# Научи меня любить

Наталья Поль

ОН

Однажды я встретил её. Девушка, словно ангел, сорвавшийся с небес прямо в мои объятия. Тогда я ещё не ведал, что её небесно-голубые глаза навсегда поселятся в моей душе, преследуя меня ночами и вдохновляя на новые песни, посвященные лишь ей. А наш первый поцелуй… он навечно запечатлелся в моём сердце, словно звёздная пыль.

И вот, та самая девушка, понарошку, предложила мне стать её парнем. Я согласился, не подозревая, куда приведёт эта игра.

Но теперь я знаю одно: я больше никогда не упущу её. И неважно, что мой ангел сейчас не рядом. Важно, что она должна быть моей, и я не прощу себе, если хотя бы не попытаюсь её вернуть.

ОНА

Однажды я увидела его, и мир мой треснул, разделившись на "до" и "после". Только вот представить себя рядом с ним казалось немыслимым. Как это возможно, когда сердце, казалось, принадлежало другому? И, словно этого было мало, я, ослепленная глупой надеждой, предложила ему стать моей фиктивной парой. Что теперь? Теперь я тону в омуте собственных глупостей…

## Глава 1

Мика

Мне было двадцать – возраст безрассудной юности, когда душа жаждет полета навстречу ветру, не омраченному ни единой тенью сомнения. Но именно тогда, в двадцать, моя жизнь словно застыла, навеки пригвожденная к мертвой точке. Тогда я навсегда потерял ее. Ту, что была дороже всего на свете. Ту, чей образ до сих пор является мне во снах, спустя три года. Ту, чье имя невозможно с легкостью вычеркнуть из памяти, чьи черты не стереть из сердца. Ту, что значила для меня больше, чем музыка, которой я жил.

Я никогда прежде не знал, что такое настоящая потеря, пронзающая тело острой, щемящей болью, разрывающая в клочья мою и без того израненную душу. Даже в четырнадцать, когда я лишился самого дорогого человека, подарившего мне заботу и поддержку в самые темные дни, даже тогда я не испытывал такой нестерпимой муки. Он дал мне нечто, благодаря чему я не сломался окончательно, нечто, что до сих пор помогает держаться на плаву. Он подарил мне музыку. Но чтобы рассказать эту историю, нужно вернуться к самому ее началу, на десять лет назад, в те времена, когда я был еще ребенком.

Мать никогда не любила меня. Я был нежеланным ребенком, горьким напоминанием о разбитом сердце юности. Если бы не дед, настоявший на моем рождении, я бы никогда не увидел этот свет. Мой отец, которого я совсем не знал, оказался лишь мимолетной страстью, оставившей после себя лишь боль в душе Агаты Габриэловны и меня – живое воплощение ее утраты. Агата Габриэловна… Женщина редкой красоты, с вороными, чёрными кудрями, ниспадающими на плечи, и карими глазами, такими теплыми, как утренний кофе. Она всегда держалась с достоинством, сохраняя видимость благополучия даже в самые мрачные дни, коих было немало. Но после моего рождения в ее сердце поселилась тьма. Я был живым укором, и она с трудом могла смотреть на меня. Лишь дед, заменивший мне обоих родителей, спас меня от участи быть никем. Он дал мне имя, фамилию и отчество, и я вечно буду ему за это благодарен. Пусть я и не унаследовал светлые волосы и грубые черты лица моего отца, но все же в моих чертах было нечто от него, что распаляло ненависть матери ко мне. О том какой был мой отец внешне я узнал совсем случайно обнаружив под подушкой в спальне матери его фотографию. Должно быть мама его сильно любила, если хранила её, но об этом мне вовсе не хотелось знать.

Зато я был копией Габи – Габриэля Фернандеса, моего деда. Истинный испанец, он в молодости переехал в Россию и навсегда полюбил Тверскую область. Весьегонск – наш город, покорил его своей живописной природой. Жили мы скромно, в отличие от его богатых родителей, оставивших фазенду в Мадриде двоюродной сестре моего прадеда.

То, как я жил, сложно было назвать жизнью. Мать все чаще топила горе в вине, забывая обо мне. Я был предоставлен сам себе. Учеба не привлекала, но дед, пока был жив, не давал мне спуску. Он твердил, что образование – это мой шанс встать на ноги. Поэтому я с ранних лет грыз, как говорится, гранит науки и мог похвастаться поступлением в престижный вуз. Но к моему сожалению этому не суждено было случиться.

Время шло, и дед слабел. Здоровье его ухудшалось, денег не хватало. Пока Габи получал пенсию как заслуженный адвокат, мы еще держались на плаву. Он мечтал, что когда-нибудь и меня пристроит в эту сферу.

Все изменилось с его смертью. Помню тот день, как сейчас. Я рано вернулся домой, физкультуру отменили, и я спешил к деду с отличной отметкой по математике. Но он уже не дышал. Он сидел в своем любимом кресле, тихо покачиваясь, и казалось, просто уснул. Но, подойдя ближе и легонько пощекотав его, я понял: что-то не так. Раньше дед всегда реагировал на мои попытки его разбудить, а тут – тишина. Так я узнал, что его больше нет.

Мать работала официанткой в ресторане, куда в шестнадцать лет пристроила и меня. Вместо того, чтобы учиться я вынужден был работать уборщиком отчего моя успеваемость покатилась в тартарары. В вуз я так не поступил. Денег не хватало, чтобы расплатиться с долгами. Но это еще была жизнь, пока в нашем доме не поселился Толик. Грыжко Анатолий Михайлович, как он любил, чтобы я его называл. Деда не было в живых уже три года, и этот человек с первого дня невзлюбил меня. Все деньги матери уходили к нему. Он считал себя хозяином, говорил, что мы ему обязаны за то, что он погасил наши долги. Мне удавалось прятать свои небольшие заработки. С шестнадцати лет я копил, отказывая себе во всем. Никаких свиданий, посиделок с друзьями в барах, новой одежды. Я собирал на мечту – уехать в Москву и начать жизнь с чистого листа.

Ах да, я был копией своего деда. Ярко-зеленые глаза, длинные густые ресницы, темные брови и слегка вьющиеся черные волосы – я выделялся из толпы. И еще я играл. Играл на гитаре хорошо, талантливо, как и мой дед. Он подарил мне ее однажды, сказав:

– Береги «Ласточку» как зеницу ока! Она тебя еще прославит!

– «Ласточку»? – удивился я.

– Именно! – кивнул дед. – Когда-то в юности мне ее подарил один известный певец, заметив мой талант.

– Но как он мог заметить твой талант, если у тебя не было инструмента? – засмеялся я.

Дедушка задумался.

– Да, ты прав! – рассеянно подтвердил он. – Однажды, когда сильно нужны были деньги, я пел в парке Победы. Там-то меня и заметил тот человек.

– И он просто отдал тебе свою гитару?

– Не поверишь, но да! Я и сам тогда был удивлен.

– Вот дела! – только и сказал я, не спросив главного: почему гитара называлась «Ласточкой».

С шести, а может, и с пяти лет я начал заниматься на ней. Дед помогал, подсказывал, а я схватывал все на лету. К десяти годам я уже мог похвастаться хорошей игрой, что бесило моего отчима. Свою злость он показывал кулаками и бранью. Я не понимал, что моя красивая мать нашла в этом куске дерьма. Выпивка не портила ее. Она оставалась такой же молодой, какой я помнил ее в детстве. Тогда я даже гордился ею. Но не теперь, когда она связалась с этим альфонсом Толиком. Он был крепким, с обвисшим животом, темной щетиной и цепкими, хитрыми карими глазами, прожигавшими во мне дыру.

Конечно, я продолжал играть и после смерти деда. Именно тогда я и сочинил свою первую песню, которую усовершенствовал втайне.

"Ты всегда был и останешься светом в моей жизни" – так она называлась.

Уже час я бился над лирической песней, но слова, словно строптивые кони, не желали ложиться на бумагу, повергая меня в тихую панику. Сегодня вечером – мой первый выход на публику, а я, как назло, не могу выжать из себя ни строчки. Да и не горел я желанием выступать в ресторане. Я сочинял и играл для души, и, конечно, для дедушки, который, я верил, слышит меня. Но на днях мою игру услышал кое-кто другой. Игорь Николаевич, мой начальник. Он буквально ворвался в подсобку, где я репетировал, и застыл, ошеломленный. "Вот черт, зачем я вообще здесь начал играть?" – промелькнуло у меня в голове, и я виновато оглядел внушительную фигуру босса. Высокий, подтянутый, с темной, всегда безупречно уложенной шевелюрой, Игорь Николаевич в свои пятьдесят с небольшим выглядел превосходно. Конечно, возраст давал о себе знать: серебро пробивалось в волосах, а в уголках губ залегли морщинки – следствие частых улыбок. Но это его не старило, а, напротив, придавало шарма. Он был одет с иголочки: коричневый кашемировый пиджак, накрахмаленная белая рубашка и отутюженные до блеска черные брюки. На добром лице пробивалась легкая небритость. Несмотря на стремление казаться строгим, в душе он оставался дружелюбным человеком, что я в нем ценил больше, чем показную роскошь богатых выскочек, озабоченных лишь количеством нулей на счету.

– Мика! Да ты, оказывается, настоящий талант! – воскликнул он радостно, подходя ближе.

Забыл представиться. Мое полное имя – Микаэль, что в переводе с греческого означает "подобный Богу", кем я, конечно же, не являюсь. Имя это мне никогда не нравилось, и я не понимал, почему дедушка выбрал именно его. В узком кругу меня звали по-разному: мать – Микаэлем, отчим – Мишкой, дедушка – Мигелем, или Микой. Так называть себя я позволял лишь самым близким, которых было немного. Игорь Николаевич, к моей вящей гордости, оказался в их числе.

В напряжении я смотрел в возбужденное лицо начальника, ожидая, как говорится, приговора. Мне почему-то казалось, что он сейчас уволит меня без каких-либо рекомендаций. Ведь никто из персонала не позволял себе вольностей на рабочем месте. Все уважали Волкова Игоря Николаевича и беспрекословно выполняли любые его поручения.

– Слушай, у меня возникла одна грандиозная идея! – наконец произнес он, почесывая небритый подбородок. – А что, если ты сыграешь эту композицию сегодня вечером на званом ужине в моем новом ресторане "Белый Лотос"?

– Я?

– Да, ты! Просто не вижу никого, кто справился бы лучше. – Тут же отозвался начальник. – Мика, выручай! Дело – труба. Время поджимает, а подходящего музыканта я так и не нашел. Гости хотят изюминку, экзотику, а ты, как мне кажется, идеально подходишь под этот типаж.

В моих глазах мелькнуло сомнение, и Игорь Николаевич, заметив это, решил надавить.

– Ну, что тебе стоит? Всего лишь раз выступить, спеть пару песен. Я обещаю, в долгу не останусь. По окончании вечера получишь щедрый гонорар, – сказал он, прекрасно зная о моей нужде в деньгах.

– Ладно, так и быть, сыграю, – сдался я. – А кто мои слушатели?

Игорь заметно воодушевился.

– О, это сливки общества. Обухов Илья Романович! Слышал о таком? – Заметив мое недоумение, он хмыкнул. – Ну, конечно, откуда тебе знать? Ах да, Илья Романович занимается строительством. Его филиалы по всей России, да и за границей тоже. У него есть дочь, в которой он души не чает. Собственно, у нее день рождения, и они решили отметить его в моем ресторане. Ей исполняется восемнадцать, и Илья Романович настаивает на необыкновенном шоу в ее честь.

Меня начало распирать от негодования. Я терпеть не мог этих напыщенных аристократов, не знающих, куда девать деньги. Первым порывом было отказаться, но внезапно в памяти всплыл образ дедушки, убеждавшего меня не отступать от мечты, и я промолчал.

– Сколько вы мне заплатите? – вместо того, чтобы развернуться и уйти, спросил я.

– О, очень много! Денег хватит надолго.

– Договорились! Что ж, пойду готовиться, – сказал я, укладывая гитару в чехол. Моя мечта была так близка, что дышала мне в затылок. «Габи, скоро я уеду отсюда и стану знаменитым», – подумал я, подходя к двери.

– Браво, Мика! Прошу, не подведи! – крикнул мне вслед Игорь Николаевич, прежде чем я покинул комнату.

## Глава 2

Лина

Ожидание встречи со Стасом терзало меня, словно тонкая нить, натянутая до предела. Уже час я томилась в своей розовой обители, усердно расчесывая непокорную волну светлых волос, ниспадающих до талии. Уход за ними был тяжким бременем. Эти упрямые кудри, доставшиеся от природы, вызывали во мне бурю недовольства. Мысль о каре все чаще посещала меня, но мама, с ужасом, застывшим на ее безупречном лице, категорически пресекла мои порывы.

Мама была воплощением элегантности и порядка, возведенных в абсолют. Даже в своем облике она была безупречна. Темно-каштановые волосы, неизменно туго заплетенные в изысканную прическу, лоснились, словно фамильный сервиз, выставленный на солнце. Минимум косметики на лице, но какой эффект! Властный взгляд карих глаз поражал воображение. Мы были словно два разных полюса. Она – светская львица, обожающая приемы и дискуссии в закрытом женском клубе. Я же – бледная копия отца, голубоглазого блондина. Характером, видимо, пошла в бабушку, Валерию Константиновну, которая, в отличие от моего расчетливого отца, отличалась неуемным озорством и удивительной способностью влипать в самые невероятные истории. Как жаль, что я знала ее так мало. Она ушла, когда мне едва исполнилось десять. И меня всегда мучил вопрос: как у такой доброй, отзывчивой женщины, посвятившей жизнь благотворительности и создавшей фонд "Дом сердечной Обуховой", мог родиться такой холодный и расчетливый сын, как мой отец? Фонд, конечно, существует и поныне, но отец перестал появляться там после смерти матери, что, мягко говоря, не красит ни его, ни нашу семью.

Обухов Илья Романович. Звучит весомо, как имя владельца строительной империи, которая за годы его правления взлетела до небес, приумножив капитал в тысячи, если не в миллионы раз. Впрочем, точных цифр я не знаю – никогда не вникала в его дела, чем он, признаться, всегда был недоволен. Ему почему-то вздумалось, что именно мне суждено возглавить баснословное царство лет этак через пять. Видит во мне, наверное, хватку и серьезность – ни разу, дескать, не подводила. Только вот это совсем не моя история. В свои почти восемнадцать я знаю, чего хочу. И, увы, это не отцовская компания. С самого детства меня манила кисть, и я втайне предавалась своему увлечению. Помню, как однажды, гуляя с бабушкой по набережной, завороженно наблюдала за художником, с поразительной точностью переносившим на холст черты лица светловолосой девушки. Вернувшись домой, я тут же заперлась в своей комнате. Взгляд упал на вазу с пышными красными розами. И я, подражая тому художнику, принялась срисовывать ее, пока не добилась почти идеальной копии. Тогда и пришло осознание моего истинного призвания. Но родители мечты не разделили. Вместо художественной школы меня отправили на унылый факультет финансов. Однако я не сдалась. Продолжала рисовать, лелея надежду когда-нибудь вдохнуть жизнь в свою мечту.

Итак, распутав упрямые пряди, я затянула волосы в высокий конский хвост, выпустив у лица две кокетливые волны. Едва коснувшись век нежными бежевыми тенями, я достала из сумочки прозрачный блеск для губ и застыла перед зеркалом в нерешительности.

Голоса с первого этажа нашего трехэтажного элитного особняка вырвали меня из задумчивости.

– Здравствуйте, Марианна Вячеславовна! Ангелина дома?

Послышался шелест глянцевого журнала, – мамина утренняя слабость под чашку крепкого, дымящегося кофе.

– Здравствуй, дорогая! Поднимайся, может, ты уговоришь мою не пунктуальную дочь поторопиться. Она уже час собирается, а нам еще за Аллой нужно заехать, которая, кажется, опять сорвалась с цепи. Представляешь, разбила свой новенький седан!

При упоминании моей своенравной сестрицы я невольно закатила глаза. Кровные узы не сделали нас ближе. Алла рано повзрослела и в свои девятнадцать с хвостиком жила отдельно. Однажды она просто потребовала у родителей квартиру в центре города, заявив, что устала от их навязчивой опеки. Родители, конечно, уступили. Ей никогда ни в чем не отказывали. Алла всегда была образцом для подражания. Ее любили, ею восхищались, ей завидовали. Даже парень, в которого я когда-то влюбилась, обратил внимание на мою сестру, что причинило мне острую боль. Поэтому сегодня я собиралась с особым тщанием, зная, что Стас Громов обязательно будет на вечере. Ах да, забыла сказать: мы с сестрой были настолько разными, что даже цвет волос у нас был диаметрально противоположным. Алла – жгучая брюнетка. Ее прямые волосы каскадом ниспадают на плечи. Она часто стрижется, не скрывая этого, и мама ее всегда поддерживает. В отличие от меня. Разбитая машина Аллы не вызвала у мамы и тени упрека, тогда как за малейшую провинность меня ждала суровая кара.

– Обижаете, Марианна Вячеславовна! Я живо потороплю именинницу, – донеслось из гостиной, и Марго, весело подпрыгивая, начала подниматься по лестнице.

Я приготовилась к бурному вторжению лучшей подруги в мое личное пространство. Рита, словно сошедшая с обложки глянцевого журнала, а не направляющаяся на мой день рождения, выдержанный в строгом стиле, ворвалась в комнату.

– Линка, ты еще не готова?! – выпалила она с порога, демонстрируя себя во всей красе. На Рите был вызывающий черный топ без рукавов, расшитый синим бисером, кожаные бриджи, обтягивающие ее стройные ноги, и кремовые босоножки на умопомрачительной шпильке. Рыжие волосы распущены и, кажется, перегружены лаком, отчего кудри неестественными пружинами торчат в разные стороны. Мне вдруг стало смешно, но, хорошо умея скрывать свои чувства, я сохранила невозмутимое выражение лица.

– Как видишь, я все еще в поисках идеального наряда, – ответила я, бросив мрачный взгляд на гору одежды, разложенной на кровати. "Хорошо, что маман еще не соизволила появиться, иначе тут же устроила бы мне разнос за этот хаос", – подумала я, поморщившись от этой мысли.

Ритка, ничуть не смущаясь дорогими шмотками, весело хмыкнула и плюхнулась прямо на них.

– Эй, поосторожнее! Я вообще-то выбираю! Не хотелось бы явиться на собственное день рождения в слегка помятом прикиде.

– Да брось, Линуль! Тут и выбирать-то особо нечего. Тебе все к лицу, – отмахнулась моя подруга. Она всегда говорила начистоту, что мне, в общем-то, и нравилось в ней.

– Как тебе это? – спросила я, вытаскивая из-под спины Ритки синее платье с прозрачным темным подъюбником на талии.

– Неплохо, – сказала Ритка. По ее лицу я поняла, что наряд ее не особо впечатлил. – Но мне кажется, что здесь не хватает небольшого декольте, которое подчеркнет твой имидж и заставит некоторых тупоголовых пижонов гадать, что же скрывается под ним.

Под словом "некоторые тупоголовые пижоны" Ритка, должно быть, имела в виду Стаса. Она никогда не жаловала его, и я даже не могла предположить почему. Стасик, с гордым орлиным взглядом и глазами цвета индиго, всегда был обходителен с женщинами, что порой невыносимо раздражало меня. Каждый раз, замечая его с новой пассией, я умело прятала ревность, горько осознавая, что этот неприступный мужчина мне не принадлежит. Пока не принадлежит! Я лелеяла надежду, что сегодня капризная фортуна, наконец, улыбнется мне. Лишь только эта мысль промелькнула в голове, предательский румянец залил щеки, не укрывшись от проницательного взгляда моей подруги.

– Ага! Так я и знала! – воскликнула она, внезапно вскакивая и окинув взглядом живописный беспорядок моих вещей. После секундного раздумья она выудила из кучи короткое черное платье, расшитое серебряными блестками, с дерзким открытым вырезом на спине и соблазнительным треугольником на груди.

– Нет! – пропищала я, чувствуя, как кровь прилила к лицу. – Это слишком! Я никогда его не надену.

– Оденешь, и еще спасибо мне скажешь, подруга, – с озорством в глазах сказала Ритка, протягивая мне наряд.

Посмотрев на часы, стоявшие на тумбочке, я ужаснулась. Времени на раздумья почти не оставалось, а ведь я, собственно говоря, не так уж и долго проторчала здесь.

– Ладно! Но не думай, что я спокойно забуду об этом, Рита, – вырвав платье из ее рук, я тут же поспешила в ванную, чтобы переодеться.

– Я уверена, что Стасику придется по душе твой наряд, – крикнула Ритка вслед, довольно улыбаясь.

Закончив одеваться, я придирчиво осмотрела себя в зеркало. И действительно, платье смотрелось на мне потрясающе. Имея множество восхитительных нарядов, я и не могла предположить, что найду что-нибудь по душе. Честно говоря, я не особый любитель шопинга, и почти все вещи в моем шкафу выбирала мама, которая была сильно зациклена на имидже. Мне же нравились более закрытые, консервативные платья и, конечно, спортивные костюмы, в которых я чувствовала себя увереннее, нежели в гламурном шике, что сейчас обтягивал мою стройную фигуру. Но это платье меня очень удивило. "Похоже, у Ритки все же есть вкус", – подумала я, наконец подкрашивая свои пухлые губки прозрачным розовым блеском, занятие над которым меня перебили несколько минут назад.

– Ты что, уснула там? – Через несколько минут послышался недовольный рокот Ритки, которая все еще ждала меня.

Закончив с блеском и еще раз оглядев себя, я наконец развернулась и вышла из комнаты.

"Обещаю, что именно сегодня я окончательно завладею твоим сердцем, Стас", – подумала я, беря сумочку и с воодушевлением в глазах выходя из своей спальни.

"Белый Лотос", – прочитала я название, выгравированное на вывеске элегантного ресторана, чей облик напоминал трепетно распустившийся цветок кувшинки. Он поразил меня в самое сердце, своей непохожестью на те места, где я обычно находила утешение. Здесь я была впервые, и меня тронула мысль, что семья решила отметить мой день рождения именно в этом необычном уголке. Отец уже ждал внутри, занятый важной встречей, на которой, как он выразился, "дамским разговорам не место". Нас с гостями пригласили к вечеру, и вот я здесь, настолько очарованная, что слова казались бессильными передать мой восторг.

– Сюрприз! – произнесла мама, заметив мое изумление. – Он открылся совсем недавно, и поверь, это только начало. Главное – впереди. А теперь пойдем, не будем заставлять наших гостей ждать.

– Эм… Спасибо! – пролепетала я, обнимая маму. Но, как это часто бывает, моя радость оказалась мимолетной.

– Тоска смертная! – прошипела Алла, все это время не скрывавшая своего недовольства, выбивая нетерпеливую дробь накрашенным ноготком по двери, будто желая поскорее вырваться из заточения автомобиля.

– Аллочка! – Мать бросила на нее предостерегающий взгляд, призывая обуздать свой острый язык.

– Да что я такого сказала! – кисло бросила Алла, сбрасывая с плеч черную, как вороново крыло, пушистую шаль и выходя из машины.

Сегодня она блистала в коротком, вызывающе-красном платье. Моя сестра, как всегда, решила выделиться, словно родилась, чтобы быть в центре внимания. Она всегда была уверена в себе, точно зная, чего хочет. А хотела Алла, похоже, одного: чтобы все взгляды мужчин были прикованы только к ней.

– Алла, ты что, в этом собираешься на вечер? – крикнула мать вслед сестре, выскакивая из машины. Мне ничего не оставалось, как последовать за ними. Предчувствие скандала повисло в воздухе. – Я же просила тебя одеться приличнее. Это не вечеринка, где все дозволено. Здесь соберутся важные люди, которые очень нужны твоему отцу, и поэтому…

– Ой, да брось, мам! – усмехнулась Алла. – Как будто все здесь будут в строгих костюмах. Это же скука смертная. Да посмотри на нашу именинницу. Она и вовсе скромностью не блещет. – Добавила она, придирчиво оглядывая мой наряд, выглядывающий из-под бежевого плаща, который, как назло, распахнулся в самый неподходящий момент.

На лице матери при взгляде на меня отразилось заметное негодование, и я, как всегда, приготовилась к тираде. Каждый раз она находила повод, чтобы отчитать меня, но совсем не так, как свою любимицу Аллочку. Со стороны матери было достаточно лишь презрительного взгляда в мою сторону, чтобы я тут же почувствовала себя никчемной. "Прошу, только не сегодня!" – мысленно взмолилась я. Ведь понимала, что тогда мой день рождения будет окончательно испорчен, и я просто не смогу присутствовать на нем, мило улыбаясь всем нашим гостям. А главное – не расслаблюсь в присутствии Стаса и не признаюсь ему наконец в любви, когда мы останемся одни.

– Девочки, вы намеренно хотите раньше времени свести меня в могилу, да? Я же говорила вам… Отца точно хватит инфаркт, – покраснев от этой мысли, сказала она. И на этот раз никакого презрения и недовольства в мою сторону я не увидела, что немного удивило меня.

– Марианна Вячеславовна! Позвольте возразить, – вдруг вставила Рита, приходя на помощь. – Линка здесь ни при чем, это все моя идея. Если вас не устраивает ее наряд, то мы можем вернуться домой и быстро переодеться, конечно, при условии, что наша дорогая Аллочка поедет с нами.

– Нет, я не поеду! – шикнула Алла, злобно сверкая глазами на мою забавную Ритку.

– Но тогда и ужина не будет! – Заявила я.

Предчувствуя неминуемую бурю, мама вдруг неожиданно капитулировала.

– Хорошо, оставайтесь в чем есть, времени переодеваться все равно нет! – процедила она сквозь зубы. – Но Алла, смой этот кричащий макияж, а ты, – мама бросила колкий взгляд в мою сторону, – одерни платье, декольте слишком откровенное.

Я видела, как она отчаянно сдерживает поток ядовитых слов, готовых сорваться с языка. Мама прекрасно знала, что любая колкость в мой адрес – и вечер будет сорван: именинница объявит бойкот. А это ей было категорически невыгодно. Бизнес и респектабельность всегда стояли во главе угла в этой нашей, с позволения сказать, семье.

Сестра, словно хищница на охоте напоказ демонстрируя свои бронзовые ноги и покачивая бедрами, направилась к ресторану. Задержавшись в дверях, она бросила на нас томный взгляд, словно призывая последовать за ней. Не дождавшись реакции, сестра извлекла из сумочки зеркальце и, с наслаждением полюбовавшись на свое отражение, подчеркнула пухлые губы вызывающе-алой помадой. И наконец, грациозно ступая на каблуках, исчезла за стеклянными дверями, оставив остолбеневшего швейцара провожать ее восхищенным взглядом.

– Вечер обещает быть незабываемым! – саркастично заметила Ритка, не сводившая глаз с сестры.

– Ангелина! Думаю, ты и без меня знаешь, зачем отец позвал нас. – Мамин голос, острый, как лезвие, заставил меня вздрогнуть. – Не хочу никаких сюрпризов. А теперь… прошу. – С этими словами, словно брошенными в лицо провинившейся школьнице, она, чеканя шаг, направилась в зал. Я же, словно парализованная, застыла на месте. Казалось, ноги вросли в промозглую от холода землю. Нужно было собрать волю в кулак, сделать вид, что ее слова – всего лишь случайный шум, не задевающий мою душу. Но я ведь не железная! За маской неприступности скрывалось трепетное сердце. Слезы, словно непрошеные гости, рвались наружу, грозя смыть тщательно выведенные стрелки и пудру. А этого допустить было нельзя. Иначе… иначе я стану невидимой для него.

– Плюнь на нее! Ты сегодня королева, слышишь? Только ты! Вбей это себе в голову, и вперед! – Ритен голос, всегда полный непоколебимой уверенности, словно живительный бальзам, вернул мне силы.

Схватив из сумочки салфетку и зеркальце, я быстро подправила макияж. Нельзя терять ни минуты. Вместе с подругой я, наконец, решилась войти в ресторан.

Внутри было еще волшебнее, чем я могла себе представить. Позолоченный зал искрился и переливался в мерцающем свете хрустальных люстр и канделябров. Мраморный пол, отполированный до зеркального блеска, отражал танцующие огни, а чарующая музыка аккордеона звала в вихрь танца. Среди столиков, очерчивающих периметр, словно багряные тени, сновали официанты в безупречно отутюженной форме цвета темного вина, филигранно балансируя подносами с изысканными яствами и напитками. Столики были рассчитаны на пятерых, и эта расстановка меня немного порадовала. В правой части зала расположились гости постарше, мои родители беседовали с какой-то чопорной пожилой парой. Слева же шумела молодежь. После холодного выпада матери мне меньше всего хотелось сидеть рядом с ней. Отец лишь удостоил меня мимолетным кивком. Я направилась к своему месту, где меня уже дожидались Алла со своей лицемерной подругой, Ольгой Ольховской, и Стас, не сводивший похотливого взгляда с декольте моей сестры. И, по иронии судьбы, или, скорее, по злому умыслу судьбы, мне предстояло сидеть прямо напротив него. "Ну кто, кроме законченного садиста, мог такое придумать?" – промелькнуло в голове.

– Да уж, сюрприз так сюрприз! – прошептала Ритка, с ужасом наблюдая за развернувшейся передо мной картиной. Но отступать было некуда. Упасть в грязь лицом при всем честном народе я не собиралась. Натянув на лицо подобие беззаботной улыбки, я, как учила бабушка, гордо расправила плечи, подняла подбородок и с видом полнейшего спокойствия присела на свое место.

"Вечер обещает быть незабываемым. Выдержу ли я?" – эта предательская мысль прорвалась сквозь строй моих решительных заслонов. Но я тут же отогнала ее прочь, приказав себе думать лишь о нем – об объекте моих мечтаний, который, увы, даже не удостоил меня взглядом.

## Глава 3

Мика

– Дамы и господа! Рад приветствовать вас в моем скромном заведении! – прогремел голос Игоря Николаевича, взметнувшегося на сцену, словно на пьедестал. Я же, в тени кулис, колдовал над гитарой, силясь сродниться с атмосферой. Как и предполагал, эти надменные павлины высшего света утопали в беспечных беседах и чревоугодии, начисто позабыв о внешнем мире. Разумеется, им не было дела до мучений моего начальника, чье лицо от волнения пылало багровым заревом. Волна злости начала подниматься во мне. Хотелось сорваться вниз, в этот зал, и преподать урок хороших манер какому-нибудь зазнайке, например, тому самодовольному блондину в безупречном синем костюме. Этот богач, не стесняясь своей невежественности, громогласно хохотал, ухаживая за высокомерной брюнеткой, которая, кокетливо улыбаясь, потакала его выходкам. Меня охватило отвращение, и я тут же отвернулся от их столика, не удостоив вниманием остальных девиц. "Так, Мика, соберись, если хочешь вырваться из этой проклятой дыры," – прошептал я себе, кивком головы показывая Игорю Николаевичу свою готовность.

В ответ он торжественно провозгласил:

– А сейчас, в честь нашей очаровательной именинницы, прозвучит волшебная песня в исполнении Мигеля!

Оказавшись в эпицентре внутреннего хаоса, я вновь окинул взглядом зал. Гости продолжали свои беззаботные разговоры, и мне казалось, что никто не услышит меня. "Что ж, сыграю и покончу с этим," – решил я, начиная играть.

И полилась моя лучшая песня. Та самая, что была посвящена моему дедушке. В зале внезапно воцарилась тишина, и все взгляды, словно притянутые магнитом, обратились к сцене. Теперь мы поменялись ролями. Я игнорировал их, всецело отдавшись музыке, погрузившись в песню. В тот миг мне казалось, что зал опустел, и в нем остались лишь двое – я и мой дедушка, который с трепетом ловит каждое слово, слетающее с моих уст.

– Браво! – раздался крик, и мираж тут же рассеялся, уступив место гнетущей реальности. Открыв глаза, я увидел оживленный зал, где в центре уже кружились в медленном танце несколько пар.

Вдруг мой взгляд зацепился за светловолосую девушку в черном платье, одиноко сидящую за тем самым столиком, где я заметил пижона, вызвавшего во мне бурю негодования. Сейчас он танцевал с той брюнеткой, продолжая бесстыдно флиртовать. Девушка за столиком то и дело с грустью смотрела на него. Я сразу понял – она безответно влюблена в этого ловеласа. Рассматривая незнакомку, я вдруг ощутил острое желание увидеть ее улыбку, чтобы кто-нибудь пригласил ее на танец и стер неподдельную грусть, таившуюся в ее глазах, голубых, как волны океана. Не знаю, почему я решил, что они голубые, ведь она сидела довольно далеко. Но мне почему-то казалось, что именно этот цвет ей к лицу.

Закончив играть, я улыбнулся внезапно возникшей идее.

– Спасибо! – хриплым баритоном произнес я. В ответ раздались аплодисменты и одобрительные возгласы. Мой взгляд по-прежнему был прикован к девушке. Как бы я ни старался, не мог отвести глаз. – А сейчас я хотел бы сыграть одну нежную композицию, что недавно пришла мне в голову. Эта песня посвящается всем одиноким дамам, которые сейчас грустят. Не грустите, прекрасные леди, жизнь одна, и нужно наслаждаться ею сполна! – Осмелев, зачем-то произнес я, надеясь увидеть улыбку на ее прекрасном лице. Она заметно отличалась от всех этих расфуфыренных гламурных дам, присутствующих на вечере. И больше всего меня удивило то, что она светилась чистой, неподдельной искренностью, без малейшего намека на высокомерие.