# Полонное солнце

Елена Дукальская

Средние века.

Русь столкнулась с крайней жестокостью врага, который пришёл незваным. Орда зверствует на просторах разрозненных княжеств, невольно собирая их в единый кулак, который рано или поздно обрушится ей же на голову. А с запада наступают железные рыцари, готовые вцепиться зубами в почти поверженное тело Руси. И разорвать его на куски. Битва неминуема, и в ней выстоять невозможно. Молодой Новгородский Князь готов поставить на карту всё, что у него есть, чтобы победить и спасти свои земли от врага. А для этого ему нужны особенные воины. Но кругом лишь боль, кровь и… несвобода. Возможно ли отыскать таких? Вот в такое непростое время ближайший советник князя отправляется в город Каффу за необычным "сокровищем", какое отыскал для него его давний друг. Стоила ли столь дальняя поездка того, чтобы о ней рассказать целую историю? Кто в ней окажется другом, а кто сделается врагом? И легко ли отличить в столь неспокойное время одного от другого?

## Солнце Таврии. Княжий советник.

Эта история могла случиться многие века назад. А могла не произойти вовсе. Кто его разберет, это прошлое? Не стоит подходить к ней со всем серьезом, хмурить брови, искать правду, сверять точность дней и годов и качать головой, укоряя автора рукописи за неверное изложение. В нашем ли мире все это делалось или, наизворот, творилось в недрах параллельного нам мироздания, сокрытого от нас за тонкой и невидимой гранью? Мы не знаем. Ходили даже слухи, будто бы все это происходило на самом деле. Но слухам верить, как научает нас жизнь, не пристало. Так же, как и тому, что в рукописи сей писано. Каждый, прочитав ее, поступит с нею по разумению своему. А верить всему или нет, дело каждого человека. В коем разум еще не вступил в битву с фантазией. Подлинна ли история, рассказанная на этих страницах, или нет, не суть важно. Главное в ней то, что, благодаря ей из недр веков вдруг выступила перед нами жизнь людей, о коих мы имели столь мало представления, что, можно сказать, не ведали совсем ничего. Но они жили, страдали, любили. И даже были столь счастливы в той жизни, что ухитрились оставить свой след в истории, какой протянувшись из ее глубин, вдруг отозвался ясным чистым звоном и в нашей с вами действительности, заставив сравнить судьбы наши и людей древности. И удивиться безмерно их поразительной схожести.


***


Зеленое тело каменного кинжала засветилось и завибрировало. Он искал своего хозяина, которому грозила сейчас страшная опасность. Он, будто живое существо, чувствовал это. И пытался помочь. Его сотрясала такая же дрожь, как человека, пребывающего в лихорадке. Прозрачный ярко-зеленый камень светился изнутри, и это свечение все усиливалось. Кинжал трясся. Он начал поиск некоторое время назад, не почуяв рядом с собой энергию хозяина. Она ослабла. Это говорило о том, что хранитель удалился от нужного места на значительное расстояние. Или вовсе сгинул. Так уже было. Давно. Прежний хранитель исчез внезапно. Его свет погас, и стало ясно, что его энергия растворилась среди других энергий подлунного мира. Другому грозила та же участь сейчас, и кинжал собрал все силы, чтобы помочь ему, удерживая в мире живых. Наконец, у него получилось… Он отыскал хранителя. Тот еще дышал. Свечение кинжала усилилось, удивительный камень, составляющий его основу, сделался горячим, нагрел поверхность, на которой покоился. Невидимый свет достиг хранителя, окутал его тело, начиная излечение, и внезапно погас, сохраняя силы. Более он ничего не мог сделать.

Но и того было довольно…


***


Руки затекли. Спина тоже, хоть седло было добрым, с крепким устойчивым арчаком, седельные подушки, набитые шерстью, мягкими, а стремена удобно поддерживали ноги. И все одно к оконечности пути он все чаще стал делать привалы, слезал, разминая ноги. Да отжимал руки от земли, разгоняя в них кровь, будто этим пугая свою усталость. И не мудрено! Месяц и добрая половина другого он уже в пути, и то потому, что путь этот сделался ему давно знаком, будто любимая скатерть на столе в родном доме, все морщинки за стольки лет узнал в нем, все выверты его увидел, сроднился, будто бы с другом лучшим. Верным да преданным. Ни разу его не подводившим. Середина весны уж миновала, покуда ехал, дни идут к ее оконечности, и жара об эту пору стоит в Таврии небывалая.

Дома в полях новгородских еще снег, поди, лежит в низинах, покрывая прелую после зимы землю. Ветры то и дело принимаются выть, да такие, что об зиме вспомнишь тотчас. Да лед на реке едва стаял, пошел углами, прибиваясь к берегу, заслоняя собою прошлогоднюю траву да толкая к берегу стрелы усохших от зимних морозов камышей.

А здесь солнце сурово сжигает кожу, да льет свет свой на темя без жалости, будто хочет сказать: «Ну что, Веслав? Вновь вотчину мою посетить задумал да под начало мое стать хочешь? Любо тебе такое? Ну гляди, терпи теперь мою волю да радуйся, что я таково!»

Он вытер пот со лба рукавом рубахи, чуя, как тот тяжелыми волнами стекает теперь по спине и скатывается на хребет лошади. Где-то вдалеке уже шумит море, и лошадь под ним дышит тяжело, раздувая натужно бока и поднимая пыль с дороги уставшими ногами.

В этот раз Веслав, советник да сподвижник ближайший новгородского молодого князя, ехал в Таврию один. Людей своих с собою не взял, как завсегда бывало. Незачем теперь. Да и нужно ли было гуртом ехать, когда каждый муж ратный на счету? Нет. Не стоил путь сей таких усилий. Так он и сказал князю, когда тот подал ему тяжелый кошель зеленой гладкой кожи да с красной буквицей Аз, выпирающей шелковыми ровными нитями с одного его тучного бока… Молодой князь осуждающе покачал головою:

– Мож, возьмешь кого еще, Веслав с собою! Передумаешь? Путь неблизкий да опасный теперь более, чем всегда. А ну, как ордынцы случатся по дороге?

– Ну, случатся и случатся… Пусть их. Что я, мальчишка какой, князь? Ты уж не позорь меня перед самим собою-то, милостив будь.

– Да я не позорю, что ты, Веслав? О тебе ж думаю. Переход в пути тяжкий, а ты один всего. – Князь, кусая губы, отошел от него, тяжело опускаясь на лавку. Веслав улыбнулся его кручине:

– Одному легче, поверь, княже. За людей отвечать не надо, да и человека другого опять же назад повезу. Все подмога в пути. И тебе спасибо, что добро свое на такое дал. Дело-то нонче особое. Не было еще затеи, чтобы я всего за одним бойцом в этакую даль отправлялся. Не помню таких роскошеств. Горан в свитках пишет, будто чудо теперь отыскал какое-то. Умелец, каких свет не видал! Один, говорит, пятерых стоит!

– Друг твой словеса кудрявые плести горазд! – Хмыкнул молодой князь, озорно улыбаясь. И продолжил, глядя на своего советника:

– Но ты, Веслав, все одно поезжай. Не мешкай. Дело-то важное. Битва грядет, нам людьми такими бросаться не след. Может, там и впрямь такой рыцарь, что другим и не снилось.

– А, ежели зазря все? Ошибся Горан? Впустую съезжу, стыда потом не оберешься – советник князя да за князевы деньги на морях побывал. Бояре со свету сживут.

– Поезжай, Веслав. Будет рядиться, чай ты не мальчик. Друг твой нам уж сколько лет витязей добрых ищет. Грех его виноватить!

Давнего приятеля своего советника князь никогда не видал и знал лишь по частым рассказам того, да по тому великому делу, какое они все вместе, как-то задумав, делали уже много годов – выкупали из полона бывших воинов, иногда переплачивая втридорога да возвращали их назад, в родные земли, кого-то ставя под ратные стяги вновь, кто еще способен был, а кого-то отправляя на покой да на отдыхи. Задумал такое дело когда-то Веслав, по сходству оного со своей ранней судьбиною, да поделился мыслию с молодым князем, еще в бытность того отроком, какой едва на престол новгородский сесть успел. Веслав тогда ему доброй подмогой стал, помощником в делах да советником. Так и закрепилась за ним сия добровольная помощь навроде должности. И никто уже более не спорил.

Бояре сперва, конечно, в возмущение вошли. Как это так, поперек всех честных людей Веслав на должность заскочил? Неужто других мужей для такого не нашлось, нежели этот? Он, конечно, человек проверенный. Свой. Но все ж таки не боярин по крови. Из низов поднимался. И чин свой нынешний боярский не от отца принял с покорством и благодарностью, а по должности получил. За службу.

Вот и пошумели слегка для порядку и ради гонору, погневались на Веслава, но князь рукою махнул, ладонью по столу стукнул, да и сказал твердым голосом, когда все поутихли:

– Ну, будет вам! Решение свое я не переменю. Веслав для княжества нашего стольки сделал, что и не сосчитать теперь. И других вас он не хуже! Так что принимайте от меня решение – должность советника княжьего за ним так и останется. Все одно он на ней всегда был, только негласно. А теперь и по приказу нашему будет. Заслужил!

И смолкло боярское вече, чтобы вновь не ссориться с молодым князем. Помнили свой грех – погнали его как-то с княжения, проявили недовольство свое, а после локти кусали, вернуться просили. Не стоит вновь воду мутить. Хочет князь видеть Веслава советником – и на радость ему! Веславу же хуже. Станет теперь не только перед вечевым сходом, а перед самим князем, да отцом его ответ держать. Поделом ему!

А Веслав доверием ничьим кичиться не стал, потому как знал хорошо – когда подхвачен бываешь ты ветром попутным да взлетаешь от того высОко, будь готов, что ветер этот тебя снова на землю опустить может и не мягко и осторожно, а иногда так, что костей после не перечтешь, обломишься. И теперь, едучи в седле, Веслав вздохнул, вспоминая весь этот разговор.

С того часа, как Горан прислал ему голубя почтового, и от следующего за тем разговора с молодым князем, внезапно легко одобрившим его поездку, время пролетело незаметно, будто и не было его вовсе. Стаял снег, деревья отряхнули ветви после зимнего сна да оделись весенней яркой листвою. Позади остался и впрямь тяжелый путь, вытянувший все жилы, заставивший временами думать о скорой смерти, но не предавший ни разу.

Таврия теперь вставала окрест, знакомая и незнакомая, будто девица, что обновами хвалится. Сама – та же, а платье на ней другое.

Веслав глядел по сторонам, улыбаясь. То цветы в поле увидал, каких о прошлом годе еще не было, то зазеленел по-новому знакомый холм, на какой взбираться тяжело, а спускаться с него радостно. Все привычно радовало глаз и все вновь удивляло.

Весть, о коей вспоминал сейчас Веслав, пришла в Новгород в самом конце лютой в этом году зимы. Сообщение на пергаментном малом свитке гласило, что друг его приобрел весьма интересного воина, какого ждал долго, охотился за ним, выслеживая, словно добычу, и, наконец, сумел первее всех купить и переметнуть в свою покуда сторону. Веслав тогда усмехнулся, понимающе. Для приятеля его, похоже, не существовало невыполнимых задач вовсе.

И не мудрено! Горан был самым известным, удачливым и богатым работорговцем в Таврии. Он с легкостью мог купить, а еще легче продать любого человека, будь тот хоть рабом, хоть свободным. Про таких обычно говорят, что снег зимою сбыть сумеет, да еще и с наваром.

И благодаря этаким его умениям, задумка Веслава о спасении полонных ратников получила ход. Скольких несчастных Веслав сумел вынуть из неволи, благодаря Горану? Не сосчитать теперь! Да и не стоило такое счета! Не до того было.

Веслав вновь улыбнулся, вспоминая друга. Приятель его был верен себе, приняв с охотой участие в понравившемся ему деле. И не подводил. Причем, некоторых рабов отдавал и вовсе даром, не беря за них денег ни с кого.

Их дружба зародилась давно. Многие лета назад. В те времена, когда Веслав сам стал полоненным, захваченный кочевниками прямо из кузни, где помогал отцу.

Ремесленники. В них и других умельцах остро нуждалась всплывающая на волнах жестокости и людского горя Орда, безжалостно топтавшая теперь земли Руси. Часть их, захватив силою, кочевники оставляли себе, часть продавали на невольничьих рынках, выручая весьма неплохие деньги. Горану тогда понравился молодой кузнец, какого приобрел его отец у торговцев головами за увесистый мешок монет, да и решился оставить в поместье, при своей кузне, оценив его умения. Тот подковал его лошадь легко и споро, как никто еще до него не делал. И та даже не дернулась ни разу, лишь прошлась этакому мастеру хвостом по маковке, отчего он даже засмеялся весело, погладив ее по спине. Парень этот оказался смел, держал себя весьма гордо, перед новыми хозяевами не заискивал и никаких милостей себе сроду не искал. Да и хозяевами их, похоже, считать не собирался вовсе.

Говорить с ним сделалось для Горана интересным, тот был весьма умен тем особым, крепким умом, какой дается человеку простому от рождения да прибавляется еще жизненной смекалкой и опытом, делаясь с годами все глубже. Жизнь в неволе была невыносима для него и свыкаться с нею он, похоже, даже и не думал. Оттого и сбежал однажды ночью, едва ослабнул за ним строгий пригляд Горана. Тот такого вероломства не ожидал и сперва даже потерялся. Ночь тогда выдалась безлунной, темной и глухой, будто всем видом своим была предназначена для всяких тайных дел. Горан уснул, считая, что новый прислужник замкнут надежно в комнатушке при кузне, куда его определили. Да и привык тот уже, поди, к новому дому. Одет, обут, накормлен. Чего ж еще надо-то ему? И ошибся.

В комнату Горана, видать, заползла ночью змея, ища себе прохлады, да устроилась удобно подле него. Шевельнись он, и его ждала бы лютая смерть. Но так и не дождалась. Змею эту он обнаружил, едва проснувшись, на себе, будто напоминание – не зевай! Кузнец убил ее, срезав ей голову и оставив гибкое тело вместе с этой самой головою аккурат на груди Горана. Да еще нанизал все это на кинжал, тот самый, что своему же молодому хозяину в подарок и выковал.

Отец Горана был в ярости, велев сыну отыскать беглеца и покарать своими собственными руками без жалости и сожаления. Горан, вскочив на лошадь, гнал ее во весь опор, не зная, чего боится более теперь – догнать отцова прислужника или упустить его. Всадник он был добрый, а потому тощая фигура, неверно ставящая ногу от недавно зажившей раны, скоро возникла в поле его зрения. Солнце тогда едва вставало, зябко ежась в утренних сумерках. Тонкая кромка его алела слабо над морем, какое лежало покуда тяжелой свинцовой громадой окрест и только начинало с утреннего сладкого сна ворочаться.

Горан толкнул беглеца рукоятью кнута в спину, и тот, покатившись кубарем по земле, упрямо встал на ноги, гордо поднимая подбородок. Горан объехал его по кругу на лошади, разглядывая худую фигуру пред собою, какая даже сейчас не хотела перед ним склониться. Вздохнул тяжело, спешился и шагнул ближе. Оба они замерли друг противу друга посреди высохшей степи и молчали. Лишь глазами упершись в глаза, будто тем проверяя силу свою и своих взглядов. Кто отведет его первым? А после Горан медленно протянул тому, кого назвал бы с радостью приятелем (кабы не жестокая разница меж ими) свой кинжал, флягу с водою и потертый мешок с монетами, отпуская на все четыре стороны. Они тогда не ведали, что случай сей станет началом их прерывистой, дерганой, но длительной дружбы. И теперь Горан будто бы состоял на службе у молодого правителя из далекого и незнакомого ему Новгорода, помогая тому собирать окрест себя умелых воинов, талантливых ратников, что знатно добавят сил в борьбе с недругом, какой разливался сейчас нежданным половодьем на землях Руси, не давая никому продыху.

Безжалостной огненной волной набрасывалось кочевое жестокое племя, наступая с востока, выжигая все на своем пути, оставляя по себе пепелище и смерть, круша и ломая всех без разбору. Головешками мертвыми оставались после их нашествия цветущие до того города, теряя свою силу и стать, хороня за охранным тыном умения, какие еще долго им не случится поднять на ноги.

А с запада нависали уже по границам, клубясь темной тучею, тевтонцы. Били копытом об землю их лошади, раздували в нетерпении ноздри собаки, готовясь к удачной охоте. Каждый торопился откусить свой кусок от опрокинувшегося на спину тела Руси, покуда другой не опомнился. И каждый жаждал оставить себе столь большую, неповоротливую, но вместе с тем, такую желанную добычу.

В понимании рыцарских толп, на востоке простирались богатые земли, населенные племенами, не умеющими должно распорядиться своими богатствами. Их храмы соседствовали с запрятанными по лесам идолами. Веруя в бога, там еще поклонялись солнцу, выбивая его краскою на теле, выводя узорами повсюду, даже на дружинных верных стягах. Солнце Руси гляделось всем опасным, оно горело слишком ярко, и его требовалось погасить.

За пару десятков прожитых после полона лет, Веслав сделался опытным воином и придворным мужем, разбирающемся в хитросплетениях двора новгородского, как никто.

А дружина княжья, приняв его когда-то в свои суровые объятья, уже не отпустила никуда, поглотив целиком. Он знатно изменился, пройдя длинный путь от беглого полоненного, простого кузнеца до мужа ратного, какой уважение вызывает и видом своим, и умениями добрыми. Тело его налилось силою, возмужало знатно, рука стала крепкой, а глаз острым. Мощный, высокий, с костистым, будто изваянным из камня лицом, он смотрелся весьма опасным и вид имел теперь безжалостный, какой враги боятся, а друзья уважают. Сделавшись советником молодого князя, его ближайшим доверенным лицом, он также с неизменным успехом выполнял при нем разные секретные поручения.

Вот как сейчас.

Для всех любопытных гласно Веслав ехал в Таврию для выкупа очередных ратников. Вернее ратника. Одного. Но какого-то особого, небывалого, каких еще и не встречал никто на своем пути. Так цветисто описал его Горан, привыкший к подобной манере изложения и ничуть от нее не страдавший.

А в самом деле…

А вот в самом деле все было не так просто. И Веслав, попутно (а вернее всего, в первую голову) с этим важным делом, отправлялся на поиски таинственно исчезнувшего время назад вместе с несколькими своими людьми сына их воеводы, какой уехал по какому-то своему тайному делу в Печерский монастырь, да по возвращении оттуда и сгинул в неизвестном направлении. А, поскольку в делах таинственных, каждая муха – всему свидетель, то князю донесли, что человек его, вернее всего, был захвачен в полон кочевниками, и те свезли его на один из самых больших невольничьих рынков Таврии – в Каффу.

Выходило удивительно удачное совпадение. Горан жил в Каффе, торговал там же. И сумел бы помочь в деле поисков, как никто. Можно было бы сделать сразу два дела – попытаться отыскать пропажу и взять нового ратника, какого предлагал Горан. Правда, Веслав никогда не верил в складывающиеся столь баско обстоятельства. Они, как правило, всегда таили в себе подвох, какой еще сумеет явить себя во всей красе в неподходящее тому время. Но делать было нечего, приходилось этим самым обстоятельствам подчиняться. Веслав подозревал, что со всей историей поездки сына воеводы в разоренное недавно кочевниками место что-то не так, и князь о том ведает, но пытать у него правду покуда не решился. Ежели тот посчитает нужным, то и скажет со временем. А пока так, как есть. И более никак.

И вот теперь долгий переход подходил к концу. Впереди уже ворочалось беспокойно бескрайнее Понтийское море, щурилось на солнце, толкая озорно берег. Уже виднелись ярко освещенные золотистыми лучами тяжелые стены крепости, за которыми едва ли угадывался огромный невольничий рынок, и ждала очередная встреча со старым другом. Кого же все-таки тот припас на этот раз, намекая в письме, что Веслав будет несказанно рад приобретению?

Веслав остановил лошадь, благодарно похлопав ее ладонью по шее, устало вытер лоб и, морщась, наконец глотнул теплой воды из фляги. Нужно чуток отдышаться перед встречей. И оглядеться.

Да. Вот она! Вновь встает перед ним из зыбкого марева знаменитая на весь свет Каффа – неизменная обитель слез и поломанных судеб половины мира. Как же он ненавидит ее, будто чужой роковой ошибкою али злым умыслом устроенную в таком райском месте, словно в насмешку гостеприимно распахнувшую свои двери и прикрывающую стыдливо каменными стенами свою жестокую смертоубийственную сущность.

Повесив флягу на пояс, Веслав стряхнул с себя сонное оцепенение, в коем пребывал все утро по случаю сильной жары, и мир вокруг словно бы ожил. И теперь уже он впустил его в себя вместе с воздухом, вдыхая его глубоко, напитываясь его суровой морской влагой, сливаясь с ним. И смиряясь.

Вокруг шумели знатно добрые сотни людских голосов. Многоголосье било в уши, проникая диким звоном в голову. Разномастная толпа бросилась теперь в ноги лошади, за которой мигом увязалась стая городских облезлых собак, заходясь лаем и норовя укусить. Он шуганул их, и они, испугавшись его громового голоса, отступили, покаянно поджав хвосты.

За поворотом дороги, ведшей от городских ворот, слышался чей-то монотонный плач, и тут же доносилась отборная ругань в ответ на него. Стук молотков раздавался с площади, там строили виселицу для очередных несчастных, приговоренных городом. Навстречу двигались всадники, также разморенные небывалой жарой. Такие же временные гости, как он, приехавшие по делу и уже спешащие покинуть сию гостеприимную обитель. По краям улиц, мощеных гладким камнем, шагали многие пешие путники, горожане спешили по делам, не обращая ни на кого внимания. Каффа жила своей жизнью, не интересуясь ничем, кроме себя и продолжая отвоевывать все новые и новые территории, расползаясь по поверхности земли, подобно плесени.

Горану принадлежало большое поместье, расположенное в богатом квартале недалеко от консульского дворца. На шумную улицу выходили мощные ворота из крепких досок, выкрашенные дорогой синей краской. Сам дом, сокрытый за высоким, в два человеческих роста каменным забором, не давал никому возможности увидать, что запрятано внутри.

Горан никогда не опускался до того, чтобы стоять на рынке самому, поручив это дело своим смекалистым помощникам без особых претензий. И особой жалости.

Два высоких мощных генуэзца с огромными руками и кожей, изжаренной на солнце Таврии дотемна, легко справлялись с рабами и могли усмирить любого, даже самого сильного невольника, проявляя лютую, едва ли не звериную жестокость. Веслав их на дух не переносил, хоть и сам не замечал в себе особого человеколюбия.

Зато помощники, памятуя о теплом отношении к нему хозяина, делали вид, что боготворят его, и в каждый его приезд не уставали угождать, глядя преданными собачьими глазами, беспрестанно улыбаясь и тоже ненавидя всей душой. Оба прижились в Каффе, не узнав в своей жизни иных мест, кроме этой приморской колонии. И потому понятия не имели, где находятся те таинственные земли, откуда почти каждый год, а то и чаще, приезжает этот крепкий, мощный, как скала, угрюмый бородатый человек с холодными, цвета морского камня глазами, покупает, не торгуясь, нескольких рабов, заботливо выбранных ему хозяином, и вновь куда-то исчезает.

Ворота открылись, едва Веслав возник перед ними. Его с нетерпением ждали и явно заметили издалека.

Притолока была так высока, что он въехал во двор, даже не наклоняя головы. Лошадь, кивая радостно головой, спокойно шагала по знакомой, вымощенной зеленоватыми каменными плитами дорожке. Веслав огляделся. Розовых кустов вдоль его пути прибавилось, причудливо подстриженные кипарисы сделались еще выше, и перед глазами вдруг возникла небольшая купальня, наполненная морской водой, которой в прошлый его приезд еще даже не намечалось. Белый камень купальни, коробом уложенный по краям ее, слепил глаза.

Веслав спешился, бросил поводья подбежавшему слуге и улыбнулся тепло – у воды на вышитых подушках расположился Горан в богатом золотистом одеянии, напоминающем сразу и восточный хилат, и римскую тогу. Рыжеватые, чуть подернутые сединою, свитые в тугие кольца волоса придавали ему несколько озорной вид. А аккуратно подстриженная короткая бородка странным образом молодила. Если бы не его мощное, под стать другу, телосложение, он мог показаться древним поэтом или философом, что задумался над очередными стихами или трактатом. Но острый, пронизывающий взгляд его и крепко сжатые губы говорили, что этот человек не так прост и легок нравом, как хочет показаться.

– Рад сызнова видеть тебя в добром здравии, друже! – Веслав радостно обнял поднявшегося навстречу приятеля. Подошедший прислужник с поклоном протянул им по кубку с домашним вином. Веслав взял свой, не удостоив того даже взглядом, медленно сделал глоток и, довольный, сощурился. Вино было холодным, терпким на вкус и не кислым. Все, как он любил.

– Прекрасное вино, Горан! Дар твоих виноградников?

– Да. – Горан улыбнулся, довольный, что смог порадовать друга. – Тех самых, что я по случаю приобрел несколько лет назад. Помнишь, я хвалился тебе? Ты ведь так и не удосужился побывать там. Надо будет показать их тебе в этот раз. Райское место!

– Не откажусь, коль будет время.

– Как ты сам, Веслав? Гляжу, по-прежнему верен себе? Так и не решился оставить «торговые дела»?

Так они, шутя, называли меж собой его службу князю, и Веслав белозубо улыбнувшись, весело сверкнул глазами:

– Да нет, покуда. Как у нас говорят – охота пуще неволи.

– Ты сейчас один прибыл? Без помощников?

– А на кой ляд мне людей тащить всего за одним рабом? Сам управлюсь. Не впервой мне.

Допив вино, он отдал кубок стоящему подле слуге и прошелся рукой по волосам. Темные густые пряди упали на лоб, оттенив яркие сейчас серо-зеленые, похожие на морские волны, глаза.

И Горан в очередной раз порадовался своему давнему решению дать ему свободу. Что стало бы с этим человеком сейчас, буде он по сию пору в неволе? Без сомнений, среди живых его бы уже не было, такие свободолюбивые и гордые люди, как он, не выдерживают плен, потому как готовы голову сложить, но не подчиняться.

– А ты? – Веслав положил руку Горану на плечо. – Гляжу, все один да один. Так женою и не обзавелся? Дом у тебя велик и уютен, а хозяйки в нем нет по-прежнему. Как так, друг мой? Неужто никто из прелестниц местных тебе не по нраву?

Горан вздохнул покаянно. По лицу его прошлась волна, меняя на миг его выражение, задержалась краскою на щеках, плеснула странной печали глазам… И схлынула незаметно. Он вновь расцвел улыбкой, будто и не было ничего:

– Женщины прекрасны, не скрою. Но когда они не путаются у тебя под ногами, не дают советов и не заглядывают в твой сундук с запасами, считая его своим.

Веслав засмеялся, глядя на него:

– Ты живёшь предубеждениями, Горан. Любая красавица Каффы почла бы за честь стать твоей женой. С таким человеком, как ты, и в таком месте, как это, любая колючка сделается розой без шипов.

И Веслав, улыбаясь, оглядел огромный ухоженный двор. Все вокруг благоухало и цвело, придавая дому яркое ощущение счастливой жизни. В ветвях деревьев чирикали мелкие птицы, шумно перелетая туда-сюда. Бутоны на розах готовились через время распуститься, одуряюще пахло чем-то сладким от ближайшего куста, чьи ветви были покрыты пушистыми сиреневыми цветами, водопадом спускающимися почти до самой земли.

Слуги тоже не сидели на месте, занимаясь каждый своим делом. Довольно крепкий раб средних лет метелкой сметал с дорожки невидимый сор, двое других, чем-то похожих на него, обрезали деревья и поливали цветы.

– Да у тебя и здесь рай, а не только на твоих виноградниках. – Заметил Веслав, и Горан самодовольно улыбнулся. Друг каждый свой приезд искренне восторгался его имением, и ему, будто ребенку, каждый раз было приятно это восхищение.


*


Веслав действительно с удовольствием осматривался, наслаждаясь пением птиц. Это райское место всегда успокаивало его, несмотря на тяжелые воспоминания о полоне, в котором он прожил здесь короткое время. Но тогда, многие лета назад, этот дом был другим – неуютным холодным каменным дворцом, владел которым суровый неулыбчивый хозяин – отец Горана. Друг многое изменил, сделавшись владельцем всего этого хозяйства после смерти отца и матери. Он приложил огромные усилия и вложил просто гигантские средства, чтобы вдохнуть душу в имение, сделав его живым. И ему это удалось. Веслав потянулся, заставляя расслабиться натренированное, всегда готовое к бою тело. Здесь, в этой усадьбе, укрытой от мира высоким каменным забором, он, как никто, понимал, как несправедлива порой жизнь, щедро одаривая одних всем на свете, а у других отнимая право даже на себя самое, уже не говоря хоть о какой-то свободе. Не забывая ни на мгновение, что за стенами этого кажущегося беззаботным уголка, судьба, словно гигантский поток, затягивает в свою пучину тысячи людей, чьи жизни стоят ровно столько, сколько за них готовы заплатить, он окончательно стряхнул с себя праздную сладкую лень, и, вдруг, серьезно взглянув на приятеля, молвил:

– Ну, и где же то самое "сокровище", за которым я прибыл? Надеюсь, друг мой, я проделал такой путь не зря? Ты знаешь, я никогда не пустился бы в дорогу всего за одним рабом. Лишь поддавшись на твои уговоры, я решился сделать это. Надеюсь, товар того стоил? Ежели, нет, я утоплю его в море. Ну и тебя заодно.

Веслав, будучи гостем в Каффе, по давнему уговору с самим собою, всегда изображал из себя торговца из далекой северной страны, купца, сурового человека с дурным характером. Ему так было проще. Он ни разу не изменил себе в таком, надевая эту маску лишь здесь. И знал, что действует верно. Его боялись, стало быть, не приставали с расспросами, тем самым освобождая его от необходимости лишний раз отвечать на них.

Подтверждение верности своим действиям он находил каждый раз. Как и теперь. Прислужник, что подметал дорожку, втянул голову в плечи и украдкой взглянул на Веслава. Гостя хозяина все боялись до одури, хорошо зная его непредсказуемый жестокий нрав, который тот не раз им охотно демонстрировал. И не желали даже думать, куда исчезают купленные им рабы, и что он с ними делает, увозя так далеко.

Горан усмехнулся. Он знал, что его друг лишь видится всем жестоким опасным зверем, каким по сути своей даже близко не является, и потому снисходительно относился к его причудам, хорошо понимая его методу. Показывая себя злобным хозяином в Каффе, чтобы сразу подавить возможное сопротивление невольников, коих он приобретал, за ее пределами Веслав обычно открывал спасенным пленникам истинное положение вещей и, вернув домой, устраивал на службу князю. Бывало, что и отпускал на все четыре стороны.

Полную свободу он с охотою предоставлял тем несчастным, за которых платил сам, покупая их по случаю или из жалости. И от него никто никогда не додумался сбежать, и ни разу никто из спасенных не покусился на его жизнь или жизнь сопровождавших его помощников, какие всегда были рядом, ежели ждала его в Каффе знатная толпа людей. В остальное время, по малому их количеству, он предпочитал действовать в одиночку. Некоторые спасенные им, освободившись, оставались в Каффе, служа зоркими глазами и чуткими ушами князю все оставшееся время, получая за это щедрое вознаграждение. Часто Веслава напрямую просили спасти того или иного человека, обещая заплатить немало монет. Иногда такое получалось, иногда не выходило вовсе, невольник успевал погибнуть от тягот жизни в полоне или просто не находился. Рабов-ратников, хорошо знающих свое дело, не всегда удавалось даже перехватить, на них был большой спрос, и требовалось поворачиваться, чтобы успеть, а иногда и впрямь переплачивать втридорога. Как с ценой на того таинственного умельца, какого предлагал Горан сейчас и за какого отдал целый мешок монет.

– Ты, как всегда, сразу о деле, друг мой. Сперва бы искупался, отобедал, отдохнул с дороги…

– У меня не так много времени теперь, Горан. Ты знаешь. И потом, я так привык. Сперва дело, а после уж отдых и безделье. Я и впрямь устал с дороги, но, покуда голова моя светла, я должен выполнить то, зачем приехал. Так, где он?

– На заднем дворе. В яме…

Веслав в удивлении приподнял брови. Ничего себе! В яму Горан обычно бросал рабов за особое буйство и непокорность. Да. Дела. Похоже, человека, какого тот готов явить, еще и укрощать придется. Славное начало! Но отступать теперь поздно. Надобно сперва взглянуть на чудо-умельца. И найти, как подступиться к нему. А после уж решать, как быть. И он тяжело вздохнул, соглашаясь.

Горан кивнул и махнул кому-то рукой. Тут же на его зов из-за ближайших кустов шумно вывалился один из его лютых надсмотрщиков, кажется, его звали Этул. А, может, и как-то иначе. Веслав особо не стремился запоминать имена этих людей.

– Приведи. – Коротко приказал Горан, едва ли глядя на него и надменно сощурившись. Тот поклонился и ушел в глубины двора тяжелым шагом.

– Почему человек в яме? – Поинтересовался Веслав.

– Сбежать пытался. Да так, что людей моих сокрушить сумел, едва не вырвавшись. – Ответил Горан. Лицо его при этих словах осталось непроницаемым. Сурово насупился и Веслав, застыв в ожидании. Он верил Горану, как себе. Ежели его друг сказал, что нашел сокровище, стало быть, так оно и было. Ему не было резона обманывать. Да и чутье работорговца, много лет наблюдавшего перед собой вереницы разных людей, никогда его не подводило. И, ежели он сказал, что это сокровище надобно было скинуть в яму от греха, чтоб унять до времени, значит в том состояла его правда. И дело того стоило.

– Не торопись гневаться, друг мой, как только все увидишь. Верь мне, я не шутил, когда зазывал тебя в этакую даль. Ты, поди, будешь разочарован сперва, но поверь, именно то, что этот человек так выглядит – его сильная сторона. Если бы ты знал, каковы его умения…

– И что же он такое умеет, что может меня удивить!? Али я ратников добрых да сильных не видал? – Веслав насторожился внезапно. В груди люто зашевелилась колючая тревога. Как выглядит этот чертов раб, если Горан смущается и прячет глаза, будто школяр, что надеется не получить палкой от учителя за невыполненное задание?

– Поверь мне, я не знал, как закрыть свой открывшийся рот, когда этот человек голыми руками смог свалить моих людей и сбежал бы, кабы один из охранителей не обрушил кувшин на его голову. Ловили его всем скопом, да насилу поймали.

– Зная, каковы твои прислужники и, какой силой обладают, надеюсь, ты отдашь мне его с целой головой? Хоть в своем уме он остался после того, как склянку разбили об него?

Горан потупил глаза и произнес, пожав плечами:

– С виду – так остался. А внутрь башки я ему не заглядывал. Да он бы и не дался.

Веслав тяжело вздохнул, обдумывая сказанное. «Свалил голыми руками». И это мощных слуг Горана, какими он завсегда себя окружает, что в дому, что на дворе! Стало быть, для покупки предназначен кто-то до того небывалой силы, с каким знать не будешь, как договориться. Веслав уже встречал таких. Силы в них еще, несмотря на полон, велики, живым соком исходят, азарт покуда не иссяк, а еще более в таких гонору, какой веревицей не перевяжешь, все одно прет отовсюду. И вот гонор этот усмирить подчас нелегко. Потому как он их на плаву и держит, согнуться не дает. Такому пойди, что скажи, сразу его кулаком подавишься.

Да. Видать, столь хороша сия диковинка, что Горан тут же о Веславе вспомнил! Стоит пятерых… Каков же ратник этот, что даже друга искушенного он ввел в удивление и так заинтересовал, что тот за ним, как за дичью прыткой, охоту снарядил, да не знал еще, возьмет ли? Занятно посмотреть. Да и недолго осталось, шум слыхать, стало быть, ведут уже.

Вдалеке и впрямь уже неровно гремела по каменьям цепь, отмеряя чьи-то неверные шаркающие шаги. Веслав обернулся на звук и, поперхнувшись воздухом, закашлялся, неожиданно поняв, что тоже не может "закрыть свой открытый рот".

Этул, злобно дергая и осыпая щедро бранью, вел на верёвке за собою какого-то грязного юнца. И было тому юнцу по виду годов так осемнадцать, не более. А может и того менее. Кто ж его теперь разберет? Тощий, будто скелет, с выступающими ключицами, со слипшимися от крови и пота длинными светлыми волосами, завесившими ему половину лица да опускающимися по спине до самого пояса, пленник сей едва передвигал ноги, опутанные толстой, местами подернувшейся рыжиною цепью. Сжатые в кулаки жилистые руки со сбитыми костяшками и низко опущенная голова, прямо говорили о том, каково ему сейчас.

Веслав повернулся к Горану и вытаращил на него глаза. Говорить он какие-то мгновения просто не мог, будто язык его расширился во рту, заполонив его весь. Даже зубы в нем увязли.

Горан криво усмехнулся и развел руки в стороны, давая этаким манером понять, что он предупредил. Этул, выслуживаясь сверх меры, вновь резко дернул за веревицу, и юношу бросило к Веславу. Он на миг потерялся, споткнувшись о цепь, и с трудом остановился, чтобы не влететь со всей дури в приезжего гостя.

Веслав смерил его взглядом. Вблизи было видно, что тот одет весьма странно – в разодранную в лоскуты, стеганую линялую куртку, какие Веслав видал иногда на китайских людях, по их охоте носить такое платье, и широкие бесформенные штаны, висящие спереди и сзади мешком. Поверх штанов каким-то чудом укреплен был грязный кусок ткани, обернутый навроде фартука в несколько слоев и прикрывавший ноги юноши примерно до колен. Один широкий, будто птичье крыло, рукав куртки держался на честном слове, второго вовсе не было, из оборванного ворота одинаково торчали нити и худая длинная шея обладателя куртки, а на самих штанах зияли дыры с неровными краями, открывая всему миру грязные колени и сбитые до крови голые ступни.

Этул с видимым наслаждением шарахнул парня ладонью по спине, понуждая согнуться в поклоне:

– А ну прояви уважение! Это твой новый хозяин, щенок!

Тот качнулся от удара, его повело вперед, но вновь оступившись, он едва ли склонил голову и тут же разом выпрямился. Этул, возмущенно фыркнув, тотчас схватил его за шею, желая пригнуть ее ниже.

Веслав нахмурился на такое и, не церемонясь особо, оттолкнул ретивого надсмотрщика с дороги. Его здоровая фигура некстати застила сейчас весь обзор. Генуэзец кивнул, отпустил руки и сделал шаг в сторону, склонив почтительно голову.

Парень остался стоять один посреди дорожки. Птицы оглушительно шумели в ветвях, и их голоса более всего напоминали отчаянный крик сейчас, а не пение. Веслав поморщился. В душе что-то заскреблось, когда он шагнул ближе к юноше и протянул руку, чтобы взять его за подбородок и хотя бы разглядеть, что сокрыто под слоем грязи, засохшей крови и длинных неопрятных прядей, закрывающих его лицо. Тот вздрогнул, отшатнулся и быстро перехватил связанными руками запястье Веслава, опуская его руку вниз и, очевидно, плохо соображая, что делает и кто перед ним.

Веслав, возмущенно фыркнул, споро вскинул руку и резко ударил парня по пальцам, чтоб не смел так более делать. И тот сам от неожиданности поднял голову, распахивая глаза.

«Хороший!» – Подумал Веслав, разглядывая открывшиеся ему черты совсем еще молодого лица. Большие, стального оттенка глаза под темными бровями, прямой ровный нос, резко очерченные губы. Внешность скорее варяга, чем русича, хотя и в Новгороде, и в других каких землях русских можно встретить немало таких вот беловолосых и светлоглазых, похожих на жителей Северных земель. Веслав отметил также высокий рост и крепкие широкие кости. Которые были обтянуты светлой кожей так, словно мяса на них, отродясь, не бывало.

Он недовольно скривился, обходя парня вокруг и разглядывая со вниманием:

– Это, что же я сейчас вижу пред собою? Может мне кто-нибудь объяснить? И впрямь чудо чудное, Горан! Ты прав, как никогда. Верно тобою сказано, я этакого еще и не видал вовсе. Он что, хворобой какой страдает? Или кручина его иссохнуть заставила? Почему он тощ так, будто загнется вот-вот? – Зло спросил Веслав, уже понимая, откуда такая худоба. Парень голодал. И, судя по виду, не один день. Сквозь распахнутую куртку виднелся его впалый, в полосах грязи живот. И проступали ребра.

– Он отвергает пищу с часа его приобретения, господин. Накормить его нельзя. И в руки почти не дается. Да еще зол весьма. – Охотно пояснил Этул, сгибаясь в поклоне почти в пояс и хмуря брови. Прямо глядеть в глаза, он похоже, избегал. И потому Веслав не поверил ни единому слову.

– Едва купив, я приказал кормить его похлебкой, хлебом и даже давать немного мяса, я знаю твои требования, друг мой. Надсмотрщики жалуются, что он ничего не ест. Только пьет воду. – Горан, похоже, сам уже не был уверен в том, что говорил.

Желваки заходили на скулах Веслава. Он уставился на Этула, шагнул к нему и схватил за шиворот, притягивая его лицо к себе. Тот замер. Он уже видал друга хозяина в гневе, когда у них неожиданно умер немолодой раб, которого тот зачем-то собирался купить пару лет назад. Больше под горячую руку сурового гостя надсмотрщик попадать не хотел, на своей шкуре прочувствовав, что это такое.

Сейчас явно происходило то же самое. Тот медленно наливался гневом, шипя ему прямо в лицо побелевшими от злости губами:

– Ты смеешь мне признаваться, мерзавец, что он сидит в яме впроголодь весь месяц с половиною, что я добирался сюда?!!! – Капли его слюны попали Этулу на лицо, и тот не смел даже стереть их, стоя неподвижно перед злобным гостем. Юноша рядом с ним взглянул коротко и опустил голову. Светлые волоса его вновь закрыли ему лицо, спрятав его выражение ото всех.

– Иногда удается покормить его насильно, господин. Мы даем ему хлеб и овощное варево. Но еда в нем не держится. И подозреваю, что он нарочно исторгает ее. Хочет уморить себя голодом. – Этул, повернув лицо, глянул зло на парня. Тот дернул головой, чуть приподняв ее, будто был не согласен. Но отвечать не стал. Лишь сжал и разжал кулаки.

– Перед твоим приездом, господин Веслав, мы дали ему кашу и немного мяса. Но он отказался наотрез.

– А ты и не уговаривал, видать, тать мерзкий?! – Веслав брезгливо оттолкнул Этула от себя и повернулся к Горану:

– И, как мне прикажешь теперь везти его с собою, ежели решусь купить этакую оказию? Он же сдохнет по пути! В нем едва душа держится!

Молчание было ему ответом. Этул лишь пожал плечами. Но тут уж рассвирепел Горан, обращаясь к нему:

– То есть ты хочешь сказать, Этул, что вы, вопреки моему приказу, недосмотрели за рабом, на которого я, ваш хозяин, потратил уйму своих денег?! – Рявкнул он. – Вы все хорошо знаете, что господин Веслав прибывает издалека, потому все те, кого он покупает, должны иметь силы, чтобы добраться с ним! И не околеть по дороге! Господин Веслав щедро платит, много больше, чем другие. Он наш постоянный покупатель. Мы обязаны подчиняться всем его требованиям! Это так, Этул?! Или я ошибаюсь?! – Голос Горана резал, будто нож. Глаза его сверкали таким гневом, что Этул сделал шаг назад. Хозяин мог и прибить сгоряча.

– Прости, господин, мы сейчас все устроим ! – На Этула было страшно смотреть. Он чуял, как петля затягивается на его горле. – Прикажи, что нам делать, и мы все поправим!

– Что вы поправите, дурни записные, когда щенка этого от ветра качает?? Вы где его взяли-то такого щуплого?! – Шагнул к нему Веслав, отстраняя со своего пути Горана. Этул еще более подался назад. Горан тоже таращил на него глаза в лютой ненависти. И на парня все перестали обращать внимание вовсе, будто в стремлении отыскать правду, позабыли о том, кого эта правда касалась напрямую.

– Прошу тебя, господин Веслав, скажи мне, что делать? Не гневайся только! Мы хорошо за ним глядели, клянусь. Кто ж виноват, что он столь злобного нрава, что благодарности не знает вовсе?

Веслав увидел, что парень вновь вскинул голову, взглянув коротко на Этула, при этом лицо его сделалось суровым, а глаза сверкнули презрительно. После он вновь закрылся своими длинными чудными волосами удивительного светлого окраса. Стоял он, не шевелясь. И не делая лишних движений. Замер так, будто был неживым. Даже дыхания не было слышно. Веслав перевел с него взгляд на Этула вновь и приказал:

– Сварите сей же час густой навар! На мясе! И ничего более, покуда! И скормите ему! Будет кобениться, связать и влить силою, понятно?

Юноша молча слушал его резкие окрики, следя за ним острыми глазами своими из-под волос.

Он прекрасно понимал, что здесь сейчас решается его дальнейшая судьба. Ибо перед ним стоял, размахивая опасно руками и источая волны страшного гнева его новый хозяин. Он тяжело вздохнул, кусая губы. Хозяин…

До этого у него был лишь один настоящий хозяин – купивший его много лет назад китаец по имени Линь. Он был уже немолод, немногочисленные родственники его, похожие друг на друга, будто вылупились из одного яйца, обитали далеко, оставив его заниматься своим делом.

А дело у того было одно, но важное – он держал в Каффе школу для мальчишек. В ней учили грамоте, каллиграфии, счету, музыке, астрономии и особому китайскому бою, в каком меч или копье и не нужны были вовсе.

Умение сражаться без оружия, лишь голыми руками, да использовать в бою все, что под эту руку подвернется, ставилось во главу угла и занимало львиную долю всех уроков. Брали на обучение в основном детей из китайской общины после сложной системы испытаний.

Школе однажды понадобился прислужник для несложных поручений, маленький и шустрый, и Линь купил мальчишку у торговца недорогими рабами за мелкую монету, как неходовой товар. Тот простыл, а поскольку никто и не подумал его лечить, почти умирал уже от страшного кашля, сотрясающего маленькое тело. Его бросили на задний двор, будто сор, дожидаясь смерти, чтоб скормить свиньям. Старик обнаружил его случайно, проходя мимо и решив, что во дворе беспрерывно лает собака. Он заглянул через забор, увидал умирающего ребенка лет пяти-шести и неожиданно пожалел. Бросил хозяевам монетку, хоть того готовы были отдать и задаром, чтоб сбыть с рук поскорее, легко перекинул невесомое тельце через плечо и унес с собой. И довольно споро вылечил какими-то травами и своими, одному ему известными китайскими молитвами. А, едва мальчишка поднялся на ноги, поручил ему самую простую работу. Парень оказался смышленым и расторопным. Был смел и умел постоять за себя, за что Линь скоро перевёл его в ученики школы и ни разу не пожалел об этом, настолько талантливым тот оказался.


*


За двенадцать лет учёбы чудной светловолосый парень стал одним из лучших учеников школы. Он легко овладел нехитрыми науками, но особые умения проявил, освоив сложный китайский бой, умея двигаться так быстро, что за ним никто не поспевал. Китаец привязался к доброму, скромному, но очень смелому парню, забыв напрочь о том, что тот невольник. Он видел в нем преемника, которому собирался со временем передать управление школой. Все шло хорошо, покуда Линь, провожая какого-то некстати прибывшего гостя, не попал под неожиданно сильный и холодный дождь ранней весною. До этого он никогда ничем не болел. Искренне веря, что скоро все пройдёт само, он сгорел от лихоманки за неделю. Даже травы не помогли. Умирая, Линь страшно страдал, что оставляет своего любимого ученика без поддержки, упомянув перед смертью, что дал ему свободу и оставил школу во владение.

Но бумаг, доказывающих это, не нашлось. Объявившиеся после долгого отсутствия родственники Линя с радостью забрали школу себе и очень быстро продали, выручив неплохие деньги. Таинственно исчезла и вольная парня, а, впрочем, о ней никто не захотел даже слушать. Всё рушилось на глазах, и мальчишка решился бежать. Уйти далеко ему не удалось, его поймали, избили до полусмерти и выставили на торги.

По велению богов его и купил Горан.


*


Веслав вновь схватил юношу за подбородок и дернул его голову вверх, заглядывая в глаза:

– Твое имя?

Тот закашлялся от резкого движения, сверкнул глазами и прошептал хрипло:

– Юн. Меня зовут Юн, господин.

Говорил он не совсем чисто, в речь вплеталась причудливой лентой мелодика другого языка, китаец хорошо обучил его своему напевному наречию, и за долгие годы родной язык понемногу вымылся из памяти, потому слова давались сейчас парню с трудом. Да и произносить что-то искусанными до крови губами было, видать, весьма нелегко. Но голос его оказался красивым, глубоким, по-настоящему мужским.

– Это не имя! – Рявкнул Веслав. Парень понравился ему, его было искренне жаль, но он запретил себе показывать это на людях. Сейчас проявлять человечность не стоило. Он и не проявил.

– Это прозвище, что тебе дали в полоне. Каково твоё настоящее имя? Откуда ты? Кто ты по крови? Ты же русич?

– Да, я русич, господин, но из каких мест, не помню вовсе. Мне было мало лет, когда на нас напали кочевники. – Отвечая, парень смотрел перед собою, опасаясь встречаться с новым хозяином глазами и вполне резонно ожидая, что ответ его чем-нибудь не понравится.

– Назови мне свое настоящее имя! Живо! Его-то ты хоть помнишь? И не смей сейчас лгать! – Веслав встряхнул его, не давая уноситься мыслями далеко.

Лицо юноши сделалось острым от отчаяния, он покачал головой и произнес хрипло:

– Мне нет резону лгать тебе, господин. Мое имя почти забылось мною. И я сокрылся за прозвищем. Помню лишь, что матушка звала меня… Лад. Ладомир. Это было давно.

– На меня смотри! – Резко приказал Веслав. – И не смей нос задирать, когда отвечаешь!

Густые, черные, будто припорошенные углем ресницы дрогнули, и юноша распахнул шире глаза, поворотив взор свой на нового хозяина. Этот человек пугал его. В нем чувствовалась огромная, ничем не сдерживаемая сила. Он не походил на купца-работорговца, а более был схож своим видом с ратником, какой к этой силе своей до того привычный, что и вовсе ее не замечает. На парня сейчас смотрели суровые, будто воды Понтийского моря, глаза опытного витязя.

Руки, сильно стянутые верёвкой, болели, болело тело, с которого еще не сошли следы побоев, но более всего сейчас ныла душа, предчувствуя недоброе. Перед Юном, освещенный ярким солнцем Каффы, будто древний грозный бог Перун, стоял новый хозяин. И ждать от него можно было, чего угодно, равно, как и от этого бога…


*


Веслав вгляделся внимательно в окаменевшее от нутряной боли лицо юноши и понял, что купит его в любом случае, даже, если Горан лукавит, и мальчишка не умеет ничего из того, что тут было обещано. В любом случае, какой-то толк из него выйдет, умом он, похоже, не обделен. Да и спасать нужно парня.

Красивое лицо и ладная фигура обязательно привлекут тех прытких купцов-топтунов, что кружат на рынке денно и нощно, выбирая для себя, своих хозяев и прочих охотников молодых рабов, что прекрасны бывают телом и ликом. И каких можно с великой выгодою перепродать. Веслав не любил таких покупателей, чьи глаза загорались тотчас хищным азартом при виде особо привлекательных юношей или девушек. За иных красивых юнцов платили иногда целые состояния и бились в денежной схватке до последнего, обещая им райскую жизнь после покупки, но все одно, чаще всего их дальнейшая судьба была незавидна. А следы терялись в неизвестности.

– Что ж, друг мой, – Веслав поглядел на Горана, будто что-то прикидывая. – Твоими стараниями я доволен. А вот прислужники едва не подвели тебя. Дело свое знают худо или глупы безмерно. И по дурости своей али еще по какому злому умыслу раба твово едва не загубили. И как теперь проверить его умения, ежели, он на ногах едва стоит, и кабы не цепь, его бы ветром за забор унесло? За что мне тут платить прикажешь? Кости сейчас не ценятся вовсе.

Горан зло взглянул на Этула. Тот молчал, опустив голову и неумело изображая раскаяние. Сам же Горан, похоже, искренне огорчился ходом дела. И Веслав поспешил успокоить его:

– Но не напрасно же я столь долго добирался сюда. Так и быть. Я покупаю мальчишку. Хотя стану еще торговать его. Он сейчас, поверь и не стоит тех монет, какие ты мне сперва обозначил.

– Я согласен, Веслав. Это моя вина, что не углядел, понадеявшись на своих негодяев. Готов скинуть, сколь скажешь. Называй свою цену! – И Горан вновь испепелил глазами Этула. Тот склонил голову еще ниже и замер на почтительном расстоянии. Нет. Хозяин их убьет. Как они были так неосторожны?

– Подумаю, покуда. Не торопи меня. Но купить – куплю. Я таков. Как сказал, так и будет. И никто мне поперек сейчас не вставай. Готовь свиток на парня!

Юна шатнуло, но он удержался на ногах, глаза его сверкнули из-под волос стылым ужасом и вмиг прикрылись черным заслоном из ресниц.

Горан улыбнулся широко, кивнув приятелю, и сухо приказал робко шагнувшему к нему Этулу:

– Можешь уводить. Накормишь, и обратно в яму скинь. До отъезда. Да укрыться ему чем-нибудь дай, вроде жара стоит знатная, а он, словно бы от холода трясется.

– Это не от холода, господин Горан. Злоба лютая в сем юнце кипит знатно, от того он и дрожит. Кабы не путы, поди сбежал бы давно. Верно ты решил, в яме ему теперь самое место. – Кивнул головой Этул, дергая юношу за веревку, привязанную к рукам.

– Нет! – Веслав покачал головой, понимая, что, если сбросить парня сейчас в яму, до дома он его не довезет, хоть корми, хоть не корми. Тот был уже на исходе сил и держался лишь на одной гордости и нежелании показывать усталость и страх, что читались в его глазах так же легко, как и радость в глазах Горана.

– В покои мои веди его! – Веслав едва глядел на Этула, а тот, напротив, не сводил с него тревожного взгляда. – Рук не вязать! Веревицу эту поганую скинь с него живо. В передней подле двери тюфяк ему брось. Пусть прикорнет там. Прости, Горан, но я не решусь спускать глаз с этого шустрого малого до нашего отбытия. Хоть он на ногах и не стоит вовсе, но я ему все одно не доверяю, физиономия больно непростая у него.

– Как прикажешь. – Горан пожал плечами и кивнул Этулу. Тот поклонился с выражением досады на лице и толкнул парня по направлению к дому.

Дом Горана был устроен в духе былом византийских вилл – о трех ярусах, с высокими окнами в виде арок, с внутренним широким портиком, росписью на стенах, увитых диким виноградом, галереей по всему первому этажу и той же недавней купальнею посередине. Причудливые мозаики покрывали полы. Комнаты обитателей и гостей дома располагались по всему долу, и все выходили дверями во внутренний сад. Веслав по праву друга и уважаемого гостя всегда занимал правую половину дома, самую прохладную летом. Подстриженные умелой рукой садовников деревья и кусты скрывали ход в большие светлые комнаты с крепкой мебелью и мягкими кушетками для отдыха. Почти все пространство одной из гостевых спален занимала огромная резная кровать под балдахином. Веслав ее терпеть не мог, стараясь по возможности на ней не спать. Он, как человек, привыкший к многочисленным битвам и военным походам, недолгому сну (часто на голой земле), не мог вообразить себя развалившемся на ложе, на котором пристало спать скорее цесарю, нежели простому воину. Но и Горана обижать не хотел. Потому, разворошив для вида покрывало и смяв баснословно дорогие, набитые пухом, подушки, часто устраивался на ночь на одной из кушеток, которые считал не менее удобными.

Когда слуги отошли на приличное расстояние, Горан сказал негромко:

– Ну, а теперь, друг мой, когда все наши дела закончены, спешу пригласить тебя разделить со мной трапезу и отметить нашу удачную сделку. Ты поступил верно, приобретя парня. Мое чутье подсказывает мне, что ты и твой князь, не пожалеете о приобретении. А оно, чутье это, ты знаешь, редко меня обманывает.

Глаза Горана искрились от радости, и в своем домашнем одеянии он сам был скорее похож на цесаря, выигравшего сражение, нежели на успешного работорговца, провернувшего удачную сделку.

– Знаю, Горан. Ты редко ошибаешься, и все твои рабы уже сослужили нам добрую службу. – Кивнул Веслав и добавил:

– А вот теперь я с радостью поел бы чего-нибудь. Мимо твоей кухни нельзя пройти равнодушно. В твоем доме искусные повара творят столь великие чудеса, что пища кажется божественным нектаром, вкусив который, забываешь обо всем на свете. Подтверждением тому сделались те дивные ароматы, что доносятся теперь до меня, минуя стены.

– Ты все-таки познал эту науку. – Засмеялся Горан, хлопая его по плечу. – А утверждал, что не сумеешь.

– Какую?

– Плетение словес, друг мой. За столь много лет твои губы научились это выговаривать.

– Здесь у вас я навроде лица княжеского. Не хотелось бы ударить в грязь этим самым лицом.

– Подобного с тобой не случится, поверь мне. Никогда. Ну что ж, пойдем вкушать пищу богов. Это, заметь, по твоим словам.

И они медленно двинулись в глубину сада, сопровождаемые несколькими почти незаметными рабами, готовыми в любую минуту исполнить все, что им прикажут. Тихие и услужливые, те, казалось, не отбрасывали даже тени, чтобы ничем не обеспокоить своих хозяев. Птицы неистово щебетали в ветвях, прославляя великую силу жизни, какой не было и не будет никогда у большей половины жертв огромного рынка, что шумел по ту сторону уютных и мирных стен прекрасного дома. И никто из обитателей этого жилища не догадывался, что столь незначительное событие, как покупка раба, станет важным вкладом в победу одного молодого и пока еще не всем известного князя.


*


Хозяйский пир затянулся. Со стороны двора доносился смех, веселые голоса, слуги поминутно сновали туда-сюда, принося то вино, то новые закуски. Вкусные запахи заставляли нутро скручиваться в узел. К горлу подступала тошнота, но Юн привычно старался не думать о еде. К середине дня явился Этул, притащил кружку, от которой за версту несло мясом, и валил пар. Схватил его за загривок, вздернул на ноги, сунул кружку ко рту и заставил пить. Густая горячая похлебка, едва из печи, безжалостно обожгла губы и неумолимой огненной волной потекла в горло. Юн дернулся, обжегшись, и получил хлесткий удар по лицу. Кружка опустела. Этул толкнул его на пол и с силой добавил сапогом в живот. Парень свернулся в клубок, привычно ожидая продолжения. Но Этул, не задержавшись, ушёл. Юн лежал неподвижно, чувствуя, как внутри все горит огнём. Тошнота отступила, было, под натиском боли в обожженном горле. И скоро вернулась вновь. Его тело не хотело принимать в себя пищу, сопротивляясь насилию.

Этул был верен себе, обращаясь с ним, как с собакой. Невзлюбив парня за гордый нрав, он не мог простить, что тот его не боялся вовсе и молчал в ответ на все издевательства. Единственный из всех рабов, Юн как-то, не испугавшись, плюнул надсмотрщику в лицо и сумел дать сдачи в самом начале плена в ответ на попытку его ударить. А однажды даже кинулся бежать. После этого ему связали веревицами руки, а ноги обули в довольно тяжелые цепи. Они содрали кожу до крови, но Юн делал вид, что ему все равно. И даже не больно. Этул бесился.

Он не получал должного удовольствия от мучений жертвы и никак не мог сломать пленника. Тот оставался ко всему равнодушен.

Помня наставления хозяина о сохранении жизни ценного раба, Этул через день за шкирку вытаскивал того из ямы, обливал холодной водой заместо мытья в бане, совал под нос плошку с гниющей едой и глиняный кувшин с водой, отдающей тиной, дожидался молчаливого отказа, охаживал пару раз кнутом за строптивость и спихивал обратно, стараясь, чтобы юноша ударился побольнее при падении. Но тот приземлялся на дно своей подземной тюрьмы, будто кошка, успевая при этом одарить Этула таким взглядом, что тому временами становилось не по себе.

Но с каждым днем Юн все яснее понимал, что силы без жалости покидают его. Есть теперь хотелось все меньше, а израненное тело все реже откликалось на то, что с ним делали. К работорговцу, что приобрел его, все время обращались желающие перекупить парня, многие предлагали огромные деньги, но тот все время отказывал. Он явно кого-то нетерпеливо дожидался. Этул, скрипя зубами, объяснил, кого. Оказалось, что прибыть должен лучший друг хозяина, очень важная персона, что часто наведывается к нему откуда-то из Северных земель, и хозяин самолично подбирает для него особых рабов, давно изучив его предпочтения. Гость – человек суровый, жестокий безмерно, на всех глядит свысока, будто на пыль под ногами. Представляется купцом, но видом своим, вернее всего, походит на человека ратного, какой с оружием знаком не понаслышке. Но, сказать по правде, оружие ему и не требуется вовсе, у него в одних кулаках такая сила сокрыта, что всего лучше близко не подходить и сопротивлением своим не раздражать его. И кулаки эти он в ход пускать весьма горазд, ибо гневлив страшно и по этакой гневливости своей весьма несдержан. Одет хоть и без затей, но богато. Сразу видать, птица столь высокого полета, что там, где он парит без труда, окромя его, ну, может, еще нескольких таких же, никого и нет более.

Лошадь свою холит и лелеет, овсом кормит отборным и свежим, попробуй что другое предложи – убьет сразу. Для нее в хозяйском доме особый загон приготовлен. И надежные люди за нею ходят, проверенные. В седле человек этот сидит так, будто в нем и родился. Говорит скупо, отрывистыми фразами, а не витиевато, как принято в Каффе, а то и вовсе не говорит, лишь глазами зыркнет молча, и все тотчас исполнять бросаются.

Хозяин к нему расположен так, что не дай боже, чем не угодить. В своем краю приятель его, видать, привык к беспрекословному подчинению, своеволия никак не терпит. Суровый. Жалости ни к кому не знает. Не дай боже с таким схлестнуться по глупости. При этих словах Этул всегда ежился, видимо на себе гнев гостя и впрямь испытать уже успел. Вот для такого человека Юн и был предназначен хозяином.

– Не знаю, парень, зачем ему понадобился такой дурень, как ты, но поверь мне на слово, мессер Горан купил тебя для него. – Этул уважительно называл хозяина на италийский манер, желая подмазаться, тот ничего не имел против, но все одно относился к надсмотрщику пренебрежительно, впрочем, как и ко всем в доме.

– Верно ли он поступил, не знаю, но не повезло тебе, это уж точно. Избави Бог, прислуживать подобному человеку. Он же одним ударом кулака лошадь с ног валит, а уж тебя-то, червяка тощего, щелчком перешибет. А потому запоминай науку и не благодари – когда он глядеть на тебя станет, не дай бог тебе рот открыть и поперёк чего сказать! Все вместе тогда погорим! Ведь на тот свет отправит! И не гляди на меня так, звереныш мерзкий! Для тебя же лучше будет, если покоришься, а то сжуют тебя и кости в канаву выплюнут, не поморщатся.

Такие разговоры день ото дня становились все чаще, зловещие истории о новом хозяине множились, и Юн, вопреки воле, с ужасом ждал его приезда. Бежать он более не умел, связали его знатно, он ослаб от голода и уже не надеялся на счастливый исход своей жизни. Поэтому, когда его в неурочный час грубо выволокли из ямы и потащили в дом, понял, что страшное время, наконец, наступило.

Будущий хозяин оказался именно таким, как говорил Этул. Тот и не выдумал, поди, ничего, а наизворот, сокрыл больше!

Юн тогда медленно поднял голову, осторожно разглядывая стоящего перед ним человека. И невольно втянул носом его особый запах. От того пахло морем, видать окунулся недавно, сквозь морской дух с трудом пробивался слабый, едва слышный запах пота и дороги. Очень долгой и опасной дороги. Многодневной. Трудной. Но привычной. А еще поперек все этого ложился густым туманом лошадиный дух, как бывает, когда человек многие дни проводит в седле, без возможности эту самую лошадь сменить. Или без желания такое сделать. Стало быть, и впрямь, лошадь свою этот человек любит более других существ, его окружающих. Что ж, и то хорошо. Видать, хоть какие-то добрые чувства ему знакомы.

Очень крепкий, мощный, громкоголосый, с яркими зелеными глазами на едва тронутом ранним загаром лице, гость производил впечатление высоким ростом и резкими движениями. Когда стальные руки потянулись к лицу, Юн напрягся, привычно ожидая боли, но жесткие шершавые ладони на удивление мягко сжали его подбородок и скорее поддерживали голову, чем давили. Но, едва Юн, не осознавая себя, попытался привычно отбиться, как получил такой болезненный удар по ладоням, что едва сдержал крик.

Когда гость заставил глядеть ему в глаза, то в их глубине Юн заметил какое-то движение, там словно бы бился огонь, и этот огонь вдруг увиделся ему теплым, согревающим, что поразило, хотя юноша понимал – он обманывает себя, надеясь на человечность будущего хозяина, которой, вернее всего, не будет.

Ничего уже больше не будет хорошего в его жизни: ни задушевных бесед с господином Линем, ни доброго, мягкого отношения китайца, ни интересных его речей. Старик умер, а вместе с ним умерла и надежда, что помогала выживать в полоне. Надежда на то, что в один прекрасный день, Юн получит свободу и сможет вернуться домой. Куда? Он и сам не помнил точно, где его дом, откуда он родом. Знал твердо он лишь свое прежнее имя. Да и то, потому что часто вспоминал голос матушки, нежную ласку и тепло ее рук, которые упрямо сохранял в душе. Картину гибели родителей он давно запретил себе помнить, и в итоге она ушла от него в глубины памяти, растворившись в ней, как в омуте. Без следа.

Этул вновь пришел, ступая тяжело, задел ногой, будто бы случайно, и брезгливо бросил на пол старый соломенный тюфяк, влажный и воняющий гнилой шерстью. Но Юн все одно переполз на него с пола. Это было много лучше, чем холодная земля ямы, к которой он привык за столько дней. А еще ему освободили руки, и он с радостью подложил ладонь под голову, о чем мечтал уже давно. Пальцы слушались плохо, на запястьях, содранная грубой веревкой, кожа саднила, но все равно сделалось чуть легче, чем было прежде. Навар, что в него влили против воли, принёс немного сытости. Стало клонить в сон.

Он уже задремал, когда раздались громкие шаги, и тяжелый створ высокой двери со страшным грохотом ударил в стену.

Со словами "…и я тебе сейчас докажу, что не ошибся", в комнату ввалился господин Горан, за ним нетвердо шагал новый хозяин. Оба были здорово навеселе. Их сопровождали два надсмотрщика, и несколько домашних рабов. Юноша испуганно распахнул глаза и попытался встать, ибо вся эта толпа покатилась к нему.

– Горан, постой чуток, охолонись, не трудись ничего доказывать. – Заплетающимся языком просил новый хозяин, пытаясь поймать друга за край одежд, но того столь сильно шатало, что он все время промахивался.

Юн кое-как поднялся на ноги и сейчас стоял, прижавшись к стене, и глядел на вошедших. Волосы застили ему обзор, и он нервно убрал их, заправляя пальцами за ухо. Руки предательски дрожали. Вглядевшись в лицо нового хозяина, он понял, что пропал, тот был накачан вином по самую макушку и вряд ли лучился от того добротою.

Господин Горан, шатаясь, шагнул к Юну и положил тяжелую руку ему на плечо. Тот и отступил бы, да не позволила стена позади, создавая безнадежную и опасную ловушку теперь. Сильно пахло вином, и парень, до этого не пивший в своей жизни ничего крепче воды, невольно поморщился, что не укрылось от нового хозяина. Тот опасно сузил глаза. Горан ничего этого не заметил, будучи тоже пьян весьма основательно.

– Вот смотри, Веслав, я могу по…пыта…ться его ударить, а он не даст мне это сделать. Он знает, как меня унять, понял? Знает! Он умеет защищи… Защищ… Засищаться… Лишь руками. Пустыми руками. Понял? – Работорговец так больно вцепился юноше в плечо, пытаясь устоять на ногах, что тот закусил губу, отпрянул и услышал резкий приказ:

– Ну? Чего глядишь, парень? Живо показывай, что умеешь!

– Горан, довольно. Оставь его. Я тебе верю. – Хозяин тоже шагнул ближе, мягко снимая руку приятеля с плеча юноши. – Я уж и так его купил, чего тебе еще надо?

"Уже купил…уже купил…". – Молотом застучало в висках. Юн закусил губу. Стало быть, решено все. Он теперь окончательно и безраздельно принадлежит этому страшному человеку с зелеными глазами, и тот увезет его с собой. Навсегда. И никому уже не будет до него никакого дела.

Юн теснее прижался спиною к стене. Руки его повисли вдоль тела, он чуть сжал пальцы, едва согнув их, продолжая глядеть как бы сквозь всех и одновременно позволяя глазам своим видеть все по краям обзора. Воздух будто сгустился сейчас, превратившись в твердую стену, какая, впрочем, не могла отделить его от хозяев. И спасти. А в спасении он нуждался. Как никто. Ибо сейчас на него нападут. Он хорошо знал это. Ощущал всей кожей так, что волоски на загривке встали дыбом от предчувствия. И словно в подтверждение этих предчувствий, он увидел краем глаза, как к его лицу летит сжатая в кулак тяжелая рука. Тело тут же среагировало само, благо на нем уже не было веревки.

Чуть отклонившись, Юн молниеносно вскинул руку, ловя этот кулак распахнутой ладонью, второй он быстро перехватил чужое запястье, покрытое жестким волосками, дернул на себя, извернулся, сделал еще несколько почти неуловимых движений и повалил господина Горана (а это была его рука!) на пол, в последнее мгновение сообразив, что тот весьма тяжел и сейчас разобьет себе голову о каменные плиты пола, падая с высоты своего тела. И попытался хоть как-то смягчить это падение, схватив его за одежды и шею. Но сил удержать мощное тело работорговца у него не оказалось, и тот все одно грянулся спиною вперед, хоть и не так сильно, как мог бы.

Раздался гневный вопль обоих надсмотрщиков. Спину обожгло кнутом, Юн упал на четвереньки, его схватили за волосы, толкнули и, не прекращая ругательств, с силой вдавили лицом в пол. Он застонал. Из разбитого носа хлынула кровь, ему заломили руки, кнут опустился на плечи и шею снова, от боли потемнело в глазах, и тут раздался мощный крик, похожий скорее на рык:

– Стояяяяять!!

И тут же все замерло. Руки отпустили. Юн живо закрыл ими голову.

Послышались шаги, мимо юноши кто-то тяжело прошагал прямо к постанывающему господину Горану, который вяло пытался встать, бормоча ругательства себе под нос.

– Жив, тать лютый? – В словах нового хозяина читался плохо скрываемый гнев.

– А чччего мне сделаетссся? – Голос господина Горана казался еще более пьяным, чем был до случившегося…

Зашуршали одежды. Хозяин легко помог приятелю подняться. Теперь тот стоял на ногах, опасно покачиваясь.

– Эй ты, как тебя, я все время забываю!!

– Я Этул, господин! – Ноги Этула в сапогах возникли перед самым лицом юноши.

– Бери свово хозяина и веди его спать. Немедля! Да, гляди, проверь, не сломал ли он чего при падении. Это я сейчас про ту скамью, о какую он грянулся со всей дури. Прибери ее отсюда!

Этул поклонился и кивнул домашним рабам, что стояли поодаль. Те мигом оттащили скамью в сторону.

Горан громко захохотал, оценив шутку. Он с трудом уже держался на ногах. И его сейчас все забавляло. Все прислужники заметно повеселели, увидев, что хозяин не в гневе, и начали негромко переговариваться.

– А с этим что? – Этул встал над Юном, хватая его за волосы и грубо приподнимая голову вверх. – Гляди, господин Веслав! Каков негодяй! И даже вины за собою не видит!

Юн и впрямь молчал, глядя перед собою равнодушным погасшим взглядом. Лишь дышал часто.

– Сам разберусь. Ступай! Не раздражай меня!

Этул толкнул парня рукой так, что тот ткнулся лбом в каменный пол, поклонился и подхватил шатающегося хозяина. Юн опустил голову на руки, чувствуя, как кровь медленно течёт из носа и падает на них тяжёлыми каплями. Шаркая ногами по каменным плитам, все начали выходить из комнат. Хозяин двинулся за ними.

Проводить.

Голоса постепенно стихали.

Заскрипела, закрываясь, дверь.

Звякнул засов.

Все…

Вновь раздались тяжелые шаги. Новый хозяин приближался не торопясь, будто волк к обездвиженной добыче, и юноша закрыл глаза. Подтянув колени к груди, отчего цепь заскрипела по полу, он обхватил голову руками, защищая ее и прекрасно понимая, что это не поможет.

Шаги замерли где-то возле его уха. Мощные ноги в мягких сапогах пахли железом.

Повисла тишина. Звенящая и страшная, от которой хотелось завыть звериным воем.


*


Под ребра ткнули носком сапога. Но не сильно. Последовал приказ:

– Встань!

Юн отнял ладони от лица и приподнял голову. Хозяин стоял над ним, заложив руки за спину, и смотрел осмысленным взглядом абсолютно трезвого человека. Какой и не пил вовсе.

– Ну?!! Долго мне ждать, покуда ты из рук выпутаешься да ноги свои отыщешь??!

Сказано было сурово. Даже зло. И Юн начал с трудом подниматься, чуть заметно морщась. Этул приложил его от души. Не скупясь.

Встав в полный рост, он гордо поднял голову.

Веслав усмехнулся, разглядывая худую фигуру перед собою. Да. Горан не ошибся, выторговывая этого юношу за огромные деньги у тех жадных дурней, какие цены ему не знали и знать не станут никогда. То, что он увидал только что, и удивило его весьма, и обрадовало несказанно. Нет, конечно, и на Руси существовали разные тактики боя, им учили с малолетства тех, кто вольется после в дружину. Но здесь…

Юноша был слаб, едва держась на ногах. Красные глаза его говорили о том, что он почти не спит. Руки, какие он сжимал со всей оставшейся в нем силою, подрагивали. А тело, меж тем, послушно двигалось, откликаясь на опасность отточенными годами движениями. Видно было, что его учили основам этакого странного боя постоянно, изо дня в день, не давая спуску. Из него ковали воина и воина сильного и умелого. То, как быстры, и, несмотря на худобу, сильны были его руки, поражало. Такой чудной манеры обороняться Веслав еще не видал, и ему она понравилась. Горан не обманулся, он и впрямь отрыл настоящее сокровище, драгоценный камень, какой осталось только обработать и пустить в дело. Но сперва этого умельца надобно в себя привести. А то, не дай бог, сгинет до времени.

– Кто научил тебя такому чудному бою? – Веслав постарался чуток затушить голос, зная, что тот у него грому подобен и напугать кого угодно может. Парень и так на ногах держится из последних сил. Негоже сейчас пугать его еще больше. Летами он мал, хоть, видать, и с гонором великим. Вон глазюки как щурит презрительно! Взгляд остер до того, что уколоться об него можно. Молодец! Даром, что рабом безвольным жизнь прожил, а достоинство осталось какое-никакое.

– Ну? Где науку ратную постигал. Говори!

Тот наспех оттер оставшимся рукавом кровь, что струилась из разбитого об пол носа, и непослушными губами произнёс:

– В школе бывшего хозяина моего, господина Линя. Он купил меня еще малым ребенком.

– Как ты попал к нему в ученики, ты же не китаец?

– Сперва я был у него в услужении, потому, как был куплен им для домашних работ, уборки да поручений мелких. Но время спустя он принялся учить меня.

– Стало быть разглядел в тебе что-то. Такие люди за просто так ничего делать не станут, ежели резону нет. Токма за выгоду для себя.

– Господин Линь не таков, господин. Ты ошибаешься. Он добрый человек был. И выгода для него вовсе не на первом месте стояла. А, вернее всего, на последнем. – Упрямо возразил парень на своем напевном полурусском-полукитайском наречии, и глаза его серые зажглись ярким теплым светом при воспоминании о человеке, какой, видать, много сделал ему добра. Стало быть, хозяином был хорошим.

Ну, что ж, отрадно слышать. Не перевелись, стало быть, еще живые люди на земле.

Но Юн вдруг замолк, глядя исподлобья и ужаснувшись своей смелости, после шмыгнул осторожно носом, из которого продолжала сочиться кровянка. Волосья его выпали из-за уха, проехались по щеке и вновь повисли перед его чумазым лицом, будто частокол перед домом. В глазах погас теплый свет, и они сделались печальны.

Веслав покачал головой на такое и шагнул ближе, вновь беря парня рукой за подбородок. Юн заметно напрягся, ожидая кары за вольность, и вдруг почувствовал, что волоса откинули ему с лица, да прошлись рукой по нему, грубовато стирая пальцами кровь. Он в удивлении распахнул глаза. А новый хозяин даже не поморщился. Видать, брезгливостью не страдал. И взглянул спокойно:

– Ну, теперя я над тобой главный. Зовут меня Веслав. Для тебя, огрызок, я господин Веслав. Всегда обращайся ко мне так, ежели не хочешь получить лещей за грубость. Понял?

Юн кивнул покорно.

– Ты знаешь, что мы уедем из Каффы?

– Да, знаю, господин Веслав.

– Говорили тебе куда, али не ведаешь еще?

– Слышал, что куда-то на Север.

– Ишь ты, памятливый. Верно излагаешь. Наше княжество называют Новгородским по имени города, что стоит во главе. На престоле у нас князь молодой. Вот все, что тебе покуда следует знать. И того с тебя, мелкого, довольно. Теперь о норове твоём, да о проступке. Ты как, слеток дерзкий, посмел сопротивляться господину Горану и поднять на него руку?

– Я не хотел причинить ему вред, клянусь! Меня учили всегда обороняться при нападении. Я так привык. Это сильнее меня. Я не успел сообразить… И ответил. Сам не знаю, как так вышло. – Парень низко опустил голову и прошептал едва слышно:

– Прости, господин.

Веслав еле заметно усмехнулся. «Сам не знаю, как вышло». Яснее ясного как, парень. За тебя тело твое соображает, учебу помня. И это дорогого стоит. Раздумывать перед лицом опасности ты не приучен. На решения скор. И такое верным делом является.

Веслав насмешливо разглядывал грязную физиономию пред собою, на которой стальным чистым блеском сверкали сейчас лишь глаза. Мальчишка боялся его. Страшно. Но вида изо всех сил пытался не показать. Гордый! Это хорошо. Не сломал ему хребет полон многолетний. И душу, видать, не потравил ядом неволи.

Парень стоял перед ним, гордо вздернув подбородок и держа прямо спину. Но глядел обреченно. Веслав тяжело вздохнул. Длинные светлые волоса его грязными прядями повисли вдоль чумазого, худого, с ввалившимися щеками лица. Часть их была собрана на затылке и закручена в узел, часть падала свободно, закрывая спину. Пряди на спине слиплись в колтун. Неужто Горан ничего этого не видел? Ну как же так-то?

Посмотрев оценивающе, Веслав хмыкнул, пошел к двери и дернул засов, распахивая ее настежь:

– Этул! – Голос грозным эхом разнесся по двору, перекрывая пение птиц.

Юн тяжело вздохнул и опустил голову. Этула он ненавидел. Тот издевался над ним все время, покуда он сидел в яме, удачно скрывая все от господина Горана и обходя все его запреты с ловкостью мошенника, какому никакой закон не писан. За любую попытку сопротивления и неподчинения Юн получал так, будто был самым злостным лиходеем всех окрестностей.

С прежним хозяином ему повезло, самое большее, что доводилось отведать, это подзатыльник, ну или пару раз веревкой, да и то чаще всего на занятиях. В остальном китаец жалел своего любимого ученика, щадил его. После его смерти минула едва пара месяцев, а парню уже пришлось испытать все то, что выпадает на долю обычного раба – боль, издевательства, голод.

Били его страшно, не жалея, стараясь сломать гордый нрав. Сперва покуражился сын Линя, отомстив за хорошее отношение к нему отца. После отвели душу его прислужники, а затем и надсмотрщики Горана, чтоб стал покладистым и не огрызался. Он больше не ждал от жизни никакого добра и даже хотел, чтобы все быстрее закончилось. Потому, едва Этул возник на пороге, Юн обреченно вздохнул. Судьба его понятна. Он прекрасно знал, что нападение раба на свободного – это жестокая кара. А то и смерть. Всегда.

Веслав глянул на юношу. Тот, бледный до синевы, стоял, высоко подняв голову.

– Господин, ты звал меня? – Этул склонился почтительно. Он даже не сомневался, зачем понадобился, и готов был выполнить любой приказ. Руки чесались сбить это гордое выражение с лица парня.

– Нет! Не звал! Так тока имя выкликнул! По лику твоему скучаю! Не задавай пустых вопросов, не терплю! Еще бы не звал! Хозяин спит? – Веслав без улыбки смотрел на надсмотрщика.

– Как младенец, господин, и, поди, какой уже сон видит!

– Добро. Ну и пусть его отдыхает. А мы покуда делом займемся. Этого… – Он поворотился к Юну, будто оценивая его вид. Тот опустил голову, а Этул с готовностью сделал шаг вперед.

– В баню веди. Отмыть! До скрипа! От него псиной несет за версту, да физиономия под грязью сокрыта. Черт не увидать без особого умения!! После накормишь. И…

– Но, господин, ему уже дали навар, как ты приказал! Он и этого не заслужил за свой проступок! Подумать только, напасть на мессера Горана!

– Тебя не спросили, фрязин безголовый! Сказал, кормить, стало быть, исполняй, что велено! И одёжу новую ему справь, не эти лохмотья, что сейчас на нем! Как вы додумались вообще мне его в такой личине мерзкой показать?! Забыли, кто я? Я его как с собой рядом поставлю такого? Стыда не оберёшься! Вдругорядь, чтоб такого не было! Когда все чином сделаешь, приведешь и явишь мне на суд мой. И не дай боже, если что мне не глянется, заплачу меньше, и скажу твоему хозяину, что ты в том виновный. Покуда приказ мой не выполнишь, чтобы ни он, ни ты под глаза мои не совались, ясно? Мне тоже прикорнуть с дороги надо. Все понял? И чем это еще, помимо мальчишки, здесь воняет, скажи на милость?

Он огляделся, заметил тюфяк, потянул носом и приказал коротко, опасно морщась:

– И непотребство сие заменить! Сей же час!

Этул слушал внимательно, и часто кивал головой. По правде, он ждал совсем другого распоряжения и теперь переваривал услышанное. Мальчишка тоже глядел удивленно, не веря своим ушам. Казнь, похоже, отменялась. Но и до помилования было еще далеко.

– Что уставились? – Веслав нахмурился. – Приказ ясен? Добро! А теперь – пошли вон!

Этул поманил рукой, и Юн медленно двинулся с места, волоча за собой цепь. Проходя мимо хозяина, он быстро поднял голову и посмотрел то ли со страхом, то ли с удивлением. За что тут же получил подзатыльник.

– Не смей на меня глаза таращить попусту, тать!! Понял?

– Да. – Глухо произнес парень, потирая затылок и опасливо поглядывая.

– Да, Этул! И цепи с ног его сыми уже! Мне это бряцанье надоело.

– Так ведь в бега кинется, господин Веслав. Раб больно молодой, прыткий. Утечь может. Было уж такое.

– Снять, я сказал!!!

Едва оставшись один, Веслав с облегчением выдохнул, улыбнулся лукавой улыбкой, скинул сапоги и упал на кровать.

Ну вот, половина дела сделана. Ратника этого он забрал, с Гораном обо всем договорился, теперь бумаги на парня выправить, да домой его везти можно.

Эх! Кабы все так просто было, завтра их двоих уже бы и след простыл. Но нет. Второе дело висит над ним, поболее даже, чем первое. И как к нему подступиться, Веслав покуда и знать не знает. Но чует во всем этом какую-то тайну, о какой ему не сказали до времени. Зачем сын воеводы, о каком так тревожился князь, отправился по каким-то своим секретным делам в разоренное кочевниками место, да еще о такую пору, когда на дорогах те же ордынцы орудуют, как у себя в вотчине? Какие-такие дела у него там нашлись, что и ждать не стоило? И верно ли то, что он в полон попал, а не убили его где-то по дороге, сбросив мертвяком в канаву. Добро бы жив был, тогда Веслав его отыскать сумеет, невелика премудрость, а, ежели нет? Да. Вопросов в этом весьма странном деле, какое ему поручили, поди, поболее будет, чем ответов. Ладно, где наша ни пропадала. Разберемся.

И Веслав вновь переметнулся мыслями на свое недавнее приобретение с китайским именем Юн. Необычный парень. Весьма. Сам молод да зелен, а взгляд у него суров, умен, будто уже жизнь прожил немалую и все обо всех тайнах ее узнать успел.

Судя по тому, что Веслав уже увидел, ратник он и впрямь добрый и стоит один многих добрых воинов. Но только сам он покуда о таком и не помышляет. Ну и пусть его не помышляет. Так даже вернее. В пути они сладятся как-никак за долгий переход, и Веслав ему все расскажет. Но это будет после, а пока хмель еще бродит в голове, хоть и выпил он немного, больше притворялся, изображая пьяного, надо отдохнуть. Дорога измотала его. С каждым разом ездить в Таврию становилось все тяжелее.

Наперво – сказывался возраст. Тридцать восемь лет и зим встретил он уже на своем непростом пути. Их в котомку не спрячешь. Все одно вылезают. И года солидные, как ни крути. Он уж середовой! Опыт есть. И уважение от людей тоже. И достиг, всего, чего хотел. Терем большой поставил в Новгороде, аж в три жилья да с башней сторожевой! А у той, поди, и все пять будет. Оконца большие, частые. Угодья опять же славные имеются за городской засечной чертой, на берегу Ильмень-озера. Деньгами богат весьма. Накопил за жизнь да по службе.

А вот семьи правильной так и не завел он. Есть у него, конечно, подруга любимая, без коей он теперь и жизни своей не видит, но супружества, богом освящённого, меж ими нет пока. Не сподобились.

Он впервые увидал ее, тихую и запуганную, у того же Горана. Это было годов семь али восемь назад. Заметил посередь рабов, что вызволял в очередной раз из полона. И пропал сразу. Даже сам не ожидал от себя такого. Привез с собой в Новгород и поселил в своем дому, потому как родни у ней отродясь никакой не водилось, а кто она и откуда, она не открыла ему. Так что идти ей было некуда, да он бы и не отпустил ее никуда. Житье в неволе сказалось на ней. По первости она видела в Веславе нового хозяина и боялась его страшно. Едва он возникал рядом, сжималась и глядела темнеющими от страха глазами. Его высокая мощная фигура и громкий резкий голос внушали ей ужас. А он, изнывая от нежности и любви, какие почувствовал впервые в своей жизни, не знал, как к ней подступиться и боялся ненароком сломать ее, тоненькую и хрупкую. И терпеливо ждал. Через год-другой она оттаяла, пообвыклась малость, начала глядеть на него без страха. И однажды разглядела. Решившись, как-то ночью он пришел к ней в спальню, и она его не прогнала. Так и живут с тех пор. Князь попенял ему на греховную жизнь, сказал, что так не годится, и надо что-то делать. Веслав пообещал, как вернется, все исправить. И уехал в Таврию.

Второй кручиной, какая знатно ломала через колено, сделались черти-кочевники, что теперь без числа орудовали на дорогах, никого не страшась… Походом идти приходилось с оглядкой, сокрывшись по лесам, таясь и надеясь лишь на божескую помощь. Это страшно изматывало его. Он не чуял себя на своей родной земле своим. И такое удручало его.


*


Проснулся он в вечеру, когда давно опустилась на землю темь, от собственного могутного храпа. Уже зажгли масляные светильники, жара спала, и ветер нес в комнаты прохладу. Он поворочался в постели, дернул ногами, чувствуя знатную помеху на пути. В ногах кровати кто-то сидел. Веслав протер глаза, поднялся на локте и удивленно поднял брови. Горан.


*


– Друг мой, благодарствую тебе за компанию, конечно. Но я предпочитаю, чтобы в моей постели, когда я просыпаюсь, оказывались прекрасные женщины, а не давний и не совсем молодой приятель.

Горан засмеялся:

– Ты проспал много часов кряду. Уже вечер. Я тоже едва глаза продрал. Такой сон меня сморил знатный. Сам не ожидал. Все тело болит, это ж надо так грянуться! И ведь сам кругом виноват. Такого наворотил, а жаловаться-то не на кого. Только на себя самого. Враг себе, когда выпью. Сам знаю, а поделать ничего не могу.

Он посидел немного, не дождавшись от Веслава ответа. Тот весело глядел на него, не торопясь соглашаться и ждал, что он еще скажет и в какие вериги обрядится. Горан и впрямь не любил пить, становясь против воли шумным и скандальным после хмельного.

Лез в драку, спорил со всеми, мог поднять руку на кого угодно, не считаясь с чином, ежели, что оказывалось не по нему, а потому старался не позволять себе частых излияний. Исключение делал лишь для Веслава. Но и ему успел сегодня удружить.

Поглядев исподлобья на приятеля, он тяжело вздохнул и произнес осторожно то, что очевидно взволновало его, едва он проснулся:

– Чего-то я парня твоего не вижу рядом. Ты куда его дел-то? Позабыл я тебе сказать, чтоб не серчал ты на него слишком. Нет в случившемся его вины особой. Сам я все затеял, сам и поплатился.

– Ты не позабыл сказать, Горан. – Усмехнулся Веслав. – Ты вовсе не сумел. Ты ж лыка не вязал, когда в моих покоях оказался.

Горан потупился стыдливо, а после уж и сам улыбнулся широко:

– Ну да. Было такое. Последнее, что помню, как на полы лечу, да затылком прикладываюсь. А далее все. Что говорил и делал после, то уж и не скажу тебе.

Веслав поглядел на него многозначительно. И Горан забеспокоился вдруг:

– Не молчи, Веслав. Скажи, не убил парня-то ненароком?

Веслав сел в кровати, удивленно глядя на друга:

– С чего тебе такое интересно вдруг сделалось? Не все ли тебе одно, что с рабом станет после того, как ты его с рук сбыл?

– Да не все одно, Веслав, поверь. Жаль мне его. Я говорил тебе, что парня этого давно уже приметил. Еще китаец, хозяин его прежний, жив-здоров был и помирать не собирался. Тот свою школу уж много годов, как у нас завел. Здесь же кого только нет, как мухи в Каффу летят. Только не на мед тут многие падки, а на другое больше.

А китаец этот, Линь, добрый человек был. И парня этого я у него видал часто. Запомнил крепко, как посередь девяти чернявых голов, одна белая болталась. Издалека видать. Китайцев в соседнем квартале много живет, давно уж тут обретаются. От кочевников бегут. Разрешение на житье испросят, да семьи с собой и везут. Детей опять же. А тех учить надо. Вот Линь этот и набрал учеников, сколь смог осилить. И парень этот посередь них оказался. И ведь помощи никакой тому китайцу не было. Один управлялся как-то. Прислужников раз-два и нету более. Да пара баб местных на кухне колготятся. А, когда этот Линь помер, тут и родня его сразу объявилась. Сынок про хозяйство отцово живо вспомнил. Узнал, сколь много за все выручить можно, да продал, дурак, не разобравшись. Вот тогда я юнца этого у них и выкупил. Успел, слава богу. Его купец один приглядел, уже сторговал, а я перехватил. Денег раз в пять больше предложил. И ко времени. Мальчишка бежать наладился, стража городская его схватила, (выдал, видать, кто-то), да обратно и вернула, а там уж покуражились. Сынок Линя больно скор на расправу оказался. А я в тот день как раз за парнем и пришёл. Гляжу, школяры по стенкам жмутся, а он на улице под стеной лежит, будто сор какой. Я и признал его не сразу, думал тряпицы какие бросили. За ненадобностью.

Веслав сжал кулак, слушая, а после поглядел на друга:

– Складно вещаешь, Горан, но тока я одного не пойму. Кой черт ты его тогда в яму сунул, да прислужникам своим так легко на расправу оставил? Думал посмеяться надо мною?

– Прости, Веслав, не со зла все вышло, да не по злому умыслу. Парня этого многие купить хотели, потому как он боец отменный, а я перехватил. Недовольных полно, шепчут за спиной, сговариваются. Умыкнуть бы попытались, а я не дал. Пойди из ямы укради его. У меня одну решетку над ней двое с трудом поднимают.

– Ну, истинно, Горан, спас ты его! Помог, ничего не скажешь! Да он бы в яме твоей быстрее всего загнулся. Что бы я тогда дома сказал? За так в Каффу съездил? На берег морской поглядеть? – Веслав кипел возмущением, глядя на приятеля. Тот поднялся, отходя в сторону и глядя на него покаянно:

– Думаешь, я не знал, чем рискую, и что худо ему там будет? Знал. Ради дела пришлось. Купец тот, что первее меня парня сторговал, соседом моим является. Все время рядом крутится. Такая личина мерзейшая. Убивец жестокосердный. Рабов в его доме сгинуло столько, что и счёт давно потерян. Зверь лютый и безжалостный. Кого покупает да перепродает втридорога, тем повезло, считай. А другим, которые при нем остаются, вот тем не очень.

Бывало уж такое. По всей округе раз в неделю, один-два прислужника молодых без вести исчезают. То ли сами бегут, а то помощником кто. И ведь следов никто не видит, хоть все они к нему в имение прямиком и ведут. А уж там у него, будто в омуте, чернота такая, что дна не видать. И ведь сделать с ним ничего нельзя, денег столько, что легко откупиться умеет.

Но моё право тут свято. Я ему сказал уже: "Удумаешь парня силком забрать, берегись! До смерти тебя убью, не пожалею". А я слово своё держу. Меня здесь многие боятся, не связываются со мной. Ты же знаешь.

– Знаю…

– Ну вот. И таких, как этот купец, я чувствую хорошо. Если они что в голову себе вбили, хоть ты тресни, но сделают. А из ямы, поди забери. Еще постараться надо.

– Да и стараться бы не пришлось, Горан.

– Ну, прости, Веслав. Вышло так. Не держи обиду. Он парень своевольный, да гордый, а мои головорезы такого не терпят. Вот и пытались ему место его указать, покуда я не заметил. Да ты сам все видел уже. Ну, так что? Куда дел-то ты его? Неужто вновь в яму бросить велел?

Веслав вгляделся во встревоженное лицо Горана и произнёс, стараясь казаться серьезным:

– Ну, ежели, твоя баня и веник его не убьют, стало быть, жить будет.

Горан непонимающе взглянул на приятеля. Тот все-таки улыбнулся:

– Я твоему мерзавцу Этулу велел героя этого отмыть, накормить и одеть по-человечьи. И более ничего. Столько дней твоими стараниями в яме, знаешь, аромата не добавляют.

Горан вздохнул с облегчением и обнял друга за плечи:

– Ну и слава богу, что добром все окончилось. Рад я, что ты таков. Как не было в тебе злобы лютой, отродясь, так и нет. Это дорогого стоит в наши времена, поверь.

– Ну, спасибо тебе за добрые слова. – Веслав толкнул Горана кулаком в плечо. Тот усмехнулся. А Веслав пояснил ему:

– И потом, сам разумей, лютый у меня нрав или нет, но ратниками добрыми я разбрасываться не привык. Не для того мне князь доверие оказывает, чтоб я гонор свой наперед дела ставил.

– Вот и я так подумал. Но все одно душа не на месте была. Ты бы себя видел. И свое лицо. Оно и так-то у тебя, будто из камня сотворено. Один нос вон орлиный чего стоит, а как брови хмурить начнешь, тут и вовсе помереть от страха можно. Как парень жив еще остался после разговора с тобой, не ведаю. Видать, смелости ему и впрямь не занимать.

– Да нет, перетрусил он чуток, живой же человек, да молод еще. Но норов у него, судя по всему, таков, что вида старался не показать. Наперекор мне, видать, страх свой не выдал.

– Ну, стало быть, и в нем я не ошибся. Лучше такой характер, чем никакого.

– Верно говоришь. Ну, да ладно. Разговоры разговорами, а поглядеть надобно, как твои помощники мой приказ исполнили. – Веслав поднялся и пошел к двери, в которую, уже кто-то скребся. Она слегка приоткрылась, и в щель заглянул Этул.

– Чего хоронишься? – Веслав смотрел сурово, сложив руки на груди.

– Сделали все, как ты сказал, господин. Показать мальчишку? Ты спал крепко, я не решился ранее беспокоить.

– Ну, веди этого разбойника, посмотрим, что вы смогли сотворить.

Дверь открылась шире, высокая фигура Этула показалась на пороге. Он за шиворот втащил следом парня и, не церемонясь, втолкнул в комнату так, что тот вновь чуть не влетел в Веслава. И лишь чудом сумел остановиться, не доходя всего пары шагов. Веслав замер на мгновение, а после повернулся к Горану, который, казалось, прилип к кровати.

– Знатно поработали… Молодцы! – Веслав улыбнулся. – Теперь на него хоть глядеть без слез можно.

А поглядеть и вправду было на что. Юн, вымытый и одетый в чистую новую одежду, гляделся теперь совсем по-другому. Светлые волоса его, которые до того были слипшимися от грязи и высохшей самоходом крови, хорошо промыли, расчесали и собрали в одну прядь, перехватив тряпицей, отчего его лицо теперь казалось еще более худым, но и более взрослым. Серая домотканая рубаха с прямым воротом открыла длинную шею. Рубаху подпоясывал плетёный пояс из кожаных шнуров. Черные штаны из сукна, заправленные в мягкие сапоги, скрыли разбитые ступни его. В свете многочисленных масляных светильников лицо юноши превратилась из бледного в золотистое, сделавшись более живым. Глаза казались черными и ловили отблески огня.

– Яство давали ему какое? – Веслав нахмурился.

Этул быстро закивал головой и толкнул мальчишку в спину. Тот сделал шаг к Веславу, поклонился и опустил голову, глядя в пол. Веслав заметил, что он вновь кусает губы. То ли от страха, то ли по привычке.

– Ну вот и славно. – Горан встал и сладко потянулся – Оставлю вас, покуда. Пойду распоряжусь насчет ужина. Пусть накрывают во дворе. Такой вечер дивный, не стоит сидеть в душных комнатах. Веслав, я пришлю за тобой, когда все будет готово.

– Спаси тебя бог, друг мой. У тебя я и впрямь, как в раю. Сплю и ем и более ничего делать не способен. Я так не привык.

Горан улыбнулся и пошел к двери, махнув Этулу следовать за ним. Он хорошо видел, что Веслав с трудом терпит надсмотрщика. Вытянутое длинное лицо того лоснилось, а щеки была усеяны мелкими шрамами, будто от оспы. Глубоко посаженные черные глаза под тонкими, как у женщины, бровями, щурились. По высоко выбритому затылку и мощной шее в складках тек пот. Увидев жест хозяина, Этул двинулся было за ним, но неожиданно оглянулся, усмехнулся и произнёс, обращаясь к Веславу:

– Позволит ли господин кое-что доложить ему?

По тому, как быстро вскинул голову Юн, посмотрел на хозяина и вновь ее опустил, речь должна была идти о нем.

– Говори! – Веслав уже понял, что парень вновь что-то успел вытворить.

– Мальчишка с норовом! Укусил меня за руку. Да простит господин меня за совет, но с ним надо построже. Он, как бешеный пес, которого успокоит лишь ошейник с шипами. Может, вновь посадить его на цепь? У господина не будет с ним трудностей?

– У господина, – усмехнулся Веслав, – ни с кем не бывает трудностей. Ступай. Я разберусь.

– Как прикажешь. – Этул быстро поклонился, насмешливо посмотрел на юношу и исчез за дверью.

Веслав повернулся к нему:

– И что это такое, скажи на милость? Днем ты уронил господина Горана на пол. И тот сильно ушибся. Теперь ты и вправду, как бешеная собака, укусил Этула. Мне начинать жалеть, что я купил тебя? – Веслав добавил стали в свой голос. – Какого черта ты позволяешь себе такое?

Юн молча опустил голову.

– Я спрашиваю! Ты обязан ответить! Ежели не ответишь – будет очень плохо! Тебе!

Парень вздохнул, поднял голову и посмотрел на хозяина печальными глазами.

– Этул хотел отобрать у меня крест нательный! В который раз уж пытается! – Произнёс он тихо. – Говорит, будто рабам ничего своего иметь не положено, только ошейник, как собаке, что принадлежит хозяину. Но это все, что у меня осталось от родителей! – Парень старался говорить спокойно, а сам дрожал от возмущения.

– Отец передал мне его. Незадолго до того, как пришли кочевники. Он будто чуял беду, какая была уже близко. Однажды снял его с себя и отдал мне. Наказал беречь и никому не отдавать, и тогда крест примется защищать меня в беде. И он защищал. Все это время в полоне. Отца ордынцы убили. И матушку тоже. Остальных, кто живой остался, увели с собой. И меня с ними. Я всегда носил крест под рубахой, и никто не обращал на него внимания. И никто никогда не пытался его отнять! Только Этул! Какое ему до этого дело?

Последние слова Юн, дыша тяжело, почти уже кричал в лицо Веславу, похоже, не слыша себя. Тот молча слушал.

Наконец, он остановился, повесив голову, понимая, что его объяснения и вопросы вряд ли интересны нынешнему хозяину. А вот крик может легко вывести его из себя. Юн сжал зубы, усилием воли заставив себя замолчать. Веслав не сказал в ответ ни слова. Его лицо оставалось суровым, а глаза казались лишенными всякой теплоты сейчас. Повисла тишина. Он сделал шаг к парню и приказал:

– Покажи!

Юн медленно сунул руку за пазуху и достал, сжимая крепко в руках, предмет раздора. Крест висел на тонкой старой верёвице, какая уже кое-где перетерлась совсем, и готова была оборваться в любой момент. Веслав протянул к нему руку. Парень мигом отступил назад, задохнувшись:

– Нет!!! Господин Веслав! Не надо! Пожалуйста!

Но хозяин будто не слышал. Он шагнул ближе, легко разжимая стиснутые худые пальцы, и от резкого движения крест сам упал ему в ладонь. Старая веревка наконец разомкнулась, не выдержав последнего усилия. Юн схватил его за запястье в ужасе:

– Не забирай его, господин!! Не забирай, прошу тебя!!!

Веслав сжал крестик в кулаке, выдернул руку и произнёс отрывисто:

– А ну-ка замолкни! И голос поднимать сейчас не смей! Я отлучусь на время, а ты здесь будь, покуда я не вернусь! Приказ мой ясен?

Юн покорно кивнул головой, глядя прямо перед собой. Лицо его окаменело. Он попятился к стене, прислонился к ней и медленно сполз на пол. Ноги его не держали. Новый хозяин отобрал самое дорогое, что ещё оставалось у него. Память. И ушёл. Юн обхватил колени руками, уткнулся в них лицом и замер неподвижно, будто стал сейчас изваянием, сердце которого замерзло разом, и этот лед разбили на несколько кусков. Дышать было нечем.

А Веслав тем временем споро шагал к конюшне, провожаемый взглядами прислужников. Шел так, будто кто за ним гнался. Конюшие, завидев его, поклонились, и он одним кивком головы услал их прочь. Ему никто сейчас не был нужен. Лошадь весело зафыркала, встречая его, и ткнулась мордой, ожидая угощения. Веслав протянул ей сухарик, погладил ласково и потянулся к своему дорожному мешку, что висел у нее в загоне. Там хранилась разная мелочь, что может понадобиться в дороге. Именно она сейчас ему и была нужна. Порывшись в мешке, Веслав вынул остатки старого ремня, порезанного им когда-то вдоль на длинные тонкие полосы, сложенные в пучок и перевязанные теперь суровой нитью. Тогда он еще не знал, для чего они ему понадобятся в пути, и вот, наконец, их черед настал. Он вытянул из связки одну тонкую длинную полоску, выбросил старую веревицу, а крестик аккуратно привязал к шнурку. Вот теперь ничего не потеряется. Шнурок прочный и крепкий, надолго еще сгодится.

Веслав, довольный, улыбнулся, разглядывая вещь. Крестик был небольшим и очень простым – словно две перекрещенные меж собою палочки. Без острых углов, маленький и ладный, он чуть блестел от множества прикосновений. И согревал сейчас руку. Или это Веславу показалось? Держать его было приятно. Он странно щекотал ладонь, будто еле заметно дрожа. Веслав засмотрелся на него, и на душе неожиданно потеплело.

– Господин, наконец-то ты забрал у этого бешеного щенка его вещь! – Рядом возникла тяжелая фигура Этула. Подойдя, он споро загородил собою солнце, отбросив тень на лицо Веслава. От него терпко пахло потом и давно не стираной одеждой. В руках он сжимал кнут, едва не тыкая рукоятью в лицо Веслава.

– Ну, хоть ты сумел с ним справиться, господин! Мальчишку давно надо проучить. Чтоб навсегда усвоил, раб не имеет прав на свое имущество. Он сам имущество и обязан носить лишь ошейник. Более ничего. Скажи ему об этом! И надень рабский медальон!

Веслав задохнулся от гнева. Он не терпел, когда ему говорили под руку. И тем более не нуждался ни в чьих советах, особенно в советах Этула, которого презирал. Поэтому развернувшись, он посмотрел гневно на надсмотрщика, испепеляя его взглядом, и резко, почти без замаха, ударил его кулаком в лицо.

Голова Этула откинулась назад, он покачнулся и упал, как подкошенный, раскинув руки в стороны. Удар у Веслава всегда был мощным. Из носа надсмотрщика ручьем хлынула кровянка, стекая по подбородку и шее в разные стороны. Глаза закатились. А Веслав шагнул ближе, поставил ногу ему на грудь, надавил посильнее, отчего тот захрипел, и произнёс так, чтобы все слышали:

– Мальчишка теперь МОЙ холоп. Отбирая что-то у моего слуги, ты отбираешь это у МЕНЯ. Еще раз увижу подобное – убью!

Затем он убрал сапог с груди Этула и отвернулся. Все во дворе смотрели на него с ужасом, и только Горан, вышедший из дома на шум, ободряюще улыбнулся. Присмиревшие рабы, знающие крутой нрав гостя хозяина, принялись за работу, поминутно оглядываясь на него. Этул к тому времени пришёл в себя, вытер лицо дрожащей рукой и попытался встать, хрипло шепча извинения.

– Не смей давать мне советы, мерзавец! Ты здесь никто, чтоб указывать, что мне делать, понял?! – Рявкнул Веслав, тыча пальцем в надсмотрщика, зажавшего нос рукой и со страхом глядящего на него.

– Я понял, господин. Я все понял!! – Торопливо тараторил Этул, оглядывая двор и стараясь выяснить, много ли людей видели его позор. Но уже никто на него не смотрел, кроме Горана, который многозначительно показал ему кулак. Этул прерывисто вздохнул – значит вечером будет разговор еще и с хозяином. Вот не повезло, так не повезло. И зачем он рот открыл не вовремя?

Веслав схватил его за шкирку и легко, будто здоровый генуэзец ничего не весил, поднял на ноги. Тот поклонился низко, бормоча слова благодарности, и пошел за кнутом, какой во время удара отлетел в сторону.

– Подбирай живее и проваливай! – Приказал Веслав, наблюдая за тем, как Этул пытается одновременно наклониться и зажать нос, чтобы из него не капало. Тот опасливо покосился и кивнул.

– Чего ты руками хороводы водишь? Других дел нет?

Этул замер, почувствовав подвох. И посмотрел на шагнувшего к нему гостя, явно ожидая от него еще какой-нибудь пакости.

Благоразумным ему показалось промолчать. Он уже наклонился, беря предмет в руки, когда тяжелый сапог наступил ему на пальцы. Этул замер, не умея их разжать и распрямиться. Руку пригвоздило к земле, будто камнем. Он с трудом поднял голову. Веслав глядел на него сурово, кривя презрительно губы:

– Мальчишку без приказа отныне не трогать! Он теперь мой. Да спасут тебя боги, Этул, ежели я и этого раба не сумею довезти до дома. За парня столько монет плачено и не моих, а моего правителя, что тебе и не снилось. Мне перед ним и ответ держать. Не дай бог что, я тебя в море самолично утоплю. Ты понял?

В голосе Веслава вовсю громыхало железо, глаза зло щурились, и возражать ему сейчас никто бы не отважился. Этул молча слушал, тараща на него заслезившиеся от боли глаза и чувствуя, как что-то ледяное, будто рука мертвеца, прошлось по спине. На короткий миг ему вдруг открылось, какой жизнью живет этот опасный во всех отношениях человек, будто показался на мгновение кусок чужого холодного и страшного мира и снова исчез. До поры до времени.

– Я понял, господин. – Прохрипел он, опуская голову. – Прости за вольность.

– Ну так пошёл вон, Этул! Мы не собираемся терпеть здесь твоё присутствие вечно! Скройся с глаз!! – Закончил разговор Горан, поворачиваясь к Веславу. Тот убрал ногу, толкнув ею надсмотрщика напоследок. Этул вскочил, поклонился Веславу и подошедшему к нему Горану, и пошел к дому, потирая осторожно руку.

Теплый ветер весенней Таврии пробежал по ветвям деревьев, играя листьями и ероша попутно волоса людей. Огонь в низких уличных светильниках затрепетал. Темнота наступила стремительно, как это всегда бывает на юге, и запах моря сделался вдруг особенно сильным.

– Мне придется теперь задержаться здесь. – Произнёс Веслав негромко, следя за тем, как фигура Этула исчезает в глубине сада. – Раньше бы через несколько дён поехали, а теперь не знаю…

– Что, Веслав? – Горан глядел с тревогой. – Говори, не таись. О чем твоя дума теперь?

– Да не ведаю я, Горан, как и говорить тебе. Сам знаешь, трудно сейчас. – Веслав тяжело вздохнул. – Битва грядет суровая, врагов много, а мы с ними один на один, и помощи ждать неоткуда. С одной стороны ордынцы жмут, валом катятся, а с другой тевтонцы наседают. Земли наши они в уму уж поделили, теперя хотят наяву кусок отъесть, да пожирнее, а для того все зубы точат. А князь у нас молод зело, хоть и умен. Ему помощь, как никому нужна. А я тут обретаюсь. Отпустил-то он меня в этот раз не просто так, не только за рабом одним, а еще и по делу важному.

– А я гляжу, что ты все брови супишь, будто мир перевернулся. Говори, как есть, знаешь ведь, не выдам тайну…

– Да нету вроде тайны. Человека мне одного отыскать велено, Горан, будто иглу в стоге сена.

– Какого человека?

– Нашего воеводы сын. Еще о прошлую осень по распутице поехал по какому-то своему делу в Лавру Печерскую, а по дороге оттуда уж зимою сгинул. Думали с концами пропал, не отыщем теперь. А оно, вишь, как повернулось всё. Есть сведения, что взяли его кочевники по пути обратному, да в полон и увели. И все следы теперь вроде ведут сюда, в Каффу. Вот мне и надо доподлинно узнать, как дело обстоит, да по возможности горемыку этого отыскать и назад вернуть. Сам князь за него болеет. Помочь просит.

– Сведения верные? – Горан глядел на Веслава внимательно.

– Князевы люди донесли, что верные, а откуда к ним прилетело, тайною отбрехались.

– Ладно, друг. Не горюй, сделаем. Если все так, как ты говоришь, то помогу я тебе. Завтра людей своих опрошу, кто что видел да знает, если беды с твоей пропажей не вышло, думаю сумеем горю помочь. Побегать, конечно, придется, сиднем не усидишь, но и дело важное.

– Да, я готов, Горан. Землю рыть стану, если понадобится. Денег не пожалею… Скажи, куда идти, я пойду.

– Ну, пока никуда идти не надо. Все одно уж вечер. Завтра, по холодку утреннему и займемся. Сведу тебя с парой людей верных, какие рынок изнутри знают лучше, чем снаружи. С них поиск и начнем…

К Горану неслышно подошел один из многочисленных домашних рабов и что-то зашептал ему на ухо. Тот несколько раз кивнул и движением руки отослал его прочь. После посмотрел на Веслава:

– Ты оставил мальчишку одного в комнатах? Я бы так не рисковал, друг мой. Он пытался сбежать от родных китайца, после дрался с моими людьми в попытке освободиться. Не боишься потерять его? И за что ты ударил Этула? Чем он виноват пред тобою?

– Этот дурень думал отнять у парня крест нательный. Тот не дался и в ответ укусил твово громилу за руку. Этул с жалобой на него встал. Думал, видать, что я осерчаю. Поквитаться хотел с ним моими руками. Я же в его глазах зверем кажусь. Но только не горазд он подумать, что зверство зверству рознь. У парня вещь эта – память о родичах. Об отце да о матери покойных. Что ж я грех на душу возьму, карать его стану, за то, что он наследие их чтит? Да и верно ты сказал, жаль его. Глупый он ещё да зелёный. И один в целом свете остался. Ни помощи, ни ласки, ни добра. Палку перегнешь, озлобится и, либо погибнет, либо к лихим людям попадет, а уж там приласкают.

– Он, видать, из того же теста, что и ты, сотворен. – Горан улыбнулся, глядя на Веслава. – Я тебя как увидел впервые, так сразу и подумал, что отпущу. Наперекор отцу тогда пошел. Все одно по-своему сделал. В тебе столько гордости было, отец бы тебя сломал. Он гордых не любил. Он покорных уважал. А как в полоне ломают, сам знаешь. Ты бы не выжил у нас. Так жаль мне тебя стало, что я в одночасье тогда и решился, когда ты сбежал. Когда в степи тебя отыскал, ни в чем уже сомнений не имел! Мне ж отец приказал, поймать тебя, да самому над тобой суд и учинить, потому, как не доглядел-то я за тобой. Вроде, как и мне наказание, и тебе.

Горан грустно улыбнулся, вспоминая те давние события. Веслав кивнул, понимая, о чем он говорит. Оба замолчали на время. Потом Веслав разжал ладонь и показал другу крестик, что так и сжимал в кулаке все это время.

– Видал я его уж мельком. – Горан усмехнулся. – И, когда парня покупал и после. Но мне даже в голову не пришло его забрать. Только Этул своею башкой дурной до такого додумался. Видать давно умыкнуть его пытался.

– Вот малек этот оберег свой и хранил. Все это время. Веревицу не додумался сменить только. Кабы не случившееся, потерять мог или вот так же сорвали бы и выбросили.

– Все-таки дивно это. – Горан поправил складки на своем причудливом одеянии и посмотрел, как раб тащит через двор факел, намереваясь зажечь еще светильники. Темнота сгущалась, становясь тяжелой, словно передавая таившиеся в душе друзей чувства.

– Чего тебе дивно, Горан?

– То, что вы у себя приняли веру византийскую, а не какую другую. Смелы вы? Или наивны? Не пойму. У вас с одной стороны ордынцы подползают, а с другой – орден тевтонский ногами топочет. Все одно, кто-нибудь из них вас под свои знамена поставит. Не выстоять вам при таком соседстве.

– Ты не каркай, друг мой. Не выстоять… Больно рано ты заместо нас крылья сложил, да камнем вниз ринулся. Сумеем, поди, с божьей помощью да с нашими умениями заслоном встать. Бывало уж такое ранее. Хотя, теперь, не скрою, трудно зело. Никогда еще так тяжко не было.

– И как же вы держаться думаете?

– Как-как? А вот так. Верою и правдою, как всегда бывало. А, коли сильна в нас вера, да правда на нашей стороне, то Бог отзовётся, и небесное воинство земному поможет. Как думаешь?

– Верно ты мыслишь, Веслав. Но только нынче у всякого своя правда. А ну, как она с вашей-то не совпадет, что делать станете? Покоритесь судьбе?

– Это судьба пусть нам покоряется, а мы покоряться не научены – гонор не дает.

Горан усмехнулся и похлопал друга по плечу. Он искренне уважал Веслава, считая его единственным и лучшим своим другом. Разницы в годах меж ними почти не было, но он чувствовал себя обязанным заботиться об этом человеке, хоть тот был почти на полголовы выше, шире в плечах и намного сильнее. Горан хорошо запомнил худого парня, каким был в ту пору Веслав, недоверчиво принявшего от него кинжал, деньги и воду. Дар сей, не чаянный им вовсе, определил его судьбу на все оставшиеся лета, сделав эти вещи его невольными помощниками, спасшими ему жизнь в пути. Горан не знал, как его бывший пленник добрался до родных мест. Веслав никогда не делился с ним этой историей, да он и сам не решался спросить. Но, когда через много лет вдруг встретил его на рынке, где тот торговал рабов-русичей, то узнал сразу. И Веслав его тоже узнал. Так все и началось.

– Храню я тот кинжал, что ты мне отдал тогда. Он по сию пору со мной, оберегом стал и защитой. Выручал меня не раз в трудную минуту, от бед спасал. Будто заговоренный он. Не на смерть, а на спасение.

И тут Веслав неожиданно замер, словно вспомнив что-то. Вздрогнул и резко повернулся в Горану:

– Кинжал!_

– Что?!

– Подле постели оставил!

Горан непонимающе поглядел на него.

– Я пояс скинул, а кинжал в ножнах остался! – Веслав пошел в сторону своих дверей. – Мальчишка в комнатах один. Ежели увидит, неизвестно, что удумает.

Горан шагнул было следом, но услышал:

– Не ходи, а то напугаем, учудит чего. Я сам! Может, все еще обойдется.

Но не обошлось.

*

Когда скрипнула дверь, Юн вскинул голову, но это оказался слуга, что убирался в комнатах. Посмотрел время, будто собираясь что-то спросить, но не решился и тихонько вышел, притворив дверь за собой.

Его появление вывело Юна из горестного оцепенения, в каком тот пребывал все это время, заставив медленно подняться на ноги. Боль, что разом возникла в душе, рвала ее на части без жалости. Никто никогда не думал забирать у него крест. Ни господин Линь, ни его сын, ни господин Горан. Додумался до этого лишь Этул, да и то, скорее всего, из мести да озлобления. А закончил дело новый хозяин. Крестик – единственное напоминание о доме, который у Юна был когда-то, о котором он продолжал думать с теплотой, как о чем-то спасительном, но совсем не помнил, а потому оберегал ото всех.

Новый хозяин и так-то человек суровый, а тут он еще и разгневался. Гнев его ищет выхода, потому он мигом из услужливой подсказки Этула понял, куда надо ударить, чтоб примерно покарать…

Что Юна ждет с ним? Одни мучения. Не будет ему жизни теперь, когда не стало его главной опоры в этом мире – учителя Линя. Китаец спас ему жизнь, вылечил, поделился умениями, по-отечески любил, не требуя ничего взамен, дал защиту на всю жизнь. А господин Веслав? Юна передернуло. Этул рассказывал про него, что он часто покупает рабов и увозит их куда-то в Северные земли, на Русь, где, как все говорят, большую часть года холод стоит и снег. И вроде ходят слухи, что все купленные Веславом рабы работают на каменоломнях, а по смерти своей служат едой для зверей хищных, что русичи держат всегда при себе. Ни для того, ни для другого Юн не годился.

На каменоломне он долго не протянет, камни таскать сил у него явно не хватит. И стать обедом для зверя ему тоже не придётся, поскольку, мяса в нем нет вовсе, одни кости. Любая зверюга подавится. Стало быть, хозяин купил его для чего-то другого. Только вот для чего? В доме прислуживать?

Не дай боже! В Каффе считали, что на Руси живут в огромных земляных домах, утопленных в глубокий снег по самую крышу, и роют норы для прохода от дома к дому, чтоб не выходить на поверхность в лютый мороз, какой стоит там зимою. Норов у русичей лютый, спуску никому не дают, питаются мясом сырым. Не дай бог к ним попасть. Юн не помнил ничего из того, о чем так цветисто говорил Этул, хоть Русь и была его родиной, но готов был поверить ему на слово, лишь взглянув на своего нового хозяина.

Он шагнул к окну. Ставни были распахнуты, и в комнате вкусно пахло зеленью и морем. Нога за что-то зацепилась, Юн опустил голову и замер. На полу подле кровати лежал ременной пояс хозяина с ножнами, в ножнах поблескивала в неровном свете масляных светильников рукоятка кинжала. И Юн улыбнулся радостно. Вот оно! То, что станет его спасением от неволи и страданий. Вот, что поможет ему уйти туда, где его уже никто не сможет отыскать, что даст ему свободу, спасет от его ставшей теперь уже окончательно никчемной судьбы.

Он медленно опустился на колени и потянулся к ножнам. Кинжал вышел из них легко и быстро, послушно подчиняясь его рукам. Красивый какой! Рукоятка удобно легла в ладонь, хорошо наточенное лезвие сверкнуло. Он замер. Один удар! И он спасен. Всего один. Быстрый и точный! Он сумеет это сделать! Потому что знает, как.

На пороге смерти ему вдруг на миг стало страшно. Страшно, что через мгновение этот мир погаснет, уйдя во тьму. И не будет более ни солнца, ни моря, ни этого оглушающего пения птиц на ветвях. И воздуха, что проникал всюду, напоенного соленой свежестью! Но и боли тоже больше не будет! Той, что терзала сейчас его сердце, наползала темной волной, душила. Она, наконец, оставит его. Не сможет перейти через порог другой жизни. И там, за этой дверью, его встретят родители, что уже давно заждались своего сына.

Он посмотрел на кинжал, взялся обеими руками за рукоять и приставил острие к груди, туда, где сейчас страшно колотилось о ребра сердце. Страх внезапно сковал с ног до головы. Руки затряслись, не желая подчиняться. Юн сцепил зубы, собираясь с силами, и когда уже почти решился, почувствовал, что позади кто-то стоит. Обернуться он не успел. Чужие сильные руки схватили его поперёк туловища, легко приподнимая над полом, ладони сдавило так, что сделалось больно. Парень вскрикнул, пальцы разжались сами собой, выпуская оружие. Кинжал звякнул об пол. Чья-то сильная рука обхватила оба запястья, жестко сдавив их, вторая больно обняла шею, и хриплый голос хозяина произнёс над ухом:

– Что ж ты делаешь, собачий сын?! Дурья башка твоя! Ты куда это собрался?! В райские кущи задумал сбежать?! Ну уж нет, не надейся, от меня так просто не сбежишь, поганец! Даже на тот свет! Ещё на этом помучаешься, обещаю!

Юн попытался освободиться, но ничего не вышло, господин Веслав справился с ним без труда. Одной рукой держа за запястья, чтобы не вырвался, другую он убрал от горла юноши, нащупал пояс с ножнами, им мигом обмотал его руки и крепко связал. После легко поднял за шиворот, встряхнул так, что у того потемнело в глазах и нутро, казалось, провалилось куда-то к ногам, и скинул на тюфяк, что лежал подле двери. Спасибо, что не на пол. После поднял кинжал, перехватил его удобно и шагнул ближе. Юна затрясло. Он с ужасом следил за хозяином, понимая, что пощады не будет, тот порежет его сейчас на мелкие полосы, и слова о том, что парень ещё помучается, вполне могут сбыться.

Веслав присел на корточки, разглядывая его. Глаза парня лихорадочно блестели, он отполз к стене и, прижавшись к ней, следил за каждым его движением.

– Я уже проклял тот миг, когда решился купить тебя! – Рявкнул Веслав. – Ты у меня всего один день, а я уже не знаю покоя! Ты как грозовая туча, от которой не только молния и гром, но еще и дождь! Ты что творишь? Помереть решил мне наперекор? Ну, так я тебе сейчас помогу, тьма болотная! К черту монеты, что я за тебя отдал! Я покажу тебе, молокосос, как это добром сделать, тока скоро ты не умрешь, даже не мечтай!

При этих словах Веслав наклонился, глаза его хищно блеснули, и зелень в них вдруг сменилась на жуткую красноту. Он безжалостно приставил острие клинка к горлу Юна, слегка надавив. Тот замер. Шее стало горячо. Кровянка из небольшой раны принялась щекотать кожу, сбегая вниз.

– Ну, как тебе? Любо такое?! Клинок-то остер весьма! Сам наточил! Я сейчас проведу им по твоей шее, и ты захлебнешься. И в поздний миг, когда тьма закроет твои глаза, ты будешь хотеть жить больше всего на свете! Жить! Дышать! Но будет лихо, и ты загнешься, дурак! Понял?! А после я суну твое ненужное тело в мешок и брошу в море на корм рыбам! И никто про тебя даже не вспомнит! Потому что ты никому не сдался! Как тебе мое решение? Готов к такому?

– Готов. – Прошептал юноша, стуча зубами. Он глядел на Веслава потемневшими до черноты глазами и отчаянно теперь хотел жить. Но не мог ему признаться в этом. И потому стремился умереть как можно скорее.

– Что? – Веслав не ожидал подобного и умолкнул на мгновение, хмуря брови.

– Я готов. Давай, господин Веслав. Режь!

– Что ты там шепчешь, морок тебя забери?

– Ты зол сейчас. Это хорошо. Так я умру быстрее. Рабов, вроде меня, здесь в наказание забивают палками. Я такой доли себе не хочу. Лучше уж кинжал. Мучений меньше! – Парень говорил хрипло, голос его то и дело срывался. Но лицо его при этом оставалось спокойным. Судя по судорожно сжатым кулакам, ему это спокойствие едва давалось сейчас.

Веслав запустил руку в волоса свои, уселся на пол и время сидел неподвижно, разглядывая упрямца пред собою. Ну и норов у парня! Будто из железа выкован. Сам трясется, а нос задрал к самым сводам и глазюки сузил, будто от лютого презрения к своей участи. Хоть так, но свободы себе ищет, дурень мелкий. Ну и черт с ним!

А тот, меж тем, прижавшись к стене, ждал его решения. Тёмные брови сошлись на переносице, в глазах его стояла страшная боль. И тоска. Они казались мертвыми, в них словно возникла бездна сейчас, в которую парень уже готов был шагнуть со всем мужеством, что ещё в нем осталось. Веслав вздохнул. Посидел время, смиряя дыхание и прикидывая, как дальше действовать. И все для себя мигом решил. Да другого и не дано было.

Усмехнулся такому решению, взялся за пояс, подтягивая мальчишку к себе и беря нож наизготовку. Тот глядел на него пристально. И взгляда не отводил. Серое небо в его глазах покрылось черными тучами ресниц. Стянутые руки против его воли страшно дрожали. Веслав покачал головою, фыркнул презрительно и поддел ремень лезвием, рассекая легко путы. Юн распахнул глаза в удивлении и потёр освободившиеся запястья.

– Ну и будет с тебя урока. Живи, покуда я добрый! – Веслав усмехнулся, видя, что парень дёрнулся от звуков его голоса.

– Да не боись ты, не трону!!! Нужен ты мне больно! И жизни себя лишать не смей! Что ж ты, грешник, крест носишь, а судьбу свою, Богом данную, ему в лицо швыряешь? Нехорошо это!

– Ты отнял у меня мою вещь, господин Веслав. – Юн говорил тихо, опустив голову и трогая пальцем оторвавшийся лоскут на тюфяке. – Нечего мне более носить…

– Держи!!– Веслав протянул мальчишке крестик на новом шнурке и поднялся, глядя на него с еле заметным веселием, хоть в голос суровости и добавил. Так. Для порядку.

– У него веревица перетерлась. Сам же видел, дурень молодой. Я ее сменил, чтоб вещь невзначай не сгинула. Не моё это дело грех на душу брать, чтобы креста тебя лишать, не зверь же я лютый.

Юн медленно поднял голову, глядя на хозяина в удивлении. Губы его прошептали что-то, но голос изменил ему, и Веслав лишь догадался, что парень благодарит его.

– Спать ложись, горемыка! – Веслав щёлкнул его пальцами по носу, на котором повисла слезная капля. – Завтра решу, куда тебя пригодить, а покуда тут сиди и в дела мои не суйся!

Сказав это все, он кивнул, соглашаясь сам с собою, и вышел из комнат, не оглядываясь. А Юн так и остался молча сидеть, глядя вслед хозяину и сжимая в руках крестик. Чем объяснить случившееся в первую очередь себе, он не знал.


*


Уже глубокой ночью, когда наконец забылся тяжелым сном, сквозь дремотное забытье он расслышал шаги. Но сил на то, чтобы открыть глаза, более не нашлось. И тело, и голова требовали отдыха и отказывались подчиняться отчаянному крику ночной тревоги.

Шаги замерли подле него, а затем он почувствовал, что ему на плечи накинули что-то. По полу сквозил ветер, ночи еще были прохладными, и Юн замерз на своем тюфяке. От пережитого и от холода он дрожал, и подошедший человек это хорошо увидел.

Плотная теплая ткань, похожая на покрывало, мгновенно согрела, заставив тело расслабиться. Он легко нырнул в сон, и на этой тонкой грани сна и яви, ему вдруг почудилось, что кто-то сжал его плечо, словно подбадривая. Наверное, это был старик Линь, что пришел повидаться во сне, как часто делают ушедшие в иной мир люди. А кто еще это мог быть, кроме него? Некому теперь в его жизни было проявить участие, чтобы так по-доброму положить руку на плечо, пытаясь то ли успокоить, то ли поддержать. Все оставили его. Теперь уже окончательно.

Юн уснул, чтобы, как ему показалось, почти тут же проснуться. И вернуться в реальность. Кто-то грубо и резко растолкал его. Он испуганно вскочил, открыв глаза в рассветной полутьме. Все вокруг двигалось, за окнами раздавались отчаянные крики. И пахло гарью.

– Вставай!! Просыпайся, парень! Живо! Пожар в городе!! – Рука хозяина вновь потрясла его. – Слышишь ты, черт тебя возьми?!!!

Сон тут же унесло. Юн вскочил, и оказалось, что он в самом деле был укрыт, но не покрывалом, а богато расшитым плащом хозяина, который теперь сполз по нему на пол, окутав ноги. Он споро поднял его, протягивая Веславу. Тот лишь махнул рукою.

– Надень, господин! Спасибо…

– За что, спасибо, олух? Я только что обронил его! – Рявкнул Веслав, грубо забирая плащ. – А ты по нему ногами прошелся, тать!

Юн подался назад, собираясь что-то сказать, и тут двери распахнулись, и в комнаты влетел одетый поверх рубахи и штанов в свою чудную накидку господин Горан:

– Огонь идет от северных стен крепости! Ветер гонит его в нашу сторону!!! Уходить надо!

– Ордынцев не видать? Мож они постарались? – Веслав споро подпоясался мечом, опуская давешний кинжал в один из сапогов. Он, видать, спал одетым. Или вовсе не спал.

– Нападения нет, часовые бы сообщили! – Голос Горана срывался от волнения. Он бросился к окну:

– Что вы мечетесь? – По двору в ужасе бегали рабы, будто не зная, что делать. – Воду тащите! Из купальни! Глупцы! И лошадей! Лошадей выпускайте!

В комнаты вломился взмыленный Этул, за ним по пятам шел второй надсмотрщик, жилистый детина лет тридцати пяти с огромными руками, и Веслав неожиданно вспомнил, что того зовут Гато.

– Господин Горан! Рабы! Для сегодняшней продажи! Они же заперты в каменном сарае! Что с ними делать? – Проорал Этул дурным голосом, тараща в страхе глаза.

Вдалеке затрещало. Теперь уже все бросились к окнам.

– Крыша соседнего дома обрушилась! Огонь идет слишком быстро! Мы его не остановим!

– Сарай в той стороне? – Веслав повернулся к Этулу.

– Да!

– Там крыша занялась!

И с этими словами он выскочил вон из комнат, махнув Юну. Тот бросился следом.

Во дворе поместья царила самая настоящая паника. А в самом городе стоял страшный шум. Из разных его концов доносились чьи-то дикие вопли, визг, треск горящего дерева. К ним примешивался страшный гул, похожий на рев умирающего животного. Так по городу шел огонь, все набирая силу. Крыша каменного сарая с прочными, усиленными железом дверями, тлела с разных сторон. Несколько низких и узких окон, забранных решетками, донесли до подбежавших Веслава и Юна отчаянные крики запертых там рабов. Выбраться самоходом те не могли, решетки были слишком крепкими, а окна слишком узкими, чтобы можно было рассчитывать на спасение. Оставались двери, но они были заперты на замок.

Веслав развернулся и крикнул подбежавшим Этулу и Гато:

– Ключи давайте!

– Ключи в наших комнатах, а там уже полно дыма!! – Пожаловался Гато. И его суровое лицо вдруг сделалось испуганным.

– Нечем дышать! И ни черта не видно!! Сгинуть можно!

В это время в другой части двора распахнулись двери конюшни, слуги выводили лошадей, они еле сдерживали испуганно рвущихся животных, и только лошадь Веслава, приученная, наверное, ко всему, сохраняла относительное спокойствие.

Появился запыхавшийся Горан. За каменным забором дома что-то ухнуло, взвился огромный столб дыма, во все стороны полетели искры. Раздались дикие крики невидимых отсюда людей.

Юн осторожно дотронулся до локтя Веслава, тот обернулся, и юноша указал вверх. Крыша сарая уже не тлела, она горела от попавших на нее искр. Люди внутри взвыли. Веслав резко развернулся. Небольшой каменный домик, в котором жили надсмотрщики, был весь окутан дымом от горящей крыши, дверей и ставен. Дым застилал все вокруг. Мальчишка кинул быстрый взгляд на хозяина, потом поглядел на домик, и через мгновение его рядом не было.

– Юн! – Закричал Веслав. – Назад! Задохнешься, дурак!!!

Но парень уже ничего не слышал, нырнув в распахнутую дверь домика.

Вопли рабов, доносящиеся из сарая, стали совсем отчаянными.

– Юн! Черт тебя подери! Где ты? – Веслав застыл на пороге домика, закрывая лицо рукавом и прикидывая, как пробраться сквозь пожирающий все огонь и моля всех богов, чтобы мальчишка не надышался дымом и не остался навсегда внутри, покуда ищет эти чертовы ключи.

Он уже готовился шагнуть в огненную преисподнюю, когда из недр домика показался страшно кашляющий Юн, прикрывающий лицо рукавом. Он держал в руках нужную связку и быстро протянул ее хозяину. Все лицо его было покрыто сажей, волоса растрепались, а рубаха знатно тлела на плечах и спине.

Веслав глянул внутрь домика и похолодел – в комнатах надсмотрщиков царил огонь, сжирая все на своем пути. Он был виден издалека, почти не скрываясь за клубами дыма. Юноша наклонился, опершись руками о колени, и вновь закашлялся. Но тут же распрямился, кивнул Веславу и бросился вперед. Они подбежали почти вовремя, протянули ключи, и Горан трясущимися руками принялся открывать замок. Двери распахнулись.

Несколько рабов, задыхаясь, успели выскочить на порог. И тут же сверху затрещало, взвился огненный столб, и на оставшихся несчастных рухнула крыша, погребая под собой всех безвозвратно.

Людей снаружи огненной волной разметало в стороны. Веслав в последнее мгновение успел одной рукой схватить мальчишку, второй – Горана и упал вместе с ними, пытаясь закрыть их собой. Рядом о земь грохнулась горящая балка, разбрасывая искры. Кто-то совсем близко завопил истошным голосом, а потом взвыл, будто зверь, попавший в силки. Веслав, холодея, приподнял голову, ожидая увидеть окрест себя одних мертвецов. Но, к счастью, все оказалось не столь печально. Балка, падая, перебила ногу Гато и задела по голове Этула, сжигая его волосы и брови без остатка. Его голова дымилась, как огромная причудливая головешка. Рядом стонали рабы, что успели спастись, катаясь по земле и стараясь сбить пламя, охватившее их одежду.

Огонь вырывался из ставших неживыми окон и огромными рыжими языками облизывал стены. Веслав с трудом поднялся, помогая встать Горану. Юн, уже давно стоящий на ногах, помог им, протягивая руки. После все трое кинулись к надсмотрщикам. Гато страшно стонал, держась за странно вывернутую ногу, а Этул лежал тихо, с почерневшим лицом, раскинув руки в стороны. Юн бросился к спасшимся рабам, помогая им сбить пламя с одежды. Выскочить из темницы удалось лишь троим. И теперь они поднимались с земли, поддерживая друг друга и косясь на Горана и Веслава.

Пламя в Каффе бушевало. Оно шло по верхам, захватывая крыши домов и выжигая все на своем пути. Поместье Горана уже вовсю полыхало, огонь перекинулся на него со стороны соседского забора. С треском лопались доски рухнувшей крыши кухни, из которой не успели выскочить рабы-повара. Горан горестно схватился за голову.

Огонь бесновался. Шёл по стенам, перепрыгивая крыши, обнимал косяки дверей, открывал калитки, заглядывал во дворы. Ему никто не был рад. Уже пожелтели и скукожились листья кустов и деревьев, валялись то тут, то там светильники, почернели въездные ворота, теперь распахнутые и сорванные с верхних петель. По улице бегали испуганные люди, кто-то в отчаянии пытался спасти свое имущество, таскал воду, пытаясь хоть так сбить пламя, но ничего не помогало. Огонь уже двинулся дальше, не насытившись и намечая себе все новые и новые жертвы.

Юн присел подле стонущего Гато и осторожно протянул к нему руку.

– Не смей прикасаться ко мне своими грязными руками, щенок!! – Закричал тот, брызгая слюной, и отодвигаясь от него. – Что ты задумал?!!

Юноша отдернул ладонь и посмотрел осторожно на Веслава:

– Господин Веслав, я могу помочь. Я не хочу ничего плохого, клянусь. Бревно просто выбило ногу из ее ложа, а не сломало. Я знаю, как все исправить. Иначе Гато на всю жизнь останется хромым!

– Нет! Уберите его от меня! Я не желаю помощи!

– Заткнись, Гато! – Рявкнул Горан, наскоро вытирая перепачканное сажей лицо. – Мы не можем сейчас искать тебе лекаря! Если мальчишка понимает, как помочь, пусть помогает, а не то я придушу тебя, чтобы не путался под ногами. Сейчас нет времени тратить его на тебя! Надо уходить быстрее!

И Гато кивнул, держась за ногу и подвывая от боли:

– Смотри, парень! Если хоть что-то сделается не так, пожалеешь, что родился на свет. Я тебе все кости переломаю! Давай уже, делай, что надо! И не дай бог, мне будет больно!

Юн быстро опустился на колена подле Гато и аккуратно снял с его исковерканной ноги короткий сапог. Тот застонал, запрокидывая голову:

– АААА!!!! Что ты делаешь???

А Юн, нахмурившись, осторожно принялся ощупывать его ступню, легко нажимая на нее время от времени и будто прислушиваясь к чему-то. И вдруг резко надавил пальцами в двух местах. Гато застонал вновь, выругался и вдруг замер, прислушиваясь к ощущениям, а потом завопил в ужасе:

– Тыыыыы! Ты что сделал???? Моя нога отнялась! Я ее больше не чувствую!!!

– Так ты и боли теперь не чувствуешь, господин Гато! – Улыбнулся юноша, берясь обеими руками за щиколотку страдальца. Он действовал уверенно, будто часто таким занимался. И улыбка у него оказалась неожиданно хорошая, открытая, он походил сейчас на озорного мальчишку, задумавшего шалость и торопящегося ее исполнить. Веслав смотрел во все глаза, забыв про пожар, дым и ревущее со всех сторон пламя. Парень с каждым мгновением все больше открывался перед ним, будто очищенный от земли драгоценный камень, что начинает сверкать всеми гранями, освещенный солнцем.

– Я надеюсь, господин Гато, ты не трус? – Юн глянул на надсмотрщика, и улыбка его сделалась зловещей.

– Лечи давай! Мы сейчас сгорим! – Гато начал свирепеть, пытаясь одной рукой дотянуться до своего мучителя. А тот, ловко увернувшись, вдруг проделал какое-то резкое движение, потянув ногу на себя. Что-то щелкнуло, и нога приняла правильное положение. Гато закричал. Делал он это явно с удовольствием, время от времени бросая вопросительные взгляды на господина Горана, который равнодушно следил за ним. Затем Юн вновь пробежался пальцами по вставшей на место ноге, нажимая на нее в нескольких местах.

– Посмотри, господин Гато. Что чувствуешь?

Гато недоверчиво провел руками по своей многострадальной ноге и осторожно покрутил ступней.

– Все. – Протянул он, с ужасом глядя на юношу. – Теперь я все чувствую. И не болит ничего! Как это?

– Попробуй встать.

Гато поднялся, осторожно наступая на ногу. Юн встал с ним, и забывшись, взял его за плечо для поддежки.

– А ну, не трогай меня, мерзавец!!! – Рявкнул надсмотрщик, хватая его за рубаху и вскидывая руку. Веслав невольно дернулся, чтобы защитить. Сам такого от себя не ожидая. Но защиты не потребовалось. Юн живо вскинул локоть, толкая им Гато прямо в лицо, затем распрямил руку, и его кулак резко врезался надсмотрщику в плечо, толкая его, отчего тот неожиданно согнулся, падая на колено. Все произошло молниеносно. Никто ничего толком не понял. Кроме Веслава, который еле заметно ухмыльнулся и покачал головой. Движения парня были столь быстры, что и впрямь показались бы со стороны волшебством. Могло почудиться, что он лишь подался назад, а Гато упал сам, неожиданно оступившись.

– Ты посмел ударить меня, колдовское отродье?!!! – Ругаясь, Гато поднялся на ноги.

– Это неправда, Гато! Я не колдун! – Юноша в ужасе посмотрел на Веслава. – Господин Веслав! Поверь! Это не так!

Сверху на их головы уже летел пепел, оставаться в доме становилось опасным.

– Господин Веслав, ты видел? Этот негодяй посмел поднять на меня руку!

– Гато, ты первый начал! В благодарность за помощь, что я тебе оказал! – Глаза Юна сверкнули негодованием. – Мог бы просто сказать спасибо, а не падать передо мной на колени!

– Что?!!! Что ты сказал сейчас, сморчок?!!!

– А ну молчааать!!! – Веслав взбеленился. – Ежели, кто рот сейчас откроет – шкуру спущу! Разговорились! Юн, живо ступай сюда!

Гато ехидно улыбнулся, делая приглашающий жест рукой. Юн, стараясь не смотреть на его довольное лицо, шагнул к хозяину, кляня себя за несдержанность. И опустил голову. Веслав протянул к нему руку, и парень невольно отшатнулся.

– Да стой ты спокойно, тать! Покоя от тебя нет! – Веслав дёрнул на нем рубаху, стряхивая пепел. И всучил ему свой дорожный мешок:

– Понесешь! Да гляди в оба, из рук не выпускай! Вроде они у тебя, откуда надо растут, как я понял?

Юн еле заметно улыбнулся похвале. Подошёл Горан, взмахом руки собирая вокруг себя оставшихся слуг и рабов. Их оказалось немного. В стороне остались только Веслав и Юн. Улыбка парня уже погасла, он закинул мешок себе на плечо и поглядывал на хозяина осторожно. Тот хмурился недовольно. Юн тяжело вздохнул. Вот и помог, называется. Кто его просил-то?

Веслав кипел. Гато раздражал его тем, что распускал руки без приказа, по своему разумению. Такая воля его шла наперекор тому, к чему привык Веслав. А привык он к беспрекословному подчинению, мало отличая жизнь свою от реалий битвы. Себя он всегда ставил на место командира, а приказы того, по его разумению, обсуждению не подлежали. Сейчас Веслав никаких приказов не отдавал, а глупый надсмотрщик все переиначил по-своему. Горан, привыкнув во всем на помощников своих полгаться, упустил из вида, что те, закусив удила от подобного доверия, решились сами принимать решения в отношениях с прислужниками и рабами. Это, с какой же стати? Веслав такого не потерпит. Его волю никто не смеет здесь оспаривать!

Ну что ж, придется, покуда он тут, навести в доме друга порядок.

Кругом трещало. Занялись уже ближние постройки, вверх то и дело выстреливали искры, рассыпаясь вокруг, будто диковинный огненный дождь, готовый пролиться им на головы.

На земле зашевелился и застонал Этул, о котором все позабыли.

Но рабы, уже наученные опытом Юна, даже не сдвинулись с места, чтобы помочь надсмотрщику. Веслав улыбнулся про себя.

– Что вы стоите?!– Гато оглядел рабов гневно. – Помогите ему подняться, олухи!

Те продолжали тревожно коситься на него.

– Вы что, не поняли приказа?

Тогда он повернулся к Юну:

– Живо помоги несчастному Этулу подняться!

– Я не смею, господин. – Тот слегка поклонился и пояснил:

– Я не волен дотрагиваться до господина Этула своими грязными руками. Для этого есть ты. – И он улыбнулся озорно.

– Что ты сказал?! А ну иди сюда!!! – Гато сам сделал шаг к нему, но в этот раз проворнее оказался Горан. Он толкнул надсмотрщика рукой в грудь.

– Мы сейчас сгорим, Гато! По твоей вине! – Горан становился все злее. Он был чуть ниже ростом, чем высоченный Гато, но крепкое тело и надменное лицо делали его словно бы выше:

– А потому пойди, собака, и помоги сам подняться этому глупцу, что валяется сейчас на земле, будто сор, иначе пожалеешь, что родился на свет! Нам пора уходить, а то сгинем тут к чертовой матери!

Гато, словно бы опомнившись от наваждения, быстро поклонился и кинулся помогать Этулу. Тот громко стонал и ощупывал свою голову, на которой почти не осталось волос. Ресницы и брови тоже опалило огнем от горящей балки, и они казались абсолютно белыми. Гато подхватил товарища под руки и попытался приподнять его, но ноги Этула разъезжались, он смотрел перед собой разбегающимися глазами и не понимал, что от него хотят.

– Похоже, голова господина Этула пострадала более других его частей. – Тихим голосом произнес Юн. – Удивительно… Оказывается, она у него есть.

Вот поди ж ты! А этот маленький негодяй умеет шутить. И довольно остро. Веслав повернулся к нему и чуть приподнял брови, показав, что услышал. Парень смутился, опасливо посмотрел на хозяина и опустил глаза. Веслав усмехнулся в усы.

В ворота ворвались несколько рабов, что выводили лошадей, их лица были испуганными:

– Господин! – один из них подбежал к Горану. – Ветер сменился! Огонь возвращается!!! Лошадей становится все труднее удерживать! Что прикажешь делать?!

– Уходим!! Берите их и отправляйтесь в дом на виноградниках. Там всем должно хватить места!

– А ты, господин? И все остальные?

– Мы доберемся сами. Тут недалеко! Все! Довольно смотреть на меня! Уходите! И спасайте лошадей!

И он с этими словами бросился в глубину сада, точнее его остатков.

– Горан! – Окликнул его Веслав. Двор уже затянуло дымом, все принялись кашлять. Юн закрыл рот и нос рукавом, а второй рукой все-таки помог Гато поставить Этула на ноги. Тот стоял, покачиваясь, и тряс головой, словно тоже впервые обнаружив, что она у него есть.

Раб, что смотрел за лошадьми, пошел к воротам, когда Веслав окликнул его:

– С моей лошадью осторожнее, может лягнуть, ежели испугается, и не подходите к ней со спины. Она этого не терпит!

– Хорошо, господин, не беспокойся, за твоей лошадкой особый присмотр.

Горан скоро вернулся, перемазанный сажей, с трудом таща на себе какой-то мешок.

– Что это? – Веслав перехватил у него ношу.

– Корм для лошадей! – Спокойно пояснил Горан, закашлявшись, потом достал откуда-то из складок своей накидки увесистый кожаный мешочек и протянул его Гато:

– Смотри не потеряй. Отвечаешь головой. – Гато с поклоном принял мешочек от хозяина, спрятал его в поясную сумку, что болталась спереди, поудобнее подхватил Этула под руку, грубо оттолкнул с дороги Юна, и пошел по направлению к воротам, таща приятеля на себе. Все было ясно без слов. Они покидали поместье, от которого почти ничего не осталось, и в котором прожили большую часть вполне счастливой жизни.

У самых ворот Горан собрал оставшихся вокруг себя и сказал:

– Перебираемся в поместье на виноградниках. Более идти некуда. Со мной отправятся все, кто сейчас здесь. – Он вновь закашлялся, а дым, что стелился сейчас по земле, казалось, стал гуще. Крики людей за стенами не смолкали.

Остальные тоже покашливали и протирали глаза, которые отчаянно слезились. Дышать становилось все труднее, невдалеке вновь трещало, огонь подбирался все ближе, чтобы довершить окончательный разгром города.

– Я никого не собираюсь продавать. – Горан посмотрел на жмущихся в испуге друг к другу рабов. – Там всем найдется место. И дело.

*


Из города выбирались нежданной удачей. Идти было тяжело, будто под ними разверзлась бездна сейчас. Везде валялись брошенные и разломанные повозки, лежали погибшие, придавленные обрушившимися стенами домов и деревянными частями крыш. Треснувшая от жара черепица усеивала некогда широкие улицы, по которым сейчас бегали обезумевшие погорельцы, не зная, что делать и за что хвататься. Огонь возникал то тут, то там, где-то отчаянные храбрецы пытались заливать его водой, но помогало это плохо. Солнце уже проснулось и теперь медленно поднималось над горизонтом, в удивлении и ужасе оглядывая город, над которым серой стеной стоял дым. Море волновалось. Сильный ветер легко, будто ребенок погремушками, играл кораблями, пришвартованными в бухте, их качало на волнах и бросало из стороны в сторону. До порта пожар не дошел, и здесь уже скопилась масса людей, ищущих спасения. Кто-то стремился попасть на корабль во что бы то ни стало, и, не стесняясь в выражениях и не слушая доводов, ругался с владельцами. Некоторые люди, уставшие и чумазые, просто сидели на берегу, глядя на то, как бушует огонь.

Стихия странным образом разрезала Каффу пополам, оставив в покое западные и восточные окраины и пройдя убийственной волной по ее центру с севера на юг. Часть невольничьего рынка перестала существовать, усеянная телами погибших рабов и их хозяев, не успевших вовремя убежать или понадеявшихся на случай. Смотреть на все это было страшно. В воздухе стоял жуткий запах горелого мяса.

Беглецы во главе с Гораном закрывали лица, кто чем мог, пробираясь среди хаоса и стараясь не наступить на погибших людей и животных.

Когда, наконец, удалось выйти из города, небо вдруг заволоклось тучами, и на горизонте то тут, то там начали возникать всполохи – на город запоздало шла гроза. Сквозь шум моря и свист поднявшегося ветра донесся грохот. Люди торопились. Спасшиеся рабы озирались, оглядывались в страхе и старались не отстать от остальных. Довольно широкая, хорошо утоптанная дорога вела вдоль моря, которое бросалось в путников волнами и зло окатывало их солеными брызгами.

Множество людей двигалось сейчас в одном направлении, стремясь оставить пострадавший от пожара город.

Веслав нес мешок Горана. Тот был тяжелым, будто набитым камнями. Но то были не камни. И не корм для лошадей, как недавно пояснил для всех Горан. Под светлой мешковиной угадывались круглые тельца монет. Вот, значит, какой это корм! Друг шагал довольно бодро, даже не путаясь в складках своего причудливого одеяния. У его тоги оказался капюшон, который он с удовольствием накинул на голову, спасаясь от брызг и начинающегося дождя. Его лицо с острым носом забавно выглядывало из этого капюшона, и он сейчас был похож на райскую птицу, спрятавшуюся в ветвях.

Веслав всю дорогу грустно подшучивал над ним из-за этого, и оба посмеивались сами над собой, то и дело оглядываясь и проверяя, не отстал ли кто. Приходилось прерывать путь, потому что Гато тащил на себе Этула и часто останавливался передохнуть. Этул уже немного пришел в себя и теперь брел, поддерживаемый приятелем, держась за голову и постанывая. Рабы иногда посматривали на них, но помогать никто не решался.

Юн шагал чуть в стороне ото всех, не оглядываясь, хотя всегда точно знал, когда будет следующая стоянка, будто чувствовал ее спиной. Он ни с кем не заводил разговоров, но чутко прислушивался к тому, о чем ведут беседу хозяева. Его чуть склоненная голова и напряженная спина, говорили о том, что он готов к любой неожиданности. Повесив мешок Веслава на спину, он шагал, глубоко погруженный в себя. Но сам Веслав мог бы поклясться, что юноша, тем не менее, разглядывает его украдкой, пытаясь понять, что за человек, его новый хозяин, и следит внимательно за его нуждами, уже приняв на себя новую свою судьбу.

Когда Веслав захотел пить и обмолвился об этом Горану, парень, шедший в стороне, споро снял с пояса флягу с водой, какую принял, когда выходили за ворота, и, остановившись, протянул ему, чуть склонив голову в знак почтения. Веслав ухмыльнулся. После того, как он вернул мальчишке его крестик, тот, похоже, признал его верх над собою, хоть и поломав себя. После случившегося с Гато, он знатно поник, стараясь лишний раз не напоминать о себе. Видно было, что обвинения надсмотрщика напугали его. И молчание Веслава по этому поводу тоже. На вынужденных привалах он украдкой поглядывал на хозяина, словно проверяя, поверил тот в его «колдовскую» сущность или нет. Веслав делал вид, что не замечает такого. Он хорошо понимал метания парня. Обвинения в колдовстве, даже сказанные в сердцах, имели огромную силу, проверять правда это или нет, никто бы не стал. Раба просто казнили бы и все, даже не требуя доказательств. Веслав плохо знал Гато, чаще имея дело с более услужливым и словоохотливым Этулом, но понимал, что чувство благодарности не относится к достоинствам угрюмого надсмотрщика, весь вид которого без труда выдавал в нем сурового аскета, безжалостного к себе и другим. Он бы не удивился, узнав, что тот истязает себя добровольно, оставаясь наедине с собою, за каждую греховную свою мысль. Он понимал, что видит пред собою фанатика, какой любое непохожее на себя существо, готов извести под корень. Юн был настолько непохож на других, что ненависть Гато к нему, даже не удивляла. Она была закономерна для него. Стало быть, дальнейших столкновений меж ими не избежать, и нужно держать парня от него как можно далее. Гато еще себя проявит, надо следить и не оставлять их одних, по возможности. По крайней мере до их отбытия из Таврии, какое покуда терялось в тумане грядущего.

Дорога в паре верст от Каффы разделилась надвое, левая ее часть продолжила свой путь, все теснее прижимаясь к плюющемуся в озлоблении пеной Понтийскому морю, а вторая потихоньку забралась на один из холмов и принялась петлять вдоль многочисленных виноградников. Небо потемнело, всполохи молний становились все чаще, будто сам Перун бросался своими сверкающими стрелами, пытаясь унять лютый морской гнев. Их битва грозила стать всеобъемлющей, и потому, когда через некоторое время в открывшейся долине возникли очертания огромного в два высоких яруса, знатно вытянутого в длину каменного дома с галереей и многочисленными службами, все с облегчением выдохнули. До дома едва оставалось пять сотен шагов, как Юн, подчиняясь негласным правилам этикета, стал идти медленнее, пропустил Веслава и Горана вперед и пошел за спиной хозяина, на расстоянии двух-трех шагов, так, как положено было добропорядочному слуге. Парень, похоже, это хорошо усвоил. Веслав оценил его поведение, мальчишка вел себя почти безупречно.

К крыльцу подходили уже под проливным дождем, кругом сверкали молнии, и грохотало так, что можно было запросто оглохнуть. Шумная толпа оказалась в большой гостиной комнате, напоминающей огромный зал замка, вытянутый вдоль всего дома и обрамленный колоннами, за которыми в нишах скрывались высокие тяжелые деревянные двери с кованными петлями и замками, без сомнения ведшие в жилые комнаты. По стенам то тут, то там выступали из грозовой тени какие-то знамена, щиты, палицы, мечи. Стояли столы, скамьи, кресла. Всю противоположную от входа стену занимал огромный очаг. От него в разные стороны шли два широких прохода в дальние приватные части дома. Полы были выложены каменными плитами с мозаикой по краям, желтые стены удивляли удивительной гладкостью. По нижнему и верхнему краю стен вился причудливый зеленоватый орнамент, в виде виноградных листьев, и стояло большое количество напольных масляных ламп. Высокие потолки с темными балками, и тяжелые деревянные, распахнутые сейчас настежь двери комнат позволяли разглядеть поистине исполинские размеры дома. «Ничего себе "Дом на виноградниках»», подумал Веслав, оглядывая гостиную и качая головой. Друг приобрел «по случаю» настоящий замок, вернее, целую крепость и не прогадал. Ему было, чем гордиться.

Горан, бросив взгляд на удивлённое лицо приятеля, почему-то смутился и уже хотел что-то сказать, но был неожиданно прерван. Из дальних комнат дома появилась, в сопровождении многочисленных крепких слуг, высокая худая женщина в длинном многослойном платье из богатой материи, похожей на шелк. Изящные золотые украшения очень шли ей, оттеняя смуглое лицо и черные внимательные глаза. Женщина не была молода, судя по количеству морщин, покрывающих тонкое и все еще красивое лицо ее, и абсолютно седым волосам, уложенным в замысловатую прическу. Но она оказалась так стройна и изящна, что любая молодая матрона умерла бы от зависти, глядя на нее. И потому с точностию определить ее возраст не представлялось возможным.

– Горан! Слава Богу! Ты жив! – Ее голос оказался довольно хрипл, что не вполне соответствовало ее изящному облику, но, тем не менее, он совершенно ее не портил. – Наконец-то ты снизошел до того, чтобы навестить меня. И, как я погляжу, привел с собою гостей! Тебе следовало предупредить меня, я бы велела накрыть столы. Но ты, мой друг, всегда поступаешь лишь по своему разумению, совершенно не считаясь со своей глупой старой теткой. Верно?

– И я рад видеть тебя, тетушка. – Улыбнулся Горан, нежно обнимая ее. Она в ответ поцеловала его в щеку. Видно было, что эти двое очень любят друг друга.

Веслав шагнул ближе, и Горан произнес, довольно улыбаясь:

– Познакомься, Калерия, это и есть Веслав из Новгорода. Мой добрый друг. Я много тебе о нем рассказывал.

Веслав склонил голову в знак почтения. И вновь ее поднял.

– Тот самый таинственный приятель с Севера, как я поняла? – Тетушка говорила таким тоном, что было не ясно, рада она встрече или недовольна ею. Она глядела Веславу прямо в глаза, ничуть перед ним не тушуясь. – Мне кажется, я знаю тебя всю жизнь, Веслав из Новгорода. Для моего племянника ты – любимая тема разговора.

– Это Калерия, Веслав. Родная сестра моей матери, моя любимая тётушка, самый близкий мне человек. Тебе ещё не довелось познакомиться с ней ближе, к сожалению.

– Я несказанно рад знакомству с тобой, госпожа Калерия. Много слыша о тебе, твоей доброте и щедрости, всегда пребывал в мечтах о знакомстве и страдал от невозможности увидать такого прекрасного человека ранее. Наконец, провидению было угодно свести нас, и я уже начинаю завидовать тому, какая замечательная родственница у моего друга. Я не могу, к сожалению, похвастаться тем же, потому бесконечно счастлив за него.

Калерия приподняла брови в удивлении:

– А говорят, что все русичи – неотесанные мужланы, не умеющие связать и двух слов. Теперь же, Веслав из Новгорода, ты дал мне возможность лишний раз убедиться в том, что нашим миром правит ложь.

Веслав улыбнулся, польщенный её похвалой:

– Да, Калерия, не все русичи живут в землянках, едят сырое мясо и ездят на медведях заместо лошадей, как про нас тут все думают. А токма лишь некоторые. Хотя от медведя и я бы не отказался, зимой с ним тепло, а летом не страшно. И мед добыть он умеет, опять же. Все польза.

Горан усмехнулся в ответ на шутку приятеля, тогда как Калерия даже ухом не повела. От Горана она знала, что Веслав не любит, когда к его княжеству относятся предвзято. И всегда сердится на такое.

– Покои ваши уже готовы. Устраивайтесь! – Сказала она, оглядывая пеструю компанию, переминающуюся с ноги на ногу в ее доме.

– Для слуг у нас отдельное помещение в сотне локтей от дома. Там длинный каменный сарай, разделенный на комнаты, рабы живут в них. Это ближе всего к виноградникам. Домашние рабы занимают всю правую сторону второго яруса, туда с улицы ведет отдельная лестница. Кухня у нас располагается в подвале. Он очень просторный. Там достаточно людей, но народу теперь прибавилось, потому, если кто-то из твоих слуг, Горан, умеет стряпать, милости прошу. Помощи мы всегда рады. – Калерия обвела требовательным взглядом рабов, и те опустили головы.

– В городском поместье мне хватало всего троих поваров. Они, к моему сожалению, погибли, когда обрушилась крыша кухни. – Горан тяжело вздохнул, вспомнив, почему они здесь. – Огонь пришел туда в первую голову. Мы ничего не смогли сделать. Вряд ли кто-то сможет помочь, тётя.

– Если позволит госпожа, я немного умею готовить. – Подал голос один из спасшихся рабов, темноволосый и смуглый. Он склонился в низком поклоне. И не выпрямил спину, покуда Калерия не позволила ему это.

Калерия оглядела его с головы до ног, качая недовольно головой. Человек этот страшно оброс, волоса его неаккуратной копной покрывали голову, одежда на нем порядком обветшала:

– Прибери волосы и как следует вымойся на заднем дворе, там у нас устроена купальня для слуг. Получишь чистую одежду, ступай на кухню. Там станешь выполнять указания Тамира – он у нас архимагир, иными словами, главный повар. Его приказам стоит внимать беспрекословно. Характер у него не сахар, но, если сумеешь заслужить его доверие, думаю, трудностей у тебя не будет. Тамир не терпит лодырей, выпивох и лгунов, а в остальном он снисходителен. Ступай!

Раб молча выслушал напутствие, вновь низко поклонился и ушел, сопровождаемый Гато.

– Как я понимаю, – Калерия посмотрела на племянника, который снял с головы капюшон и теперь пытался пригладить свои рыжеватые короткие кудри, какие все одно промокли под дождем, что еще бушевал за стенами. Веслав с теплой грустью заметил, что в волосах у друга прибавилось седины за последний год. Яркое рыжее их золото уже давно и прочно заменялось серебром. – Дом в Каффе выгорел полностью?

– Да. – Кивнул Горан.

– И ты так спокойно об этом говоришь, Горан? Ты же любил его. Это наше родовое поместье. Не понимаю, как ты можешь быть так равнодушен сейчас?

– Мы чудом остались живы, тетушка. И это главное! А могли просто не проснуться, как мои несчастные повара и сотни других людей в городе.

– Мы видели клубы дыма отсюда. Город сильно поврежден?

– Нет, только самая середина и большая часть рынка. Вот там разрушения огромны.

– Жаль. – Калерия поджала губы. – Ты знаешь, я бы хотела, чтобы от этого места вовсе ничего не осталось!!!

Веслав удивлено посмотрел на нее:

– Госпожа, ты не любишь прекрасную Каффу?

Она презрительно сузила глаза и пояснила своим низким хриплым голосом:

– Мне не за что ее любить!!! Именно поэтому я живу здесь.


*


За разговорами не заметили, как на улице посветлело, дождь перестал истязать дорожки перед домом, и выглянуло солнце. В гостиной сразу стало светлее от хлынувших через окна ярких и теплых лучей.

На пороге скоро возник высокий пожилой человек в коричневой рубахе, похожей на тунику, подпоясанной широким ременным поясом и ярко-синих штанах. Многие здесь, следуя своей собственной моде, одевались в какие-то причудливые одежды, напоминающие одновременно смесь византийского, генуэзского и ордынского платья. Разнообразие ярких костюмов поражало. Из-за жары горожане предпочитали сапогам сандалии или низкие туфли, открывающие ногу, и их видов здесь наблюдалось великое множество. Вошедший же щеголял высокими растоптанными сапогами из мягкой кожи, плотно охватывающими его мощные ноги и поднимающимися выше колен. Поверх рубахи у него была накинута длинная куртка без рукавов со множеством медных пуговиц.

Веслава поразило его лицо, какое легко сумело напугать с первого взгляда. Через всю левую щеку этого человека шел огромный шрам, знатно уродующий его черты и не позволяющий как следует разглядеть их выражение. Любая эмоция приводила этот шрам в движение, искажая лицо и невольно обнажая крепкие острые зубы, напоминающие своим видом клыки охотничьей собаки. Где Горан его откопал, интересно?

Человек поклонился сперва Горану, потом Калерии, а потом, правильно прочитав все символы богатого одеяния Веслава, и ему. Остальных он даже не удостоил взглядом.

– Это Молчан, Веслав. – Пояснил Горан. – Он наш управитель или тиун, чтобы тебе было понятно. К нему следует обращаться, если возникает нужда. Он следит за всем, что происходит в доме. Кроме того, под его началом еще и конюшня. Он же и главный конюх. Прекрасно разбирается в лошадях.

Молчан поклонился еще раз, угрюмо насупив брови и не произнося ни слова. Его темные глаза уставились на Веслава. Тот ответил еле заметным кивком головы.

– Молчан, отведи людей в их комнаты! – Приказала Калерия и повернулась к племяннику:

– Горан, а ты покажи своему другу его покои. Они рядом с твоими. Гато и Этул займут комнату во втором ярусе.

– Прекрасное имя у твоего управляющего, Горан. Целиком отражает его нутро. Он немногословен. Кажется даже, что будто бы нем. – Веслав продолжал разглядывать Молчана, ничуть не таясь.

– Ты еще не знаешь его, Веслав. – Наклонился к нему Горан, говоря вполголоса. – Поверь мне, друг мой, он не так молчалив, как кажется. Просто не привык бросаться словами. Верно, Молчан?

Тот кивнул, склонив голову.

– Он тоже, как и ты, русич, Веслав, и он свободный. Прибыл когда-то из Рософара. – Охотно пояснила Калерия.

– Тот самый маяк, какой еще называют Красным огнем? – Веслав глядел с интересом.

Молчан вновь кивнул, украдкой разглядывая Веслава, а Калерия пояснила:

– Да. Там встречаются твои соплеменники, Веслав. И их немало.

Молчан мотнул головой, без слов приказывая всем рабам следовать за ним. Веслав, уловив за своей спиной движение, выставил руку вбок, перекрыв Юну путь. Молчан удивленно посмотрел на него. Даже Калерия обернулась, в изумлении вскинув брови.

– Это Юн. Он мой личный холоп. Я едва купил его. Он всегда должен находиться подле меня. Его не трогать!

– Как тебе будет угодно, Веслав. – Подала голос Калерия, разглядывая с интересом Юна, который опустил голову, стоя позади хозяина. – Но он, должна тебе признаться, мало похож на домашнего прислужника, что станет убирать твои покои и заниматься починкою платья. Он более всего напоминает своим видом оруженосца, какой при оружии твоем должен состоять, а, стало быть находиться недалеко от оружейных комнат. Или я ошибаюсь?

– Он покуда еще ни то, ни другое. Мальчишка у меня всего ничего, и мне нужно, чтобы он привыкнул в первую голову ко мне, а не к надсмотрщикам здешним, к каким он более теперь отношения не имеет. Потому быть он обязан лишь подле меня и нигде более. Такова моя воля в этом!

– Я не знаю, каковы обычаи в твоих землях, Веслав, потому и спросила. Я ничем не хотела обидеть тебя. Просто мой опыт научил меня разбираться в людях и с первого взгляда видеть в них такое, к чему каждый из них предназначен. И говорить я привыкла то, о чем думаю, ничего не скрывая. Но это не значит, что я стремилась в чем-то уронить твое достоинство. Требования твои весьма разумны, и все в доме им охотно подчинятся. Скажи мне теперь, не таясь, потребно ли тебе что-то особое в еде или или платье? Желаешь ли ты, чтобы тебе готовили блюда, к каким ты привык у себя и те, что способны порадовать тебя безмерно? Мы с охотою исполним это.

– Я, к стыду своему, не имею особых предпочтений ни в чем, госпожа моя. В яствах я весьма прост, меня устроит добрый кусок мяса, жареный на огне, а при отсутствии оного, и ломоть хлеба сгодится. А пирог с рыбою, каким я люблю порадовать себя, лучше супружницы моей, поди, никому и не удается. Лишь из ее рук он всего чудеснее выходит. Стало быть, чтоб насладиться им, до дому ждать придется. Так что ни в чем, по пребыванию своему здесь, я тебе, как хозяйке дома, беспокойства не доставлю.

Калерия улыбнулась его простодушию и спросила:

– Прости мне мой глупый интерес, Веслав. Правильно я поняла, то оставил ты семью свою, отправляясь сюда?

– Да, госпожа Калерия, верно ты разумеешь, что дома меня женка моя ожидает, с коей живем мы уже многие лета в мире и согласии. И любви.

– Бесконечно рада за тебя. Любовь в наше суровое время весьма редкое чувство! И своем подлинном виде оно почти утеряно. А названий прочих приобрело немало, коими чувствование сие заменить успели. – Широко улыбнулась Калерия, чем стала очень похожа в этот момент на Горана.

– В ваших землях, может, и утеряно, а в наших, надеюсь, что нет. И прозвание одно имеет, какое ему из начала веков дадено, а более никакого. – Веслав уже начал возмущенно фыркать, пытаясь доказать то, что доказательств и не требовало. Он покраснел то ли от обиды, то ли от попытки объяснить, ноздри его орлиного носа начали раздуваться, но он сдерживался из последних сил, чтоб никого в доме не обидеть.

– Еще раз прости меня, Веслав. Ни посмеяться над тобой, ни оскорбить тебя ничем я не хотела, поверь. А глупость слов моих неуместных объяснить могу лишь разочарованием в людях и недоверием к ним. И более ничем.

Калерия внимательно посмотрела на Веслава и, не получив от него ответа, подошла медленно и неожиданно нежно дотронулась до его щеки, проведя по ней ладонью. Ее прикосновение явилось таким по-матерински ласковым, что в груди сразу стало тесно. И больно. Родителей давно не было на этом свете, но эта рана, видать, так и не затянулась никогда в его душе. Отца убили еще тогда, когда Веслава похитили – перерезали горло за то, что сопротивлялся и пытался отбить сына до последнего, а матушка умерла через короткое время по его возвращению.

Он помнил, что она сперва даже не узнала его, когда он возник внезапно, грязный и худой, на пороге землянки, что была вырыта на месте сожженного кочевниками дома. Она не ждала его, считая давно погибшим. Разглядев, наконец, его черты, повисла на нем, зайдясь страшным нечеловеческим плачем, радостным и горестным одновременно. За то время, пока он был в полоне, она превратилась в старуху. Волоса ее, некогда густые, красивого медового окраса с рыжиной, поседели, повиснув старческими прядями. Она прятала их под темный плат. Ходила с трудом, согнув спину. Во время нападения отец успел укрыть ее в лесу, в шалаше, и ордынцы не отыскали ее каким-то чудом. Вернулась она уже на пепелище, потеряв и мужа, и сына одновременно. И более ни на что не надеясь. И тут такая радость!

Веслав, придя малость в себя, велел собирать вещи, потому как задумал скорый их переход в Новгород. Там он сумеет найти себе дело. Она обрадовалась сперва, ожила, принявшись мечтать, как все станет вскорости, но через короткое время вдруг слегла и более уже не встала, тихо угасая. И однажды не проснулась поутру, оставив его одного.

Он похоронил ее у самой кромки леса среди многих других могил, что возникли там после нападения. Их поселок выгорел почти весь, и жители, каким повезло остаться на этом свете, давно покинули его. Веслав долго стоял над небольшим земляным холмом, прощаясь. Здесь его теперь более ничего не держало. Он оглядел окрестности. Поклонился. И ступил на дорогу, какая повела его прочь от родных мест. Через неделю пути он увидел, как Волхов несет свои воды под стенами огромной крепости…

*

– Уводи всех, Молчан, мальчишка остается, ты слышал. – Распорядилась Калерия. Тот поклонился и мотнул лохматой головой своей, без слов указывая слугам идти за собою.

За рабами поковыляли надсмотрщики, оставляя после себя мокрые следы, которые тут же принялся вытирать домашний слуга. Этул с трудом волочил ноги, и Гато потащил его на себе, закинув его руку себе на плечо и не позабыв при этом поклониться Калерии, отчего голова Этула мотнулась и повисла, будто у тряпичной куклы .

– Ну а вас, дети мои, я, так и быть, отведу в ваши покои сама, а то еще заблудитесь по дороге. Или заговоритесь и окажетесь в комнатах лишь к вечеру. – С ехидством признесла Калерия, глядя на гостей своих.

Веслав и Горан улыбнулись ей благодарно. Она снимала с их плеч теперь огромный камень, что давил все утро тяжестью утраты. В пожаре погиб дом, погибли люди. И теперь стоило привыкать жить сызнова, наступив себе на сердце. Калерия повела рукой, приглашая их идти вперед, они охотно повиновались ей, а сама она вдруг остановила быстро шагнувшего вслед за хозяевами Юна. Он покорно опустил голову и низко ей поклонился. Эта женщина с резким голосом и совсем не женской манерой вести себя, походила норовом на его нового хозяина, и тем самым немного пугала его. Он никогда таких не встречал. И не знал, как держать себя с нею. Она же, покуда он с интересом рассматривал полы, с не меньшим любопытством разглядывала его, одобрительно качая головою. После взяла его за подбородок, заставив выпрямиться и поднять голову. Вгляделась внимательно в его глаза, будто стремилась в них найти ответ на какой-то свой вопрос. После вновь обвела его взглядом с ног до головы. И улыбнулась скупо:

– Стало быть, это тебя так жаждал приобрести мой племянник?

Юн не знал, что ответить ей. Но она и не ждала от него слов, похоже. И, наконец, отпустила, приказав:

– Ступай, не заставляй ждать хозяина.

Юн вновь поклонился и двинулся следом за Веславом, какой шагал медленно, разглядывая коллекцию оружия на стенах гостиной комнаты. Горан что-то объяснял ему, указывая рукой. Калерия улыбнулась, следя за юношей. Ей все стало понятно. Горан отыскал для приятеля не простого раба. И не оруженосца. Он приобрёл молодого ратника. И, судя по всему, весьма умелого для своих лет. Цепкий прямой взгляд, мозоли на костяшках пальцев и ладонях от частых тренировок и боев. Держится сторожко, так, будто всегда готов к нападению. Не делает ни одного лишнего движения. Собран и подтянут. Но страшно худ и довольно сильно запуган. Она вздохнула тяжело. Остается надеяться, что Веслав, обладая, похоже, весьма резким норовом, не поломает его окончательно. Она покачала головой и пошла догонять своих дорогих гостей, что шагали впереди, рассматривая дом и о чем-то негромко переговариваясь. Юн проворнее ее оказался подле них и пошел чуть в стороне, не мешая разговору.


*


Покои их оказались до того огромны, что он замер на пороге их, пораженный. Исполинская комната заставила видеть в себе муравья, какой забрался в нору к лисе или волку. Темные старые балки держали уходящие в высоту своды легко, будто играючи, и Юн разглядывая их, задрал высоко голову, остановившись в дверях, отчего получил увесистый пинок коленом под зад от хозяина, невольно гостеприимно продвинувший его в глубину и заставивший ступить мокрыми после дождя сапогами на светлый шелковый ковер. Он испуганно подпрыгнул, извернувшись и сошел с него, осторожно оглядываясь, как к такой вольности отнесется новый хозяин? Но тот ничего не заметил, прошагав по сему дорогому убранству своими тяжелыми мощными ногами, и молча кивнул Юну сложить мокрый насквозь дорожный мешок ему на кровать. Прямо на красивое золоченое дорогое покрывало! Парень осторожно снял с плеч толстые веревицы, все пропитанные густой влагой недавнего дождя, и аккуратно повесил мешок на столбик кровати. Хозяин вскинул на такое голову, нахмурился, пошевелил бровями и глянул вопросительно. Юн замер, глядя на него. Тот кашлянул, и кулак его правой руки угрожающе сжался. Юн дернулся, поклонился и мигом сделал, как было велено. Хозяин вновь кашлянул, но в этот раз удовлетворенно и, подтянув торбу к себе, принялся рыться в ней, будто пытаясь отыскать что-то. Удивительное дело! Он ничего не говорил вовсе, но кашлять ухитрялся так, что спорить с ним совершенно не хотелось. Отойдя от ложа хозяина как можно дальше, Юн вновь осторожно огляделся. Комната была едва ли не таких же размеров, как два вместе взятых гимнастических зала в школе их учителя Линя. Но гораздо светлее! А от того казалась еще просторнее. Три высоких, в рост человека окна с тяжелыми, цвета темной поздней зелени ставнями, выходили в сад, за которым виднелись зеленеющие холмы.

Длинные тяжелые занавеси едва шевелил ветер, и, приблизившись к окну, сложно было сейчас разглядеть огромный виноградник во всей красе. Когда они добирались сюда, между гряд то тут, то там заметны были копошащиеся работники, каких водилось в имении господина Горана, видать, немало. Да и не мудрено. Виноградник был огромен и занимал, похоже, всю долину меж холмами. По широкому двору, огороженному в противовес городскому имению небольшой, в половину роста человека оградою из дикого камня, иногда проходили или пробегали слуги, занимаясь какими-то делами и не отвлекаясь на разговоры совсем. Создавалась ощущение, что каждый в поместье хорошо затвердил свою роль и в лишних понуканиях не нуждался. Надсмотрщики были вовсе не видны, и кто здесь выполняет этакую работу, вообще оставалось покуда неясным.

Судя по взглядам домашней прислуги, Гато тут знали и опасались, низко ему кланяясь и не вступая с ним в пререкания. Он это хорошо видел и надменно глядел на всех, чуть задрав голову. Мощные руки свои он держал на поясе, чуть прикрыв полами длинного темного кафтана, какой носил с особой гордостью весь год. Сапоги Гато, в отличие от сапог Этула, не имели заостренных, обитых железами мысков, какими тот мог ударить так, что дыхание останавливалось. Это Юн уже хорошо испытал на себе.

В самих покоях располагалась весьма добрая деревянная мебель, грубоватая, но достаточно крепкая и довольно простая. Ковер занимал собою почти весь пол, оставляя немного места, чтобы отряхнуть сапоги, какие новый хозяин, едва разобравшись с вещами, стянул с ног с видимым наслаждением и тяжело уселся на шитое золотом покрывало, какое своим травянисто-золотым цветом сочеталось с орнаментом на стенах. Огромная кровать под его мощным телом жалобно заскрипела.

В дверь постучали. Веслав махнул рукой, и Юн, кивнув, споро двинулся открывать. Тяжелая дверь словно нехотя распахнулась, и двое слуг, отодвинув его с дороги, внесли узкую грубую солдатскую кушетку, толстый тюфяк для нее, неровную на вид, но достаточно большую подушку, судя по шуршанию, набитую туго соломой и еще одно покрывало, шитое из грубоватой шерстяной ткани, но вполне сносное. Юн недоуменно посмотрел на хозяина, удивленный излишней заботой о себе. Но тот лишь пожал плечами, поднимаясь и нашаривая ногами сапоги. И вовремя, ибо следом за слугами вплыла Калерия, успевшая уже переодеться. Сейчас на ней была надета длинная узкая туника с золотым шитьем по вороту и коротким рукавам, из-под которой виднелись рукава более тонкого белого шелкового платья, перехваченные на запястьях золотыми браслетами. Веслав чуть склонил голову, тем самым выказывая уважение Калерии, на какую глядел теперь довольно тепло. Она, заметив это, чуть приподняла бровь, кивнула в ответ и приказала слугам устроить кушетку к пустующей стене, меж двух тяжелых напольных ламп, сделавшихся теперь ее невольной охраной. Кровать Веслава раположилась у противоположной стены, занимала всю ее середину и размерами своими напоминала иные хижины, в каких живут целыми семьями крестьяне. Веслав покачал головой, чуть нахмурясь, и поглядел на Калерию вопросительно. Юн с удивлением заметил, что сапоги каким-то чудом уже успели оказаться на его ногах.

В ответ на это, она пояснила ледяным тоном, не терпящим возражений:

– Не гневайся Веслав, но в моем доме никто не ночует на полу, не обессудь. Может, это и не в твоих правилах, уж извини, но твой слуга будет спать на кушетке, какую ему приготовили, другого я в своем доме не потерплю. Не скрою, Горан жаловался мне, что ты терпеть не можешь большие ложа и почивать на них избегаешь, как всегда делаешь у него в городском имении, уходя тайком на кушетку. Но Горан приказал мне устроить тебя с полным к тебе уважением, что я и сделала. По своему женскому разумению. Поэтому тебе досталась наша самая лучшая постель для дорогих гостей. Если ты чем-то недоволен, ступай к своему другу и жалуйся. Я лишь подчиняюсь его требованиям.

– Да и у нас, госпожа моя, тоже никто почти на полу не спит, потому не гнева моего ты дождешься, а лишь благодарности безмерной за доброту и заботу.

Веслав, улыбнувшись, вновь поклонился ей, показывая, что согласен с ее решением. Он с веселым удивлением убедился лишний раз, что недооценил приятеля, который, оказывается, так много знает про него, но не торопится в том признаваться.

Закончив с распоряжениями, Калерия вышла, и следом за ней бесшумно исчезли домашние слуги. Зато тут же появился тот же Горан, устроившийся в соседних покоях, чуть ближе ко входу.

– Не удивляйся, друг. Комнаты хоть и велики, но довольно уютны и теплы. И лишнего в них не ищи. Только лишь самое необходимое. Семейные привычки живы до сих пор.

– И какие же это привычки? – Веслав вновь уселся, на кровать, скидывая сапоги нога об ногу. Юн шагнул было, чтобы помочь ему, но был остановлен одним движением руки. И отошёл к стене, ожидая дальнейших распоряжений. Его не услали, и он с интересом прислушивался к разговору хозяев, хоть и пытался старательно скрыть это. Горан присел на кресло:

– Отец Калерии, а, стало быть, мой дед, с молодости связывал свою судьбу с делами ратными, это стало смыслом его существования. Надо сказать, что воином он был отменным, но жизнь, почти вся проведенная в казармах, оставила неизгладимый отпечаток на нем и на нашей семье. И тетка, и моя мать, и бабушка, привыкли жить в суровых условиях, и удобства их мало волновали. В домах всегда было так заведено, чтобы можно было легко сняться с места и переехать вместе с гарнизоном. К вещам не привыкали, изнеженности особой ни в ком не терпели, а мальчиков с детства готовили к тяготам войны. Так учили меня и к такому готовили моего брата, сына Калерии. Не мудрено, что он пошел по стопам своего деда.

– У твоей тётки был сын? А у тебя брат? – Веслав впервые узнавал подробности о жизни своего друга, тот обычно скупо рассказывал о семье.

– Да был. Он погиб совсем молодым, шестнадцати годов, в одном из первых своих сражений.

– А его отец? Супруг Калерии. Кем он был?

– Моя тетя никогда не была замужем. В семье эту историю не любили вспоминать. Я знаю, что пятнадцати лет отроду, она, будучи натурой пылкой, страшно влюбилась. Это был простой ратник, человек из бедной семьи, и дед, естественно, воспротивился браку. Жених его не устроил. Он запретил тетке даже упоминать о нем. Когда узнали, что должен родиться ребенок, было уже поздно, этот юноша погиб. Не знаю, понял ли ты, что представляет собой Калерия? У деда был такой же норов. Они постоянно ругались. Когда брат мой погиб, и ей о том сообщили, она заболела. Металась в горячке долгое время, чуть не умерла, а, едва придя в себя, исчезла из дома. Никто не знал, где она, очень много лет. Но даже это не смягчило деда. Он запретил семье пускать ее на порог, если объявится, посчитав отступницей и переметницей.

Но она так не объявилась. Моя мать очень любила ее и страшно тосковала, мечтая хотя бы узнать, где она обретается. Но этому не суждено было сбыться. Дед с бабкой блудной дочери своей не дождались. Они умерли один за другим. Мой отец ушел в мир иной спустя несколько лет после них, а через короткое время и мать моя отправилась следом. Из нашего семейства никого не осталось. И, когда я уже, было, решил, что теперь совсем один на свете, тетка неожиданно возникла на моем пороге. Это случилось несколько лет назад. Она тоже оказалась совершенно одна и думала, что моя мать еще жива, и они проведут вместе остаток дней. И никого не обнаружила, кроме меня. Испугавшись, что сделается мне в тягость, Калерия хотела уйти, но я не отпустил, мне нужен был родной человек рядом. Ей тоже. Поэтому я купил этот виноградник, и тетушка перебралась сюда, чтобы, как она говорит, не стеснять меня. Так и живем.

– Мне из всего сказанного важно лишь одно, Горан. То, что я успел понять. У тебя замечательная тетка! – Улыбнулся Веслав. – Она понравилась мне с единого взгляда. Отважна, упряма и несказанно добра, похоже.

– Да, ты не ошибся, ее сердце огромно и может вместить многое и многих, хоть она яростно пытается убедить всех в обратном. За ее напускной суровостью прячется весьма ранимая душа. Я ее очень люблю.

Веслав кивнул, соглашаясь с ним.

– Ну довольно разговоров, устраивайся, друг мой. – Улыбнулся Горан, поднимаясь и похлопав Веслава по колену. – Не стану мешать.

И оглядев замершую у стены фигуру Юна, он хмыкнул, покачал головой и вышел.

Остаток дня прошёл спокойно. Особо устраиваться и не пришлось, ибо вещей у хозяина оказалось немного, он легко разложил некоторые из них на столе, бросил свой дорожный мешок на пол подле кровати, убрал меч, снял и повесил на кровать ременной пояс с кинжалом в ножнах и многозначительно посмотрел на Юна при этом:

– Более трогать не смей! Даже не гляди в эту сторону, понял? Увижу, что просто рядом стоишь, убью!

Юн склонил голову. Он никак не мог привыкнуть к весьма громкому голосу Веслава. Линь всегда говорил тихо и не делал лишних движений. Новый хозяин не утруждал себя столь сложными правилами поведения, размахивая огромными ладонями своими при разговоре, подобно мельнице.

Сходили в баню, какая была устроена в поместье уже много лет. Каменные стены ее снаружи все сплошь поросли мхом. Причём Юн не знал, дозволено ли ему идти, и сидел у стены комнаты, обхватив колена руками до той поры, покуда ушедший было хозяин не вернулся обратно, вздернул его за шиворот и не поволок за собой, не говоря ни слова. В бане Горан заметил, а не слишком ли длинные волосы у парня, и в дороге будет трудно за ними ходить, как бы чего не завелось в них. Веслав согласно кивнул, оделся и поманил к себе Юна. Тот подошёл на негнущихся ногах. Ослушаться он даже не пытался. Вымытые волосы широкой волной лежали на спине, доходя почти до самого пояса. Веслав вышел, пробыл какое-то время снаружи и вернулся со своим кинжалом.

– Поворотись! – Скомандовал он голосом человека, не привыкшего к тому, что с ним станут спорить. Юн и не стал. У Линя никогда не стригли волос, иногда забирая их в замысловатую причёску, подходящую к случаю. Пряди Юна вились, и он терпеть не мог, когда они коротки. В таком виде они закручивались сильнее.

Веслав мощной рукой сгреб его кудри и быстро провел по ним острым, будто бритва, кинжалом, и они печально посыпались на пол. Юн стоял, опустив голову. Он не знал, сколь много срезал хозяин, пока голос не подал Горан:

– Мало взял! Они у него все одно длинны остались. Только теперь не до пояса, а до середины спины. Побрил бы башку ему, да и все! Зато вшей не нацепляет!

– Их у него и так нет, сам убедись. А лысый куда хуже, тогда все время брить придётся, а мне не с руки. Стану я с ним в дороге возиться! На черта мне это надо?

– Ну, как знаешь. – Горан снисходительно согласился, разглядывая Юна, какой вздохнул с видимым облегчением. Веслав ухмыльнулся, заметив это, и хлопнул его своей мощной ладонью по плечу, решив, видать, так на свой лад успокоить:

– Не трясись, волоса не зубья, отрастут! Слишком длинные у нас только бабы носят, а мужики, ежели хотят, то примерно так, как ты. Да прибери их, чтоб зря не лоснились. Погодь до вечера, я тебе шнурок сплету. Им и перевяжешь.

Он и впрямь сплел красивый прочный шнурок для волос и отдал Юну, наказав собрать волосья в одну прядь, как и было до этого. Тот повиновался.

Принесли ужин. Юн отчаянно страшился этого, боясь, что внутри вновь все заболит от количества еды, но Веслав был непреклонен, заставив его проглотить несколько ложек теплой каши. Юн давился ею, хоть и хотел есть. Хозяин смотрел на него безотрывно и погрозил кулаком, видя, как он дрожащими руками возит ложкой, размазывая варево по тарелке. Пришлось съесть все. Каша оказалась вкусной. Он давно такую не ел. Ночью он заснул сразу, едва голова коснулась подушки, после долгого времени голода и холода, нутро наполнилось едой, как того следовало, и он легко уснул, не успев даже пожелать хозяину спокойной ночи и поинтересоваться его нуждами.

Ночью Веслава разбудил какой-то грохот. Странная тень зашевелилась подле стены, и он, не разобравшись, запустил в неё сапогом. Тень ахнула. Затем в неё полетел второй сапог, а следом деревянная миска и глиняный стакан. Все они исчезли в полной тишине, не издав ни звука. Распахнулась дверь, и в комнату ввалился полуодетый Горан с подсвечником в одной руке и кинжалом в другой:

– Что тут у вас? – Крикнул он и повернулся к стене. Подле неё, прижавшись спиной, стоял Юн, испуганно вытаращив глаза. В руках он держал, судорожно сжимая пальцами, тарелку и стакан, а под мышкой у него были зажаты сапоги. Рядом валялась задетая им масляная лампа.

– Прости, господин Веслав. – Тихим голосом произнёс он. – Я случайно.

– Ты куда это собрался, тать? Да ещё посередь ночи? Бежать удумал, никак?

– Нет, господин, я… Я просто хотел. Я…

И тут Веслав все понял:

– Сапоги верни, ушкуйник! И остальное тоже! Живо!

Парень отлепился от стены и медленно побрел к нему. Дошёл, встал, повесив голову, и протянул вещи.

– Поймал, никак?

Юн кивнул.

– В темноте? Как углядел-то?

– Я на шум…

– На шум? Не верю! Как можно в темноте летящий сапог по шуму узнать, да руками схватить. Что-то ты, парень, плетешь мне тут.

Юн вскинул голову:

– Клянусь, господин Веслав!

– Не клянись, тебе нечем, раб простой! Клянутся честью, а где она, честь твоя? В яме позабыл?

Юноша потупился. Щеки его покраснели, и он замолк, сжав руки в кулаки. Веслав одобрительно хмыкнул. Стало быть, сказанное парня задело. Славно. Не квашня перед ним стоит, а характер. Стержень, видать, какой-никакой, а имеется. Не все ещё в нем рабство по стенками размазало, а кое-какое достоинство еще осталось. И то хорошо.

– Лампу-то почто уронил? Сапоги, стало быть, во тьме услышал, а лампу не углядел, да погубил походя! Как так? А лампа-то дорогая, небось, скажи Горан?

Юн спал с лица. Его вина все явственнее проступала на поверхности, а к ней могла добавиться, ежели его сейчас по нужде не отпустят, и другая, пополам с позором. Юн замер.

Веслав оглядел его внимательно, вздохнул и произнес:

– Ступай покуда, да свечу запали и с собой возьми, а то заблудишься, неровен час. Нужное место хоть запомнил, где здесь?

– Запомнил, господин Веслав.

– Да шагай потише, смотри, весь дом перебудишь.

Парень кивнул, зажег лишнюю свечку, сжал ее в ладонях и споро выскочил за дверь. Веслав усмехнулся, укладываясь обратно в постель, а Горан, произнес довольно:

– Ладно, опасности нет, буря миновала, пойду, покуда. Спать хочу, мочи нет. С постели меня подняли, думал, сердце разорвётся от страха. Грохотало так, что я испугался, решил крыша рухнула. – И с этими словами он побрел к себе. Скоро все стихло.

Веслав ждал. Горан поведал ему, что мальчишка два раза пытался сбежать, один раз от родственников его прежнего хозяина, а в другой раз от самого Горана. Новых хозяев он себе не хотел. Сейчас он тоже мог решиться на побег, объяснив все ночным походом в нужное место. Кто знает, что он задумал? Парень, судя по виду, умный да отчаянный. Своего не упустит. И, ежели задумал сбежать, то сбежит непременно. Нельзя ему позволять такое сделать. Побег карается весьма сурово, мальчишка такого не заслужил, потому надо смотреть в оба.

Время шло. Парня все не было. Где-то в отдалении лаяли собаки и вновь раздавались дальние раскаты. Веслав тяжело вздохнул и поднялся, нашаривая сапоги. Он поймал себя на том, что не хочет, чтобы Юн сбежал от него. Мальчишка понравился ему своим гордым независимым нравом. И смелостью…

Когда Веслав совсем уже, было, собрался выходить на поиски, дверь скрипнула, и Юн показался на пороге, пытаясь осторожно проскользнуть незамеченным на свое место.

– Что так долго? – Веслав строго нахмурился, отчего голос его сделался особенно хриплым и колючим.

Юн остановился подле своей кровати, не решаясь сесть на неё.

– Ну? Чего уста замкнул? Отвечай, когда просят. Никак хвороба нутряная скрутила?

Парень покачал головою из стороны в сторону и вздохнул тяжело. Слова правды никак не выходили у него изо рта, не проговаривались. Он считал, что новый хозяин не примет его глупое объяснение и рассердится. Но выхода все одно не было. Пора было сдаваться.

– Я на звезды смотрел, господин Веслав. Чуток только. И все.

– На звезды? – Веслав в удивлении вскинул брови. – Для чего это тебе такое?

– Красиво! Будто дорога по небу проходит. А на ней огни! Нас бывший мой хозяин, господин Линь учил, что звезды не только для красоты, но и для пользы дела дадены. Они на жизнь человеческую влияют, путь указуют. Надо только знать, куда смотреть. И как.

– И что ты там увидеть хотел? Да ещё посередь тьмы ночной? – Веслав заинтересовался. Мальчишка был забавный и мыслил интересно.

Тот молчал, понурив голову.

– Ну? Отвечай, чего смолк! Какую нить путеводную в звездах-то искал?!

– Судьбу…

– Чего?

– Судьбу свою увидеть хотел. – Голос парня упал до шёпота, а китайская мелодика проступила явственней, будто ему было легче опираться лишь на нее.

Веслава словно что-то толкнуло сейчас. Стало жарко. Парень оказался искренним до предела, он ничего не скрывал сейчас.

– Много ты в этом понимаешь! – Рявкнул Веслав, чтобы скрыть жалость, что сейчас здорово мешала, ослабляя его.

– Спать ступай! И гляди, вдругорядь светильник не урони, негоже хозяевам урон в доме чинить!

Юн уселся на свою кровать. Он обиженно сопел, будто собираясь что-то сказать, но не решался. Веслав вызвался помочь:

– Чего мнешься? Говори уже!

– Я не убегу от тебя, господин Веслав. Верь мне. Никогда. Что бы ни случилось.

– Ой ли? Не зарекайся, парень. Я человек суровый, злой, огнем вспыхнуть могу. Со мною ох как непросто тебе будет!

– Все равно. Я свое слово сказал и более его не переменю. Я не из беглецов. И, ежели, когда мне уйти придётся, то не по своей воле, поверь.

Веслав кивнул, принимая его слова на веру. Сказано было достойно. И хоть во тьме казалось, что беседу ведет китаец, сносно затвердивший русский язык и говорящий бегло, но со спотыканьями, он мальчишке поверил. Тот не походил на лжеца. Это Веслав понял сразу. И его подобное открытие подкупило.

– Спи уже, болтун-самородок. До рассвета недолго осталось. Будешь завтра носом клевать, кренделей от меня получишь, понял?

– Понял. – Судя по голосу парень уже уткнулся в подушку.

– Завтрева к утру поесть нам собери. Это твоё дело теперь, покуда новое тебе не найду. Уразумел?

Но в этот раз ответом Веславу была лишь тишина. Мальчишка заснул.

Ночной ветер продолжал играть тяжелыми занавесями окон. Поскрипывали ставни. Солёный морской дух был разлит, казалось, везде и походил на запах какого-то травяного снадобья, которым славно не только лечить раны, но и просто вдыхать его. Шума моря из-за дальности расстояния слышно не было, но его близость чувствовалась во всем. Веслав вытянулся в постели. Она была чуть влажной и огромной, и это его жутко раздражало. Он не терпел слишком большие кровати, спать в них было ему неуютно. Надо будет попросить Горана переселить их в другую комнату, поменьше и с меньшей постелей, иначе Веслав не выдержит.

Он закрыл глаза, и тут же увидел себя на берегу. Чайки летали над морем, как безумные, оглашая все вокруг истерическими криками. Спиной к нему и лицом к воде сидел Юн, обхватив колена руками. Его светлые волосы были вновь очень длинными и странными, похожими на диковинные жгуты, перевязанные цветастой лентой.

Он напряжённо о чем-то думал, бросая в воду камушки.

Тощую шею свою он обмотал темным платком с узорами, спасаясь от ветра.

Веслав подошёл к парню со спины, положил руку на его плечо и спросил:

– Как ты сегодня?

– Со мной все хорошо.

– Не обманывай меня!

– Я никогда не лгу, ты же знаешь.

Веслав потрепал его по голове, ощущая пальцами, какие жёсткие у него волосы. Мальчишка усмехнулся.


*


Сну что-то мешало. Ему показалось, что над ухом жужжит комар. Он досадливо отмахнулся от него, продолжая спать. Но комар не унимался. Наизворот, зудение его становилось с каждым мгновением все громче. Пришлось открыть глаза, чтобы найти его и прихлопнуть уже, наконец. Едва он проснулся, ясно стало, что спать не позволяла не противная мошка, а вопли Горана, доносящиеся из соседних покоев. Друг орал страшно, не стесняясь в выражениях. Ему вторил голос Гато, который и казался тем самым противным комариным писком сейчас. Но что самое поразительное, к ним примешивался и голос Юна, в котором сейчас звучал гнев пополам с отчаянием. Веслава ветром волнения мигом снесло с кровати. Он накинул рубаху, сунул ноги в сапоги, схватил свой ременной пояс и, застегивая его на ходу, бросился на шум.

Тяжелые двери в комнаты Горана были распахнуты. Веслав заметил Калерию, которой красный от гнева Горан не давал сказать и слова, Гато, что сочетал в выражении своего лица смесь торжества и возмущения, нескольких домашних рабов, что прислуживали в комнатах, и Юна, на которого сейчас наступала вся эта масса разгневанных людей. Жилистая рука Гато прижимала его за шею к стене, и мальчишка уже сверкал в отчаянии глазами, с чем-то одновременно громко не соглашаясь. Одна щека у него, очевидно стараниями надсмотрщика, была красной. Ор стоял страшный. Веслав возник на пороге именно тогда, когда Гато вновь замахнулся отвесить парню оплеуху. В одно мгновение его ладонь была перехвачена более мощной рукой Веслава, какая сжала ее с такой силой, словно готовясь поломать:

– По какому случаю веселье, а меня не звали?! – Рявкнул Веслав, вспыхивая, будто огонь от ветра, в мгновение ока, и обводя всех убийственным взглядом.

– У Гато пропал кошель с монетами, что я давал ему вчера. Этот олух клянется, что не терял его, а там была довольно крупная сумма, и все монеты золотом! Что прикажешь мне делать в таком случае?! – Горан гневался не на шутку, тяжело дыша.

– А причём тут мой слуга, скажи на милость?! – Веслав легко оттолкнул надсмотрщика в сторону, будто тот был невесомой былинкой, а не здоровяком огромного роста. И шагнул вперед.

– Это мальчишка украл деньги! Я уверен, господин Веслав! – Гато со злобой уставился на Юна, до которого не мог теперь дотянуться руками. Мешала мощная фигура русича, горою высящаяся прямо перед ним.

– Я ничего не крал! Господин Веслав, Гато лжет! Мне не нужны твои деньги, Гато, я даже прикоснуться бы к ним побрезговал!

– Что ты сказал, мерзавец?! – Гато вновь поднял кулак, собираясь обойти Веслава вокруг. Юн пригнул голову, отстраняясь, а Веслав повернулся к Горану:

– С чего решили, что слуга мой воровством грешен? Кто его застал за этим?

Тот уже открыл, было, рот, чтобы что-то сказать, но племянника перебила Калерия, тоже получив, наконец, возможность говорить:

– Никто ничего не видел, Веслав! Поверь мне! Мой племянник потребовал у Гато свой кошель назад, а его нигде не оказалось. Принялись искать и не нашли.

Горан согласно кивнул.

– И разом кинулись к человеку моему с этакой тяжбой? С какой стати? И, главное, когда он мог умыкнуть кошель, ежели все время был передо мною? Ну? Как там тебя, Гато? У тебя есть ответ на мой вопрос?

– Да! – Гато торжествовал, поглядывая на Юна, который силился что-то ответить. – Он украл у меня деньги в то самое мгновение, когда принялся лечить мне ногу! Лишил меня своими колдовскими умениями всяких чувств, а едва я потерялся от такого, утянул кошель из моей поясной сумки, и перепрятал его. Мальчишка хочет сбежать! Снова! Монеты ему нужны для побега! Все сходится!

– Нет! – Юн дёрнулся было, но Веслав не позволил, взяв его за плечо и дожидаясь ответа.

– Во-первых, я не собираюсь бежать! Я уже сказал о том господину Веславу! Во-вторых, кошель тебе дали позже, Гато! Когда ты уже стоял на ногах! Может, ты и способен умыкнуть деньги, едва получив их, но не я!

– Что ты сказал сейчас, раб мерзкий?!!! Да ты знаешь, что я с тобой сделаю за твой поганый язык! – Гато, наконец, удалось обойти Веслава, и он, торжествуя, поднял свой увесистый кулак, хватая Юна за плечо. Калерия возмущенно вскрикнула. Она не терпела драк у себя в доме.

– А ну молчать теперя всем! – Зычно приказал Веслав. Он схватил Юна за шиворот, выдергивая того из цепких рук надсмотрщика и ставя пред собою. Тот замер, вытянувшись перед ним. Веслав встряхнул его чуток, чтоб мысли в башке плотнее уложились, и произнёс, склоняясь к его лицу и шипя, будто змея:

– Слушаю тебя со вниманием. Чем еще ты можешь ответить на обвинения? Покуда я не услыхал должных оправданий!

Юну нечем стало дышать. Ворот от рубахи, стиснутый хозяином со всей силы, сдавил его шею. Он закашлялся. Рука чуть ослабла:

– Говори же, ну!

– Я не брал деньги, клянусь, господин!! Я не ворую в доме, в котором живу. И вообще не ворую! Мне не надобны монеты для побега, а, если б и были надобны, неужто я позволил бы себе остаться здесь после такого и дал себя схватить? Гато ненавидит меня и не упускает случая поквитаться!

– Конечно, ненавижу! – Гато таращил глаза, будто их у него было четыре, а не два. – Ты дерзкий, злобный, непочтительный негодяй! Если бы не я, ты бы скрылся от господина Горана, что дал тебе кров!

– Кровом ты называешь ту яму, в которой я сидел, Гато?

Горан, до того стоявший молча, возмущённо фыркнул. Разговор уже перешел опасную черту и явно двигался в сторону мордобоя, как вдруг за дверью раздались торопливые шаги, точнее, топот нескольких пар ног. Все повернулись. В двери ввалилось двое запыхавшихся конюших, что помогали с лошадьми во время пожара. На обоих не было лица:

– Господин Веслав! Беда!!!!

– Что? – Веслав напрягся. Что ещё могло случиться в довершение к тому, что уже произошло?

– Твоя лошадь, господин Веслав!!!

– Что с ней?!!!

– Она бьётся в падучей и изо рта у неё идёт пена! Похоже, что ее отравили!!!

Веслав застонал. Сторожка! Его лошадь, что прошла с ним столько испытаний! В дружине шутили, что у него настоящая боевая лошадь, умеющая много больше других. Сторожка действительно была настоящим товарищем ему, не раз вынося его из самых тяжелых боев, получая ранения, но всегда чудом вылезая из всех передряг. И возрождаясь, словно птица-феникс. Она отличала своих от чужих и предупреждала его об опасности громким ржанием. Он выбрал ее жеребенком, маленькую, тонконогую, серую, как мышь, с белым пятнышком на лбу, путающуюся в своих длинных ногах и весело встречающую его дома. Он всегда давал ей сухарик на ладони, небольшую репку или сыроежку, которые она очень любила. Сторожка стойко выносила весь длинный путь до Таврии и обратно, и никогда еще не подвела его. До сегодняшнего дня.

– Я иду в конюшню! Не медля! – Ему казалось, что в грудь воткнули нож и провернули в образовавшейся ране. Боль была неимоверной.

– Я с тобой. – Горан глядел на него с состраданием.

– Не нужно, Горан. – Веслав огляделся. Все смотрели на него с сочувствием, даже Юн, которого самого надо было пожалеть, в таком положении он сейчас оказался. Он не походил на вора и говорил вроде бы искренне, отрицая свою вину. Но бывает всякое. Веслав едва знал его и не представлял ещё, на что он способен. Сегодня он убедился лишний раз в том, что парень и впрямь дерзок и смел, он не забитый раб и способен постоять за себя, ну или хотя бы попытаться это сделать, хоть прекрасно понимает, чем ему грозит подобная вольность.

Веслав повернулся к Горану:

– Куда в этом доме отправляют провинившихся рабов?

– На тот свет! – Буркнул Горан. – Ну, или к Молчану, что одно и то же по сути. Он здесь для всех и судья, и палач. Ты его видел, так что понимаешь, о чем я.

Веслав кивнул. Юн опустил голову низко. Судьба его, что он пытался ночью определить по звездам, вырисовывалась теперь весьма ясно – его ждёт позорный столб. От него станут добиваться признания, что это именно он украл кошель. Истинное положение дел никому не сдалось. Гато показал на него. Надсмотрщик – свободный человек, стало быть, правда на его стороне. Юна даже слушать никто не станет. Вот и конец его жизни! У нового хозяина он не продержался и пары дней! Потрясающее везение! Похоже, встреча с учителем Линем гораздо ближе, чем он предполагал!

Юн поник, в отчаянии кусая губы, а Горан, меж тем, продолжил:

– Другая половина нашего подвала как раз для таких отчаянных голов, не чующих за собою меры. Может, бросить его туда покуда?

– Добро! Я так и сделаю! – Веслав кивнул, соглашаясь с приятелем. – Потребно разобраться в этом деле, как след, а не рубить с плеча. Но сейчас не до мальчишки. Судьба лошади для меня важнее. Горан, прикажи запереть этого татя в подвале, я после решу, что с ним делать! Прости, конечно, но твоим людям я не доверяю. И их словам тоже. Похоже на навет!

– Хорошо, Веслав.

– Прошу всех простить меня, но мне надобно идти. – Веслав кивнул головою, поклонился Калерии и быстро вышел, толкнув Юна плечом. Того развернуло, и он влетел точно в руки двух мощных детин – охранников господина Горана. Они схватили его и поволокли за собою. Впрочем, он и не сопротивлялся.

Веслав споро шел к конюшне, сопровождаемый тяжело дышащими рабами. Покуда он почти бежал по тропинке, под ноги что-то попало и отлетело в сторону от удара его сапога.

Веслав сперва не обратил внимания, прошагав дальше, но один из конюших, тот, что был помоложе, отстал, сунулся в кусты, росшие вдоль дороги, а затем догнал его, робко тронув за локоть:

– Господин, ты потерял. Возьми.

Веслав обернулся и оторопел. Слуга протягивал ему тот самый, доверху заполненный монетами кошель, бывший только что предметом раздора. Ну, Гато! Ну, баляба! Сам, кошель выронил и даже не заметил, а поспешил парня в том обвиноватить, глупеня! Остолоп мерзопакостный! На человека веславова, что безвинным оказался, замахнулся, да напраслину на него возвел! Будет ему за этакую подлость учение!! В другой раз уже остережется рот попусту открывать! И Горану надо указать, чтоб прислужников своих укоротил! Ретивы больно! А мальчишка – молодец! Ни в чем супротив правды не пошел. Как есть, не брал кошеля!!! Да и не похож он на того, кто руки на чужом погреть горазд. Веслав и сам такой же. Никогда на чужое не зарится. Завсегда более отдавать, чем брать любит. Да радуется, ежели дар его ко двору приходится. В этом они с парнем, видать, схожи.

Размышляя об таком, Веслав сунул кошель в поясную сумку и почти бегом бросился в двери конюшни. Молчан, что сидел на коленках в загоне подле его лошади, поднялся тяжело и отступил в сторону, давая ему дорогу. Двое конюших, что следовали за Веславом, замерли в дверях, не смея ступить дальше.

Когда Веслав вошел, надежда, что еще теплилась в душе, разом погасла. Сторожка лежала на боку, тяжело дыша и поминутно всхрапывая, ее серые бока ходили ходуном. Увидав хозяина, она еще отыскала в себе силы радостно фыркнуть и приподнять голову, а после вновь уронила ее на солому. Веслав присел подле нее, понимая, что помочь уже ничем нельзя. Изо рта лошади действительно шла обильная пена пополам с кровью, которая окрашивала землю в причудливый розовый цвет. Солома вся пропиталась ею. Веслав погладил Сторожку по носу и расправил гриву, а она в благодарность всхрапнула и вновь попыталась поднять голову, ткнувшись губами в его ладонь, словно ожидая привычного угощения. Глаза ее медленно стекленели, дыхание слабело, но она продолжала еще тянуться к хозяину из последних сил. А он гладил ее по голове и шептал что-то. Скоро она затихла, словно бы уснула, ее бока опали, уши встрепенулись в последний раз, будто она пыталась еще отчаянно услышать, что он ей говорит, потом волна дрожи пробежала по ее большому серому телу, она ударила ногами в стену загона, дернулась отчаянно и затихла. Все было кончено. Его Сторожка, его любимая лошадь ушла от него навсегда…

Веслав упал лбом в ее мягкую гриву, обхватил за шею, прижимая к себе. И замер, не позволяя себе ослабеть. Конюшие смотрели на него участливо, негромко переговариваясь. Другие лошади в стойлах тревожно ржали, чувствуя несчастье, переминались с ноги на ногу, нетерпеливо стучали копытами.

– Успокойте лошадей! – Веслав поднял голову, глядя на обступивших его слуг. – Со мной не стоит возиться.

Он медленно поднялся на ноги. И тяжело посмотрел на двух конюших, что замерли в дверях.

– Кто из вас обихаживал мою лошадь?

Один из слуг, совсем еще молодой парень, лет шестнадцати, тот, что заметил и подобрал кошель, упал на колени:

– Я чистил и кормил твою лошадь, господин!!! Всё с ней добром было, клянусь тебе! Я не сделал ей ничего плохого, поверь! Она лишь успела выпить воды, что я принес ей. И все.

– Где ты брал воду?

– Это вода из нашего источника, он расположен неподалеку. Мы отстаиваем её какое-то время, никогда не даём холодную.

– Где вы завсегда держите воду?

– В тени конюшни, на улице.

– Кто об этом знает?

– Все, кто работают в доме.

– Когда ты брал оттуда воду?

– Не так давно. Малое время назад. Прости меня, господин! Умоляю! Я хорошо смотрел за твоей лошадью, клянусь тебе! – Парень заламывал руки, стоя на коленях. Он понимал, что его ждёт за подобный проступок и пребывал в ужасе!

Веслав вздохнул и приказал сухо:

– Ступай и начинай копать яму на краю виноградников!

– Господин!!! – Отчаянно закричал юноша и пополз на коленях к Веславу. – Прошу тебя! Прости! Не вели убивать меня! Я сделаю все, что прикажешь!! Пощади!!

Молчан опустил голову, отворачиваясь. Про друга хозяина ходили разные слухи, и главным было то, что Веслав – зверь, какой никому не даёт спуску и никого не способен жалеть. Конюший не уследил за его любимой лошадью. Его ждёт смерть, и парень это хорошо понимает. Жаль его, конечно. Но тут уже ничего не сделаешь. Главное, чтоб суровый гость не приказал закопать его живьём. Пожалел бы хоть в этом.

Веслав с гневным недоумением воззрился на молодого конюха, сделал шаг к нему, вздернул на ноги, отчего тот вновь вскрикнул, и сказал, держа его за шиворот:

– Яму для лошади, дурень! А не для тебя! Тебе много чести для такого! Тебя я сейчас сброшу в отхожее место и велю сравнять его с землёй! Меньше будешь считать ворон, когда делаешь дело!

– Он не считал ворон! – Внезапно подал голос Молчан, взглянув на Веслава сурово. – Этот парень – хороший работник, и он любит лошадок. Не его вина в том, что в доме завелись крысы, какие способны уничтожить все вокруг. Мне жаль твою лошадь, господин. Но яд в воду мог бросить, кто угодно. Не стоит за то мстить невинному человеку!

Веслав шагнул к нему близко и уставился в лицо злыми зелёными глазами:

– Невинному? Эта лошадь – мой боевой товарищ. Она прошла со мной такие испытания, какие тебе и не снились, конюх! Или кто ты там есть? А твой глупый помощник проворонил убийцу! Как я должен поступить? Посоветуй, ежели такой умный!

– Испытаниями в наши времена никого не удивишь, господин. А жалеть ближнего нам ещё Господь заповедовал. Не надо множить убийством горести на земле нашей! Неужто тебе мало одной смерти?

– Мало? Вот, значит, как? Смел ты, Молчан, как я погляжу. Не боишься, стало быть, так вольно говорить со мною?

– Не боюсь, господин! Я без малого, пять десятков лет на земле живу, всякого повидал. Так что испугать меня трудно. Душу живую извести только зверю просто бывает. А ты на свет сперва кого произведи, да вырасти. Этот мальчишка у меня на глазах рос. Да я его учил всему. Знаю, что говорю, когда защищаю. Не заслужил он кары такой, какую ты ему выбрал… в землю сырую бросить без жалости! Придуши хоть сперва, а после уж закапывай. А то с тебя станется, ты и живьём его зароешь!

Краска бросилась в лицо Веславу. Что они тут все о нем думают?! И ещё. Вряд ли Молчан понял, что у него нет детей. Но конюх невольно задел за живое. Веслав сжал кулаки. А после огляделся.

Молодой помощник рыдал, стоя близко, закрыв лицо руками и прощаясь с жизнью своею, а Молчан смотрел с сожалением, будто ставя на Веславе крест. В его глазах угадывалось разочарование. Веславу было наплевать на мнение других, но сейчас его почему-то это задело. И захотелось доказать именно этому человеку, что он не такой.

– Добро. Я услышал тебя. И потому вот тебе мой приказ – похорони мою лошадь с почестями, Молчан. – Попросил он спокойно. – Я очень любил её. Не хочу, чтобы она просто гнила в яме. Прошу тебя.

Молчан удивлённо поднял брови, но кивнул и тяжело вздохнул. Теперь он ждал распоряжений о помощнике.

Веслав повернулся к мальчишке, отчего тот задрожал и втянул голову в плечи.

– Посмотри на меня! – Приказал Веслав. Парень поднял голову, всхлипывая. Его зубы стучали. Он сжал худые руки в умоляющем жесте, уже ни на что не надеясь.

– Благодари Молчана. Он спас тебя. Я не стану тебя карать. Это не вернёт мне лошадь. И ничего уже не изменит. Пусть случившееся послужит тебе уроком. И запомни, тебе оказали милость – доверились. Но ты это доверие не оправдал. По своей ли воле, али по чужой, но это так. И теперь тебе придётся очень постараться, чтоб вновь это доверие завоевать. Помни о том!

Парень вновь бухнулся ему в ноги:

– Спаси тебя Бог, господин, за милость твою! Вовек не забуду!

Веслав поднял его одним движением, покачал головой и оттолкнул от себя.

Затем он последний раз посмотрел на Сторожку, мирно лежащую на боку, вздохнул и вышел, низко опустив голову. У дверей, и он даже не удивился, его ждал Горан.

Взглянув в лицо друга, тот сказал спокойно:

– Не беспокойся, Веслав. Мы сделаем все, как ты приказал. Твоя лошадь не будет забыта.

– Я в этом даже не сомневаюсь, Горан. Спасибо. Но отчего ты пришел?

– Хотел из первых рук узнать, что же случилось?

– Конюшие не ошиблись. Сторожке кто-то подсунул отраву.

– Хочешь сказать, что в моем доме завелся отравитель?

– Хотелось бы ошибиться, Горан. Но похоже на то.

– Как эти мерзацы пропустили убийцу? Чем они были заняты, скажи на милость? Я убью их вместе с Молчаном. И не посмотрю на его заслуги!

Веслав усмехнулся:

– Вода тут у тебя устроена в бочках под крышею конюшни. Пригляд за нею добрый, видать. Да только о яде никто и не помышлял, поди. Вот и пропустили. Было ли такое ранее, скажи?

Горан лишь покачал головой:

– Сроду о таком не думали. Люди здешние все у меня давно. Проверял каждого. Никто сомнений по себе не вызывал никогда.

– Вот то-то и оно. Ядом лошадь мог угостить кто угодно, из тех, которые здесь живут или окрест обитают. Тут у тебя от городского дома все отлично. За высоким тыном не хоронишься. Стало быть, нужды такой ранее не было. Так что лучше кумекай, друг мой, где в твоём доме убивец притаился? И, куда он теперь нацелился. Впрочем, тут и гадать не след. Вернее всего, мне поклон передают. Предупреждают, чтоб рыло свое куда не надо не совал. Я ж молчать не способен. Поди каждому в твоем дому от меня прилетало знатно. Вот и взъярились. Ну или ты кому на хвост наступил, друг мой. Сторожке ведь могли ошибкою воды с ядом сунуть. Может, на твоих красавцев вороных покушались. Они у тебя, поди, целое состояние стоят, судя по их виду и потому, что у тебя сам управляющий для пригляда за ними приставлен. Но, я гляжу, больно ты спокоен, Горан. Никак знаешь о чем и молчишь?

Горан покачал головой, подумал время и произнёс, поворотившись к Веславу и гляд ему прямо в глаза:

– Молчан был взят мною в поместье, как старший конюх. Управитель у меня еще был тогда. От старых хозяев остался. Вместе с домом мне перешел. Но воду тут мутил знатно, порядкам своим больше следовал да хозяев своих бывших, и я его рассчитал. Сперва думал, тетка моя сама со всем справится, а после решил, что нет. Не надо ей такое испытание устраивать, хоть она делами в имении заправляет хорошо. А все одно, ответчик за все дела дома надобен. Молчан конюшню на себя принял без труда. Справлялся с нею легко. Опять же, с прислужниками дела ведет умело. Они его слушают беспрекословно. Да и вида его боятся. Лешим кличут. Я слышал. Вот я ему повышение и устроил. Он сперва удивлен был, не ждал такого, а после уж привык. Дела ведет с легкостью и умом. Всех знает, всё рассудить может. По справедливости живет. Калерию, опять же, боготворит. Да и дышит к ней, похоже, неровно. На него и имение оставить не страшно. Но спокоен я не потому, Веслав. А по другому случаю. Только молчи сейчас и не говори мне поперек ничего. Потому как предупреждаю, толку от такого не будет все одно. Решение я уже принял. Важное. И менять его не стану теперь.

Он улыбнулся в ответ на вопросительный взгляд Веслава и молвил решительно:

– С тобою думаю в путь отправиться, когда назад поедешь.

– Что ты сейчас сказал? – Веслава на мгновение даже оставила боль от гибели Сторожки, так он сделался удивлен. Горан усмехнулся, глядя на пораженного услышанным приятеля:

– Я отправлюсь с тобой. В Новгород. И не отговаривай меня. Я давно уже все решил для себя.

– Горан, ты умом тронулся? У тебя здесь спокойная жизнь, достаток. Любимая тетка, наконец! Виноградники! С чего ты вдруг удумал все переменить?

– Ну, стало быть, есть у меня в том нужда, раз я такое дело задумал. И не пытай меня покуда. Расскажу тебе все, как есть. Обещаю. Но не сразу. Едва человека твоего пропавшего отыщем да назад двинемся. А с этим теперь тянуть не след. Дён с зимы много миновало, все, что угодно с горемыкой твоим случится могло. Поворачиваться надо да дела здесь заканчивать. Потерял я в Каффе, друг мой, столько, что ничего, считай, не осталось. А потому и жалеть мне более нечего.

– Горан, ежели ты о пожаре, то Каффа восстанет еще, поверь мне. Дело твое велико весьма, урон ему хоть и случился, но небольшой. Справишься… Не горюй попусту.

– Да я не о пожаре тебе толкую, Веслав. Думаешь, меня судьба пепелища этого заботит? – Горько усмехнулся Горан. – Каффа устроена так, что вечной кажется. Да и пожары тут случались ранее. И немалые. Даже ни чета этому. Только не берет ее ничего! Она всякой бедою напитывается, будто лужа дождевой водою. Как и та после всякой бури еще больше и весомее становится. В этом я даже не сомневаюсь. Только мне-то уже все едино. Надоела судьбина здешняя так, что хоть волком вой. Середина жизни миновала, башка вон белеет, а ни семьи, ни детей. Кому хозяйство оставлю? Встал как-то утром, поворотился, и будто бревном меня ударило. Людей вокруг полно, а, никого окрест, кому душу излить можно. Когда Калерию на пороге своем узрел, счастлив был безмерно! Хоть кто-то родной рядом. Но только и ее беды, видать, так исхлестали, что раны от них за версту видать. Не обманешься. Но она молчит о том, будто воды в рот набрала. Как жила? Чем? Кто помогал? И помогал ли?

Она же на меня спервоначалу глядела, будто я такой же, как отец ее, дед мой. Тот, я тебе говорил уже, весьма крут был. Суров и безжалостен. Я его помню плохо, отец с ним все ужиться никак не мог, хоть и пытался. А матушка даже головы поднять не смела, не то, что возразить. Причем, что отцу, что мужу. Да отец мой и сам таким же был. Покуда я не вырос, тоже рот на замке держал да кланялся. Дед меня делу ратному учить хотел, а отец к своему притягивал. В конце концов его сила победила, и дед ему такого не простил. Из поместья нас хотел изгнать, да не успел. Заболел и умер. А бабка моя еще ранее иссохла, когда Калерия из дома сбежала. Так все родителям моим и досталось. Отец рабами занимался давно. Везде связи имел, оттого и деньги к нему шли потоком. Да еще ссуживал монеты, кому надобно было. У него чуть ли не консул Каффы в должниках ходил. Сам, поди, помнишь. Ты хоть у нас мало времени провел, а все одно, во всем, видать, разобрался. Я же видел. Дело его я продолжать не хотел, меня оно не интересовало. А пришлось взяться, когда он этот свет покинул. Оно прибыльно весьма, особенно сейчас, когда кочевники лютуют везде. Не скрою. Но мне оно более не интересно вовсе. Хоть волком на луну вой, да вокруг себя оборачивайся, лишь бы сбежать куда. Так-то вот.

Веслав вопросительно посмотрел на друга. Перед ним стоял совсем иной человек сейчас, отличный от того, какого он знал ранее. Да и мало схожий с собою прежним. Веслав попытался вспомнить его молодым, и понял, что все подернулось временной пылью, и Горан тонет в ней, медленно исчезая ликом. Что с ним произошло тогда, почти два десятка лет назад? Как он объяснил произошедшее своему отцу и стал ли вообще объяснять? Они никогда о таком не говорили, закрыв навсегда для себя эту бывшую с ними историю. Оба понимали, что судьба поступила и с тем, и с другим по своему разумению и вряд ли ласково. Но не хотели переплетать ее линии, и без того понимая, как они у них схожи. И не решались искать подробностей.

Горан не любил Каффу, хоть родился в ней и прожил большую половину жизни. И она, он как-то обмолвился, более была для него не родной матерью, а лютой мачехой, какая хоть кормит, одевает и учит… Но… Не любит вовсе. И он отвечал ей взаимностью. С ним происходило что-то, Веслав это видел. Он то казался веселым, довольным жизнью гулякой, сибаритом, обожающим уют и удобства своего дома и положения, то виделся больным, словно бы доживая последние дни. И Веслав каждый раз после такого опасался не застать его в живых по приезду. Но, вернувшись в Таврию, неизменно находил его радостным и хорошо устроенным в жизни. Лишь тоска не покидала его глаз, прочно свив там свое гнездо. Чем же друг его жил все это время? Что делало его таким? Веслав не знал, а пытать его не торопился, чуя нутром, что тот когда-нибудь сам ему все расскажет.

И теперь Горан, похоже, охотно позволил прежней жизни своей сгореть вместе с Каффой, осыпав, будто пеплом, сединой, что лежала сейчас на его рыжеватых густых волосах, закручивающихся в тугие кольца, и даже лукаво проглядывала в аккуратной короткой бороде и усах. Под простой без затей рубахой, какие он никогда не носил до этого, угадывалось мускулистое подтянутое тело, будто его обладатель изо дня в день изводил себя упражнениями.

– Ты хочешь участвовать в битве, друг мой? – Веслав улыбнулся горько. – Нам не дадут покоя вороны, что уже слетелись к нашим рубежам. Княжеству в скором времени придется дать бой, и он будет кровавым. Тевтонцы воспользуются тем, что кочевье почти обескровило нас, они скоро придут. Ты так хочешь умереть за чужую землю?

Горан пожал плечами:

– Ну и с чего ты решил, что я собираюсь умирать? Скажу, не лукавя, я добрый ратник, Веслав. Ты почти не знаешь эту сторону моей жизни, но ещё раз напомню тебе, кто были мой дед и мой брат. Да и мой отец, до того, как потерял руку, много сражался. Могу поспорить, ты даже не понял тогда, что отец у меня без руки. Он всегда носил туники и рубахи с длинными рукавами, чтобы увечье его было не заметно. Он потерял руку в далекой молодости, в одном из сражений. Да я и сам, поверь, успел многому научиться, покуда мы с тобой не повстречались вновь. Так что ты повезешь на Русь скорее воина, нежели работорговца. Думаю, Каффа обойдётся без меня. А потом, кочевники почуяли вкус крови и лёгкой добычи. То, что они договорились с генуэзцами о разделе власти, дав тем свободу во всем, ни о чем не говорит. Все здесь давно принадлежит им в самом деле. Посмотри на герб города, и тебе все станет ясно. На нем ханская тамга! И все довольны. Так что делиться ордынцы ни с кем не намерены. Уж слишком много богатств здесь сокрыто. Поверь мне, Таврия еще станет причиной раздора, слишком многие смотрят на нее с завистью. А Каффа… Ну что, Каффа? Она будет только расти. Рано или поздно генуэзцы уронят здесь свою власть, и тогда кочевники с охотою поднимут ее. И нас будут ждать другие времена. Я не хочу видеть, как это произойдет.

Веслав усмехнулся, а потом произнес, качая головою в недоумении:

– Ты принял решение спастись от ордынцев, отправившись со мной в земли, где властвуют кочевники. Ты удивительный человек, Горан.

– Я ни от кого не собираюсь спасаться. Я привык идти навстречу опасности. Что и собираюсь сделать сейчас. И притом, насколько я знаю, до Новгорода Бату не дошел.

– Не дошел. Ты прав. Но у нас не все так гладко, как тебе представляется. И первым ворогом для тебя станет норов зим наших. Смотри, сейчас весна, грядет лето. У вас оно ясно довольно, да вёдро чаще всего стоит. А новгородское лето переменчиво, как девушка. То жар, то холод. Осенью дороги размывает, часто снег или дождь. Зима морозная, будто сидишь на льдине голым задом. Море тоже имеется, но большую часть года оно не теплее той самой льдины. И до него день пути, может два. Ты привык совсем к другой жизни, Горан.

– Море холодное, говоришь? – Приятель почесал в затылке, делая вид, что задумался. – Я уже испугался, видишь, как волосы шевелятся на моей голове.

Веслав засмеялся. Крутые кудри друга действительно сейчас перебирал своей невидимой рукою ветер. А тот продолжил, лукаво улыбаясь:

– Но ничего не поделаешь, придется привыкнуть. Другого не остается. – Затем он сделал серьезное лицо и произнес уже без шутливого тона:

– Веслав, даже если ты живешь в землянке, питаешься медвежатиной и умываешься снегом заместо воды, я все равно поеду с тобой, отговорить ты меня не сможешь, даже не пытайся…

– Друг мой, я живу в большом тереме в три жилья, какой построил из северного леса. Бревна для стен в три обхвата, они выдерживались в покое около пяти годов и пропитывались густым настоем из особых трав так, что звенят, когда по ним ударишь топором, будто сами выкованы из железа. Их не ест древесный жук и не могут прогрызть мыши. Почти в каждой горнице добротная печь, у которой так хорошо греть спину зимой, а самих горниц столько, что любой день можешь жить в разных. Большую часть времени они пустуют. Есть баня на берегу реки, а сама река прекрасна, особенно в вечернюю пору летом, когда вода в ней теплая и нежная, словно руки матушки. Так что жить в землянке тебе не придется. Токма, ежели уж очень того возжелаешь. У нас и такие любители встречаются.

А медвежатину я не люблю, мясо жесткое и пахнет буреломом, лосятина намного лучше. Да, а что ты думаешь об охоте? В окрестных лесах полно тетеревов, белок и прочей живности. Лоси, олени, лисы. Медведи опять же.

Горан засмеялся и обнял друга.

– Ты так хорошо рассказал, что я все это вижу, будто наяву.

Веслав тяжело вздохнул:

– Однако все это покуда далеко, а наша нужда сейчас отравителя к себе не пустить да лик его узреть как можно скорее.

И Горан кивнул, соглашаясь.


*


Юну казалось, что он сидит в этом подземелье целую вечность. Солнце еще не взошло высоко и почти не проникало внутрь через узкие, забранные решетками окна под самым потолком. Потому понять, что происходит снаружи, не было никакой возможности. Каждое мгновение он ждал возвращения хозяина. Поверил ли тот его оправданиям? Вернее всего, нет. Он не такой человек, чтобы верить на слово. Суровый, жёсткий, холодный, и тут же будто бы тёплый, что ли? Нет. И вовсе он не теплый! Добрый? Даже близко там доброты нету. Он, поди, и не знает, что это такое! Какой же он тогда? Юн и сам не мог это объяснить, пожалуй, как и то, зачем хозяин накрыл его своим плащом позапрошлой ночью, словно поняв, что он замёрз. А после от всего открестился, делая вид, что не понимает, о чем речь ведется. И тут же приказал запереть Юна в подвале, словно поверив навету злобного Гато. Как такое возможно в одном человеке? Но и бегать от него не хотелось, спасая свою жизнь. Юн сказал ему правду, ни в чем не покривив душой. Он не уйдет от господина Веслава, как стремился сбежать от сына учителя Линя. Что-то такое есть в этом человеке, его, кстати соплеменнике, что заставляет верить ему. Нет. Не так. Верить в него. И тут Юн понял, что за определение вдруг само отыскалось для его нового хозяина, какой со всей очевидностью сейчас придет и накостыляет ему якобы за воровство, да еще за дерзость. Вон, как он глаза таращил, когда Юн с Гато разговаривал, доказывая свою правоту. То ли возмущался, то ли восхищался. Поди его разбери с его-то каменным лицом. Но все одно, господин Веслав вдруг увиделся ему надежным. Таким, за которым и пойти не страшно и поверить ему легко! Он тоже не из беглецов. Но только, в отличие от того же Юна, беглецов не телесных, а душевных, какие эту самую душу свою никому не покажут и не продадут. Ни за что. Потому как она у них есть. И она одна…

*

Сон сморил его. Легко. И уносясь в зыбкую его теплоту, Юн увидел себя верховым на дороге, проходящей сквозь невысокие холмы Таврии. Дорога была столь широка и гладка, что это поразило его. Он остановился, спешился, повел своего вороного коня к ее краю и встал, удивленно оглядывая ее. Мимо проносились редкие всадники, проезжали повозки, кто-то шагал пешим. А он стоял и смотрел, будто видел все это в первый раз. Солнце освещало дорогу, и его лучи, отражаясь от нее, слепили глаза. Он должен был дойти. Нельзя останавливаться. Это его путь. Он приведет его именно туда, куда надо. Он сейчас был твердо в этом уверен…

*

Юн облизал пересохшие губы, поднимая голову и открывая глаза. Надо же, он уснул! Сколько же он спал, если хозяин еще не вернулся, а сам сон показался ему бесконечным?? Судя по движению солнца и теням на потолке, прошло уже немало времени. Впроголодь жить ему не привыкать, а вот пить хотелось ужасно. Сухие губы потрескались, горло саднило. Его спасла бы сейчас хоть капля воды.

Мимо подвала кто-то ходил, слышались шаги, за стеной, похоже, шумела разномастными голосами кухня. Слов было не разобрать, но иногда оттуда даже доносился смех, вырываясь волнами из соседних окон. Юн сглотнул. Надо же, кому-то еще весело в этом доме. Он уселся подле стены, обхватив колена руками и замер, прислушиваясь к звукам поместья и пытаясь на слух определить, что происходит вокруг. Вот за окном раздался частый скрип и шарканье, очевидно кто-то вёз за собой тележку. Прошли в сторону кухни, стало быть, тащат фрукты или зелень. Может, хворост для розжига очага. Кто-то свистнул, потом окликнули Тамира, и тот весело ответил через окно кухни. Голос гулкий, басовитый. Интересно, сколько ему лет? Так сразу не определишь. После вновь кто-то прошёл, затем раздался резкий женский голос. Довольно молодой:

– А я сказала, не буду более штопать, Феодор! На тебе все горит! Третью рубаху прожег, поганец. Учти, ещё одна дыра, и я хозяину пожалуюсь!

Тут же послышался испуганный ответ:

– Нет! Дора, пожалуйста, не говори ему! Я не нарочно, клянусь! Прошу тебя! Он меня к Молчану отправит! Достанется мне!

– И поделом тебе! Впредь аккуратнее будешь!

– Дора, умоляю! Не говори хозяину, прошу! Я тебе пирог сладкий испеку. Твой любимый!

– С ягодами?

– Да!

– Хорошо, не скажу. Так и быть.

Юн засмеялся невольно. Поместье жило своей весёлой и одновременно грустной жизнью, которая крутилась водоворотом, выталкивая время от времени на поверхность чью-то судьбу. Невидимая Дора пугала какого-то Феодора и получала сладкий пирог за молчание. Тот же Феодор прожег неосторожно рубаху и боялся гнева хозяина. Кругом все жили своей жизнью, огорчаясь и радуясь, и лишь один Юн сидел в подвале, дожидаясь решения своей участи. Сейчас вернётся хозяин, и он будет злой, потому что у него что-то случилось с лошадью. Скорее всего, её отравили. Юн уже видел такое в школе господина Линя.

Один из прислужников возненавидел за что-то другого и подсыпал ему отраву в кружку с травяным настоем. И у того точно также шла пена изо рта, и он бился в падучей, покуда не умер. А убийцу забрали пришедшие стражники и увели. Линь тогда долго сердился, что не сумел распознать злодея.

И вот сейчас явится новый хозяин, тоже кипящий гневом от того, что у него убили лошадь, и ему будет все равно, на ком сорвать этот гнев. Вернее, не все равно! Потому как Юн подойдет для такого едва ли не лучше других. Так что спастись не удастся. Ну, почему этот мир так погано устроен, что справедливости от него ждать не приходится? Может, все-таки нарушить свое слово и сбежать? Сколько можно терпеть этакую напасть? Юн медленно поднялся на ноги и осторожно подошёл к стене.


*


Веслав с Гораном бродили по виноградникам, вспоминая Сторожку, свою прошедшую молодость, и обсуждая план спасения пропавшего сына воеводы. Веслав понимал, что дело может оказаться весьма трудным, и помощь Горана могла бы сделаться сейчас весьма кстати. Но его пугало то, что молодой ратник этот пропал бесследно, и не ясно было, на какой части пути это произошло? Там попадались просто непроходимые леса и жуткие топи, в каких он мог сгинуть так, что даже и следов от тела не останется. Кроме того, кто сообщил князю о том, что его взяли ордынцы в полон и свезли для продажи в Каффу? Да продать его там можно было задорого, он умелый ратник, бесстрашный боец, почти не знавший поражений, Веслав хорошо знал его. Но вот норова он вовсе не покладистого, на язык весьма не сдержан, и в драках никогда не терялся. А ну, как убили его? Впрочем, не стоит покуда судить да рядить. Надобно делать дело. И не останавливаться. Ежели сам князь просил помочь и болел за него душою, стало быть дело это того стоило. И раздумывать над ним не след, надобно исполнять.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, висело, лениво озирая окрестности, и его длинные жаркие лучи качались на листьях. Белесое, колючее солнце Таврии, казалось, насквозь прожигало спину.

Веслав вспоминал, в какую непогоду уезжал из дома. Ранняя весна в Новгороде, это что-то, похожее на зиму в Таврии. То шёл снег, сыпался из тяжёлых, ещё по-зимнему ненастных туч. То облака расходились, делалось тепло и ясно, а затем принимался поливать землю холодный дождь. На подъезде к Таврии, Веслав выбросил свой кафтан, насквозь пропитанный влагой и воняющий непросохшими тряпками и потом, отправил туда же и шапку, какая скособочилась так, что уже не лезла на голову и вся пропахла мокрой шерстью. Ещё кое-как держались сапоги, штаны он штопал на постоялых дворах трижды, в итоге купил на каком-то базаре новые. Лишь с рубахой, покуда, ничего не произошло. А ещё несколько быстрых стычек с ордынцами, что чуть не стоили ему жизни. И все из-за каких-то молодых олухов, один из которых сидел сейчас в подвале… Черт! Веслав, занятый мыслями о лошади и составляя план поисков пропавшего горемыки, какой едва ли стоил того, чтоб о нем так пеклись, неожиданно вспомнил о своей нечаянной находке и посмотрел на Горана:

– Гато удалось отыскать кошель, скажи мне?

– Подозреваю, что он и не думал его искать, и сейчас дожидается, когда твой мальчишка во всем признается. Он упрямый дурак, и станет гнуть свою линию, даже если его ткнуть в монеты его длинным носом.

– Замечательная мысль, Горан. Именно такое я тебе предлагаю сейчас и сделать! Уверяю тебя, ты не пожалеешь.

И он потянул Горана за собой в сторону дома.

Двое прислужников неподалеку чинили позорный столб, что покосился от недавнего сильного ветра во время грозы. Увидев хозяина, они бросили работу и низко ему поклонились. Столб почти не использовался по прямому назначению при Горане. Калерия не выносила публичных наказаний, испытывая после лицезрения подобного головные боли и почти лишаясь чувств от такого, считая подобное варварством. Горан уважал слабости тетки, лишь в редких случаях отправляя провинившихся к Молчану на конюшню. Но все одно приказывал содержать подобное средство устрашения в приличном состоянии. На всякий случай. Чтоб рабы не забывались. Глядя на низко склоненные перед ним головы, он поморщился, оглядывая столб, махнул рукой, и слуги вновь принялись за работу.

Веслав ухмыльнулся, наблюдая это, и пошагал по направлению к дому. Горан последовал за ним. Им навстречу от входа в подвал кто-то шел, накинув на голову капюшон, несмотря на жару. Человек двигался быстрым шагом по направлению к виноградникам. Веслав замер, схватив Горана за руку. Они неминуемо должны были столкнуться, но тут неизвестный неожиданно свернул в сторону и растворился среди кустов и деревьев.

– Ты видел?

– Да. – Горан смотрел на Веслава тревожными глазами. – Я не понял, кто это…

– Я тоже… Он сокрыл лицо под капюшоном. И шел со стороны входа в подвал…

– Может, человек из кухни?

– У меня в кухне нет людей этакого роста. Этот невысок и движения его резки. В кухне все повара могут легко дать отпор, ежели на них нападут. Может, кто-то из слуг с виноградников относил что-то в кухню?

– Он шел не от кухни. А от подвала, где заперт Юн. Черт!!! Мальчишка!!!

– Он сидит там один. – Горан замер.

– И его легко могут отравить, также подсунув воду, как Сторожке!

– Идем! Скорее!

И они бросились вперёд, ускоряя шаг. На полпути им встретился выходящий из дома Гато.

– Гато! Нечего прохлаждаться, ступай за нами!

– С великим почтением, господин Горан! – Гато склонил голову, шагнув за хозяином.

– Как там Этул, Гато? – Горан живо отстегнул нужный ключ от связки.

– Я только что от него. К сожалению, он очень плох. Упавшее бревно что-то повредило в его голове, думаю, ему уже не стать прежним. Он все время лежит в постели и стонет. Добро бы дожил до конца недели.

– Жаль. – Хмыкнул Веслав. По нему хорошо было видно, что ему не жаль ни капли. Этула он ненавидел, и судьба надсмотрщика его мало волновала.

Горан вставил ключ в замок и повернул, широко распахивая дверь.


*


Юн стоял под окном, прикидывая, сумеет ли дотянуться и посмотреть сквозь него. Окно было нешироким, забранным редкой решёткой, что говорило о нечастом использовании подвала в качестве темницы. Что-то не сходилось во всем том, что юноша видел вокруг, и ему было любопытно дознаться истины. Господин Горан, что первым купил его и скинул без особой жалости в яму, мало им с тех пор интересовался, и надсмотрщики решили, что так будет всегда, а потому обращались с ершистым пленником по своему обыкновению, стремясь указать ему его место. Иными словами, размазать по дну той ямы, в какой он сидел. Но ничего не вышло. И не только из-за него самого, но и из-за господина Горана, какой на деле оказался вовсе не таким равнодушным, как все думали.

Когда ему донесли, что Этул с прочими прислужниками, глядящими ему в рот и стремящимися угодить, повадился приходить к яме и насмехаться над чудным пленником, какого ему было поручено беречь, как зеницу ока, бросать в него камни и всякую дрянь, оскорблять, добиваясь ответа, и обливать водою, он был вне себя.

Как-то случилось, что невольник его весьма остроумно ответил на очередное оскорбление Этула, не в силах уже терпеть его насмешки над собою. Тогда тот, рассвирепев, подговорил остальных достать его из ямы и проучить, как следует, чтоб не смел грубить свободным людям. Но, едва подняли его на поверхность, как Юн, не дожидаясь расправы над собою, двинул связанными руками Этулу по уху, после боднул головой в подбородок Гато, какой никак этого не ожидал, и бросился бежать, расталкивая пытавшихся его поймать рабов. Он не рассчитал лишь, что слуг в доме Горана окажется слишком много. Ему кинулись под ноги, он перескочил, продолжая бежать. Его пытались схватить, он легко уворачивался. Наконец, сбоку в него полетело бревно, он пригнулся. Следом ему в спину полетело другое, он бежал, уворачиваясь и не даваясь в руки. И, когда до ворот оставалось всего ничего, и они уже маячили спасительной синевою перед его носом, на него напали скопом со всех сторон. Он яростно раскидал всех напавших, освобождаясь легко от их цепких рук, и уже был у тяжелой калитки, как ему в голову прилетел пущенный кем-то глиняный кувшин. В глазах мигом возникла непроглядная темь. И лишь тогда он упал.

В себя он пришел уже в яме, куда его успели скинуть от греха подальше. Подошедший Горан, кипя страшным гневом, велел вынуть его снова. Юн сквозь пелену в глазах и боль в голове, стоя по возможности прямо и гордо задрав подбородок, глядел на него, понимая, что его ждет за попытку побега. Он решил, что погибнет под волнами гнева хозяина, какой был так зол, что едва себя помнил.

Но тот, обругав его страшными словами, приказал одеть ему цепи на ноги и затянуть их посильнее, лично проследив за работой кузнеца. Юна при этом держали четверо крепких слуг.

Перед взором его все плыло, и он не сопротивлялся почти. После Горан сжал кулаки, обводя всех налившимися кровью глазами и шагнул вперед. Его кулак прилетел точно в челюсть. Но не Юну, чего тот ожидал обреченно, а Этулу, стоящему подле него и крепко держащему его за шиворот. Да так крепко, что тот неделю не являлся к яме и лечился какими-то припарками, лёжа пластом в домике для надсмотрщиков и оглашая весь внутренний двор стонами.

Хозяин заменил его на Гато. Приказав уже тому следить за пленником в оба! Но лучше не стало. Узнав, что мальчишка, сидящий у них в яме, полжизни прожил в доме у китайца, говорил на его языке и носил такую же одежду, Гато принялся интересоваться этакой жизнью, свысока удивляясь ей и осуждая его былую свободу. А после принялся наставлять парня на путь истинный, что, по его мнению, выражалось в беспрекословном подчинении ему, как надсмотрщику и Горану, как хозяину, какого в парне и не видать вовсе. Делал он это довольно просто. Начал с долгих увещеваний и разговоров о неизбежной каре, ежели парень тотчас не покается и не отринет от себя даже память о своей прошлой вольготной жизни, лишенной всяческого покорства. Когда Юн отказался его слушать, тот рассвирепел, осыпав его бранью, и не сдержавшись от гнева, попытался вразумить пленника палкой. Не помогло.

А сам Гато, придя немного в себя и помня о незавидной судьбе Этула, испугался неизбежного гнева Горана и пригрозил парню отправить его на тот свет, если хозяин узнает о произошедшем. И приказал держать язык за зубами.

Юну через время сидения в яме под этакой охраной, уже было все едино, что с ним сделается. Ему казалось, что он и так не на этом свете, и потому он с охотою замолчал. Перестав говорить вовсе, а, стало быть, отвечать на вопросы и оскорбления, он этим ещё более разозлил надсмотрщиков. Но его их душевное равновесие мало волновало, потому как он с надеждой принялся ждать смерти. Еду ему давали гнилую (предназначенную для него, охранники, не стесняясь, забирали себе), есть ее было невозможно, и он сжимал зубы и отворачивался всякий раз, когда под нос ему совали грязную миску с протухшим мясом, какое и последняя собака даже пробовать откажется. Скоро он начал слабнуть и, чтобы не тратить силы попусту, подолгу лежал на дне ямы, не реагируя на дождь, солнце, насмешки и комья грязи, что кидали в него украдкой даже домашние рабы, каких весьма веселили его странные одежды, чудная речь и длинные спутанные волосы. Долго ли так будет продолжаться, он не знал.

А после явился новый хозяин, и Юна вынули, наконец, из ямы, сняв кандалы и веревки. И даже позволили есть нормальную пищу, от какой он уже отвык. Рабов в поместье на виноградниках, куда они перебрались так внезапно, тоже было довольно много. А само поместье напоминало собою крепость с военным гарнизоном. Лишь без высоких стен. Дисциплина казалась железной. Горану и Веславу все подчинялись одинаково беспрекословно, опасаясь пойти поперек и сделать что-нибудь не так. Проступки разбирались, но ежедневных наказаний у позорного столба, какой установлен был чуть в стороне от дома, никто не устраивал. Столб стоял без дела. И даже покосился от ветра. Сейчас Юн слушал, как слуги, негромко переговариваясь меж собой, занимаются его починкой. И вдруг с тоскою решил, что это делается как раз из-за него. Сердце застучало громко, поднимаясь вверх и застревая где-то в горле. Он положил ладони на стену и прислушался, надеясь хоть что-нибудь понять из их разговора. Послышался голос госпожи Калерии. Она что-то спросила, ей робко ответили. Хозяйку тоже побаивались. Один её хриплый, будто надломленный голос, вселял в слуг тревогу. Говорила она резко, позволяла себе остро шутить, могла выругаться, часто по-мужски грубо, но была одновременно женщиной до мозга костей. Юну она очень понравилась.

Солнце поднялось ещё выше и висело теперь в зените. Его лучи пробрались в подвал и теперь шарили по стенам, будто в поисках пленника. За окном двигались тени. Юн, задрав голову, продолжал разглядывать окно, понимая, что никуда не сбежит. Он дал слово хозяину, и намерен его сдержать. Даже в ущерб себе.

Окно что-то загородило. Ноги в старых сандалиях показались в проёме. Человек присел на корточки, полы его длинной рубахи опустились на землю. Юн замер.

– Эй, парень, ты здесь что ли? Ещё не сдох от жары? – Голос говорившего хрипел, будто у него болело горло.

– Чего тебе надо? Ты кто? – Юн привстал на цыпочки, стараясь разглядеть того, кто говорил с ним.

– Принес тебе питье по приказу твоего хозяина. Гляди, какой он у тебя заботливый! И нежадный. Воды для тебя не пожалел.

За окном хрипло рассмеялись.

Юн прижался к стене, задрав голову. Сквозь прутья просунулась рука, держащая глиняную кружку. Пальцы прикрывали длинные, широкие, грязные рукава, какие едва не падали в воду. Сама рука слегка подрагивала, будто от усилий.

Юн присел, подпрыгнул на месте и легко уцепился руками за прутья решетки. После отпустив одну руку, дотянулся до кружки, взял ее и спрыгнул ловко вниз, не расплескав ни капли. Кружка оказалась холодной, с непросохшей испариной по бокам.

– Спаси тебя Бог, незнакомец! – Он попытался разглядеть лицо своего гостя, но тот быстро поднялся, будто его что-то отвлекло.

– Не стоит благодарности! – Произнес тот насмешливо. – Пей на здоровье!И быстро ушел.

Солнце вновь заглянуло в окно, и его лучи попали на воду, образуя блики.

Юн нахмурился. И тоже поглядел в кружку. Прозрачная поверхность воды едва дрожала. И казалась ему чистой, свежей, и удивительно вкусной. В общем, что-то явно было не так.


*


Едва дверь подвала открылась, и они вошли, как Веслав увидел, что мальчишка держит в руках неизвестно откуда взявшуюся кружку. Юн смотрел на нее странным мертвым взглядом, и Веслав с ужасом подумал, что парень успел уже отпить из неё. Горан и Гато замерли на пороге, когда Веслав шагнул вперёд, замахиваясь. Юн испуганно вскрикнул. Быстро вскинув руку, он попытался защититься, но сильный удар ловко выбил кружку у него из ладони, и она отлетела в стену, разбиваясь на мелкие черепки. По желтоватой неровной поверхности побежали водяные струи, стекая на пол. Юн прижал ушибленную руку к себе, и отшатнулся, глядя на хозяина в немом ужасе.

– Кто велел тебе пить воду? Кто её принёс тебе?! Отвечай мне! Живо! – Веслав сгреб его за рубаху и притянул ближе к себе, вглядываясь в лицо его со всем вниманием. Он искал признаки отравления. Но глаза парня были ясны сейчас, и не казались остекленевшими, как у той же Сторожки недавно. Губы были сухи и потрескались, стало быть, воды выпить он не успел. И то слава богу! Вовремя они явились. Юн приподнялся на цыпочки, чуть отстранившись и моргая огромными от ужаса глазами:

– Я не разглядел этого человека, господин Веслав. Оконце слишком мало. Я видел только его руки и ноги. И все.

– Как ты осмелился взять у него кружку? – Веслав встряхнул мальчишку, чтоб тот не терял нить рассказа. Парень был такой легкий и худой, что его кости, казалось, гремят при каждом резком движении.

– Он сказал, что это ты, господин, велел передать мне воду.

– Я? Да как ты смеешь лгать мне сейчас?

– Я не лгу!!! – Юн дернулся было назад, но Веслав держал его крепко, не отпуская. От него исходил сильный лошадиный дух сейчас, да и сам он был похож на норовистого коня, закусившего удила и топающего в раздражении ногами. Его глаза напоминали морские волны. Суровая зелень плескалась в них, будто выходя за края. Юн не мог оторвать от этих холодных злых глаз свой взгляд. Он даже не сопротивлялся. Руки и ноги словно бы перестали ему подчиняться. Как этому человеку удавалось так действовать на него?

– Что? Ты? Сказал? Только что?

– Этот человек принёс воду от тебя, господин. Таковы были его слова. Правда я не поверил. – Юн попытался ослабить хватку Веслава. Ворот рубахи уже готов был его удушить. Едва его ладонь случайно дотронулась до руки хозяина, как последовал жёсткий приказ:

– Не смей до меня докасаться!!!

Руки парня покорно упали вдоль тела.

– Ты думаешь, Веслав, это был отравитель? – Горан подошёл ближе. Гато стоял у него за спиной, опустив голову.

– Я просто уверен в этом! Я не приказывал приносить воду мальчишке. Ты тому свидетель!

Юн уставился на Веслава в недоумении. Неужто и его хотели отравить? Ну и зачем? Кому он такой сдался? Он же не любимая лошадь хозяина?

То же самое, только вслух, неосторожно произнёс Гато. И лучше бы он этого не делал.

– А с тобой, мерзавец, у меня будет особый разговор! – Повернулся к нему Веслав, медленно вытащив из поясной сумки тяжёлый мешочек с деньгами и сунув его в самый нос надсмотрщика:

– Как ты разумеешь, где я сумел отыскать это? Оно без пригляду валялось на песке по дороге к дому! Сказать тебе, кто мог уронить его?

Гато вытаращил глаза, а Веслав продолжал наступать на него, оттолкнув Юна в сторону и даже не заметив этого:

– Ты посмел обвинить моего человека в воровстве, тать! А сам проворонил деньги своего хозяина! О чем ты думал, скажи на милость?! Как вообще такое возможно? Ты не зарабатываешь за год даже трети того, что в этом кошеле! И ты не услышал, как он выпал! Олух! Разиня!

Горан повернулся к Гато, упирая руки в бока. Тот попятился:

– Я не знаю, как такое случилось, господин Горан. Я был уверен, что деньги взял мальчишка! У него слишком цепкий взгляд!

– Чего не скажешь о твоих руках, Гато! – Не удержался Юн, сжимая кулаки. – Они у тебя таковы только тогда, когда ты держишь палку!

– Заткнись, маленький гаденыш! Эта палка давно плачет по тебе! – Повернулся к нему надсмотрщик.

– А по тебе вообще никто не заплачет, Гато! Если только от радости, когда ты отправишься на тот свет!

– Ах ты, мерзкий червяк! Ты попадешь туда гораздо раньше меня! И сейчас ты в этом убедишься! – Гато замахнулся, но Горан проворно перехватил его руку.

– Ну, довольно, Гато! – Рявкнул он. – Ты что мне тут устроил в доме? Твоё желание поквитаться с этим юнцом настолько велико, что ты уже не видишь, как я стою рядом с тобой? Придется напомнить тебе о моем существовании. Дай-ка мне твою палку, мерзавец!

Гато попятился:

– Господин! Ты сомневаешься в моих словах напрасно! Подумай сам, кошель потому и выпал, что мальчишка успел утянуть его из моей сумки! Это он выронил его, вытаскивая украдкой! Клянусь!

– Чтоооо?

Зная, как страшен бывает в гневе хозяин, Гато не хотел с ним связываться, а потому, отступая все дальше, оказался около двери:

– Прости, господин Горан. Ты приказал мне съездить в городское поместье поглядеть разрушения. Я, пожалуй, поеду тотчас, не стоит терять времени. – И он проворно вышел из подвала, не дожидаясь разрешения.

– Да нет, не торопись покуда! Мне еще многое надобно сказать тебе! На дорогу! – Горан шагнул следом за ним. Дверь подвала, до того чуть приоткрытая, шарахнула о стену со страшной силой. Юн вздрогнул и исподлобья поглядел на хозяина. И уже хотел было что-то произнести, но Веслав опередил его:

– И мы пойдём-ка побеседуем с тобой, парень. Я смотрю, язык у тебя подвешен очень хорошо! В словесных перепалках ты весьма искусен. Надобно узнать, а так ли ты умел во всем остальном?

– В чем? – Юн попятился. Кто его знает, этого хозяина, на что он ещё способен.

– Стоять! – Веслав схватил его за плечо. Юн невольно вскрикнул, рука казалась стальной, он подозревал, что приобрёл ещё штук пять лишних синяков на своём теле.

– Пошли со мной! – Веслав сгреб парня за шиворот и поволок за собой так легко и быстро, что ноги того едва касались земли.

– Господин Веслав, я же не виновен! Ты убедился, что я не брал кошель с деньгами! Куда ты меня тащишь?

– Сейчас узнаешь! И не вопи, я не хочу, чтобы на нас обращали внимание!

– Пожалуйста, господин, отпусти меня! Я еще способен ходить своими ногами! Не стоит нести меня на руках!

Веслав шёл, будто ничего не слыша, но когда они оказались на дорожке, ведущей к крыльцу, где было больше всего прислуги, он отпустил парня, приблизил свои губы к его уху и прошипел:

– Станешь еще так вольно говорить со мною, скоморох божевольный, и пожалеешь, что родился на свет, понял?

Юн часто закивал, тараща на Веслава свои серые глаза, которые сейчас казались почти черными из-за расширившихся от ужаса зрачков.

Хозяин потянул его за собою, понуждая идти дальше. Весь его вид говорил о том, что он затеял смертоубийство, жертвой которого сейчас станет его новый слуга. Хищное выражение не сходило с его лица, он люто походил сейчас на людоеда, что поймал в лесу очередную жертву и уже прикидывает, что можно из неё приготовить.

Юн шагал, с опасением разглядывая его. Мысль о том, что его зачем-то хотели отравить, даже не напугала его. Его жизнь уже давно превратилась в череду непредсказуемых событий, в ураган, центром которого он сам и являлся, а потому ждать от неё можно было теперь всего, чего угодно. Новый хозяин уже показал свой норов, дальше будет только хуже.

По дороге к дому им попался один из домашних слуг, из тех, что занимались уборкой и следили за порядком. Он командовал остальными и имел всего один глаз, каким услужливо моргал сейчас, глядя на Веслава. Тот поманил его пальцем и что-то спросил негромко. Прислужник закивал головой и махнул рукой куда-то в сторону окон. Тогда Веслав наклонился ещё ниже и приказал что-то тихим голосом. Тот вновь старательно закивал головою, затем перевёл взгляд на Юна, вздохнул сочувствующе, чем страшно напугал того, и ушёл куда-то. А Веслав вновь резко подтолкнул Юна в спину, чтобы не смел останавливаться. Тот молча повиновался, ожидая с тоской скорой расправы над собою.

Однако, позорный столб они благополучно миновали. Хозяин даже не взглянул на него. После зашли в дом, и повернули не туда, где располагались покои Веслава, а по левую руку. И пошли дальше вдоль колоннады, покуда не уткнулись в высокие двойные двери, что были сейчас распахнуты. За ними виднелась огромная пустая комната, похожая на гимнастический зал.

Веслав вновь, как и вчера, поддал Юну коленом под мягкое место для ускорения его движения, и того вынесло на самую середину этой пустой комнаты. Ежели его и дальше станут таким образом приглашать зайти, то спать ему придется стоя. Кости, что были теперь сокрыты новыми штанами, уже начинали знатно болеть. Хозяин отличался ощутимой силой, какую не умел, похоже, рассчитать. Развернувшись, Юн увидел, что тот теперь стоит в дверях, сложив руки на груди и загораживая проход, будто предупреждая побег. Юн замер. Послышались шаги. Прислужник внес пару гибких длинных палок. Поставив их подле стены, он поклонился, вышел и плотно закрыл двери за собой. Юн сглотнул.

– Ступай-ка сюда! – Последовал приказ.

– За что, господин? Что я сделал такого, что ты все-таки решил покарать меня? Хотя бы скажи, чтобы я знал и впредь так не делал. Пожалуйста! – Юн на всякий случай подался назад.

– Вот сейчас все и узнаешь. Ежели кобениться не будешь и подойдёшь! Ну?!

Юн тяжело вздохнул. Сопротивляться бесполезно. Просить о пощаде тоже. Ему никто здесь не поможет. Он сделал шаг по направлению к хозяину. Веслав наклонился, подхватил палку, прокрутил ее в руках и в то же мгновение Юн оказался прижатым к стене, а палка хозяина сдавила ему горло. Веслав смотрел на него горящими глазами и улыбался. Он жутко напоминал сейчас хищника – волка, что уже готов перегрызть своей добыче горло. У него едва ли зубы не клацали. И Юн не удивился бы, если бы с них начала капать слюна. Мускулы перекатывались под рубахой хозяина, руки бугрились мышцами. Лицо было красиво сейчас холодной, жестокой, равнодушной красотой. Нос, словно клюв хищной птицы, чуть шевелился, почуяв минутный страх юноши. Настоящая дикая сила исходила от этого человека, и Юн, будто зверь помельче, её почувствовал. И принял вызов, гордо приподнимая подбородок.

– Что ты хочешь делать, господин Веслав? – Спросил он, берясь за палку обеими руками и не опуская взгляда. Тот ухмыльнулся, недобро сощурившись:

– Хочу узнать, так ли ты умел в ратном деле, как про тебя говорили. Что замер? Боишься?

– Господин, отпусти меня. Я не могу сражаться с тобой, ты мой хозяин. Это не по правилам.

– Здесь нет правил, ежели ты ещё не понял. Даже твои умения, коль они есть у тебя, тоже противу правил. И что? Кого это остановит?

Палка сильнее сдавила горло, Юн тяжело задышал. Он понимал, что нажми Веслав сильнее, и шея его попросту сломается, не выдержав натиска мощных рук. Перед мысленным взором неожиданно возник Линь, неодобрительно покачивающий головой. Юн понимал, что выглядит жалким трусом, но уважение к старшим, а особенно к хозяину, привитое китайцем, сейчас жутко мешало.

– Что, крысеныш, испугался? – Улыбнулся Веслав, обнажив ровные белые зубы. Боковые клыки его чуть выступали над остальными, действительно напоминая пасть хищного зверя. И Юн решился. Он не мог противиться, когда его вызывали на бой.

Так было всегда.

Не сомневаясь в себе более, он облокотился спиной о стену, не сводя взгляда с хозяина, а после молниеносно обвил своими ногами его ноги, чуть опуская ступни ему под колени и дёргая их на себя. Ноги хозяина подогнулись, его повело назад, он ослабил хватку от неожиданности, пытаясь удержать равновесие, тем самым обнажая живот, по которому Юн тут же резко и быстро ударил сапогом. Веслав полетел спиной назад, падая на пол, и парень успел подхватить другую палку, что стояла у стены. Ловко крутанул ее пальцами, отчего она очертила круг, становясь в своём движении похожей на диковинное колесо и шагнул к хозяину, замахиваясь и обрушивая ее на него. Но тот мигом откатился, довольно легко вскочил на ноги и ловко отразил нападение, вскидывая в руки.

Их битва началась. Они двигались по кругу, обмениваясь ударами, отражая атаки друг друга, нападая и уворачиваясь. Сперва Веслав, радостно ухмыляясь, начал брать верх. Силы у него было больше. Юн покуда лишь отбивался, блокируя все его удары. Хозяин наступал, палка так и мелькала в его руках, Юн следил за ним зорко, пригибаясь и уворачиваясь, уходил от ударов, запоминая его движения и подмечая все промахи.

Он сейчас будто впитывал тактику Веслава, изучал ее, примериваясь и привыкая к манере хозяина вести бой. Его лицо было спокойным, не выдавая ни одно движение души его. О чем он думал сейчас, понять было сложно, таким безмятежным он казался, будто не испытывал страха. Веслава это начало злить. Не останавливаясь ни на мгновение, они добрались до стены. Юн в очередной раз ловко ушел от удара, блокировал второй, пригибаясь низко и падая от того на бок, а, когда Веслав шагнул к нему, предвкушая скорую свою победу, вдруг резко ударил палкой откуда-то снизу. Она влетела Веславу в живот, и тому показалось, что пробила его насквозь. Он задохнулся, воздух разом вышел из его тела, а обратно уже не спешил. Парень мигом вскочил на ноги, и его палка, не встретив сопротивления, обрушилась Веславу на шею. Боль пронзила сразу все тело, он задохнулся, а мальчишка развернулся и быстро толкнул хозяина одним концом деревяшки теперь уже в грудь. Тот полетел назад, охнул невольно, и Юн воспользовался его отступлением. В мгновение ока он нарастил частоту ударов, тесня Веслава к противоположной стене и заставляя его лишь обороняться. Тот теперь все время отступал под градом ударов, которые сыпались на него со всех сторон. Юн двигался с какой-то нечеловеческой скоростью, угнаться за ним не представлялось возможным. Он был везде, нападал, приседал, ловко отбивая ослабевающие попытки Веслава напасть. У того уже дико устали руки несмотря на то, что в любом бою он отличался знатной неутомимостью. Но драться так быстро, как мальчишка, он не мог. Не хватало сил. Подводил возраст.

Перевес был теперь на стороне парня и становился все ощутимее с каждым мгновением. Юн побеждал. Он теснил Веслава к противоположной стене, тот был уже весь в синяках, злился страшно и ничего не мог с этим поделать. Оставалось лишь глупо просить о пощаде. Юн улыбнулся, понимая, что последнее слово остаётся за ним, оттолкнул хозяина к стене, тот отступил, замахнулся в отчаянии палкой, понимая, что его это уже не спасет, и он опозорен, и тут дверь, скрипнув, отворилась, и послышалось резкое:

– Бог мой! Что тут творится?

Юн испуганно обернулся на этот крик, улыбка сошла с его лица, а Веслав лишь каким-то чудом успел придержать руку в последнее мгновение. Но все одно, удар, что обрушился на незащищенную спину парня, оказался безжалостен. Тот вскрикнул и упал на колени, разжимая руки. Его палка покатилась по полу почти к самым ногам Калерии, стоящей в дверях. Юн сжал зубы, обхватывая себя руками и замер подле неё не в силах пошевелиться. Боль бушующим потоком потекла по спине в разные стороны, не давая двигаться. В глазах потемнело.

Веслав чертыхнулся и быстро шагнул к Калерии, чуть склонив голову:

– Прости, Калерия, что напугали тебя, но мы не со зла. Битва, что так устрашила тебя, затеяна нами не для смертоубийства, а лишь для учения. Я вознамерился проверить умения ратные моего слуги, для того мы и провели сейчас этот бой. Он шутейный, а не настоящий, поверь. Прости, что не предупредили и тем ввели тебя в волнение.

– Я уже поняла, что это такое, Веслав. Не стоит мне объяснять. Но от смертоубийства вы все одно недалеко ушли, судя по виду твоего слуги. – И она кивнула в сторону Юна, что сейчас с трудом поднимался с колен. Веслав сделал к нему шаг, помогая встать на ноги.

Парень был страшно бледен, и медленно кивнул ему головой в благодарность, пытаясь поклониться и не умея этого сделать теперь.

– Ступай, Веслав. Мальчику требуется лечение, я не стану вас задерживать. Моя вина в том, что ваша битва так печально окончилась, и я прошу простить меня великодушно. Любая помощь, какая вам потребна, будет дана вам. Не сомневайтесь!

Веслав поклонился. Юн тоже склонил голову, сжав зубы, и оба пошли к дверям, аккуратно поставив свои палки к стене. Калерия смотрела им вслед, хмурясь и качая головой.

Веслав шагал медленно, кусая губы от досады. С такой силой ударил мальчишку, глупец! Какой он к черту ратник, если не смог просчитать появление чужого на поле боя и среагировать правильно. Хорошо еще успел в последнее мгновение чуть сдержать руку, но все одно, удар его было слишком суров! Он мог перебить Юну хребет. А он знает, на что способен, одной рукой срубает врагу башку с плеч на поле боя. Здесь же перед ним оказался совсем худой парень! Умелый! Толковый! Великолепный боец, Горан не обманулся. Но тощий покуда и по этакой худости своей еще слабый телесными покровами. Веслав оглянулся. Юн брел за ним молча, повесив голову.

Но спину пытался держать прямо, что, судя по его виду, давалось ему нелегко. Бледные щеки были покрыты еле заметной гусиной кожей, стало быть, боль терзала его, он играл желваками, примиряясь к ней, стремясь всеми силами её не показать, и не понимая, что тем самым, наоборот, обнажает её перед всеми. Заметив, что хозяин остановился, парень тоже замер на полпути. Поднял медленно голову и взглянул на него потемневшими от боли глазами:

– Прости, господин Веслав. – Сказал он хрипло.

– За что это, скажи на милость? – Веслав смотрел на него в удивлении.

Но тот молчал, будто не в силах что-то произнести. И Веслав понял:

– За то, что победу почти взял, прощения просишь?

Юн кивнул, вновь опуская голову.

Веслав усмехнулся еле заметно. Вот дурак молодой! Глупый, словно щенок. Сперва кусает, а после отбегает, хвост поджав. Решил, видать, что палкой не по случаю получил, а намеренно. Думает, что разгневал хозяина.

– Пойдем уже! – Веслав взял его за плечо и повёл за собой, заметив, что рубаха у парня весьма мокра на спине. Пот тек по его вискам, измочил шею, каплями повис на носу. Да и сам Веслав был таким же примерно. Да, бой захватил их, заставив забыть обо всем, они увлеклись им, оставив мысль, что все это почти игра, и жизнь быстро им напомнила, что бывает, ежели путать настоящее с призрачным.

В покоях Веслав добрел до своей кровати и уселся на неё, тяжело опершись локтями о колени и поглядывая на Юна. Тот остался стоять все с той же опущенной головою. Он явно страшился поднять взгляд на хозяина, ожидая еще какой кары за своевольную свою, но так и не состоявшуюся победу. Делать так было нельзя, а он сразу не уразумел.

– Больно тебе, поди? – Веслав постарался чуток смягчить свой резкий голос.

– Нет. – Юн покачал головой.

– Нет? Зачем ты лжешь мне? Я все вижу!

Мальчишка поднял на него взгляд свой:

– Не беспокойся, господин. Со мною все хорошо.

– Ну, раз не больно, может тебе тогда ещё кренделей добавить? Уже за вранье мне?

Парень вжал голову в плечи, но ничего не ответил. Вот упырь упрямый! Боится, а все одно свое гнёт. Ну и норов!

Веслав усмехнулся, хотел уже что-то сказать, и в это время в дверь стукнули. Не дожидаясь разрешения, вошёл Горан. Волоса его были разбросаны в беспорядке, в руках зажат мешок с монетами, на лице написано раздражение:

– Гато меня надолго запомнит! Мерзавец! – Сказал он, садясь рядом с Веславом, и глядя на Юна:

– Ну, а этот молодец, что голову повесил? На орехи что ль уже успел заработать? Чего он такой мокрый-то?

Потом он перевёл взгляд на Веслава:

– И ты тоже! Вы где были-то оба?

Веслав усмехнулся:

– Ступай в купальню, Юн! Не люблю, когда потом несёт. Я следом пойду, чуток погожу, нам переговорить надо.

Юн стоял, о чем-то задумавшись и не сразу кивнул.

– Ну? Оглох ты, что ли? Слышал, что хозяин приказал? – Горан окрысился на парня, тот вздрогнул, вскинул голову, глаза его блеснули, он кивнул, поклонился и ушёл.

– Ну, так что ты такой мокрый-то, друг мой? – Горан вновь поглядел на Веслава и потрогал его рубаху.

– На палках бились с парнем. Умения его проверял. – Веслав устало вытер пот и улыбнулся, подставляя ветру, проникающему через окно, пылающее лицо.

– Ну и как, проверил? – Горан удобнее уселся рядом с ним, подбрасывая мешочек с монетами на ладони.

– Я твой должник, друг мой. Мальчишка и впрямь готовый воин. Ежели бы Калерия нас не отвлекла до времени, я бы о пощаде молил. Бьется он знатно. Умел весьма! И очень быстр. Я такого не видал еще. Как он так может, загадка для меня. Взгляд востер, все подмечает, каждый промах видит, и тут же этим пользуется. Таков молодец! Надобно узнать, владеет ли луком и верховой езде обучен ли? А в остальных делах – юнец этот просто клад. Такие богатства несметные в нем сокрыты. Спасибо тебе. Знатный ты подарок мне сделал.

Горан, польщенный искренней похвалой друга, улыбнулся.

– Как далее с ним решать будешь??

– Как всегда. Освобожу, а как доберемся до дома, представлю князю. Тот только счастлив будет. Он ратных мастеров уважает зело. Думаю, парня в дружину примут без слов. Умения его велики. Но покуда правду ему открывать не стану. Пусть себе моим слугой числится, так проще. И мне, и ему. Из рабства не выдергивать надобно, а день за днем выводить, чтоб не напугать.

– Да кого когда свобода пугала-то, Веслав? Будет тебе! – Удивился Горан.

– Поверь мне, друг мой, пуще смерти, болезней всяких, бедности да рабства, человека свобода страшит. Он, в отличие от этих всех, чего с ней делать надобно, порой и не знает.


*


Едва выйдя из дома, на ступенях широкого каменного крыльца, Юн столкнулся с Гато. Надсмотрщик шёл, понурив голову, и заметил мальчишку в последнее мгновение. Юн кивнул головой и хотел споро пройти мимо, но Гато, пребывая в раздражении после того, как получил от хозяина за потерю монет, не отказал себе в удовольствии сорвать зло на парне:

– Ну что, недоносок, все ж таки досталось от нового хозяина? Говорят, он даже сломал палку о твою спину?

– И кто же успел поведать тебе об этом, Гато? Разве та муха, что пытается теперь сесть тебе на ухо?

– Не твое дело! И не смотри на меня так! Я рад, что ты, наконец, получил по заслугам! Мерзкий колдун!

– Я не колдун, Гато! И тебе должно быть это известно лучше других. Стоял бы ты передо мной тут в добром здравии, ежели бы я умел колдовать?

– Ах ты негодяй! Грязный варвар и сын варвара! Я знаю, откуда ты родом! Там едят сырое мясо и почитают солнце и луну. А вы на нее не воете, как паршивые собаки? Весь твой народ такой!

– На луну, Гато, воют в наших краях волки, а это зверь опасный. Стоит лишь отвернуться, и он вцепится тебе в шею и перегрызет ее. Ты даже вскрикнуть не успеешь. И перед смертью тоже будешь выть. Но не как волк, а как раз как паршивая собака!

Гато замахнулся, но мальчишка поднырнул под его руку и ушел от удара.

– Ты! – Надсмотрщик схватил его за плечо и встряхнул. – Проклятый вор! Как ты сумел вынуть деньги из моей сумки?

– Я не трогал деньги, Гато. Я уже сказал тебе. Может надо меньше глядеть по сторонам, а больше себе под ноги?

Гато посмотрел на него нехорошим взглядом:

– Я и гляжу себе под ноги. И вижу противного червяка, который вдруг возомнил себя бабочкой. Не слишком ли рано ты взлетел, дурак? Думаешь, я не смогу тебя достать? Ты ошибаешься. Ты заплатишь за то, что хозяин гневается на меня! В этом виноват ты, тощий мерзавец! И это ты украл у меня мешок с монетами, а потом подбросил их на дорогу! Я уверен в этом!

– Я ничего не крал, господин Гато! Я не вор, не нужно судить всех по себе!

Надсмотрщик покраснел от злости, снимая с пояса палку:

– Ну, сейчас ты получишь! За грубость! Ведь ты ещё не позабыл, каково это? Правда?

Юн сделал шаг назад.

– Гато! Что здесь происходит?

Юноша выдохнул и низко склонил голову. Вот теперь он по-настоящему был рад появлению госпожи Калерии. В этот раз она появилась вовремя!

– Хочу проучить мальчишку, госпожа. – Охотно пояснил Гато. – Он весьма груб, дерзок и непочтителен! И забывает кланяться.

– Ничего подобного не наблюдаю пред собою, Гато. – Калерия внимательно оглядела склонившегося перед ней Юна. – Глаза подводят тебя. Они, похоже, уже не столь зорки. Или видят то, чего нет в самом деле. И потом, я что-то не припомню, чтобы твой хозяин или господин Веслав приказывали тебе сделать это.

Гато замер. Разумеется, такого приказа не было. А в свете последних событий и не могло быть. Гато самому досталось от хозяина и повторения этого не хотелось. А, ежели окажется, что Горан или тот же господин Веслав не одобряют жестокость по отношению к этому костлявому недоноску, они рассвирепеют ещё больше.

Нет, терпение господина Горана лучше не испытывать. Хозяин – человек весьма суровый. Суровый, опасный и мстительный. Он всегда все помнит и никогда ничего не прощает, особенно неподчинения и самоуправства. Гато хорошо запомнил, как Горан окрысился на их третьего надсмотрщика Алфа, который польстился на красивую молодую служанку, что у них жила. Иуланию. Господин очень благоволил ей, а Алф не сумел устоять перед девушкой, воспользовавшись тем, что хозяин их куда-то уехал… После случившегося эта дурочка бросилась в море, а господин Горан, вернувшись и узнав обо всем, своими собственными руками покарал Алфа, избив до полусмерти и переломав страшно руки, чтоб не смел тянуть их, куда не надо. А после продал его на рынке каким-то непонятным личностям издалека, хоть тот и был свободным человеком. Все в доме мигом поняли, что станется с тем безумцем, какой решится бросить вызов хозяину или перейдет ему дорогу. С тех пор с ним никто не спорил, даже попыток делать не решались. Да и в их квартале работорговца боялись, как огня, зная, что он ни перед чем не остановится, если затронуты или погублены его интересы. Иногда недалеко от его дома находили неузнанных мертвецов, но было ли это его рук дело или нет – неизвестно. Ходили слухи, что он и вовсе может обращаться в зверя по своему хотению. Этому, впрочем, мало кто верил. А сам Горан никому не выдавал свои секреты.

Сам ли он вершил суд над соперниками? Один ли? Или ему помогали в том? Никто не знал наверняка, а дознаваться не желали. И потому решили, что лучше будет вообще ему не перечить ни в чем. Себе дороже!

– Судя по твоему молчанию, Гато, такого приказа не было…

– Не было, госпожа. Я все понял. Во всем виновато мое излишнее рвение услужить хозяину. Прости! – Он кивнул и процедил сквозь зубы, обращаясь к Юну:

– Пошел отсюда!

Тот вновь поклонился Калерии и быстро ушел, едва заметно кивнув ей головой в благодарность. Она улыбнулась.


*


Уходил на покой новый день в Таврии, унося навсегда с собою Сторожку. Она растворялась в его тепле, сливаясь с новой для себя землею и становясь ее частью. Солнце, очертив круг по небу, начало ежевечерний спуск к своей искрящейся колыбели. Волны Понтийского моря старательно омывали берег, будто заправляя береговую постель и готовя усталое светило ко сну.

Сторожку похоронили в дальнем углу виноградника, в небольшой низине под холмом, оберегающем место ее упокоения от соленых морских ветров. Веслав настоял, чтобы ее предали земле, как его боевого товарища, учтя все заслуги и похоронив с почестями. И его приказ был исполнен. Он сам выбрал и положил на месте ее последнего пристанища большой серый камень с белыми прожилками и долго еще сидел на земле, опершись на него и перебирая воспоминания. К нему никто не подходил и не беспокоил долгое время, дав возможность проститься по-человечески. Гибель Сторожки лишний раз доказала ему, что эта поездка в Таврию, вернее всего, станет для него последней. Более он сюда не вернется. Слишком лют делался мир вокруг, не позволяя более своим обитателям того, что так легко и привычно было для них ранее. Жизнь менялась. И этакую перемену уже нельзя было остановить. Так лодку, закрученную водоворотом, уже невозможно вынуть из пучины и направить по прежнему пути. Снасти ее поломаны, а весла утонули вместе с гребцами. Далее ей предстоит двигаться лишь по воле жестоких волн. И, что при этом от нее останется, не известно никому.

Веслав понимал, что ему скоро вновь придется надеть латы. Неумолимо приближалась решающая для княжества битва, какая для него самого может стать последней. Слишком долго он выходил целым из переделок, и слишком уж добра была к нему судьба, чтобы оставаться такой же щедрой впредь. Он хорошо понимал жизнь, чтобы не сомневаться – её любовь к нему не бесконечна. Предназначение, какое он когда-то сделал этой своей судьбою, скоро вновь позовет его. Его дело – защищать Русь, которой ох как несладко теперь приходится. Защищать, не думая о себе, пробивать для нее дорогу в этом жестокосердном мире, где кровь является привычной разменной монетой. Монеты ему не нужны, а крови он не боится. Стало быть, и переживать не о чем.


*

После купальни Юн отдал промокшую от пота рубаху служанке-прачке, что назвалась ему Дорой. Она оказалась довольно бойкой молодкой в светлом платье и нарядном переднике с вышивкой.

– Что-то ты зачастил сюда, парень. – Ворчала она, разглядывая его с подозрением и протягивая ему другую вещь, новую и чистую. – Так на вас воды не напасешься. У нас здесь с водою трудно, сам видишь. Источник далеко. На другом конце виноградника.

– Мне хозяин одежду сменить приказал. – Пояснил юноша, прячась за занавесью, что отделяла вход в купальню от улицы, надевая с трудом рубаху на пылающее от боли тело и стараясь не поворачиваться спиною к прачке. Та возмущенно фыркнула:

– Хозяин приказал… Твоему хозяину воду не таскать, ему все едино. А там, откуда он родом, вообще, говорят, снег лежит круглый год. Они, небось, снегом умоются и довольны, а тут столько сил надо, чтобы воды принести!

Юн, слушая ее беззлобное ворчание, осторожно присел на каменную скамью, стоящую у стены купальни и облокотился затылком о стену, стараясь не соприкасаться с ней спиной. Сейчас, когда запал прошёл, он прочувствовал всю силу, с какой на него пришелся удар палки. Спину ломило страшно, каждое движение причиняло боль, наклоняться было невыносимо.

– Ты что, уснул что ли? – Выжимая его прежнюю рубаху, прачка подошла к нему и заглянула в лицо.

– А ты ничего. Красивый. – Улыбнулась она. – Синева только на щеке наметилась. Хозяин что ль приложил?

Похоже, его хозяина все здесь дружно считали монстром. Любая жестокость приписывалась ему. Вполне справедливо.

– Нет. Это надсмотрщик ударил. Гато.

– А… Ну этот может. Здоровый, будто дуб столетний и злой, что та змея из-под камня. Даже спрашивать тебя не стану, за что. Этот и просто так двинуть может. Спроса-то с него никакого. Вот и лютует почем зря. Держись от него подальше, парень.

– Я пытаюсь, да не всегда выходит. Он сам мне все время на глаза попадается. – Слабо улыбнулся Юн. И повернулся, услышав чьи-то шаги.

Мимо них шел тот самый местный тиун, как назвал его господин Горан. Управляющий. Молчан. Шаги его были тяжелы. Он тоже сменил рубаху и накинул поверх нее короткий кафтан. Шел, в сторону конюшен, постукивая себя хлыстом по сапогам. Лицо его казалось мрачным, страшный шрам скрывала копна седых волос. Молчан кивнул прачке, которая живо улыбнулась ему. Юн дернулся встать, но тот махнул рукой, внимательно глядя на него, и пошел дальше по направлению к конюшням. Похоже, здесь не особо утруждали себя строгими правилами поведения.

– Молчана не бойся. – Прачка присела рядом на скамью, провожая взглядом медленно удаляющуюся тяжелую фигуру. – Он хоть и выглядит так, что на дороге встретишь, со страху помрешь, человек он не злой. Не такой, как этот чертов генуэзец. Ему свою силу показывать без надобности, его и так все уважают. Особенно наша хозяйка. Во всем на него полагается. Так-то вот.

Юн чувствовал, как под журчащий голос Доры у него закрываются глаза. Ему неожиданно захотелось спать. А ещё он собирался спросить, испек ли неизвестный Феодор ей пирог с ягодами.

– Эй, тебя хозяин не хватится? – Она легонько потрясла его за плечо, и он понял, что все-таки уснул на мгновение. – Иди уже, парень, давненько ты здесь, попадёт еще. И я тоже, дура болтливая, тебя разговорами отвлекаю. Ступай, милый, не заставляй хозяина гневаться, он у тебя человек суровый. Помогай тебе Бог.

Юн медленно поднялся, улыбнулся и поблагодарил прачку за выстиранную одежду и за добрую заботу.

– Иди уже, будет тебе. Это моя работа! – Но она, покоренная его вежливостью, улыбнулась благодарно. Ей мало кто говорил спасибо в этом доме. Отличалась такой человечностью лишь госпожа Калерия, и теперь вот этот добрый юноша.

Едва он отошёл от купальни на несколько шагов, она незаметно перекрестила его и тяжело вздохнула:

– Защити его, Господи. Помоги и сохрани. – И быстро вытерла выступившие слезы, следя, как парень медленно уходит:

– Бедный, ты бедный. Такому чудовищу в лапы попал. Только бы не убил он тебя!

Если бы Веслав услышал подобное обозначение себя, наверняка остался бы доволен. Ведь его игра в злодея оказалась удачной. Его искренне все в доме считали таковым, и это было лишь на руку ему.

Юн шагал по дорожке медленно, страшась двигаться резко и споро. А ещё он хотел оттянуть возвращение к хозяину на какое-то время.

Он обладал от рождения очень острым слухом, а потому невольно уловил, что сказала напоследок, провожая его, прачка. И не торопился встречаться с тем самым "чудовищем", что и вправду едва не убило его. После купальни жара уже не так чувствовалась, было приятно смыть с себя весь пот, да и сама возможность несколько раз помыться после стольких дней сидения в яме очень радовала. Линь приучал их к чистоте, и Юн любил воду. Он брел уже мимо конюшни, когда Молчан вывел оттуда одну из лошадей. Он держал ее под уздцы, а она послушно следовала за ним.

– Эй, малый, не помню, как ты прозываешься, поди-ка сюда!

Юн обернулся. Молчан поманил его рукой. Юноша медленно подошел и поклонился:

– Меня зовут Юн, господин.

– Помоги-ка мне с лошадью, парень. Ты верхом ездишь?

– Да, господин.

– Пройдись-ка на ней, а я посмотрю. Сдается мне, она прихрамывает после пожара. Люди господина Горана сказали, что она оступилась, когда ее выводили из горящей конюшни. Как бы не повредила ногу.

– Хорошо, господин.

– Да не зови меня так, какой я господин! У нас в таковых токма Горан да тетушка его ходят. А других господ не наблюдается.

Юн подошел к лошади и увидел, что она не оседлана. Это не стало бы для него бедой, если бы он был сейчас в порядке. Линь учил их в первую голову ездить так, потому что "в седле каждая кривая коряга может стать наездником". Но теперь по спине будто стекал жидкий огонь, и он сожжет его без остатка. Юн положил руки на круп, понимая, что подтянуться и запрыгнуть легко, как это бывало раньше, вряд ли сумеет, хоть лошадка и стояла подле него спокойно. В спину ударило, едва он поднял руки, но он, упрямо сжав зубы, решил повторить попытку. И был остановлен суровой тяжелой рукою, взявшей его за плечо.

– Прости, Молчан. Видать не помощник я тебе. Не гневайся на меня. – Глухо сказал Юн, поднимая голову и с опаской глядя на конюха. Тот действительно пугал своим видом. Густые седые волоса его лежали на большой голове копною, обрамляя ее, навроде львиной гривы. Густая короткая борода, будто в насмешку над волосами, оставалась чёрной, по щеке змеился жуткий шрам, соединяясь с левым уголком губы, отчего казалось, что конюх насмехается над всеми.

Молчан понимающие посмотрел на него, вздохнул, снял руку с его плеча, сложил ладони лодочкой, опустил их и сказал:

– Давай!

В ответ на удивленный взгляд юноши, он пояснил:

– Давай, не трясись. Ставь ногу, от меня не убудет. Да и сапоги у тебя мягкие.

Юн осторожно поставил ногу на сложенные ладони Молчана, ухватился за спину лошади и, сцепив зубы, уселся верхом, держа в руках поводья.

Лошадь фыркнула, повела ушами, почувствовав человеческую тяжесть, и хотела уже сделать шаг, но юноша остановил ее. Молчан одобрительно кивнул:

– Добро. Пусти ее шагом! Да небыстро покуда, чтобы я рассмотрел все.

Юн тронул поводья, сжал ногами бока лошади и причмокнул. Она послушно пошла, то и дело фыркая.

– Поводья не тяни! – Приказал Молчан. – Она послушная, не понесет.

Он внимательно смотрел на ее ноги, пока они обходили вокруг, одновременно одобрительно поглядывая и на парня:

– Ты верхом-то хорош. Кто учил тебя?

– Мой прежний хозяин. – Юн улыбнулся похвале.

– А кто он таков был-то?

– Владелец школы. Китаец.

– Ишь ты, как все сложилось-то! Теперь понятно, почему ты так странно говоришь. Навроде по-нашему. А навроде и нет. Ну да ладно. То дело доброе. А в седле ездишь?

– Да, Молчан. Это проще простого.

– Ишь ты, проще простого ему! Не всяк смел, кто в деле умел!

Юн проехал ещё пару кругов, лошадка слушалась его, будто давно знала, и тут Молчан приказал:

– А теперя в галоп пусти ее! В быстроте ее посмотрим!

Юн с тревогой взглянул на него. Вот галоп он сейчас вряд ли выдержит. Точно свалится. Что же делать? Ослушаться нельзя – попадет, а выполнить приказ – опозориться.

– Я не смогу сейчас, Молчан! Не выйдет у меня ничего! Спину ушиб, подводит она.

– Давай-давай, чего сник? Сам же говорил, что проще простого тебе. Не боись. Выйдет. Ты парень ловкий, это видно. Да и держишься хорошо.

Юн вцепился в поводья. "Ты у меня сильный, Лад! Все можешь!" – внезапно услышал он голос матери. Его настоящее имя набатом ударило по ушам, словно где-то в голове зазвенели колокола, помогая ему. Он резко сжал бока лошади, чуть привстал, держась только лишь силой ног. И дернул поводья. И лошадка поняла. Кивнув головой, она ускорила шаги, побежала, а после поскакала, радостно фыркая, по дорожке, посыпанной песком. Юн закусил губу. Движение, ставшее в нынешнее время его привычкой, которая помогала справляться с болью или горем. В глазах сгустилась чернота, руки, кажется, намертво приросли к поводьям, по спине будто стучали десятки молотков. Молчан несколько раз проплыл мимо, и вдруг, где-то на третьем круге, к нему добавилась еще одна фигура. Сквозь пелену в глазах Юн узнал, кто это, и похолодел.