# Там, за холмами

Томас Вулф

Третий и последний роман, опубликованный посмертно, – «Там, за холмами» – вышел в 1941 году, вновь извлеченный Асвеллом из той же большой рукописи. Обычно его считают незавершенным романом, некоторые критики рассматривают его как сборник набросков, рассказов и новелл. Он был сформирован редактором путем взятия группы глав, вырезанных из начала оригинальной эпической рукописи Вулфа, и присоединения к ним набросков из различных других источников. В книге рассказывается о жизни семьи Джойнеров в Северной Каролине со времен Гражданской войны до 1930-х годов. Джойнеры – предки по материнской линии и родственники Джорджа Уэббера, вымышленного персонажа, основанного самим автором, который фигурирует в двух других посмертных романах. Во время выхода в свет роман «Там, за холмами» был хорошо принят, а критик Книжного Обозрения Нью-Йорк Таймс написал, что в нем «содержатся некоторые из его лучших и, безусловно, наиболее зрелых работ».

## Глава первая. Быстрый и мёртвый


Примерно посередине Атлантического побережья Североамериканского континента расположена полоса земли, известная сегодня как штат Старая Катоба. Это древняя часть вечной Земли, но ее история довольно молода. Одно из самых ранних упоминаний о ней встречается в хронике старого Хью Фортескью. Его повествование настолько хорошо известно, что вряд ли стоило бы его пересказывать, если бы не любопытная легенда, выросшая из него.

В сентябре 1593 года Фортескью, один из самых отважных и знаменитых морских авантюристов того времени, отплыл из гавани Плимута с полным грузом провизии и материалов и, кроме своей команды, с компанией из ста семи мужчин, женщин и детей, которых он намеревался высадить на берегах Старой Катобы, чтобы основать там колонию. Колония, как всем известно, была основана через четыре месяца, в январе 1594 года. Согласно рассказу Фортескью, он оставался здесь в течение двух месяцев, помогая колонистам строить хижины и срубы; затем Фортескью отплыл в Англию, оставив колонию, которая, судя по всему, была хорошо устроена и шла полным ходом.

В намерения старого морского пса, как он рассказывает в своей пылкой хронике, входило вернуться в начале следующего года с дополнительными припасами для поселенцев и, конечно же, с целью собрать и увезти домой первые плоды их урожая или находок в Новом Свете. Однако неприятности на родине задержали его намного больше, чем он рассчитывал, и только в августе 1595 года он снова вошел на колышущиеся дюны в жемчужно-серые воды Большого Зонда. Он опоздал на целых шесть месяцев. И все знают, что он нашел.

Поселение было на месте, но все люди исчезли. Естественно было предположить, что они были истреблены индейцами. Однако, как ни странно, грубые хижины и домики остались нетронутыми. Фортескью утверждает, что с них была снята вся утварь, украшения и мебель, которая могла бы кому-то пригодиться, но следов насилия не было. Все вокруг было пустым и безлюдным. На краю поляны к дереву была прибита какая-то грубая табличка, на которой было грубо начертано слово «здесь» – или «heare», как оно пишется на самом деле. Ниже, в коре, был выжжен наконечник стрелы, указывающий в сторону пустыни. Это было все.

Фортескью и его люди, приняв эту зацепку за чистую монету или за то, что она могла означать, в течение нескольких недель исследовали дикую местность. Они не нашли ничего – даже следов, – что могло бы дать хоть какой-то намек на то, что случилось с людьми в поселении. Исчерпав все надежды и все возможности поиска, Фортескью снова отплыл и направился в Англию.

Вот и вся история – все, что было известно. С тех пор на эту тайну не пролилось никакого нового света. Но человеческий разум так устроен, что не может смириться с неразрешенной загадкой. Со времен Фортескью люди задавались вопросом, что же стало с потерянной колонией, и поскольку история не давала ответа, они были вольны придумать свой собственный ответ. Что, как мы вскоре увидим, они и сделали.

Прошло время, и в Старую Катобу пришли другие поселенцы. Их появление было очень похоже на то, как в конечном итоге заселялись все колонии Британской короны. Как и государство, частью которого ему предстояло стать, Старая Катоба росла с востока на запад. Ее расширение шло в неизбежном направлении, предписанном географией и экономическим давлением. Самые ранние поселения возникли в прибрежных районах, где были приливы и отливы. В 1660-х годах население колонии не превышало десяти тысяч человек, и они были распределены тонким поясом поселений, которые проникали вглубь страны не более чем на семьдесят пять или сто миль.

Через сто лет, перед началом Революционной войны, население выросло до двухсот тысяч человек и устремилось на запад, к предгорьям верхнего Пьемонта, у основания великой горной стены, в трехстах пятидесяти милях от океана. Бесстрашные первопроходцы и отважные охотники фактически преодолели последний барьер Запада, проложили себе путь через дикие земли, месяцами жили в одиночестве в стране индейцев и, в конце концов, вернулись, нагруженные мехами, шкурами и другими охотничьими трофеями в знак того, что они здесь побывали. Первые поселения за горной стеной, на западе Катобы, появились сразу после революции и стали прямым следствием войны: поселенцы были солдатами Континентальной армии, которых побудили отправиться туда земельные гранты, выданные им в качестве награды за службу.

Медленно, но верно движение на Запад продолжалось, и к первой четверти XIX века западные регионы штата настолько выросли в численности, что угрожали вырвать контроль над правительством у Востока, который до сих пор сохранял свое господство без всяких сомнений. Запад потребовал своего законного представительства в законодательном органе. Восток, застыв от гордости, отказался, а поскольку у Востока по-прежнему был перевес в численности населения, а также большая часть богатств, отказ остался в силе. Так начался первый из длинной череды конфликтов между Востоком и Западом, которые на долгие годы нарушили жизнь государства.

Но это была неравная борьба, и время было на стороне Запада. Восток отчаянно сопротивлялся этому гигантскому стриптизеру, этому непонятному деревенскому кузену, этой неотесанной деревенщине, но Запад, с его размашистой походкой, болтающимися руками и зубастой ухмылкой, не хотел понимать, когда его облизывают, а только вытирал с глаз всклокоченные волосы, коротко сплевывал через окровавленные губы и после каждого нокдауна снова наступал. Восток использовал все доступные ему средства, а когда честные средства не помогали, он не гнушался использовать нечестные. Одним из самых грязных и изощренных орудий было высокомерное утверждение, что Восток превосходит Запад по происхождению и воспитанию, а значит, рожден для того, чтобы править.

Сейчас история генеалогий очень значима и любопытна. В Америке, как и в большинстве молодых стран, люди гораздо реже становятся снобами в отношении того, что у них есть, чем в отношении того, чего им не хватает. Так, американцы редко бывают снобами в отношении денег, но они часто бывают снобами в отношении «семьи». Количество времени, которое некоторые жители Новой Англии и Юга тратят на разговоры о своих «семьях», просто ужасает. На Юге, особенно на Юге, эта забота, кажется, поглощает большую часть свободной энергии женского населения, поскольку аксиомой южной жизни является то, что женщина без «семьи» – ничто. Женщина может быть бедной; она может быть чудовищно невежественной (и обычно так и бывает); она может ничего не читать, ничего не видеть, никуда не ездить; она может быть ленивой, противной, тщеславной, высокомерной, ядовитой и бесчестной; ее стандарты морали, управления, справедливости могут ни на йоту не отличаться от стандартов толпы линчевателей: но, если она может громко и без обиняков заявить, что ее «семья» старше (а значит, лучше) других семей, то ее положение в обществе не вызывает сомнений, она – нежный цветок «южной культуры», с ней нельзя «разговаривать задом наперед» – словом, она «леди».

Так было и на этом заключительном этапе войны между Востоком и Западом. В крайнем случае, Восток заявил о своем праве управлять Западом по принципу «семьи». В государстве, до сих пор отличавшемся отсутствием аристократических притязаний, это было весьма своеобразным развитием событий. Но причины этого искать далеко не надо.

Теперь Восток понимал, что его дело безнадежно. Он разжирел на силе и теперь видел, что должен уступить перед новыми людьми Запада. Он читал признаки ослабления своего влияния и не хотел думать о будущем. Поэтому, как это почти всегда бывает в подобных обстоятельствах, Восток укрылся в славе воображаемого прошлого в качестве компенсации за угрозу потери своего будущего.

Произошло это следующим образом. Голые факты о Потерянной колонии, как их записал старый Хью Фортескью, уже давно были известны более грамотным жителям восточной части штата. Тайна исчезновения первых колонистов всегда была предметом спекуляций, и о ней сложилась целая легенда. Согласно этой легенде, жители колонии не погибли, а были взяты в плен и уведены в пустыню одним из индейских племен. Со временем они переняли язык и обычаи своих похитителей, вступили в брак с индейцами и родили детей, а те, в свою очередь, вступили в брак с колонистами более позднего времени. Таким образом, потерянная колония на самом деле вовсе не была потеряна. Из легенды следовало, что потомки этой колонии не только до сих пор живы, но и могут претендовать на самую древнюю английскую родословную среди всех жителей Нового Света – за тринадцать лет до Джеймстауна и за двадцать шесть до Плимута.

Долгие годы эта легенда существовала как фольклор, поддерживаемая праздным любопытством и сплетнями. Никто в нее не верил. И только примерно за десять лет до Гражданской войны, когда легенды Массачусетса и Вирджинии уже обросли традициями, легенда о Катобе стала приобретать достаточно внушительные очертания, чтобы кто-то мог воспринимать ее всерьез.

Тогда профессор истории одного из местных колледжей опубликовал книгу под названием «История потерянной колонии». Она получила некоторое мимолетное признание в широких кругах ученых как довольно интересный эксперимент в области предположительных возможностей. Сам автор не претендовал на что-то большее. Он был слишком консервативным и осторожным историком, чтобы пытаться доказать, что легенда о выживании колонистов благодаря браку с индейцами была чем-то большим, чем просто теорией возможного развития событий. Тем не менее, как это до боли знакомо любому краеведу, он иногда позволял своему патриотическому пылу взять верх над научным суждением и, выражаясь современным языком, был склонен «давать себе поблажки».

Несомненно, именно по этой причине книга произвела значительный фурор на родине. Ее продажи в Старой Катобе были феноменальными, а эффект оказался одновременно глубоким и поразительным, причем таким, какого достойный профессор не предполагал и не предвидел. Время пришло, и жители восточной части штата с нетерпением ухватились за книгу и сразу же начали вышивать и плести, как это делают композиторы, так называемые «импровизации на тему». В этом виде интеллектуальных упражнений особенно преуспели дамы. Начав с нуля – правда, с самого захудалого – они стали возводить сверкающее здание чистой фантазии, и все это, разумеется, на основе чего-то, что началось просто как волнующая мысль, быстро выросло до радужной надежды и закончилось непоколебимой уверенностью в том, что они сами происходят от предполагаемых выживших обитателей Потерянной колонии.

Практически мгновенно возникла новая, весьма эксклюзивная общественная организация, получившая название «Общество сыновей и дочерей аборигенов». Аристократические притязания ее членов грозили в одночасье затмить даже надменные претензии Ф. Ф. В. и потомков «Мэйфлауэра». «Сыновья и дочери аборигенов» только что узнали, кто они такие, и отныне не будут играть вторую скрипку ни для кого. «Конечно, это хорошо, – покровительственно говорили они, – говорить о королевских грантах, плантациях на приливах и первых днях Плимута, но нельзя считать, что такие пустяковые оригинальности имеют большое значение для людей, которые по происхождению являются потомками первых английских колонистов и индейских вождей». Было удивительно наблюдать, с какой гордостью аборигены заявляли о наличии в их жилах этого дикарского оттенка. Дамы, чьи мужья потянулись бы за дуэльными пистолетами при любом обвинении в том, что в их крови недавно появился цвет, без малейших колебаний заявляли о своих смуглых предках, живших примерно два с половиной века назад.

Нашлись недоброжелатели, которые предположили, что во всем этом необычном спектакле необходимость была матерью изобретения, и готовое принятие легенды Катобы за исторический факт было не более чем ожиданием народа, который слишком долго был раздражен собственной безвестностью и слишком долго был равнодушен к претензиям «семьи». Так, «одна семейная дама» в Виргинии, как известно, заметила однажды, когда ей сообщили, что ее племянник женился на простом ничтожестве только потому, что любил ее:

– Ну, а чего еще можно ожидать? Он воспитывался в Джонсвилле, а это практически город Катоба.

Это проницательное замечание в значительной степени отражает ту оценку, которую обычно дают Старой Катобе посторонние люди. И, конечно, верно, что история штата всегда отличалась скорее домашней суровостью, чем аристократическим великолепием.

Несмотря на все насмешки и издевательства, «Общество сыновей и дочерей аборигенов» крепло и процветало по всей восточной части штата. И то, что начиналось как общественная организация, быстро превратилось в главного союзника укоренившейся власти в политике штата. «Сыновья и дочери» привлекли свою самую тяжелую «семейную» артиллерию, чтобы сдержать натиск Запада, и в ходе решающей кампании 1858 года они выдвинули одного из своих членов на пост губернатора против сельского адвоката из дикого округа Зебулон.

Деревенский адвокат выступал перед государством, отстаивая интересы демократии и рассказывая своим слушателям, что правящая каста Востока с ее деньгами, привилегиями и аристократией мертва и не знает об этом. Как и в случае со Свифтом, когда он объявил о смерти альманаха Партриджа, его логика была неопровержима: ведь, как возразил Свифт, когда Партридж заявил, что он еще жив, если Партридж не умер, значит, он должен был умереть, – так и сельский адвокат придерживался мнения, что Восток мертв или должен быть мертв, а его восторженные последователи назвали последовавшую борьбу «битвой быстрых и мертвых».

Под этим знаменем Восток был побежден. Запад наконец-то победил. А лидер и герой этой победы стал с тех пор символом Запада.

Его звали Захария Джойнер – имя, известное всем, кто с тех пор жил на земле Катобы и дышал воздухом Катобы. Всю свою жизнь он был энергичным и неустрашимым защитником простых людей. Притязания аборигенов вызывали у него отвращение, и он не упускал случая обрушить на них жестокий удар своей грубой, но уничтожающей насмешки.

Соперник Джойнера в борьбе за пост губернатора сам был сыном аборигенов, и его право на это звание основывалось на аристократических притязаниях его матери, очаровательной дамы, унаследовавшей деньги и праздность, и то и другое вместе, и благодаря этому ставшей одной из первых, кто проследил свою родословную до Потерянной колонии. Ее сын вел активную кампанию по спасению того, что он называл «нашим драгоценным наследием» и «образом жизни Катобы», от грубого западного завоевания. В конце концов, он даже оказался достаточно опрометчив, чтобы принять вызов Джойнера выступить на той же платформе и обсудить проблемы лицом к лицу. В этом случае джентльмен-чемпион Востока отдал все, что у него было. Он был не только красноречив в демонстрации сыновней преданности своей матери – этому нежному цветку южной женственности, которой я обязан, на коленях которой я учился, и т.д. – но при этом он стремился снисходительно расположить к себе массы: он дошел до того, что признал, что не претендует на аристократическое происхождение по отцовской линии, так как его отцы происходят, по его словам, «от старого доброго йомена».

– Старый добрый йоменский род, мой…! – прокричал Захария Джойнер в ответ. – Они приехали сюда, потому что тюрьмы в Англии были переполнены, и чтобы их не повесили – это была преувеличенная ссылка на поселение группы ссыльных каторжников на восточном побережье в 1683 года – и единственные йомены, которых они видели, были йомены из стражи!

Итак, Захария Джойнер победил, и его победа была не просто триумфом одной половины штата над другой. Это был триумф простого человека – всех безвестных и неизвестных жизней, которые где-то повернули колесо, или взмахнули топором, или вспахали борозду, или проложили тропу и прорубили просеку в пустыне. Это был голос, язык, язык каждого из тех, кто жил, умер и безвестно сгинул на земле – и кто теперь вновь восстал, воплотившись в одном живом человеке, чтобы сказать всем гордым сердцам, жестким шеям и аборигенам, что в конечном счете представители привилегий должны склониться перед настойчивыми правами универсального человечества.

Старая Катоба нашла своего человека.


## Глава вторая. Старик в опасности


Захария Джойнер никогда не был склонен к благоговейной обрезке семейных деревьев. Когда он был губернатором Старой Катобы, он часто говорил, что если бы жители восточной части штата меньше думали о том, откуда они родом, и больше – о том, куда они идут, то с ними было бы гораздо легче ужиться.

Он также не терпел попыток возвеличить себя и свою семью в генеалогическом плане. В период расцвета его славы аборигены сделали несколько примирительных предложений, чтобы привлечь самого выдающегося жителя Катобы в свои ряды. Они не осмелились намекнуть, что Зак имеет такое же право, как и все остальные, претендовать на предков в Потерянной колонии, поскольку слишком хорошо знали, что он на это ответит; но они составили довольно грозный отчет о деяниях Джойнеров в анналах истории. Они проследили, как это название восходит к Средним векам. Один из Джойнеров даже доблестно служил на защите короля Ричарда Львиное Сердце, когда великий государь был окружен убийственным войском сарацин перед стенами старого Иерусалима. Они откопали других людей с баронскими титулами и обнаружили, что некоторые из них участвовали в Войне Роз. Среди них были Джойнеры, которые преданно сражались под знаменами короля Карла, а другие столь же преданно – с людьми Кромвеля. С этого момента началась самая ранняя миграция семьи в Виргинию, затем в прибрежные районы Катобы и, наконец, в горные районы Запада. Путем долгих ухищрений все это было соединено в некую цепочку.

Но Захария не был впечатлен. Его комментарий к документу, когда он представил его на рассмотрение и утверждение, был характерно резким и прямолинейным:

– Я не знаю, откуда мы пришли, и, более того, мне на это наплевать. Главное, что мы здесь и сейчас.

В этом был не только хороший демократизм, но и звонкая правда. Ведь в этих словах заключалась главная черта племени Джойнеров. Они были «здесь и сейчас», и без них Катоба была бы немыслима. По сути, они были своего рода семенем дракона. Возможно, у них были и другие, более древние предки, но в своем великолепном качестве «сейчас» – качестве быть тем, кем они были, потому что они были там, где они были, – они были настолько естественной частью западной Катобы, ее жизни, ее речи, ее истории, даже глины ее почвы, что любое другое предыдущее существование для них казалось фантастически отстраненным, призрачным и нереальным.

Поскольку каждый наш маменькин сынок должен был откуда-то взяться, их родословная, несомненно, восходила, как и у всех, к отцу Адаму, или к истокам первобытного человека. Так что, возможно, их предком был какой-нибудь доисторический антропоид. Но если кто-то захочет узнать, кто был основателем семьи, то ответ будет таков: старый Уильям Джойнер, отец Зака и родоначальник всего клана. Память о старом Уильяме и сегодня жива в холмах, ведь он по-своему добился легендарной славы, которая почти равна славе его более знаменитого сына.

Есть некоторые сомнения относительно происхождения Уильяма Джойнера, и нет никакой уверенности в том, откуда он родом. Известно, что он приехал в округ Зебулон из-за земельного гранта, полученного во время революции. Установлена и дата его приезда. Это было в 1793 году, когда он занял свой участок на южной развилке реки, которая сегодня известна как Thumb Toe River. Если он и не был первым поселенцем в этом регионе, то был одним из первых. С этого времени люди стали быстро прибывать, и когда в 1798 году Уильям Джойнер женился, его женой стала дочь другого поселенца, недавно приехавшего в эти горы.

Ее звали Марта Крисман, и у них родилось семь детей. Она умерла при рождении последнего ребенка. Позже Уильям женился во второй раз. От этой жены у него было четырнадцать или шестнадцать детей – их было так много, и судьбы их были так разнообразны, что даже их количество оспаривается. Но об этих вопросах, со всеми вытекающими из них последствиями родства и наследственности, мы намерены поговорить позже. Здесь же мы расскажем немного больше об Уильяме Джойнере.

В начале нынешнего века еще были живы старики, которые помнили его; он дожил до глубокой старости, и были люди, которые в 1840-х годах были детьми, видели его и слышали истории, которые рассказывали о нем люди. Даже в то время, сто лет назад, он был почти легендарной личностью. Например, рассказы о его огромной физической силе были невероятны, но, по-видимому, имели под собой реальную основу.

Говорят, что особенно в раннем возрасте он был вспыльчивым человеком, любил подраться. Сохранился рассказ о его поединке с крупным кузнецом: когда они поссорились из-за подковывания лошади, кузнец ударил его железным башмаком по мозгам и сбил с ног. Когда Уильям, истекая кровью и находясь в полубессознательном состоянии, начал подниматься, кузнец снова набросился на него, и Джойнер ударил его, продолжая стоять на одном колене. Удар сломал кузнецу ребра и вмял его в бок, как раскалывают снаряд.

В свое время Джойнер слыл сильным охотником, и старики, помнившие его, рассказывали, как он «гнал собак по всей территории Теннесси, и его не было четыре дня и ночи, и он не знал, как далеко от дома».

Известна также история его схватки с медведем гризли: медведь напал на него в упор, и ему ничего не оставалось, как драться. Поисковая группа нашла его через два дня скорее мертвым, чем живым – как они рассказывали, «весь изрезанный», но с тушей медведя: «и в драке он откусил нос тому большому медведю, и тот медведь был так изрезан, что это было предостережением».

А еще есть история о том, как он ушел с кожей на спине, достаточной для того, чтобы обуть целый полк. Брат первой жены Джойнера владел чем-то вроде торговой лавки или деревенского магазина, и кроме того, у него был целый фунт диких и свирепых собак. Владелец магазина хвастался, что никто, кроме него, не мог справиться с этими свирепыми животными, и уж точно никто другой никогда не пытался это сделать. Люди, как правило, боялись их и обходили стороной. Хозяин так гордился их неукротимой свирепостью, что однажды, рассказывая о своих собаках группе мужчин, находившихся в магазине, предложил тому, кто сможет их усмирить, «столько кожи, сколько он сможет унести отсюда на своей спине».

Присутствовавший при этом Уильям Джойнер мгновенно принял вызов. Несмотря на попытки друзей отговорить его, он вышел к загону и, пока остальные наблюдали за ним, открыл ворота и вошел внутрь. Огромные собаки бросились на него с оскаленными клыками. По рассказам, «он просто щелкнул пальцами раз-другой», и собаки заскулили и поползли к нему, как стая проклятых. В довершение всего он нагнулся, поднял двух самых крупных и злобных собак и держал их под мышками, «подвешивая к себе, как пару свиней». Походив с ними по загону пару раз, он бросил их на землю, снова щелкнул пальцами, открыл ворота и вышел невредимым.

Хозяин магазина, хотя и был избит и ошарашен, оказался верен своему слову. Он указал на груду кожи в своем магазине и сказал Уильяму, что тот может взять столько, сколько сможет унести. Джойнер стоял на месте, пока его товарищи накладывали кожу, и в конце концов, пошатываясь, вышел за дверь с восемьюстами фунтами кожи на плечах.

Существует множество других историй о нем, но этих достаточно, чтобы отметить необычные качества его личности, огромную силу и непоколебимое мужество. Все, кто когда-либо видел его, говорили, что это был человек с удивительными способностями. И действительно, не нужно открывать тайну, чтобы найти объяснение тому, что от него произошла удивительная семья: в нем было заложено зерно всех их талантов. Хотя он приехал в Зебулон, не имея ничего, кроме ружья и земельного надела, уже через двадцать лет, благодаря своим способностям проницательного торговца, он накопил значительную для своего времени и места собственность. Он был владельцем мельницы, на которую его соседи привозили кукурузу для помола. Он увеличивал свои владения, пока не получил в собственность и не стал обрабатывать сотни акров самой плодородной земли в прекрасной долине, которая теперь носит название Джойнерс-Крик. В конце концов он стал владельцем самого большого и процветающего торгового пункта во всей округе.

С этих истоков начался весь род. Правда, что Захария в последние годы своей политической карьеры часто и красноречиво ссылался на «маленькую бревенчатую хижину, где я родился», используя фразы оротундской риторики, которой он владел в совершенстве. И действительно, маленькая бревенчатая хижина, о которой Захария так часто и так выгодно утверждал, что место где он родился и сих пор существует, благочестиво хранимая Исторической комиссией штата, в таком состоянии, в котором она была подстрижена, засеяна, посажена и засажена цветами, какого она, несомненно, не знала в то время, когда в ней жил Уильям Джойнер. Дорожная комиссия штата также увековечила память о святилище в виде системы аккуратных указателей, извещающих современного паломника о том, что он приближается к «месту рождения Захарии Джойнера – четыре мили».

К сожалению, как для любителей сентиментальности, так и для верующих в исторический факт, Захария родился вовсе не здесь. Уильям Джойнер действительно жил здесь несколько лет и построил хижину своими руками при содействии дружественных чероки, но к моменту рождения Захарии его отец уже был достаточно состоятельным человеком, и в соответствии не только со своим новым положением, но и с обширными потребностями растущей семьи он построил более просторное и гораздо более основательное жилище, которое примыкает к хижине и существует до сих пор. «Маленькая бревенчатая хижина, в которой я родился», существовала в детстве Захарии как своего рода кухня на улице; в таком качестве она, несомненно, была известна самому Захарии, как бы он ни вспоминал о ней впоследствии в более образных полетах политического ораторства, которыми он прославил ее.

В более зрелом возрасте, когда Уильям Джойнер уже стал человеком, имеющим вес и положение в обществе, его жена, как это свойственно женам успешных граждан, попыталась сгладить некоторые его социальные недостатки. Так, она пыталась заставить его носить обувь в летнее время – ведь, по всей видимости, он был человеком, которому нравилось ходить босиком, и когда он выходил в поле на работу, то, если позволяли погода и время года, всегда так и работал.

Не добившись этой поистине грозной уступки, достойная женщина попыталась убедить его «хотя бы надевать обувь, когда приходишь в дом». Ее усилия в этом направлении не увенчались успехом, так как, хотя он и прилагал некоторые усилия, чтобы угодить ей, он «все время забывал». Потерпев неудачу, она, наконец, попыталась убедить его «ради жалости, хотя бы надевать туфли, когда приходят гости». Но и этого оказалось слишком много, и она в отчаянии сказала: «Я не знаю, что с ним делать. Я умоляла, упрашивала, он обещает попробовать, но как только у нас собираются гости – даже когда приходит проповедник, – он идет без обуви, топает по полям на своих огромных ногах».

Что касается «Медведя» Джойнера – после знаменитой встречи с медведем гризли он стал известен под этим именем, – то он часто говорил:

– Я думал, что женюсь на своей жене, но, похоже, я поступил так: пошел и пристал к кузнецу. Мой совет вам, молодые люди, если вы когда-нибудь пойдете и женитесь, сначала убедитесь, женитесь ли вы на женщине, которая будет готовить вам еду, или на той, которая будет пытаться повалить вас на пол и бить ботинками каждый раз, когда вы приходите в дом.

Он был остроумным человеком, и все, кто его знал, говорили, что он «далеко бы пошел», если бы имел возможность получить образование. До сорока с лишним лет он не умел ни читать, ни писать свое имя, но в более зрелом возрасте научился делать и то, и другое. Более того, у него появился вкус к чтению, и, несмотря на ограниченность своих возможностей, он сумел накопить удивительный запас книжной информации.

«Медведь» Джойнер, как и его знаменитый сын, был приобщен к мифам, потому что сама природа этого человека убеждала в этом. Такие мифы, как его борьба с медведями, охота, кузнечное дело, воспитание собак и инстинктивная неприспособленность к обуванию, мы привели для того, чтобы дать представление об этом человеке.

Все это входит в историю, создает картину. Но не Миф фальсифицирует истинную сущность человека (несмотря на наши развенчания нынешних правдоискателей – дай Бог, чтобы они сами были развенчаны!) Миф – это правда. Пусть сомневающиеся отрицают, что Линкольн любил пошутить и умел это делать; раскалывал рельсы; был очень сильным; говорил «х – л» и «д – н»; насколько мы можем судить, был резок в своей речи и говорил, что его ноги достаточно длинны, чтобы достать до земли (что, конечно, было высоким смыслом); подхватил грязную свинью; был прогнан женой за дверь – да, и даже когда его смущало присутствие окружающих дам на железнодорожной платформе, сказал маленькому мальчику, который указал на какое-то слово, нацарапанное на стене другими маленькими мальчиками, что оно обозначает «Станция, сынок,… название, сынок, определенной станции… самой важной станции… станции, на которой сходит и выходит больше людей, чем на любой другой станции в мире».

Миф, значит, любить еду, женщин и выпивать?… Миф – знать, как используются кукурузные початки в деревне? Уметь сказать «–» и пошутить по этому поводу? Быть юристом, иметь «высокий и писклявый голос» и при этом уметь говорить по-геттисбергски?

О, маленькие человечки, идемте, идемте!

Тогда к чему этот Миф?

Миф основан на вырванном факте: вырванном из контекста десяти тысяч дней и колеи дорог, опустошенности давно потерянных голосов, ревности ноздрей в марте, зимнего воя в дубраве, сверхфетишизации тоскливого ожидания, пустоты незапамятных часов.

Ведь дело не в наличии или отсутствии веры. Это просто факт видения. Видим – спасаемся. Полувидящие – хуже слепых. И ошибаемся.

Поэтому важно знать, что Уильям Джойнер «наложил чашу на бар». Но еще важнее знать, что Уильям Джойнер был человеком, который научился читать книги.

Возможно, в какой-то более поздний период человеческой истории отпадет всякая необходимость в печати, и чтение книг, книгописание, книгоиздание, все эти разветвленные аксессуары, накопившиеся со времен старика Гутенберга, станут (благодаря какой-то системе психофонов, принтоскопов, эмпатических волн или типа телепатий, или еще чего-нибудь странного и невероятного, о чем мы не можем знать) такими же доисторическими, как динозавр. Но во времена Уильяма Джойнера эта вещь была известна – и не только известна, но, помимо речи, являлась самым быстрым и распространенным способом общения; и дело в том, что, будучи неграмотным до сорока лет, не начитанным, не обученным, не знающим даже, как выглядит его собственное имя в обычном шрифте, он научился этому!

Почему?

Мы не знаем; и не можем угадать причину, кроме того, что люди когда-то искали Индию, и отваживались на поиски нечеловеческие моря за краем мира, в своих раковинах из гребешков; и смотрели друг на друга с «дикой догадкой». Что же касается всех прочих предшественников – возможных Джойнеров в Средние века, с Розами или королем Карлом – пусть их ищут другие: все должно иметь свои пределы, и наш собственный находится там, в Старой Катобе, с «Мишкой» Джойнером, на холмах дома.

Какое бы семя ни произвело его на свет или какое бы ядро ни было в его собственном неизвестном наследии, этот человек был «там» – и не только «нарезал круги», но и научился читать книги. И из всех фактов, которые можно подтвердить, из всех черт, связывающих воедино род Уильяма Джойнера, ни одна не является более странной, чем его уважение к учебе.

Откуда оно взялось?

За столетие, прошедшее со времен старого «Медведя» Джойнера, в этих горах сменилось несколько тысяч людей, носящих его имя. Некоторые из них были горцами, придавленными нищетой, которые так и не научились писать или выводить в печатном виде свои имена. Другие были полуграмотными. У других были зачатки образования. Другие достигли в мире коммерческой известности: кто-то был адвокатом, врачом, бизнесменом; был проповедником, то тут, то там; было больше, гораздо больше, чем обычная россыпь «радикальных мыслителей» – «атеистов и агностиков» (то есть людей, открыто обсуждавших божественность Иисуса Христа или существование «загробной жизни»); были и «радикальные взгляды» (люди, оспаривающие общепринятые нормы права и собственности): Один из них баллотировался в Конгресс под предводительством Юджина Дебса и получил восемь голосов – правда, говорили, что его сыновья и братья за него не голосовали). В горных районах Джойнеры и по сей день пользуются репутацией «странных». Это слово не является презрительным, поскольку в целом, независимо от положения, Джойнеры – уважаемые люди. Но любое отклонение от нормы в них никого не удивляет: люди привыкли воспринимать это как нечто обыденное и ожидаемое. Если Джойнер – «атеист», «агностик», «социалист», «радикал», это воспринимается потому, что Джойнеры – «странные».

Но опять же – почему?

Все эти «эксцентричные» качества, которые на протяжении ста или более лет заставляли соседей воспринимать Джойнеров как людей особого типа и «странных», есть не что иное, как признаки обостренного любопытства, вопросительного, зондирующего и исследующего интеллекта, которого не было у их соседей. Вот в чем тайна – если это тайна, то единственная тайна, которая существует.

Джойнеры всегда были «индивидуалистами». Впрочем, как и все горцы. Однако другие горцы индивидуалисты более удобны. Большинство горцев – индивидуалисты в узких рамках условностей. Правда, они идут своим путем, устанавливают свои законы, «ничего не берут ни у кого» – но все это подчиняется жесткому кодексу. Они клановы, подозрительны к чужакам, потеряны в мире, недоверчивы к внешнему миру – конформны, правда, в своей неконформности. Ведь даже когда они идут своим путем и убивают своего человека, они беспрекословно подчиняются особому закону своего мира.

В этом отношении Джойнеры все отличались от своих соседей, и образец расхождения был задан основателем клана. В те времена, когда в дикой местности все люди были неграмотными, когда знания, содержащиеся в книгах, были бесполезны, ничто не могло устроить старого «Медведя» Джойнера, кроме того, что он должен был научиться читать.

Позднее, как уже говорилось, генеалоги аборигенов пытались объяснить отличие Захарии Джойнера, прослеживая его род до средневековья. Это было бесполезно. Ответ лежал ближе к дому. Ведь никто так и не узнал, откуда родом его отец. Да это и не имело значения. Старый «Медведь» Джойнер происходил из того же места и был того же рода, что и все остальные люди в горах. Но он был человеком, который научился читать. И в этом кроется суть всей загадки.


## Глава третья. Великий раскол


Если, как говорит Карлайл, история мира записана в жизни его великих людей, то и дух народа запечатлен в героях, которых он выбирает. Лучшей иллюстрации этого факта, чем жизнь Захарии Джойнера, не найти. С исторической точки зрения его положение достаточно надежно. Правда, наибольшая слава пришла к нему там, где он сам хотел бы быть – на родине. Его имя не достигло национальной известности Уэбстера или Кэлхуна; несомненно, большинство людей за пределами Катобы затруднились бы назвать его имя. Но историки запомнят его как лидера в делах собственного штата на протяжении почти пятидесяти лет; как способного и находчивого губернатора; позднее – как одного из наиболее ярких и колоритных лидеров дебатов в Сенате США; и в целом, если взвесить и оценить всю историю его жизни, как человека, обладавшего большими природными способностями и умом, учитывая его место, время и положение.

Он руководил делами своего штата во время Гражданской войны, руководил мужественно и умело. В тяжелые периоды он не поддавался угрозам и не поддавался истерии народных чувств. В последние дни существования Конфедерации, когда армии испытывали острую нужду, он сдержанно отказал Джефферсону Дэвису в требовании отдать почти семьдесят тысяч костюмов, обуви и пальто, которые принадлежали штату и находились в его распоряжении. Он прямо и без извинений отказался, заявив, что оборудование будет использовано в первую очередь для реабилитации его собственного народа; и хотя этот акт бунтарства вызвал горькие осуждения со всех сторон, он остался при своем решении и не стал отступать.

Позже, в мрачные времена Реконструкции, военной оккупации, черных легислатур и ночных всадников, он оказал еще большую услугу своему штату. И завершил свою долгую жизнь, полную почестей и достижений, в качестве члена Сената страны, в которой он умер во время последней администрации Кливленда, в 1893 году.

Все эти факты достаточно хорошо известны, чтобы сделать его место в летописи страны надежным. Но для жителей Катобы его имя значит гораздо больше, чем это. Они хорошо знакомы с историей его жизни и послужным списком его должностей в том виде, в каком они изложены здесь. Но эти почести и достижения, как бы великолепны они ни были, сами по себе не объясняют того места, которое он занимает в сердце Катобы. Ведь он – их герой: в самом локальном и конкретном смысле они чувствуют, что он принадлежит им, не может принадлежать ничему другому, принадлежит им и только им. Поэтому они любят его.

Он был не только их родным Линкольном – сыном своей глубинки, шедшим к славе по бревенчатому пути, – он был их Крокеттом и Полом Баньяном в одном лице. Он был не только их героем, он был их легендой и мифом. Он был, да и по сей день остается, своего рода живым пророчеством всего того, чем они сами хотели бы стать; местным божеством, вылепленным из их глины и дышащим их воздухом; языком, который произносил слова, голосом, который понимал и говорил на языке, на котором они хотели, чтобы он говорил.

Сегодня о нем рассказывают тысячи историй. И какая разница, что многие из описанных в них событий никогда не происходили? Они правдивы, потому что именно такие вещи он мог бы сказать, именно такие вещи могли бы с ним произойти. Таким образом, в какой степени и какими сложными путями он был создан таким в их воображении, никто не может сказать. Насколько человек сформировал миф, насколько миф сформировал человека, насколько Зак Джойнер создал свой народ или насколько его народ создал его – никто не может знать, да это и не важно.

Ибо он был для них ребром, а они для него – плотью и телом. Он был для них родным, как их собственная глина, такой же частью их жизни, как география родной земли, климат их особой погоды. Никакое другое место на земле, кроме Старой Катобы, не могло породить его. И люди знают это: поэтому, опять же, они любят его.

Изучая историю этого великого человека, мы собрали более восьмисот историй, анекдотов и шуток, которые о нем рассказывают, и из них не менее шестисот имеют безошибочное кольцо – или привкус правды. Если они не произошли, то должны были произойти! Они принадлежат ему: они подходят ему, как старый башмак.

– Но, – хитро спрашивают педанты, – разве они произошли? Правда, что ли? Ах, да, они похожи на его слова – он мог их сказать, – но дело не в этом! Так ли это?

Что ж, мы не совсем готовы к таким возражениям. Из шестисот историй, в которых есть доля правды, триста мы действительно проверили на подлинность без тени сомнения и готовы привести их по всем правилам – место, время, повод, доказательства – любому, кто поинтересуется. В этих историях есть сила, юмор, грубость и самобытность, которые принадлежат этому человеку и отмечают каждое его высказывание. Они вышли прямо из-под земли.

В результате проведенных исследований мы можем однозначно утверждать, что не имеет под собой никаких оснований история о том, что однажды, выполняя желание одной дамы, он обратился к негритянскому оборванцу на вокзале, у которого была повозка с осликом и грузом арахиса:

– Парень! Иди сюда и покажи этой даме свою…!

Но он, безусловно, произнес в Сенате США речь (в ответ на реплику достопочтенного Барнаби Булвинкля), которую принято приписывать ему, хотя в протоколе Конгресса она не отражена:

– Господин президент, сэр, почтенный джентльмен просит нас выделить двести тысяч долларов из денег налогоплательщиков на строительство моста через ручей Кун в округе почтенного джентльмена, это ручей, сэр, который я видел, и который, сэр, я мог бы переплыть наполовину.

Вице-президент (стучит молотком):

– Сенатор вышел из строя.

Сенатор Джойнер:

– Господин президент, сэр, вы правы. Если бы я был в порядке, сэр, я мог бы… весь этот путь пройти!

Последняя история, которую рассказывают о Захарии Джойнере, заключается в том, что в последние дни своей болезни (а умирал он, как и король Карл, в «бессовестное время») он был выведен из комы однажды днем звуком быстрых копыт и колес и, устало выглянув из окна своей комнаты, увидел свободную фигуру своего брата Руфуса, спешившего к дому. Даже в последней крайности юмор не оставил его: говорят, он слабо улыбнулся и слабо прокричал:

– Боже мой! Кажется, все кончено! Ведь Руф идет!

Впоследствии люди рассказывали эту историю и, несмотря на мрачность шутки, смеялись над ней, поскольку семейная черта, на которую она указывала, была хорошо известна.

Известно, что «Медведь» Джойнер в более зрелом возрасте, после переезда в Ливия-Хилл, узнав о смерти одного из своих сыновей от второго брака в Зебулоне, сказал:

– Ну, я думаю, что некоторые из детей придут на похороны. – Он на мгновение задумался, а затем кивнул головой в знак подтверждения. – Это – не более чем правильно! – И после очередной паузы добродетельно добавил: – Если бы я был там, я бы сам пошел! – И при этих словах он торжественно мотнул головой, так, чтобы не оставалось сомнений в серьезности его намерений.

Сообщается, что Захария, когда его спросили о количестве его родственников, ответил: – Черт, я не знаю! В Зебулоне нельзя бросить камень, чтобы не попасть в кого-нибудь из них! – Он на мгновение задумался над своей метафорой, а затем сказал: – Однако пусть первым бросит камень тот, кто без греха среди вас. Я не могу! – И с этими словами он добродетельно отвернулся, энергично почесывая затылок.

И снова, отвечая на приветствие одного из присутствующих после политического митинга, на котором он выступал с речью, он, как сообщается, сказал:

– Мой друг, ваше лицо мне кажется знакомым. Не видел ли я вас где-нибудь раньше?

На что собеседник ответил: – Да, сэр. Я думаю, что да. Я был девятым ребенком вашего папы от второго брака, а вы – четвертым от первого. Так что, думаю, можно сказать, что мы с вами были сводными братьями, дальними родственниками.

Самая мрачная история во всем каталоге Джойнеров, пожалуй, состоит в том, что старый «Медведь» Джойнер, когда его однажды упрекнули в кажущемся пренебрежении к собственному выводку, как говорят, сказал своему инквизитору:

– Боже мой, всемогущий! Человек может посеять семена, но он не может сделать погоду! Я их посеял – теперь, черт возьми, пусть растут!

Нет оснований полагать, что Уильям или его дети были настолько невнимательны друг к другу, как следует из этих историй, однако они действительно свидетельствуют об одной из черт или недостатков клана. Эта черта – если она есть – давно известна в Катобе, где говорят, что «единственное, что может собрать их всех вместе, – это свадьба или похороны, и для этого они должны быть хорошими». И все же эта примета получила слишком легкую интерпретацию. Многие воспринимают подобные истории как свидетельство того, что Джойнерам не хватало семейных чувств, но на самом деле все обстоит совсем не так.

По правде говоря, ни одна семья не жила так, чтобы в ней было более сильное ощущение своей идентичности. Трудно описать это в более привычных терминах, поскольку все племя нарушает стандарты, по которым принято оценивать подобные вещи. Ни «привязанности», ни «любви», ни «преданности», ни даже «клановости» – в том смысле, в каком эти термины принято употреблять, – у семьи, похоже, не было. Совершенно верно, что проходили годы, когда братья не виделись и не разговаривали друг с другом, даже если жили в одном городе. Верно и то, что одни богатели, равнодушно относясь к другим, прозябающим в безвестной нищете; что дети рождались, вырастали и уезжали, почти не зная лица двоюродного брата и его имени.

Многие люди замечали эти вещи, удивлялись им, а затем принимали их как еще одно доказательство того, что племя «странное». И все же, как это ни парадоксально, именно из этого безразличия возникло единство семьи. Из этой же обособленности возникло глубокое и прочное чувство их идентичности. В каком-то смысле они полностью перевернули старую пословицу о том, что если люди отказываются держаться вместе, то они будут висеть по отдельности: о Джойнерах можно сказать, что они висят отдельно, потому что знают, что висят вместе.

Чтобы найти причину их чувства «отдельности», необходимо заглянуть в историю семьи.

Многочисленные дети «Медведя» Джойнера от двух браков – по самым скромным подсчетам, их было более двадцати – росли в обществе, где каждый должен был заботиться о себе сам. Что касается самого старого Билла, то ничто в его прежней жизни не подготовило его к тяжелым родительским обязанностям. Какой бы ни была его карьера до приезда в холмистую местность Зебулона, она была очень тяжелой. Известно, что он сказал:

– Если молодой человек не научится корчевать до четырнадцати лет, он никогда не научится. Курица будет возиться с молодыми птенцами, но до того, как они поджарятся, им придется добывать себе пропитание самим.

Несмотря на то, что он был солидным человеком для своего времени и места, его средств было недостаточно, чтобы обеспечить двум десяткам детей легкий старт в жизни. Более того, надо признать, что, как и многие мужчины, овдовевшие в первом браке, он решился на второй, потому что это был лучший способ удовлетворить свои потребности. А те четырнадцать или шестнадцать детей, которые появились позже, – что ж, это жестокий факт, но это был посев слепого семени. Они пришли. Они просто пришли. И это было все.

Возможно, несправедливо подчеркивать раскол этого второго брака. И все же разделение произошло. Это неизбежно. Во-первых, старшие дети от первого брака «Медведя» Джойнера были уже достаточно взрослыми, когда он женился во второй раз и когда на свет появились дети от второго брака. Опять же, оставшиеся в живых дети от первого брака – Зак, Роберт, Хэтти, Теодор и Руф – были если не другой породой, то уж точно отдельным кланом. И они это знали. С самого начала, инстинктивно, казалось, они это знали. Не то чтобы они сознательно ощущали свое «превосходство» – это горькое обвинение прозвучало позже, – но они, похоже, чувствовали себя таковыми. И – раз уж приходится говорить чистую правду – в свете своих достижений и в мировом понимании они таковыми и были.

Еще один факт: Джойнеры, от первого до последнего, были тщеславным народом. Даже старый Уильям имел свою долю этого недостатка, возможно, даже больше, чем остальные, поскольку старики тридцатилетней давности, помнившие его и отдававшие должное его доблести и необыкновенным дарованиям, часто добавляли:

– Ну, он знал, что он хороший… Он был замечательный, но он знал, что он хороший. И он был фанатичен. Он мог быть фанатичным; и он был властным, тоже… А что касается Зака, – улыбались старики, произнося его имя, – ну, был и Зак. Он знал, что он хороший. Зак был удивительным… но никто никогда не говорил, что он был румяной фиалкой.

Джойнеры этого раннего расцвета не только «знали, что они хороши», но и не прилагали особых усилий, чтобы скрыть это. По-видимому, никто из них – разве что Роберт – не прятал свой свет под бушлатом. И правда, каждый из них по-своему – даже Теодор! – был светел.

Причины? Причины были сложными, но, пожалуй, первой из них было сознание того, что они имеют особое наследие. Первая жена «Медведя» Джойнера была «особенной женщиной»: она была креасманкой, а креасманы – «хорошие люди». Все Джойнеры из первой партии гордились своим происхождением от Кресманов. О самой Марте Кресман можно сказать немногое, кроме того, что она была хорошей женой, тихой и трудолюбивой матерью и пресвитерианкой. Последнее обстоятельство, как бы незначительно оно ни казалось, было очень важно: ведь оно свидетельствует о снобизме, который до сих пор более распространен в мире, и который Джойнеры из первой партии никогда не теряли.

Что касается второй жены «Медведя» Джойнера, то она была баптисткой. Первые Джойнеры – Зак и все остальные – всегда старались говорить о ней уважительно, но с оттенком неосознанного покровительства, что вызывало ярость у «деревенских кузенов» меньшей породы:

– Ну, она была очень хорошей женщиной, и все такое… Конечно – с какой-то нерешительной и сожалеющей уступчивостью – она была баптисткой… Я думаю, вы могли бы назвать ее своего рода религиозной фанатичкой. У нее были странные религиозные представления… Но она была хорошей женщиной… У нее были странные представления, но она была хорошей матерью для этих детей… Теперь все должны отдать ей должное!

Здесь, очевидно, и были корни великого раскола. Сам «Медведь» Джойнер, по-видимому, неосознанно разделял это предубеждение своих старших детей. К своей первой жене он, видимо, всегда относился с некоторым благоговением: ее семья была очень известна, и есть основания полагать, что, женившись на ней, он сделал значительный шаг вперед в мире. Ко второй жене он не испытывал подобных чувств: она принадлежала к племени баптистов с твердой оболочкой, и есть версия, что он познакомился с ней на лагерном собрании. Как бы то ни было, он «искал женщину для содержания дома», и именно в этом качестве он и женился на ней.

В том, что она долго и добросовестно работала, сомневаться не приходится: она была терпеливой, сильной, выносливой женщиной – «хорошей матерью», как всегда охотно признавали старшие Джойнеры, для многочисленной семьи, которую она теперь начала выводить в свет.

Что касается старших детей «Медведя» Джойнера от предыдущего брака – Зака, Хэтти, Роберта, Теодора и Руфа (Марта и Джордж, оставшиеся двое из семи детей, умерли в детстве), то они, похоже, с самого начала находились вне сферы контроля мачехи. Их ярко выраженные индивидуальности уже определились и сформировались к тому времени, когда их отец женился вторично. Они унаследовали в значительной степени его сильный характер, его высокомерную уверенность в своих силах, в значительной степени его цвет, его независимость, его интеллект, его грубый и размашистый юмор, его быстрое остроумие.

Нет никаких свидетельств того, что они сознательно презирали свою новую мать, но нет сомнений, что они чувствовали свое превосходство над ней. Даже в захолустной деревушке их взгляд на жизнь был шире, смелее, терпимее и опытнее, чем у нее; а ее узкие предрассудки, ее ограниченное видение, ее жесткие мелкие моральные принципы (все это – плоды наследства, которому она не могла помочь) просто забавляли их, вызывали насмешки и веселье.

Особенно Захария, хотя в более поздние годы он всегда с чувством говорил о ее прекрасных качествах, был особенно активен в своем юмористическом анализе ее. Его забавляли ее суеверия и предрассудки; действия ее ума и узкие рамки ее морали казались ему гротескными и смешными; он расспрашивал, дразнил, исследовал ее довольно жестоко, чтобы, как он говорил, «понять, что в ней происходит».

Кодекс этой бедной женщины был странным и противоречивым, и все же, поскольку он был единственным, который она знала, она считала его верным: он казался ей естественным, и ей не приходило в голову подвергать его сомнению.

Тот суровый кодекс, которого она придерживалась, был исконно американским. Он не только во многом определил нашу жизнь и историю, но и сохраняется до сих пор, являясь корнем многих болезней, моральных комплексов Америки. Например, она считала, что «хладнокровно» лишить жизни человека – это плохо, но не так плохо, как выпить. Она всегда предостерегала своих детей от дурного образа жизни и распущенности, говорила о людях, совершающих «всякие безнравственные поступки и разврат», но ей было бы странно слышать, чтобы убийство называли аморальным поступком. Правда, это было «ужасное преступление» – она могла понимать его в таких терминах, потому что Библия рассказывала о Каине и Авеле и учила, что лишать жизни нечестиво. Но в частном порядке она не считала, что лишить человека жизни – это и вполовину не так плохо, как выпить или – что было самым безнравственным поступком – переспать с женщиной, которая не была его женой.

Лишение жизни, пролитие человеческой крови было настолько неотъемлемой частью жизни пионерской общины, что это не вызывало удивления. Конечно, она не стала бы открыто защищать практику убийства, хотя в удивительном количестве отдельных случаев была готова ее отстаивать, и, в сущности, очень возбуждалась, когда Захария с обманчивой серьезностью указывал на то, что ее родной брат, жизнь которого в других отношениях она считала образцом христианских добродетелей, в горячей юности неплохо обращался с оружием и, как известно, убил трех человек:

– Так вот, Зак, – сердито кричала она, – не копайся в этом. У Риза были свои недостатки, как и у всех, и я считаю, что в молодости он мог быть вспыльчивым. Но он всегда вел жизнь доброго христианина и богобоязненного человека. Он никогда не пил, не курил, не сквернословил, не гулял с женщинами, как некоторые люди, о которых я знаю. – Тут она обвиняюще посмотрела на своего провинившегося пасынка, который вернул ей взгляд, выражающий безмятежную невинность. – Так что не надо на него наезжать: он всегда был честным, нравственным человеком.

Все это несказанно забавляло Захарию: он не хотел быть жестоким с ней, но, как она говорила, он «постоянно мучил» ее, тщательно копаясь в путаном тряпичном мешке ее нравственного сознания, чтобы увидеть, какие еще тайны откроются.

Известно, что он говорил о физической остроте ее обоняния, которое действительно было удивительным и которое унаследовали все ее дети (однажды она, как рассказывают, «учуяла запах горящих листьев за пять миль от горы, задолго до того, как все остальные узнали, что там горит»):

– Ну, огонь и серу она чует гораздо дальше. И ад! Если бы я выпил в Ливийском холме, она бы учуяла запах на моем дыхании еще до того, как я пересеку границу округа!

В другой раз она, как говорят, окликнула его, как только он вошел в дом:

– Зак Джойнер! Ты опять пил эту плохую, старую, гнилую, мерзкую кукурузную жижу. Я чувствую этот запах в твоем дыхании!

– Мама, – темпераментно ответил он, – нет никакой плохой, старой, гнилой, мерзкой кукурузной водки. Некоторые из них хороши, – продолжил он тоном рассудительной оценки, который, должно быть, показался ей очень трудным, – а некоторые лучше. Но плохйо нет!

И снова, когда однажды «Медведь» Джойнер вернулся с Ливийского холма с таким сообщением:

– Ну, Тад Бартон снова пошел и сделал это!

– Что сделал? – спросил Захария, глядя вверх.

– Ушел и убил человека, – ответил «Медведь» Джойнер.

– О! – облегченно произнес Захария, бросив лукавый взгляд на мачеху, – Я боялся, что ты скажешь мне, что он сделал что-то очень плохое, например, напился.

«Медведь» Джойнер был не менее искусен, чем его сыновья, в этом виде спорта – дразнить свою недоумевающую жену. Рассказывают, что, приехав однажды вместе с ней из Зебулона, чтобы повидаться с ребятами, которые в то время «держали магазин» в Ливии Хилл, он зашел в магазин и, обнаружив там дежурившего Зака, завел между ними следующий разговор:

– Мальчики, вы ведете жизнь Христа, как велела вам ваша мать?

– Да, сэр, – ответил Захария.

– Сделали ли вы свою работу по дому сегодня утром?

– Да, сэр.

– Полил молоко?

– Да, сэр.

– Посыпал сахар песком?

– Да, сэр.

– Починил весы?

– Да, сэр.

– Ну, – сказал «Медведь», – тебе лучше позвать Теда и Боба. Твоя мама здесь, и мы собираемся помолиться.

Наконец, к путанице и бедам второй жены Уильяма Джойнера добавился случай с Харриет – «мисс Хэтти» более поздних лет, так как она так и не вышла замуж. Из всех детей «Медведя» Джойнера Хэтти была самой любимой. В ней, пожалуй, больше, чем в других, он видел те качества – быстроту ума, юмор, независимость и интеллект, – которые больше всего ценил в себе. Говорят, что она была его «любимым ребенком» – эвфемизм, возможно, означавший, что она была незаконнорожденной, – и этим объяснялась более глубокая забота о ней отца. Во всяком случае, хотя ее рождение было скрыто в безвестности, которая так и не прояснилась – ведь старый «Медведь» Джойнер никогда не говорил об этом, и никто не осмеливался говорить об этом с ним – она воспитывалась как член его старшего поколения. Рассказывают, что однажды он уехал на несколько недель в путешествие на юг, а когда возвращался, взял с собой ребенка. Ей тогда было почти восемь лет, и Марта, первая жена, была еще жива. История гласит, что Джойнер принес ребенка в дом – семья ужинала, и лица других детей удивленно повернулись – и усадил ее рядом с собой за стол.

– Это, – сказал он, – ваша новая сестра. С этого момента она будет одной из членов нашей семьи, и вы будете обращаться с ней так же.

И это все, что было сказано. Говорят, что Марта, первая жена Джойнера, приняла ребенка как родного; и, справедливости ради, надо сказать, что, какие бы дополнительные беды и смятения ни вызывало в душе этой растерянной женщины новое доказательство злодеяний Джойнера, она всегда свободно признавала, и больше всех – сама Харриет, как еще одну дань достоинствам этой женщины, что она была хорошей матерью и воспитывала девочку как «одну из своих».

Исторически временные периоды определяются самым любопытным образом: мир не взрослеет вместе. Подножки, которые заставляли Джонсона носить свою трость по ночам, когда он выходил один в Лондоне в XVIII веке, в последние годы довольно активно распространяются и в нашей стране. Что касается «человеческой жизни» – товара, который, по словам наших редакторов, они очень ценят, – то безопасность человеческой жизни на нашей широкой земле – будь то от убийства, насилия или внезапной смерти любого рода – пожалуй, почти так же велика в Америке в настоящее время, как и в Англии во времена Елизаветы, хотя наши цифры, безусловно, более кровавые из этих двух.

Что же касается наших Диков Уиттингтонов – деревенских парней, уехавших в город, – то и здесь мы подражаем европейскому образцу, но с опозданием.

История человеческой известности в большинстве своем носит городской характер. В нашей стране, хотя детей и учат, что большинство великих людей «пришли из деревни», недостаточно подчеркивается, что большинство из них также «ходили в город». Безусловно, так было и в Америке: национальная история почти полностью написана жизнью людей, уехавших в город.

Захария Джойнер в последние годы жизни очень любил использовать тему бревенчатых хижин в политике, но если бы он был более верен фактам, то признал бы, что поворотный момент в его карьере наступил тогда, когда он окончательно покинул забытые в мире заросли Зебулона ради самого городского поселения Ливия-Хилл. Именно здесь была его отправная точка, его порог, ступенька, с которой он поднялся на новую высоту и взлетел в более широкое сообщество общественной жизни и всеобщего внимания, в котором ему предстояло играть столь значительную роль на протяжении пятидесяти лет.

И в той же мере этот переходный опыт был свойственен его ближайшим родственникам – трем братьям, приехавшим вместе с ним. В каком-то смысле вся история многочисленных Джойнеров, их разделенного жребия и границы, отделявшей низших от великих, может быть изложена одной фразой. Это была история тех, кто оставался дома, и тех, кто уезжал в город.

С годами разделение каждой группы становилось все более заметным, а чувство единства – все более слабым и далеким. Привязанные к холмам, потерянные в мире, запертые в узких долинах и горных стенах Зебулона, Джойнеры, оставшиеся дома, стали почти такими же чужими и далекими для тех, кто жил в Ливийском холме, как если бы их домом были Лунные горы. Правда, они жили всего в пятидесяти милях от дома, но, как говорил сам «Медведь» Джойнер много лет назад, это была «не та дорога». Это ощущение двух направлений действительно разделяло их. Джойнеры из Ливия-Хилл были обращены к миру, а жители Зебулона – от него; и с годами казалось, что эта направленность становится еще более заметной, чем прежде: городские Джойнеры все больше становились людьми мира, а жители Зебулона все больше отстранялись от него.

К 1900 году, когда прошло целое столетие с тех пор, как Уильям Джойнер пересек Голубой хребет и спустился в дикую местность с винтовкой и земельным наделом, если бы какой-нибудь любопытный историк, одаренный бессмертием, смог вернуться туда, он бы заметил изменения, столь же поразительные, сколь и глубокие. Жизнь городских Джойнеров (к тому времени Ливия-Хилл разрослась до двенадцати тысяч человек) настолько изменилась, что их едва можно было узнать, а жизнь деревенских Джойнеров практически не изменилась. Правда, за эти сто лет в Зебулоне произошли некоторые изменения, но по большей части трагические. Огромные горные склоны и леса участка были разрушены; почва на склонах холмов размыта; высоко на холмах виднелись сырые шрамы старых слюдяных карьеров, отвалы заброшенных шахт. Здесь действовал какой-то огромный разрушительный «насос», и посетитель, вернувшись через сто лет, был бы вынужден констатировать разрушительность происходящих изменений. Очевидно, что здесь действовала огромная компульсивная жадность: весь край был высосан и выпотрошен, выдоен досуха, лишен своих богатых первозданных сокровищ: что-то слепое и безжалостное было здесь, схвачено и ушло. Остались слепые шрамы на холмах, опустошенные склоны, пустые слюдяные карьеры.