Александр Анатольев
Солдаты отчизны

Иван Дмитриевич Сахненко, старик лет семидесяти с небольшим, к обязанностям колхозного сторожа относился добросовестно, если не сказать большего. Крайне ответственно и с каким-то только ему одному понятным, чрезвычайно трепетным осознанием этой ответственности, из-за чего над ним порой с нескрываемой ехидцей в глаза, а вероятно больше по за глаза насмешливо подтрунивали односельчане. А он как будто и не замечал того, или делал вид, что не замечает. И с прежней скрупулезностью и невероятной дотошностью до мелочей, исполнял эти обязанности, как человек во всем пунктуально дисциплинированный и строго обязательный. По его стариковским представлениям, это только ему, человеку чрезвычайно исполнительному, старому и бывалому солдату только и могли доверить столь ответственную службу, причем никак не меньше, как наиважнейшего, государственного значения. А как же могло быть иначе. Вот уже второй год как ужасающе страшно полыхает война, немец вышел к Волге, по всем правительственным сводкам силится ее форсировать и приступом уже берет Мамаев курган. Здесь следует заметить, что время то действительно было временем тяжелейшего военного лихолетья, выходящее за все мыслимые и не мыслимые пределы человеческих возможностей, и невероятно нелегкого испытания для всего нашего народа. А Иван Дмитриевич, воспринимал происходящие тогда на фронте и в тылу страны дела острее других, еще и потому, что был в молодые годы настоящим, без всякого преувеличения доблестно-геройским солдатом своей отчизны. Это ему в молодые годы, всего лишь одному из всех наших односельчан, довелось служить срочную службу в 9-м гренадерском, прославленном, его императорского величества Сибирском полку русской армии, который в конце 19-го, начале 20-го веков дислоцировался на Дальнем Востоке и принимал активное участие в войнах России с Китаем и Японией. А начинал он свою армейскую службу в не менее прославленном и знаменитом 52-м Нижегородском драгунском полку, чеканил шаг и имел великолепную выправку строевого, бравого солдата-гренадера, да к тому же слыл певчим, то есть имел слух, красивый и сильный голос и был ведущим запевалой в ротном, солдатском строю. А коль так уж все в жизни его сложилось, то Иван Дмитриевич, невзирая на ерничество и насмешливость над ним, со стороны односельчан, при всяком подвернувшемся случае подчеркнуто важно претендовал на особую, «профессиональную» исключительность его великолепного знания такого понятия, как неукоснительное соблюдение дисциплины, потому как, знал в ней толк с молодых лет, ценил и слыл ее ярым и крутым поборником.

А в тот вечер, будь она неладная коровенка, как он не раз говаривал: «Хоть и беспутная животинка, но все ж таки, завсегда для семьи кормилица и поилица». И надо ж такому было случиться! Пока дочь Хавронья сладилась было ее подоить, мотнула беспокойная головой и, угодив рогом в паз стенного венца стайки, оставила его там. Провозился дед Иван с ней пре довольно много времени. Пока унимал кровоток, да пока шагал до бригады, так колхозники именовали на конном дворе, конюховское зимовье, где хранилась конская упряжь и, на ночь выставлялся сторожевой пост, то припоздал, припозднился так сказать с заступлением на свой столь ответственный «государственной важности» пост. К тому же, в тот вечер Верховик, ветер из Сухинской пади, как никогда стебал, остервенело своими свирепо-леденящими порывами, да быстро надвигающаяся темень осенней ночи, густыми созвездиями рассыпалась по всему небосклону. И были они в тот час столь холодно и синевато мерцающие встреч его стариковских глаз, как будто в помощь ветреному дуновению неприветливо и колюче слепили его. А он из-за этого, время от времени приостанавливаясь, оборачивался и возмущенно произносил:

– Бог ты мой, спирае проклятый шо и спасу не якого нема. И усе поганец як у трубу сопуе.

К его родному селу, со всех сторон сплошной стеной вплотную, подступали цепи близ лежащих невысоких гор. Сейчас они маячили перед ним расплывчато-горбатыми, мрачновато-темными силуэтами. И только не глубокая котловина Сухинской пади, смутновато-серым ковром таежного леса выделялась на их фоне и в угасающих сумерках, зыбко двоилась. Окидывая взглядом милые его сердцу места, он блаженно ласкал свой взор и испытывал необычайно волнительное восхищение красотой, этой на первый взгляд не очень приветливой земли. Вот она слева, теперь уже до щемящей приятности в душевном восприятие родная Елань, с ее не столь обширными полями, отвоеванными и его натруженными руками у вековой тайги. Раскорчеванные, распаханные трудом, сотканным и из его крестьянского пота и соли, в условиях невероятно тяжелых, даже и для таких двужильных как он. А за ней поодаль Свиновская падь, а в ряд Малофейские цикура. А правее их немногим, виднеются невысокие горы, за которыми скрывается Долгий ключ и где-то там же рядом Грековская падь. И все это места, где сложилась и считай уже прошла, пусть не всегда складная, но богатая для памяти на волнительные для души и сердца события его жизнь.