружинники и бояре принялись обсуждать неслыханное – простой гридь, отправленный с княжеским поручением. Но Радомир уже не слышал их. Он шел сквозь гул и тени, как сквозь туман, и перед его глазами стояла лишь одна, предельно ясная цель. Он должен был собрать свой отряд.

Глава 5: Глаза Следопыта

Радомир не пошел ни в казармы младшей дружины, ни на пиршественный двор, где, несмотря на случившееся, все еще толпились воины, обсуждая новость. Он искал не силу и не удаль. Ему нужны были глаза. Первым, к кому он направился, был не самый могучий, не самый знатный и уж точно не самый громкий воин в дружине. Он направился к самому тихому.

Оставив позади душный жар и шум княжеской гридницы, он спустился по гулким деревянным ступеням в подклет, в оружейную палату. Здесь царила совершенно иная атмосфера. Прохладный, сумрачный покой и запахи, от которых сердце воина билось ровнее и увереннее. Пахло терпко – оружейным маслом, дубленой кожей от портупей и перевязей, и тем особым, ни с чем не сравнимым холодком чистого металла. Порядок здесь был безукоризненным. Вдоль стен, на тяжелых деревянных стойках, ровными рядами, словно спящие воины, стояли копья и рогатины с начищенными до блеска наконечниками. На стенах, на деревянных крюках, висели каплевидные щиты, покрытые яркими красками, и прямые обоюдоострые мечи в ножнах.

В дальнем углу, возле единственного узкого оконца, затянутого полупрозрачным, натертым жиром бычьим пузырем, сидел человек. Свет, проникавший сквозь это окошко, был тусклым и серым, но человеку, казалось, большего было и не нужно.

Это был Горислав. Мужчина, чей возраст трудно было определить. Ему могло быть и сорок, и шестьдесят. Он был худым, жилистым, узловатым, как выкорчеванный корень старого дуба. Его лицо, темное и выдубленное ветрами и морозами до состояния пергамента, было испещрено такой густой сетью мелких морщин, что казалось, будто он постоянно щурится, даже в полумраке. Но его глаза, серые и почти бесцветные, как осеннее небо, были ясными и спокойными. В них застыло бесконечное терпение и мудрость человека, который больше времени проводит в молчании векового леса, чем среди гомона людей. Он был из кривичей, прибился к дружине Владимира после одного из северных походов. Князь сразу оценил его редкий дар и держал при себе, но Горислав оставался чужаком – нелюдимым, тихим, словно тень.

Он редко говорил, но умел читать землю так, как киевские монахи читали свои греческие манускрипты. Каждый отпечаток на влажной почве, каждая сломанная ветка, каждая капля росы или птичье перо были для него живыми, говорящими буквами в бесконечной летописи леса.

Радомир застал его за привычным делом: Горислав сидел на низкой, грубой скамье и методично, без малейшей спешки, правил оперение на стрелах. Его длинные, сухие пальцы с потрескавшимися ногтями двигались с выверенной, почти гипнотической точностью. Он подклеивал расщепившееся перышко, подрезал растрепавшийся край, проверял баланс. В его руках каждая стрела превращалась в совершенное орудие.

– Горислав, – тихо позвал Радомир, стараясь не нарушить покой этого места.

Следопыт не вздрогнул. Он лишь медленно поднял голову. Он не выглядел удивленным, словно ждал этого визита. Лишь кивнул, узнавая, и аккуратно отложил почти готовую стрелу в сторону.

– Беда? – спросил он так же тихо. Его голос был низким, с легкой хрипотцой, какой бывает у людей, отвыкших много говорить.

– Беда, – подтвердил Радомир. Он подошел и присел рядом на край скамьи. Здесь, в тишине и прохладе, бешено колотившееся сердце стало биться ровнее. Напряжение, державшее его в тисках, начало немного отпускать. – Я иду в Перелесье. На запад от Киева.

Горислав чуть нахмурился, и морщинки у его глаз стали глубже. Взгляд стал еще более внимательным. Он не задал праздного вопроса «Зачем?». Он спросил, как и подобает следопыту, о главном:

– Что говорят следы?

– В том-то и дело, – Радомир устало потер переносицу. – Говорят, следов нет. Люди исчезают из своих домов, с улицы, с берега реки. Без борьбы, без криков, словно растворяются в воздухе. Зверье дохнет без единой раны на теле. Гонец еле живой добрался. Говорит, по ночам в лесу шепчут.

Горислав надолго замолчал. Его взгляд опустился на лежавшую перед ним стрелу. Она была с черным, как смоль, вороньим оперением. В полумраке оружейной это казалось дурным знаком.

– Когда нет следов, – наконец произнес он, не отрывая взгляда от черного пера, – это тоже след. Самый дурной из всех. Он говорит, что тот, кто ходит по земле, – либо не касается ее, либо умеет очень хорошо заметать за собой. И то, и другое мне не нравится.

Он медленно поднял свои ясные, пронзительные глаза на Радомира.

– Когда выступаем?

У Радомира отлегло от сердца. Не нужно было ни уговаривать, ни объяснять. Горислав все понял.

– С рассветом, – ответил Радомир, и на душе у него стало чуть легче. Первого и самого важного человека он нашел. Этот тихий, нелюдимый кривич был глазами и ушами любого похода. А в том проклятом месте, куда они отправлялись, острые глаза были нужнее самых крепких мечей.

Горислав молча кивнул. Согласие было дано. Он снова взял в руки стрелу. Но не ту, что правил до этого, а другую, из своего личного колчана. Стрелу тяжелую, с широким, зазубренным кованым наконечником – такой били медведя или кабана. Он начал внимательно осматривать древко, проверять тетиву своего лука. Он уже был в походе. Он уже готовился.

Глава 6: Сила Медведя

Если Горислав был глазами и ушами будущего отряда, то ему жизненно необходимы были мускулы. Грубая, несокрушимая, яростная сила. Та сила, что не ищет обходных путей, а проламывает стену. Та, что может высадить дубовую, запертую на засов дверь, в одиночку удержать узкий проход против десятерых или поднять и перебросить через забор боевого коня. Радомир знал только одного человека, способного на такое. И он знал, где его искать.

Он нашел Всеволода там, где тот проводил большую часть своего свободного времени – на тренировочном плацу за княжескими хоромами. Несмотря на поздний час и промозглую, сырую погоду, от которой кости ломило даже у молодых, жизнь здесь кипела. Несколько больших, чадящих факелов, воткнутых в землю по периметру, вырывали из ночной тьмы круг раскисшей, утоптанной грязи. В этом круге, в неверном, прыгающем свете, двигались, потели и рычали молодые гриди. Кто-то ожесточенно рубил деревянные, одетые в старые кольчуги чучела, отрабатывая удары. Кто-то, звеня сталью, рубился на затупленных тренировочных мечах, сверкая искрами. Кто-то, сопя и пыхтя, катался по грязи, осваивая борцовские приемы. Над плацем стоял густой, терпкий запах пота, мокрой земли, и той особой, пьянящей молодой мужской ярости, что ищет выхода.

А в самом центре этого хаоса движения и силы, как непоколебимая скала, возвышался Всеволод.

Огромный, широкоплечий, как вековой дуб, он был на голову выше любого другого воина на плацу. Его мощная фигура казалась высеченной из цельного камня. Сейчас он, добродушно посмеиваясь в свою густую, огненно-рыжую бороду, играючи боролся сразу с двумя дружинниками. Эти двое, сами по себе крепкие и сильные парни, выглядели рядом с ним подростками. Они висли на его могучих руках, пытались подсечь ноги, зайти со спины, но Всеволод стоял на своих ногах-столбах так крепко, словно врос корнями в землю. С добродушным, медвежьим рыком он подхватил одного из противников под мышки, с легкостью оторвал от земли, словно тот был мешком с соломой, подержал в воздухе секунду и аккуратно поставил в сторону.

Второй, воспользовавшись моментом, прыгнул ему на спину, пытаясь обхватить шею. Всеволод, даже не обернувшись, просто отмахнулся от него своей ручищей, размером с хороший кузнечный молот. Дружинник отлетел в сторону и кубарем прокатился по грязи под дружный, раскатистый хохот зрителей.

– Всеволод! – крикнул Радомир, подойдя к краю освещенного круга. Его голос с трудом перекрыл шум.

Великан обернулся. Заметив друга, его широкое, простое, обветренное лицо тут же расплылось в широченной, искренней улыбке.

– Радомир! Брат! А я уж думал, ты решил в княжеском меду утонуть! – прогремел он своим густым басом, от которого, казалось, вибрировала земля. – Что, насмотрелся, как я этих щенков гоняю? Идешь побороться? Или тебе сразу двоих в противники мало? Давай, пока я не остыл!

– Времени на игры нет, – серьезно сказал Радомир, подходя ближе. Он намеренно не улыбнулся в ответ, давая понять, что дело важное.

Улыбка тут же медленно сошла с лица Всеволода. Он хорошо знал своего друга и видел, что тот пришел не состязаться в силе. В глазах Радомира он увидел тень беды. Великан кивнул своим незадачливым спарринг-партнерам, отпуская их, и те, потирая ушибленные места, с радостью ретировались. Всеволод шагнул к Радомиру, и его тень накрыла друга целиком.

– Что стряслось? – спросил он уже совсем другим, тихим и серьезным тоном.

– Я ухожу из Киева. С рассветом. На запад, в леса. Там беда с моими земляками. Нужна твоя сила.

Всеволод не стал расспрашивать ни о деталях, ни о мертвецах, ни о знаках, ни о княжеском приказе. Для него мир был устроен просто и понятно. Его друг, его названый брат, идет в опасное место. Этого было более чем достаточно. Он положил свою тяжелую, как пудовая гиря, руку на плечо Радомира.

– Ты идешь – и я иду, – просто и весомо сказал он. – Это и не вопрос вовсе. Скажи только, скольких бить и как сильно.

Радомир благодарно кивнул. Тепло от дружеской руки, казалось, прогнало часть холода из его души. Теперь отряд был почти в сборе. Три человека, три стихии, три разные силы, готовые стать единым целым. Горислав – тихий и наблюдательный, как лесной филин, видящий во тьме. Всеволод – мощный и прямой, как разъяренный медведь, ломающий все на своем пути. И он сам, Радомир, их предводитель, связанный с этой проклятой землей неразрывными узами крови и памяти.

Он оглянулся. Горислав, словно почувствовав, что нужен, бесшумно подошел и встал рядом. Втроем они стояли на краю мокрого, раскисшего плаца. В неверном свете факелов их лица казались высеченными из камня – сосредоточенные, суровые, готовые к испытаниям. Маленькая, но крепкая преграда на пути надвигающейся из лесов тьмы.

– Собирайте все необходимое, – сказал Радомир, глядя то на одного, то на другого. – Оружие, припасы на неделю, теплые вещи. В лесах уже холодно. Встречаемся у Житомирских ворот до первого света. Путь предстоит долгий. И, боюсь, нелегкий.

Глава 7: Западная Дорога

Мир был еще серым и безмолвным, когда три всадника выехали из-под темного свода Житомирских ворот. Едва заметная полоса рассвета, бледная и немощная, прочертила восточный край неба, окрашивая нижние кромки тяжелых, свинцовых туч в болезненные лиловые и пепельные тона. Ночной Киев еще спал, укутанный влажной, промозглой дымкой, которая поднималась от Днепра и стелилась по улицам. Город был тих и пуст. Лишь гулкое эхо от стука копыт по замерзшей грязи да редкий, одинокий лай собаки из-за высокого частокола нарушали предрассветную тишину, которая скоро должна была взорваться суетой нового дня.

Радомир ехал впереди. Он плотнее закутался в свой тяжелый, грубой шерсти плащ, пытаясь унять внутреннюю дрожь, которая была не только от холода. Под плащом ощущалась привычная, успокаивающая тяжесть кольчуги, каждое кольцо которой было знакомо. За спиной был приторочен круглый деревянный щит, обтянутый воловьей кожей, у левого бедра, упираясь в луку седла, мерно покачивался в ножнах верный меч. В правой руке он держал короткое, но прочное копье с широким наконечником – оружие и для боя, и для охоты. Его лицо было сосредоточенным и хмурым. Он не обернулся на остающийся позади город, не бросил прощального взгляда на стены и башни Городища. Киев с его теплом, безопасностью и привычной жизнью остался за спиной. Все его мысли, все его чувства уже были там, впереди, на западе, на старой дороге, что серой, раскисшей змеей уползала в бескрайние леса и поля.

Справа от него, чуть поодаль, на косматой и невысокой, но выносливой башкирской лошадке, приспособленной для долгих лесных переходов, ровной трусцой ехал Горислав. Он, казалось, был частью этого серого, стылого утра. Сливался с ним. Его плащ неопределенного землистого цвета не выделялся на фоне унылого пейзажа. Взгляд следопыта не блуждал по сторонам, он скользил, методично и внимательно сканируя обочины. Он не смотрел, он читал. Вот свежий, ночной след лисицы, пересекший дорогу. Вот стайка ворон, ожесточенно что-то выклевывающих в пожухлой траве – значит, рядом падаль, а может, и остатки чьей-то трапезы. А вон там, на самом горизонте, поднимается тоненькая, едва заметная струйка дыма – мирный очаг в дальней деревеньке или привал лихих людей, которых лучше обойти стороной? Для него дорога была не просто полосой утоптанной земли, а открытой, постоянно меняющейся книгой, и он читал ее без остановки.

Слева, заставляя землю подрагивать, на огромном коне-тяжеловозе, под стать своему седоку, ехал Всеволод. В отличие от друзей, он не выглядел ни удрученным, ни встревоженным. Скорее наоборот. На его широком лице играла довольная ухмылка. Для него этот поход был избавлением от нудной гарнизонной службы, от замкнутого пространства города. Он вдыхал полной грудью влажный, густой воздух, пахнущий прелой листвой, сырой землей и увяданием, и этот запах свободы был ему по душе. Время от времени он поглядывал на погруженных в себя друзей и добродушно хмыкал в свою рыжую бороду. За его могучей спиной был приторочен не только огромный, окованный железом щит, но и его главное оружие, наводившее ужас на врагов – громадная двуручная секира с длинным древком. Просто носить такое оружие уже требовало недюжинной силы.

Они ехали молча, и молчание это было у каждого своим. У Радомира – тревожным, полным горьких воспоминаний и дурных предчувствий. У Горислава – внимательным, сосредоточенным, полным звуков и знаков, которые слышал и видел только он. У Всеволода – спокойным и предвкушающим. Дорога петляла, уводя их все дальше от обжитых мест. Она была сильно разбита недавними осенними дождями, превратившись в вязкую, чавкающую жижу, в которой лошадиные копыта тонули по самое стремя.

По сторонам тянулись безрадостные, унылые пейзажи поздней осени. Бесконечные, почерневшие от сырости поля, где из земли торчали лишь редкие, гниющие стебли неубранного проса – свидетельство лени или беды хозяев. Рощи, почти полностью сбросившие свой золотой и багряный наряд, стояли голые и черные на фоне серого неба. Их скрюченные, узловатые ветви тянулись вверх, словно руки утопающих, то ли моля о пощаде перед грядущей зимой, то ли проклиная безжалостное свинцовое небо. Тишина была густой и гнетущей. Ее нарушали лишь монотонный скрип кожаных седел, натужное фырканье уставших лошадей да далекий, щемящий душу крик журавлиной стаи, запоздало тянувшейся на юг.

Во всем – в запахе, в цвете, в звуках – висело неотвратимое ощущение конца, увядания, медленного, но верного умирания природы. Мир засыпал, готовясь к долгому, смертельному сну под белым саваном зимы. И этот путь на запад, в сердце тьмы, казался противоестественным, движением против течения, от жизни к смерти.

Глава 8: Огонь в Ночи

К вечеру первого дня дорога увела их вглубь огромного лесного массива. Поля и перелески остались позади. Их поглотил древний, вековой бор. Исполинские сосны, чьи стволы были толщиной в два обхвата, и колючие, раскидистые ели вздымались в небо, почти полностью скрывая его. Их темные, тяжелые кроны смыкались над дорогой, образуя сплошной, вечнозеленый свод. Даже днем здесь царил густой, сырой сумрак, а солнечные лучи, если и пробивались, то лишь редкими, тонкими иглами, которые терялись в толстом ковре из опавшей хвои.

Дорога здесь была уже не дорогой, а скорее узкой лесной тропой, заваленной гниющими шишками и скользкими корнями, которые, словно змеи, выползали из-под земли. Лошади шли медленно, с трудом переставляя ноги. Стало ясно, что продолжать путь в наступающих сумерках – безумие.

Горислав, который ехал чуть впереди, поднял руку, останавливая отряд. Его выбор пал на небольшую, более-менее сухую поляну, немного в стороне от тропы. Место было выбрано с умом опытного лесника. Поляна была окружена плотной стеной молодого ельника, который служил отличным укрытием, но при этом с одной стороны открывался хороший обзор на тропу. А с тыла лагерь был надежно прикрыт крутым, заросшим оврагом, откуда напасть было практически невозможно.

Пока Радомир и Всеволод расседлывали и стреноживали уставших лошадей, привязывая их так, чтобы они могли пощипать редкий мох, Горислав растворился в тенях. Он бесшумно, как рысь, обошел лагерь широким кругом, внимательно осматривая землю, принюхиваясь к запахам, прислушиваясь к каждому шороху. Его не было минут десять, но за это время напряжение успело повиснуть в воздухе. Он появился так же внезапно и тихо, как исчез, и, встретившись взглядом с Радомиром, лишь коротко кивнул: "Чисто".

Развели костер – маленький, аккуратный, из сухих, не дающих дыма веток. В этом лесу большой огонь был бы не маяком, а приглашением для беды. Огонь был нужен не столько для тепла, которого он давал немного, сколько для душевного спокойствия. Его живое, беспокойное пламя было единственным другом в этой глуши. Оно отгоняло гнетущую, всепоглощающую тьму и холод, которые сочились из-за каждого ствола, из-под каждого куста.

Сели у огня. Ужин был скудным и быстрым: жесткое вяленое мясо, которое приходилось долго жевать, и несколько глотков теплой воды из кожаных фляг. Вокруг стоял лес. И он молчал. Это было неестественное, давящее молчание. Ни стрекота цикад, ни уханья совы, ни шелеста мышей в опавшей листве. Ничего. Словно вся бесчисленная жизнь, что кишит в любом лесу, затаилась, выжидая. Словно что-то чужое и страшное заставило ее замолчать.

– Не нравится мне эта тишина, – пробасил Всеволод, и его громкий голос прозвучал в этом молчании неуместно. Он рассеянно ворошил тлеющие угли кончиком своей огромной секиры. Сноп искр взметнулся вверх, в темноту, и тут же погас во влажном, тяжелом воздухе. – Словно мы не в лесу сидим, а в брюхе у мертвого зверя.

– Тишина обманчива, – так же тихо ответил Горислав, не отрывая своего пристального взгляда от непроглядной стены черных деревьев. Он сидел чуть поодаль от огня, чтобы глаза привыкли к темноте. – Лес всегда слушает. Сейчас он слушает нас.

Радомир молчал, но он чувствовал то же, что и его друзья. Беспричинная тревога, что не покидала его с самого Киева, здесь, в этом мертвом лесу, стала почти осязаемой. Она была рядом. Она была этим молчанием. Она дышала ему в спину из-за темноты. Он посмотрел на своих товарищей.

– Дежурим по очереди. Я первый.

Спорить никто не стал. Горислав и Всеволод, закутавшись в свои плащи, улеглись прямо на земле, подстелив под головы седла. Через минуту ровный, могучий храп Всеволода стал единственным звуком, нарушающим тишину.

Ночь опустилась окончательно. Плотная, чернильная, непроглядная. Не было ни луны, ни звезд – небо было затянуто сплошной, низкой пеленой облаков. Единственным островком света оставался их маленький костер, бросавший трепетные, красноватые отсветы на стволы ближайших деревьев. Тьма за пределами этого крошечного круга казалась живой. Она сгущалась, колыхалась, и в ней постоянно чудились какие-то неясные, движущиеся силуэты – игра воображения, уставшего от напряжения. Радомир сидел, положив обнаженный меч на колени, и всматривался в этот мрак, силясь не моргать, борясь с дремотой, которая накатывала тяжелыми, теплыми волнами.

И вдруг он это услышал.

Резкий, сухой хруст ветки. Совсем рядом, за кругом света. Слишком громкий для белки или ласки. Слишком осторожный и медленный для кабана или лося. Это был звук чьей-то ноги, неуклюже наступившей на сушняк. Звук человека.

Радомир замер, превратившись в один напряженный слух. И сердце его тяжело и гулко ударило в ребра.

Глава 9: Танец Стали

В одно мгновение Радомир перешел из состояния напряженного бдения в режим чистого инстинкта. Его тело двинулось раньше, чем разум успел отдать приказ. Он бесшумно, как хищник, поднялся на ноги. Одним плавным, отработанным до автоматизма движением он толкнул носком сапога в бок спящего Всеволода, другим – легко, но настойчиво коснулся плеча Горислава.

Его друзья, как и подобает опытным воинам, чьи жизни не раз зависели от реакции, проснулись мгновенно. Без единого звука, без сонного бормотания или вопроса. Их тела отреагировали на условный сигнал как натянутая тетива на отпущенные пальцы. Горислав, не поднимаясь, тут же откатился от предательского света костра в густую тень ближайшего ельника, сливаясь с ней, его рука уже сжимала лук. Всеволод, с обманчивой для человека его размеров скоростью, метнулся к стволу толстой сосны. Схватив свою огромную двуручную секиру, он присел, превратившись в глыбу напряженных мускулов, готовую к прыжку.

В этот самый момент ночная тишина взорвалась.

Из темноты, со всех сторон, раздался дикий, разноголосый гик – какофония грубых, пьяных выкриков и волчьего воя. И на маленькую, освещенную костром поляну, словно грязная волна, вывалилась толпа людей. Их было не меньше дюжины. Оборванные, заросшие грязными бородами, в рваных шкурах и холщовых рубахах. В неверном свете огня дико блестели их алчные, воспаленные глаза. В руках – самое разномастное оружие: тяжелые дубины с вбитыми в них камнями, ржавые топоры, у нескольких – кривые короткие мечи. Типичные лесные разбойники, тати, чей промысел – грабеж на глухих дорогах. Они, очевидно, решили, что три спящих у костра путника станут легкой и богатой добычей.

Они жестоко ошиблись.

Первый из них, самый ретивый и глупый, с топором наперевес и жадным воплем бросился не к воинам, а к стреноженным лошадям – самой ценной добыче. Но он не сделал и трех шагов по поляне, как из от костра с сухим, резким щелчком, похожим на звук сломанной ветки, вылетела стрела. Она со свистом прорезала воздух и с отвратительным, влажным звуком вонзилась разбойнику точно в горло. Он захрипел, выронил топор, его руки судорожно вцепились в торчащее из шеи древко. Он рухнул лицом в грязь, заливая ее темной, густой кровью. Это был безмолвный привет от Горислава.

В следующее мгновение нападавшие на миг смешались, озадаченные внезапной смертью товарища. И этого мига было достаточно. Резко подскочив с ревом, подобным яростному рыку разбуженного медведя, вылетел Всеволод. Его двуручная секира, сверкнув в свете костра, со свистом рассекла воздух, описывая страшную дугу. Двое разбойников, оказавшихся на его пути, не успели ни защититься, ни отскочить. Удар чудовищной силы пришелся по ним обоим. Звук дробящихся костей и влажный, чавкающий звук рассекаемой плоти потонули в их собственных предсмертных, оборвавшихся на полуслове криках. Они просто перестали существовать, превратившись в месиво.

Радомир поднялся и побежал на разбойников встретил троих, ринувшихся на него. Он не стал ждать, пока его окружат. Сделав короткий шаг им навстречу, он принял на свой круглый щит удар тяжелой дубины. Удар был сильным, его руку до плеча пронзила боль, но он устоял. Одновременно, используя инерцию удара, его меч, словно жало змеи, вылетел вперед. Короткий, точный выпад – и клинок по самую рукоять вошел в мягкий, незащищенный живот первого нападавшего. Тот изумленно охнул и обмяк. Не теряя ни мгновения, Радомир выдернул клинок и, не дав телу упасть, толкнул его щитом на второго разбойника. Пока тот отшатывался, пытаясь отпихнуть от себя умирающего товарища, Радомир нанес короткий, рубящий удар по ногам третьего. Тот взвыл от острой боли в перерубленном колене и рухнул в грязь.

Схватка была короткой, яростной и кровавой. Это был не поединок чести, а жестокая, эффективная резня. Звенела сталь о сталь, глухо ухали дубины о щиты, слышались хрипы, короткая ругань и пронзительные вопли боли. Разбойники, ожидавшие легкой победы над сонными купцами, а столкнувшиеся с холодной яростью трех слаженно действующих воинов, быстро дрогнули. Их боевой гик сменился испуганными криками. Видя, как их товарищи падают один за другим под точными ударами, они поняли свою ошибку.

Паника, как пожар, охватила их. Тот, кто был сзади, первым повернул назад. За ним, бросая оружие, кинулись и остальные, отчаянно пытаясь скрыться в спасительной, всепрощающей темноте леса, спотыкаясь о тела своих павших. Танец стали был окончен.

Глава 10: Метки на Мертвых

Вскоре все было кончено. Последний отчаянный вопль утонул в ночном лесу, сменившись тяжелым, прерывистым хрипом умирающего. На маленькой поляне, вытоптанной и залитой кровью, воцарилась тишина, прерываемая лишь треском догорающего костра и тяжелым дыханием троих воинов. Воздух стал густым и тошнотворным от резкого, металлического запаха свежей крови, который смешивался с запахом пота, страха и смерти.

Радомир стоял, опершись на свой меч, вогнав его в землю. Адреналин, бурливший в крови, отступал, оставляя после себя дрожь в руках и звенящую пустоту в ушах. Он оглядел поле боя. Шесть неподвижных тел лежали в неестественных, сломанных позах там, где их настигла смерть. Остальные, кто уцелел, растаяли в спасительной тьме, оставив после себя лишь трусливые крики и своих мертвых товарищей.

Из-за деревьев бесшумно, как призрак, вышел Горислав, опуская свой длинный лук. В колчане за его спиной недоставало одной стрелы. Всеволод, с ног до головы забрызганный чужой кровью, которая на его рыжей бороде казалась черной, с отвращением сплюнул на землю.

– Все целы? – спросил Радомир, и его голос прозвучал глухо и устало.

Всеволод провел рукой по плечу, где виднелся длинный разрез на рубахе, но кожа была цела – кольчуга спасла. Он мотнул головой. Горислав тоже отрицательно качнул головой. Пара царапин и синяков после такой свалки не в счет.

– Надо осмотреть их, – сказал следопыт, и в его голосе не было ни триумфа, ни жалости, лишь деловитая сосредоточенность. Он подошел к одному из тел, лежавшему ближе всех к огню. – Узнать, что за люди.

Он присел на корточки и без малейшей брезгливости схватил мертвеца за спутанные волосы, переворачивая его на спину. Радомир, взяв из костра дымящуюся головню, подошел ближе, чтобы дать света. В дрожащем, неверном свете открылось лицо разбойника – грубое, заросшее щетиной, с тупым и злобным выражением, застывшим навечно. Типичный тать, лесной разбойник, чья жизнь стоила не больше, чем его ржавый топор.

Но Горислав смотрел не на лицо. Его взгляд был прикован к груди убитого. Одним резким движением он рванул грязную, пропитанную кровью и потом рубаху. Ткань затрещала, открывая бледную кожу.

И Радомир увидел.

Прямо над сердцем, на коже, была выжжена или выколота странная, уродливая метка. Это было сделано грубо, без всякого искусства – скорее всего, раскаленным гвоздем или толстым шилом, смоченным в саже. Она не была похожа ни на один известный Радомиру символ. Не витиеватый родовой знак какого-нибудь племени. Не примитивная воровская мета, какие он видел у бродяг на торжище в Киеве. Это была черная, закрученная внутрь себя спираль, словно маленький водоворот, готовый засосать душу. И внешний виток этой спирали изгибался, вытягивался и превращался в грубое, но безошибочно узнаваемое изображение вороньего пера.

Знак был отвратительным. Он вызывал инстинктивное чувство неправильности, противоестественности, словно на живую плоть нанесли клеймо гниения.

– Посмотри на других, – приказал Радомир, и его голос стал жестким. Холод, не имеющий ничего общего с ночной прохладой, медленно пополз у него по спине.

Они с Всеволодом, переглянувшись, принялись за мрачную работу. Переворачивали липкие от крови тела, обыскивали, рвали одежду. Оказалось, что еще двое из шести убитых носили такой же знак. У одного, плечистого бородача, на предплечье. У другого, молодого и безбородого, на плече. Это не было случайностью. Это была система.

– Что это за дьявольщина? – пророкотал Всеволод, брезгливо ткнув пальцем в метку, но не коснувшись ее. – Бесовское отродье какое-то.

– Это не воровская мета, – сказал Горислав, задумчиво разглядывая знак на первом убитом. Он осторожно провел пальцем по грубой, рубцеватой коже вокруг клейма. – И не знак воина. Это знак принадлежности. Тавро. Как ставят на скотину, чтобы все знали, чей это бык или конь. – Он выпрямился, и его взгляд скользнул по черной стене леса.

Радомир смотрел на этот уродливый символ, и в его голове с пугающей ясностью все начало складываться в единую картину. Искаженный серп, начертанный на двери в Перелесье. Эта спираль с вороньим пером, выжженная на телах разбойников в лесу. Это не были разные беды. Они были связаны. Он был уверен в этом так же, как в том, что в его руке все еще сжат эфес меча. Беда в его родной деревне и эти лесные тати были ветвями одного черного, гнилого дерева, чьи корни уходили куда-то в непроглядную тьму.

Он резко повернулся к следопыту.

– Их следы, Горислав. Когда ты лагерь обходил, перед тем как мы остановились… откуда они вели?

Горислав поднял на него свои ясные, серьезные глаза, в которых отражалось пламя костра.

– Они вели не со стороны Киева и не со стороны деревень, как у обычных разбойников, что ищут добычу. Их след, четкий и уверенный, шел с запада. Из той стороны, куда мы едем. От Перелесья.

В лесу снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой. Это была уже не просто давящая тишина затаившейся природы. Это была враждебная тишина земли, которая знала, что на ней ходят чужаки. И она их не ждала.

Глава 11: Угли и Кровь

Бой схлынул, как внезапная гроза. Грохот битвы, яростные крики, лязг стали и предсмертные хрипы – все это оборвалось, и на поляну обрушилась тяжелая, вязкая тишина. В этой тишине неестественно громко слышалось собственное сбившееся дыхание и глухой стук крови в висках. Воздух, до этого свежий и прохладный, стал густым, удушливым. Он наполнился густым, медным запахом свежей крови, который смешивался с горьким ароматом потревоженной и растоптанной лесной хвои и едким, маслянистым дымом от вырванного из костра факела.

Шесть тел, застывших в уродливых, сломанных позах, были разбросаны по маленькой поляне. Их темные силуэты выглядели как страшные прорехи в полотне реальности, резко контрастируя с трепещущим, оранжевым светом догорающего костра.

Радомир стоял, тяжело опираясь обеими руками на рукоять своего меча, вогнав его клинок по самую гарду в мягкую, влажную землю. Он делал это, чтобы унять дрожь в руках – неизбежное последствие схватки, когда боевая ярость уходит, оставляя после себя лишь слабость и пустоту. Он медленно обвел взглядом своих товарищей. Всеволод, чья огненно-рыжая борода и вся передняя часть холщовой рубахи были забрызганы чем-то темным и липким, с нескрываемым отвращением вытирал широкое лезвие своей секиры о штаны ближайшего убитого разбойника. Движения его были резкими, злыми. Горислав, словно тень, без единого звука выступил из-за могучего ствола сосны, плавно опуская свой длинный тисовый лук. Его лицо, как всегда, оставалось непроницаемым.

– Все целы? – голос Радомира прозвучал хрипло и надтреснуто.

Всеволод лишь крякнул в ответ, утвердительно, даже не повернув головы. Горислав молча кивнул, но его взгляд уже не был направлен на друзей. Он медленно, с профессиональным, отстраненным любопытством хирурга или мясника, скользил по мертвым телам.

– Обычные тати, – пророкотал Всеволод, брезгливо подталкивая ногой одного из убитых. Тело глухо перекатилось на бок. – Шакалы лесные. Получили по заслугам. Похороним по-быстрому и будем спать. Утро вечера мудренее.

– Погоди, – остановил его Горислав. Его тихий, всегда ровный голос прозвучал необычно настойчиво, заставив и Радомира, и Всеволода обернуться.

Следопыт присел на корточки возле тела, которое лежало ближе всех к нему, пронзенное его собственной стрелой. Это был тот самый разбойник, что первым, с диким гиканьем, выскочил из тьмы. Горислав не смотрел на рану в горле, откуда все еще медленно сочилась темная кровь. Его внимание привлекло что-то другое.

– Радомир, дай света.

Радомир выдернул свой меч из земли, подошел к костру и вытащил самую большую, еще ярко горящую головню. Он подошел и поднял этот импровизированный факел над телом. В его неровном, танцующем свете, бросающем на землю дикие тени, стала отчетливо видна грудь убитого, где Горислав одним движением разорвал грязную холщовую рубаху.

И Радомир увидел.

Кожа была грязной, давно не знавшей воды, но на ней четко, как клеймо, выделялся уродливый знак. Он не был вытатуирован тонкой иглой, как это делали бродячие скоморохи или варяжские наемники. Нет, он был нанесен грубо и жестоко – либо выжжен раскаленным металлом, либо глубоко проколот толстым шилом, отчего края рисунка заплыли бугристыми, воспаленными шрамами. Знак был странным, и от одного взгляда на него возникало инстинктивное чувство тревоги, неправильности.

Он начинался как тугая, закручивающаяся внутрь спираль, словно маленький черный водоворот на коже, который, казалось, засасывал сам свет. Но внешний виток спирали не обрывался. Он плавно, противоестественно изгибался и вытягивался в стилизованное, но легко узнаваемое изображение вороньего пера с грубо прорисованными бородками.

Это было не похоже ни на один известный Радомиру символ. Не родовой знак полянина, древлянина или кривича. Не тайная воровская мета. И уж точно не символ ни одного из богов старого или нового пантеона. Это было что-то чужое, чуждое этому миру, темное и больное. От одного взгляда на этот отвратительный гибрид спирали и пера по коже пробежал ледяной холодок, который заставил забыть и об усталости, и о ночной прохладе. Это была метка мрака.

Глава 12: Братство Черного Пера

– Дьявольщина какая-то… – прошептал Всеволод, и его могучий бас превратился в сиплый, изумленный шепот. Он с нескрываемым отвращением смотрел на уродливую метку, словно та была ядовитой гадюкой, готовой впиться в него. Его рука сама собой поднялась и совершила широкий, неуклюжий жест – перекрестилась. Это была привычка, недавно и с трудом привитая киевскими священниками, жест, который старые воины использовали на всякий случай, как еще один оберег от всего непонятного и враждебного, от той нечисти, что не брал меч.

– Проверь остальных, – приказал Радомир, и его голос был напряженным, как натянутая тетива лука.

Забыв об усталости и боли от ушибов, они принялись за мрачную, тошнотворную работу. Подтаскивали тела поближе к угасающему костру, переворачивали их, заставляя застывшие конечности неестественно хрустеть, стаскивали с них рваную, пропитанную кровью одежду. Костер почти догорел, и лишь редкие, подрагивающие языки пламени плясали на дне ямы, полной углей. Их слабый свет выхватывал из темноты фрагменты жуткой картины: оскаленные в последнем беззвучном крике зубы, пустые, стеклянные глаза, отражающие мертвый свет, разинутые в удивлении или ужасе рты. Все это действо в ночном лесу походило на кощунственный ритуал, где живые допрашивали мертвых.

Результат оказался странным и тревожным. Из шести убитых разбойников точно такая же мерзкая метка нашлась еще у двоих. У здоровенного бородача, которого Радомир сразил в самом начале, на левом плече. Шрам был старым, грубым, кожа вокруг него была похожа на дубленую. Видно было, что клеймо он носил давно. А у совсем еще молодого, безбородого паренька, которого добил Всеволод, на предплечье. Его метка была свежей, воспаленной, края шрама были еще красноватыми и опухшими, словно ее нанесли совсем недавно, может, всего несколько дней назад. Трое остальных были "чисты".

Они стащили три меченых тела в ряд, ближе к огню, отделив их от остальных. Теперь перед ними лежали три мертвеца, объединенные этим зловещим, противоестественным знаком. Три брата по клейму.

– Что это значит? – спросил Всеволод, глядя то на мертвецов, то на Радомира. В его голосе не было страха, но было глухое, непонимающее раздражение. – Какая-то проклятая шайка? Особая?

Радомир молчал, напряженно вглядываясь в клейма. Его разум лихорадочно работал, пытаясь сложить воедино разрозненные куски. Этот знак – черная спираль, переходящая в воронье перо. И тот, другой, который гонец нарисовал на бересте – кривой серп. Они были разными, но было в них что-то общее. Какая-то общая гниль, неправильность, насмешка над всем живым. Словно серп – это был знак самой жатвы, знак деяния. А это, воронье перо, – знак исполнителя. Жнец и его вороны, слетающиеся на падаль. Мысль была смутной, туманной, но она не отпускала его.

– Это не просто банда, – нарушил тягостное молчание Горислав. Он подошел к одному из тел и кончиком своего острого охотничьего ножа осторожно ковырнул край выжженного знака. – Это клеймо. Тавро. – Он говорил тихо, но каждое его слово падало в тишину, как тяжелый камень. – Как ставят на княжеский скот, чтобы все знали, чей он. Только тут хозяин другой.

Он выпрямился, убрал нож и обвел своим пронзительным взглядом темный, безмолвный лес, который, казалось, стал еще чернее и враждебнее.

– Они не просто разбойники. Они служат. Кому-то. Или чему-то. Это… братство. Братство черного пера.

"Братство черного пера…" – повторил про себя Радомир. Название, брошенное следопытом на ходу, ударило в цель. Оно идеально подходило. От него веяло фанатизмом, тайной и смертью. Теперь их нападение обретало новый, зловещий смысл. Эти люди были не просто грабителями, жаждущими наживы. Он вспомнил дикий, уверенный блеск в их глазах. Это был не только азарт боя. Это была уверенность людей, считающих себя хозяевами этого леса. Они не прятались в засаде, как обычные тати. Они атаковали в лоб, смело и яростно, уверенные в своей силе и своем праве.

– Но если они служат, – медленно произнес Радомир, переводя взгляд на Горислава, – то у них должен быть хозяин. И логово. Ты осматривал лагерь перед тем, как мы остановились. Их следы… откуда они вели?

Глава 13: След, Ведущий Назад

Горислав отошел от мертвых тел и подошел к самому краю круга света, отбрасываемого угасающим костром. Он замер там, на границе между крошечным островком безопасности и бездонным океаном ночного леса. Его фигура была напряженной, он вглядывался в темноту так пристально, словно мог видеть сквозь нее, читать невидимые письмена, начертанные на стволах деревьев и в складках тьмы.

– Я думал об этом с самого начала боя, – тихо, почти про себя, ответил он на вопрос Радомира. – Все было неправильно.

Всеволод, все еще пытавшийся осознать идею о "братстве", нахмурил свою густую рыжую бровь.

– Что неправильно? По-моему, все как раз правильно вышло. Мы их побили, вот и все. Они больше никого не ограбят.

– Не в том дело, – Горислав медленно покачал головой, не оборачиваясь. – Я не о бое. Я об их поведении. Когда тати – обычные лесные разбойники – устраивают засаду, они лежат у дороги. Они ждут. Часами, иногда днями. Их следы – это тонкая, запутанная паутина. Они подкрадываются, наблюдают, прячутся. Их цель – напасть на слабого и застать врасплох. А следы этих… они были другими.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в ночной воздух.

– Я нашел их тропу еще за полверсты отсюда. Четкая, хорошо утоптанная. Они шли большой группой, в ногу. Они не прятались. Не таились. Они шли по лесу, как хозяева.

Радомир замер. Он почувствовал, как по горлу разливается ледяное предчувствие, мешая дышать. Он начал догадываться, к чему клонит следопыт, и эта догадка была страшнее любых разбойников.

– Что ты хочешь сказать, Горислав? – спросил он, и его голос стал глухим.

Следопыт наконец обернулся. Его обычно спокойное, невозмутимое лицо было серьезным как никогда. В свете догорающих углей его глаза казались темными провалами.

– Я хочу сказать, что они не устраивали засаду на нас. Они просто шли по своей дороге. Они шли из той стороны, куда мы едем. С запада. Из стороны Перелесья.

Эта простая, буднично произнесенная фраза взорвалась в сознании, как греческая "молния", перевернув все с ног на голову. Всеволод озадаченно почесал в затылке своей огромной ладонью.

– Погоди-ка. Я что-то не пойму. То есть, они шли оттуда… и напали на нас? Какой в этом смысл? Если они от кого-то бежали, то не стали бы ввязываться в драку с вооруженными людьми. Проще было бы обойти.

– Они не бежали, – ответил Радомир, и в его голосе прозвучали нотки мрачного, холодного озарения. Он наконец-то понял. Все разрозненные кусочки – рассказ гонца, странные метки, уверенность нападавших – внезапно сложились в единую, пугающую картину. – Они не бежали и не охотились за добычей. Они патрулировали.

Он обвел взглядом темную, непроницаемую стену леса вокруг них.

– Это их лес. Это их дорога. Они – хозяева здесь. А мы, трое путников у костра, – мы нарушители. Мы зашли на их землю.

Горислав медленно кивнул, его глаза блеснули в полумраке. Он подтверждал догадку друга.

– Именно так. Они шли уверенно, как княжеская дружина по своему городу. Они не искали добычу. Они искали чужаков. И они нас нашли.

В одно мгновение мир вокруг троих воинов изменился. Еще час назад они были карательным отрядом князя, силой, идущей наводить порядок в далекой, охваченной смутой деревне. Теперь они внезапно осознали себя тремя крошечными лазутчиками на вражеской территории, которая простиралась на много верст вокруг. Таинственная беда в Перелесье больше не была локальной проблемой одной деревни. Она расползлась, пустила свои черные метастазы, и весь этот лес, молчаливый и враждебный, был ее царством. А "братство черного пера" – ее верными, жестокими стражами.

Радомир посмотрел на запад, в непроглядную, зловещую тьму, откуда пришли эти разбойники и куда лежал их собственный путь. Он не знал, что ждет их там, за следующим поворотом, за следующим холмом. Но теперь он точно знал одно. Они идут не просто спасать деревню от нескольких суеверных разбойников или лесных духов, как они думали, выезжая из Киева.

Они шли на войну.

Глава 14: Последний Перелесок

После той ночной схватки путь изменился. Еще два дня они ехали на запад, но теперь это было не просто путешествие, а напряженное, настороженное продвижение по вражеской земле. Разговоры почти прекратились. Всеволод больше не улыбался, его рука редко покидала рукоять секиры. Горислав, казалось, превратился в сгусток внимания, его глаза непрерывно сканировали окрестности, а уши ловили малейший шорох. Радомир ехал, погруженный в свои мысли, и борьба в его душе была не менее ожесточенной, чем недавний бой.

Лес постепенно отступал. Древний, темный бор сменился более светлыми, но не менее унылыми перелесками. Появились обширные, заброшенные поля, заросшие высоким, пожухлым бурьяном и репейником, который цеплялся за стремена. Земля стала более холмистой, пошли овраги, поросшие ольхой и орешником.

И Радомир начал узнавать эти места.

Каждый поворот дороги, каждый знакомый изгиб ручья отзывался в его сердце двойственным чувством. С одной стороны, это было возвращение домой. Теплое, ностальгическое волнение охватывало его, когда он видел знакомые приметы. Вот тот самый пологий холм, "Лысая гора", как они звали его с мальчишками, с которого зимой они, визжа от восторга, катались на выдолбленных корытах и старых щитах. А вот развилка у могучего, разбитого молнией дуба. Его черная, обугленная вершина торчала в серое небо, как укор богам. Старики говорили, что в безлунные ночи у его корней собираются лесные духи и ведьмы. Раньше эти истории вызывали у него лишь веселый, щекочущий нервы трепет. Теперь – глухую, сосущую тревогу.

Он старался не думать о "братстве черного пера", о мертвых разбойниках и уродливых метках. Он цеплялся за светлые, чистые образы из своего детства, как утопающий за щепку. Вспоминал, как пахнет сено на отцовском сеновале, какой вкус у испеченной матерью лепешки, как звенит смех Зоряны, когда он толкнул ее в реку. Эти воспоминания были его броней, его щитом против той мрачной реальности, которая, как он чувствовал, ждала его впереди.

На третий день после схватки, когда солнце достигло зенита, но так и не смогло пробиться сквозь плотную пелену облаков, они подъехали к последнему перелеску. Он был небольшой, но густой, и именно он дал название деревне. Перелесье.

Радомир помнил его другим. Это был светлый, веселый, преимущественно березовый лесок. Летом он был полон грибов и ягод, а весной – залит голубыми коврами подснежников. Он звенел от пения птиц и был пронизан золотыми солнечными бликами, которые играли на белой коре деревьев.

Сейчас он выглядел иначе. Как умирающий старик. Серые, почти белесые от сырости, голые стволы берез стояли в густой, чавкающей грязи, словно кости, торчащие из болота. Между ними темнели редкие, мрачные ели. Воздух был неподвижным, тяжелым и пах прелью и гнилью. Даже вороны, которые обычно устраивают шумные сборища в таких местах, молчали. Лес был мертв.

– Она за этим лесом, – тихо сказал Радомир, указывая рукой вперед. Его голос был немного севшим от волнения.

Они спешились. Оставлять лошадей без присмотра было опасно. Всеволод, как самый сильный, остался с ними, держа секиру наготове. Радомир и Горислав пошли вперед, на разведку. Они двигались так бесшумно, как только могли, ступая с кочки на кочку, с сухого корня на мох. Их кольчуги, предусмотрительно обмотанные тканью, не звенели. Они прислушивались к каждому звуку.

Но звуков не было. Ни пения птиц, ни стука дятла, ни шелеста зверя. Абсолютная, неестественная, мертвая тишина. Такая тишина бывает только на заброшенных кладбищах или в вымерших от мора деревнях. С каждым шагом сердце Радомира стучало все сильнее, отдаваясь в горле глухими, тяжелыми ударами.

Они дошли до опушки. Горислав присел за стволом толстой осины, всматриваясь вперед. Радомир, обогнав его на шаг, вышел из-за деревьев. И замер, словно наткнулся на невидимую стену.

Перед ним, в низине у реки, лежало Перелесье. Его деревня.

Но это была не та деревня, которую он хранил в своей памяти десять долгих лет. Это был ее призрак. Ее остывающий труп. И от этого зрелища воздух вышибло из легких, а в глазах потемнело. Надежда умерла.

Глава 15: Деревня Теней

Стоя на опушке, Радомир на мгновение закрыл глаза, и воспоминания нахлынули на него яркой, болезненно-сладкой волной. В его памяти это место было залито густым, медовым светом летнего солнца. Он помнил, как с этой самой опушки, где он сейчас стоял, доносился густой, многоголосый гул жизни. Шумный, непрекращающийся, живой. Это был слаженный хор из десятков звуков: мерного, звонкого стука молота из кузницы на краю деревни, мычания коров, возвращавшихся с пастбища, задорного лая собак, встречавших хозяев, визга и смеха чумазых ребятишек, гонявших по широкой деревенской улице тряпичный мяч. Над соломенными крышами к самому синему небу стояли ровные, белые столбы дыма. Деревня пекла хлеб, и в воздухе витал его сытный, умопомрачительный аромат, смешанный с запахом парного молока, свежескошенного сена и речной воды. Деревня жила. Дышала. Работала. Смеялась.

Он открыл глаза.

То, что он видел сейчас, было ее трупом. Искаженным, застывшим, остывающим.

Перелесье встретило их гробовым, абсолютным молчанием. Над крышами не вилось ни одной, даже самой тонкой струйки дыма, хотя время было обеденное, и в каждой избе должен был топиться очаг. Главная улица, которую он помнил широкой, утоптанной и полной людей, сейчас была пустой, безлюдной полосой липкой, черной грязи. Ни детей, ни женщин с ведрами, ни стариков на завалинках. Даже вездесущих кур, вечно копошащихся в пыли, и тех не было видно.

Избы стояли понурые, вросшие в землю, словно уставшие от долгой, безнадежной жизни. Их маленькие окна, темные и пустые, смотрели на мир слепыми, безразличными глазницами. Окна некоторых домов были заколочены крест-накрест грубыми, свежесрубленными досками. Это было сделано небрежно, впопыхах, как будто тот, кто это делал, отчаянно спешил и боялся. Двери большинства домов были плотно, наглухо закрыты.

Изгороди и плетни, которые он помнил крепкими, во многих местах прогнили, обвалились, и сквозь них пророс сорняк. Сады, которые по осени должны были ломиться от налитых соком красных яблок, стояли запущенные, дикие. Под деревьями на земле ковром лежали неубранные, гниющие, источающие кислый запах плоды.

На околице, возле колодца с высоким, застывшим журавлем, Радомир увидел единственное живое существо. Тощий, облезлый пес с торчащими ребрами и свалявшейся шерстью сидел, поджав хвост под себя, и смотрел на них испуганными, полными тоски глазами. Он не лаял. Он даже не рычал. А потом, когда Радомир сделал шаг вперед, пес жалобно, по-щенячьи заскулил и, припадая к земле, шмыгнул под ближайшее полусгнившее крыльцо, исчезнув в темноте.

– Матерь Божья… – прошептал Всеволод, который неслышно подошел с лошадьми. Даже на его обычно невозмутимом, добродушном лице отразился неподдельный шок. – Что здесь случилось? Чума?

– При чуме выносят мертвых. Или сжигают дома, – тихо, не отрывая взгляда от пустой улицы, ответил Горислав. – А здесь… здесь все прячутся. Прячутся от живых.

Радомир ничего не ответил. Он механически взял поводья своего коня и медленно повел его в поводу. Каждый шаг по знакомой с детства улице отдавался тупой, ноющей болью в сердце. Он смотрел на дома, и память услужливо подсказывала, кто в них жил. Вот дом старосты Еремея, крепкий, на две половины. Дверь заперта, ставни плотно закрыты. А вот, через дорогу, почерневшая от копоти кузница, где всегда гудел огонь и раздавался звон металла. Огонь в горне давно погас, а на широкой наковальне, на которой его отец правил охотничьи ножи, лежал толстый, рыжий слой ржавчины.

Он смотрел на дома и видел лица. Вот здесь жила вдова Марфа с тремя дочками, всегда веселыми, румяными, как яблоки из их сада. А здесь – кривоногий мельник Гриша, чьи бесконечные шутки и байки заставляли хохотать всю деревню на праздниках. А дальше – дом охотника Микулы… того самого, что пропал первым.

Сейчас их дома выглядели как пустые, выбеленные временем глазницы черепа. Страх был не в том, что Радомир видел – заброшенность и разруху. Страх был в том, чего он не видел. Он не видел жизни. Не видел дыма. Не видел движения. Не видел надежды. Эта деревня умерла, но ее жители еще не знали об этом. Или боялись признаться себе в этом.

Глава 16: Лица из-за Ставен

Они медленно, шагом, двигались по главной улице к центру деревни. В оглушительной, мертвой тишине любой звук казался кощунственно громким. Монотонный, унылый скрип их кожаных седел. Глухое, чавкающее хлюпанье копыт в вязкой, черной грязи. Звяканье кольца на уздечке. Эти звуки, обычные для любого путника, здесь, в этом царстве безмолвия, разносились далеко, словно набат, объявляя об их вторжении.

Лошади шли неохотно, то и дело всхрапывая и прядая ушами, чувствуя неестественность этого места. Радомир ехал, не поднимая головы, его взгляд был прикован к грязной, раскисшей земле. Смотреть на мертвые дома было невыносимо.

И тут краем глаза он заметил движение.

Это было едва уловимо. В одном из домов справа, в темной, узкой щели между прикрытыми, но не запертыми ставнями, на одно короткое мгновение мелькнуло что-то бледное. Овал лица. Оно пробыло там один удар сердца и тут же исчезло, словно его владелец отпрянул от окна в ужасе.

Радомир резко поднял голову, вглядываясь в окна. И он увидел другое. В доме напротив, в крохотное, как кулак, оконце-волокушу, смотрела пара испуганных, широко раскрытых глаз. Они тоже исчезли, как только встретились с его взглядом. Потом он заметил еще одно лицо, детское, в окне дома у перекрестка. И тоже – мгновение, и его не стало.

Жители были здесь. Они не умерли от чумы и не разбежались все до единого. Они сидели в своих домах, заперев двери на все засовы, заложив их изнутри скамьями, затаившись во мраке и тишине. И они смотрели. Смотрели на троих всадников из темноты своих жилищ-нор, как испуганные лесные зверьки, к чьему убежищу подкрался хищник.

В их взглядах, которые Радомир успевал перехватить, не было ни любопытства к пришельцам, ни радости от возможного спасения. Там был только страх. Всепоглощающий, первобытный, животный страх. Страх перед всем, что приходит извне. Они не знали, кто такие эти трое чужаков, с ног до головы закованных в железо. Новые разбойники, что пришли закончить дело предыдущих? Или еще одна, доселе неведомая беда?

Радомир натянул поводья, останавливая своего коня прямо посреди улицы. Всеволод и Горислав остановились рядом.

– Эй! Люди! – крикнул он, и его собственный голос показался ему чужим и оглушительным. Он разнесся над мертвой деревней, ударился о стены домов и вернулся глухим, одиноким эхом. – Мы из Киева! От князя Владимира! Гонец ваш, Остап, добрался до князя! Мы пришли помочь!

Он замолчал, вглядываясь в окна, ожидая ответа. Скрипа двери. Голоса. Хоть какого-то знака.

Но ответа не было. Более того, лица в окнах исчезли окончательно. Ставни, которые были прикрыты, теперь с глухим стуком захлопнулись плотнее. Веревки, державшие их, натянулись. Деревня словно втянула голову в плечи, съежилась, окончательно закрывшись от них. Она не поверила. Или поверить было страшнее, чем сидеть и ждать своей участи.

– Не верят, – нахмурившись, пробасил Всеволод. – Испуганы до смерти. Думают, мы их выманиваем.

– Они боятся не нас, – поправил его Горислав, чей тихий голос прозвучал особенно отчетливо. – Они боятся открывать двери. Боятся выходить наружу. Боятся самого воздуха за порогом своего дома. Для них мир там, снаружи, стал враждебным. Смертельно опасным.

Радомиру стало тошно. К горлу подкатил ком. Он понял, что беда в Перелесье – это не только пропажи и смерти. Деревня была больна. Смертельно больна не чумой, которая убивает тело, а страхом, который разъедал душу. И эта болезнь была заразнее и страшнее любой хвори.

Он больше не пытался никого звать. С силой дернув поводья, он поехал дальше, к дальнему концу улицы, туда, где за старыми ракитами стоял его дом. Часть его души, глупая, наивная, детская часть, все еще отчаянно надеялась, что хотя бы там, в месте, где он родился, что-то осталось от прежней жизни. Что его встретит знакомое лицо. Что кошмар обойдет это место стороной.

Другая, более трезвая и взрослая часть, закаленная в боях и походах, уже ни на что не надеялась. Она молча готовилась к худшему.

Глава 17: Дом у Реки

Он проехал мимо последних деревенских домов, и дорога свернула к реке. Там, на небольшом пригорке, в окружении старых, плакучих ракит, чьи ветви почти касались земли, стоял его дом. Дом его детства. Он был таким же, каким Радомир его запомнил, каким видел в своих снах. Крепкий сруб из толстых, просмоленных сосновых бревен, построенный еще его дедом на зависть всей деревне. Крыша, крытая дранкой, потемнела от времени, но не просела. Казалось, дом упрямо сопротивлялся общему упадку.

Но и он не избежал печати запустения, которая легла на все Перелесье. Маленький садик перед домом, где его мать выращивала мяту и ромашку, зарос густым, в человеческий рост, бурьяном и жгучей крапивой. Аккуратная калитка, которую отец чинил каждое лето, сорвалась с верхней петли и теперь висела криво, скособоченная, как подбитая птица. Дверь была плотно, наглухо закрыта.

Но окна… окна не были заколочены. В отличие от многих других домов, их не забили крест-накрест досками. Это была крошечная, почти безумная деталь, но именно она заставила сердце Радомира забиться чуть быстрее. Это была слабая, иррациональная, но все-таки надежда.

Он спешился у старой ракиты. Всеволод и Горислав молча остановились позади, не говоря ни слова, давая ему это время. Радомир передал поводья своего коня Всеволоду и медленно, словно ступая по тонкому льду, пошел к дому. Каждый шаг был гулким, тяжелым. Под ногами хрустели сухие стебли бурьяна. Сердце колотилось так сильно, что стук отдавался в висках, заглушая все остальные звуки. Что он ждал? Увидеть в окне лицо матери, постаревшей, но живой? Услышать голос отца? Это было безумием, он знал, что они давно в Киеве. Но это место было для него не просто срубом. Это было святилище его памяти.

Он подошел к крыльцу, всего три невысокие ступеньки. Поднялся. Его рука, тяжелая в стальной перчатке, медленно поднялась, чтобы постучать в знакомую с детства, иссеченную непогодой дубовую дверь. Он уже ощущал ее шершавую, теплую поверхность под пальцами.

Но в этот самый момент, когда его костяшки почти коснулись дерева, дверь с тихим, жалобным скрипом, от которого у Радомира все сжалось внутри, приоткрылась.

В узком проеме темного коридора показалась женская фигура. Она была окутана полумраком, и сначала он видел лишь силуэт. На ней было простое темное платье, волосы убраны под выцветший платок, но несколько непокорных прядей цвета спелой ржи выбились и обрамляли бледное, очень уставшее лицо. Лицо, с которого, казалось, стерли все краски, оставив лишь тень былой красоты. На нем застыло выражение тревоги и испуга, она явно услышала шаги и решилась посмотреть, кто пришел.

Но глаза… эти глаза Радомир узнал бы из тысячи, даже если бы не видел их десять долгих лет. Большие, серьезные, немного раскосые, цвета весеннего неба, в котором еще остался холод недавней зимы, но уже появилась глубокая, чистая синева. Они смотрели на него с недоверием, с тревогой, готовые в любой момент захлопнуть дверь, но потом, когда свет с улицы упал на его лицо, тревога сменилась ошеломлением, и в их глубине зажегся крошечный, неверящий проблеск узнавания.

– Радомир?.. – прошептала она.

Ее шепот был тише, чем шелест листвы, но для Радомира он прозвучал громче любого крика, громче княжеского приказа, громче лязга мечей. У него перехватило дыхание. Он словно забыл, как дышать, как говорить, как двигаться.

Перед ним стояла Зоряна.

Его подруга детства. Она не уехала. Она не вышла замуж в соседнюю деревню. Она осталась. Она здесь. И она пережила все то, что превратило их цветущую, живую деревню в это царство страха. В ее глазах, в тенях под ними, в преждевременно появившихся морщинках у губ он увидел всю боль и весь ужас последних недель. Встреча, о которой он иногда украдкой мечтал в долгие ночные дежурства, о которой грезил, вспоминая свое детство, произошла. Произошла посреди кошмара наяву, в вымершей деревне, на пороге его заброшенного дома. И от этого ее радость была горькой, а боль – невыносимо острой.

Глава 18: Женщина с Корзиной

Радомир ехал к своему старому дому, как во сне. Тишина, заколоченные ставни, всепроникающее чувство заброшенности – все это давило, сжимало сердце ледяными тисками. Он проехал мимо дома старосты, мимо почерневшей от бездействия кузницы. Каждый шаг коня по знакомой до боли, но теперь чужой и враждебной улице был шагом в мертвый, вывернутый наизнанку мир его детства. Он уже почти ни на что не надеялся, просто исполняя какой-то внутренний, иррациональный долг – дойти до конца, до того места, откуда он когда-то ушел в большой мир.

Его дом стоял на самом краю деревни, на пригорке, ближе к извилистой речке и заросшим камышом прибрежным лугам. Место было тихое, уединенное и, как он помнил, очень красивое. Дом выглядел не так безнадежно, как остальные. Ставни, хоть и висели кривовато, были открыты, а у порога не валялись горы мусора и гниющих листьев. Но и он был тронут упадком. Калитка сорвалась с верхней петли и висела под унылым углом, а маленький палисадник, где мать сажала цветы, зарос крапивой в человеческий рост.

Радомир спешился, механически передав поводья своему молчаливому другу Всеволоду. Он шагнул к покосившейся калитке, намереваясь просто постоять, посмотреть на дом, в котором родился. Просто помолчать.

И в этот самый момент он её увидел.

Женщина выходила из-за угла соседнего дома – низкой, приземистой, совсем уже вросшей в землю избушки. Она шла от реки, куда, видимо, спускалась по едва заметной тропинке. В руках она несла большую плетеную корзину, доверху набитую какими-то свежевыкопанными кореньями и пучками влажных, темных трав.

Она шла быстро, низко опустив голову, глядя себе под ноги. Все ее движения были торопливыми, нервными. Фигура, облаченная в простое, темное домотканое платье, была хрупкой, почти девичьей. Серый платок был накинут на плечи так, что почти полностью скрывал ее волосы. Она не заметила троих молчаливых всадников, стоящих у соседнего двора. Весь ее вид говорил о том, что она боится находиться на открытом пространстве и отчаянно спешит укрыться в безопасности своего жилища.

Она подошла к своей калитке – во двор того самого приземистого дома – и, подняв голову, чтобы отодвинуть засов, замерла. Замерла, как пойманная в силки лесная птица. Ее глаза резко расширились от ужаса при виде троих высоких, молчаливых мужчин в доспехах, с оружием наперевес. Ее рука инстинктивно, судорожно прижала корзину к груди, выставляя ее вперед, словно это был щит, способный защитить от беды.

Радомир застыл тоже. Время, казалось, остановилось, а потом хлынуло вспять, смывая десять долгих, тяжелых лет, и снова вернулось, ударив его прямо в сердце.

Лицо женщины было бледным, измученным. Оно стало тоньше, чем он помнил, острые скулы проступали отчетливее. Под глазами залегли темные тени от бессонных ночей или горя. Но он узнал бы ее из тысячи. Прямой нос с легкой, едва заметной горбинкой, которую она в детстве так не любила. Упрямо сжатые губы, выдававшие сильный характер. И глаза. Большие, серьезные, немного раскосые, цвета первого весеннего неба, в котором еще остался прозрачный холод зимы, но уже появилась глубокая, ясная синева. Это была Зоряна.

Она тоже смотрела на него. Пристально, не моргая. И страх в ее глазах, такой явный еще секунду назад, медленно начал таять, уступая место растерянному недоверию, а затем – ошеломленному, почти болезненному узнаванию. Ее губы, бледные и обветренные, дрогнули и беззвучно, одним движением воздуха, произнесли его имя.

– Радомир?..

Глава 19: Десять Лет Спустя

Молчание, повисшее между ними, было долгим, неловким и таким тяжелым, что, казалось, его можно потрогать руками. Оно было наполнено гулом несбывшихся лет, несказанных слов, непрожитых вместе мгновений. Радомир смотрел на нее и не знал, что сказать. Все обычные слова, что могли бы подойти для такой встречи, – «Привет», «Как ты?», «Я вернулся» – казались нелепыми, пошлыми и пустыми на фоне окружающей их мертвой тишины и затаившегося в ней ужаса.

Он видел, как она изменилась. Это была уже не та смешливая девчонка с веснушками на носу. Взрослая жизнь, а затем и недавний кошмар, оставили на ее лице свои безжалостные следы. Но сквозь усталость и печаль проглядывала та же упрямая сила, которую он помнил с детства. А она… она видела перед собой уже не того босоногого, вечно исцарапанного мальчишку, с которым они вместе строили шалаши и пускали венки по реке. Она видела высокого, широкоплечего, закованного в сталь и кожу воина. Чужого. С жестким, недетским взглядом и с тяжелым княжеским мечом у пояса. Человека, который привык убивать.

– Зоряна, – наконец выдавил он из себя, и его собственный голос показался ему грубым и чужим, не своим. – Я… мы из Киева. Помощь от князя.

Она медленно, как во сне, кивнула. Но ее взгляд был по-прежнему прикован к его лицу. Она словно пыталась пробиться сквозь эту стальную оболочку, сквозь налет лет и боев, чтобы найти в нем черты того мальчика, Рада, которого она знала.

– Остап добрался, значит, – прошептала она. Ее голос, в отличие от его, не огрубел. Он остался тихим, но чистым и звонким, как лесной колокольчик на ветру. И в нем слышалось не столько облегчение, сколько бесконечное удивление. – Мы уже и не надеялись. Думали, сгинул в лесу, как и все…

Всеволод и Горислав тактично остались стоять у лошадей, делая вид, что проверяют сбрую. Они были опытными людьми и понимали, что сейчас происходит не просто встреча воина-дружинника с местной жительницей. Прошлое встречалось с настоящим.

– Что здесь творится? – спросил Радомир, заставляя себя вернуться к делу, обводя взглядом пустую, застывшую деревню, темные окна и заколоченные двери. – Почему все прячутся?

На лице Зоряны отразилась тень невыразимой боли. Она опустила глаза на свою корзину, словно там, среди кореньев и трав, можно было найти ответ.

– Страх, Радомир. Он поселился здесь. И он съедает нас изнутри, как червь яблоко. Началось со скотины, как и говорил, наверное, Остап. А потом пропал Микула… следом маленькая Аленка… А с прошлой недели нет еще двоих. Степана и Федоры, они с другого конца деревни жили. Ушли ночью к соседям за солью и… не дошли. Люди боятся своих теней. Ночью слышны голоса из леса, шепот какой-то… И никто не знает, откуда и когда ждать следующей беды.

Она подняла на него свои огромные, потемневшие от тоски глаза.

– Нас осталась едва ли половина. Кто посмелее или у кого родня была в других весях, сбежали, пока было можно. Остальные сидят по домам и ждут. Ждут, когда придут и за ними. Каждый стук в дверь, каждый скрип на улице… все ждут.

– А ты? – спросил он, его взгляд упал на ее корзину, полную растений. – Ты не боишься выходить?

На ее губах промелькнула тень горькой усмешки.

– Я травница. Мать научила. Теперь вот за нее осталась. – Она кивнула в сторону деревни. – Кому-то же нужно собирать травы для больных. У старосты Еремея дочь в лихорадке бьется уже третий день. Да и страх… он ведь тоже болезнь, Радомир. Иногда нужно выйти ему навстречу, хоть на миг, чтобы не сойти с ума в четырех стенах. Чтобы доказать себе, что ты еще жива.

Глава 19: Десять Лет Спустя

Молчание, повисшее между ними, было долгим, неловким и таким тяжелым, что, казалось, его можно потрогать руками. Оно было наполнено гулом несбывшихся лет, несказанных слов, непрожитых вместе мгновений. Радомир смотрел на нее и не знал, что сказать. Все обычные слова, что могли бы подойти для такой встречи, – «Привет», «Как ты?», «Я вернулся» – казались нелепыми, пошлыми и пустыми на фоне окружающей их мертвой тишины и затаившегося в ней ужаса.

Он видел, как она изменилась. Это была уже не та смешливая девчонка с веснушками на носу. Взрослая жизнь, а затем и недавний кошмар, оставили на ее лице свои безжалостные следы. Но сквозь усталость и печаль проглядывала та же упрямая сила, которую он помнил с детства. А она… она видела перед собой уже не того босоногого, вечно исцарапанного мальчишку, с которым они вместе строили шалаши и пускали венки по реке. Она видела высокого, широкоплечего, закованного в сталь и кожу воина. Чужого. С жестким, недетским взглядом и с тяжелым княжеским мечом у пояса. Человека, который привык убивать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.