# Конструкция

Мария Судьбинская

Евгений Рождественский не помнит, на кого учится. Его жизнь – это бесконечные поездки на остров в университет, ледяной дождь Владивостока и тоскливые семейные ужины, где его постоянно сравнивают с сыном маминой подруги.

Всё меняется, когда во дворе появляется Паша Придыбайло – местный герой-неудачник, безработный повар-кондитер и криптоинвестор. Он предлагает Жене авантюру: построить гоночный карт из украденной магазинной тележки.

Пока город сковывает лед, а взрослые твердят о светлом будущем, Женя с друзьями пытается довести до конца хоть одно безумное дело.

Эффект Придыбайло


Из подъезда пятиэтажной хрущевки, придерживая лямки рюкзака, вышел молодой человек. Его зовут Евгением Рождественским, и вот уже два года он не может вспомнить, на кого он учится.

Рождественский толком не знал, когда именно позабыл название своей специальности, потому что в один момент жизнь его превратилась в туманное маковое поле, бесконечное и неясное. Он даже не пытался ползать или барахтаться в нем – пока что все было не настолько плохо, чтобы предпринимать излишние усилия, а вспоминать, где он учится у него не было ни желания, ни необходимости.

Рождественскому было девятнадцать лет, и он обладал весьма приятной наружностью. У него было длинные, до плеч, мягкие, каштановые, вьющиеся волосы, достаточно острые черты лица и на вид пугливые, но внимательные темно-карие глаза. Его не слишком заботил его внешний вид – носил он что попало, но не забывал расчесываться, потому что знал, что кудри – это его главное достояние, пленяющие, как он надеялся, не только малолетних девочек, но и ровесниц. Женя был слеповат, и потому носил очки.

Ноябрьский ветер пронзал кости и суставы. Рождественский потер ладошки, спрятал руки в карманы и поджал пальцы ног – ему давно стоило достать свою зимнюю обувь и наконец переобуться, но лезть на шкаф, где стояла коробка с его ботинками, каждый раз было очень лениво. Осень во Владивостоке короткая – сначала лето, а потом практически сразу, без всякого предупреждения, наступает зима.

Рождественский внимательно осмотрел опустелый двор, абы кого не встретить. Ему хотелось поскорее добраться до своей гостинки, чтобы в тишине и спокойствии съесть пирожки, которые он нес в рюкзаке. Его любимая бабушка только что пожарила их и с любовью запихала пару штучек в контейнер Жене «в добрый путь» до соседнего дома.

Именно пирожки тревожили Женю – он боялся, что за пределами безопасных территорий, в виде его гостинки и бабушкиной квартиры, они могут исчезнуть. Словно скрываясь, он зашагал в сторону дома. Но позади, как назло, раздался голос:

– Рождественский!

Женя вздрогнул и едва не отскочил на другую сторону двора, как котенок, которого неожиданно ткнули в бок. Он обернулся – позади него стояла высоченная и широченная фигура – это был никто иной, как Паша Придыбайло, его знакомый, человек, обладавший легендарной славой во всем дворе – как-то в седьмом классе ему удалось сделать солнышко на железных качелях, которые оторвались в процессе и вместе с Пашей Придыбайло приземлились на асфальте. К сожалению или к счастью, это единственное, чем Придыбайло был известен, но детская площадка давно опустела, детишки на ней вымерли, уехали либо превратились в особей, подобных Рождественскому, так что чтить авторитет Придыбайло осталось некому.

Паша и сам превратился в «особь постарше». Когда Придыбайло перестал походить на безобидного придурка, а приобрел черты более грубоватые, он казался трижды отсидевшим в колонии строгого режима уголовником, хотя в эмоциональном и интеллектуальном плане он ничуть не изменился с момента инцидента с качелей. После окончания школы Придыбайло пропал с радаров – он чудом поступил в колледж, и где-то за кадром чудом окончил его, а когда ему вручили подставку под кофе в виде диплома, Паша вновь вернулся во двор и вот уже как пару лет ищет «нормальную работу».

На деле безработный Придыбайло фантомом бродит по пустому двору и колупается в разбитых машинах друзей своего отца. Рождественский уже пару месяцев как не видел его. Окна квартиры, где теперь жил Женя, и подъездная дверь его дома выходили на обратную от двора сторону.

Рождественский и Придыбайло крепко пожали друг другу руки.

– Рождественский! – Придыбайло улыбнулся во все свои желтые, как солнце, зубы. – Тысячу лет тебя не видел! Как поживаешь, какие новости?

– Потихоньку. – ответил Рождественский, отводя глаза и стараясь казаться как можно менее интересным. – Учеба, что еще сказать…

– Чего-то я тебе возле дома в последнее время совсем не вижу.

– Так я же переехал.

На лице Придыбайло промелькнуло искреннее удивление.

– Как переехал? – спросил он, явно не веря. – Куда?

Рождественский вздохнул.

– В соседний дом, – ответил он обреченно. – снимаю гостинку. – он запнулся. – У маминой знакомой…

– И давно? – Придыбайло похлопал глазами.

– Два месяца как.

– Ух ты, так ты теперь у нас самостоятельный, ну, это похвально, Рождественский, похвально! А еще новости какие?

Рождественский не заметил, как начал медленно идти, а Придыбайло увязался за ним.

– Какие новости? – ответил Рождественский. – Ночью с друзьями общаюсь, играем. Ничего не происходит, все чем-то заняты. Я на остров каждый день езжу, а Зимовец, зараза, пешочком в университет ходит. Ты сейчас где-нибудь работаешь?

– Неа, меня со склада выгнали месяц назад. Даже рассказывать не буду почему.

– Почему?

– Да я с Каштановым поспорил, что смогу десять огромных ящиков поднять, и я поднял! Только споткнулся, ящики упали, стеллажи повалили, ну и весь склад нахер этим самым, как его… Эффектом бабочки снесло… Ой, нет, эффектом домино! Или не им… Короче, господи, одна полка упала, а за ней и другие упали, Рождественский. Ну и все, уволили меня, зато Каштанов мне пятьсот рублей теперь должен. – Придыбайло самодовольно улыбнулся.

Паше Придыбайло было двадцать два года. По образованию он был повар-кондитер.

– Понятно. – сонно ответил Рождественский, зевнув. – Ну ладно, я домой пойду, раз дошли уже…

Они действительно стояли у подъездной двери дома Рождественского. Вокруг не было никого – пустота и лишь один воющий ветер, однако с пригорка открывался вид на более оживленную улицу – по ней ездили и сигналили машины, бегали люди, постоянно зажигался светофор. Рождественский вгляделся в беспокойный пешеходный переход, по которому ему приходилось ходить каждое утро, вновь развернулся и уже было собрался уходить.

– Эй-эй, ты куда!? – закричал Придыбайло. – Нет, Рождественский, так не пойдет! Значит ты теперь один живешь, а свою холостякскую конуру мне до сих пор не показал! Дай я зайду буквально на пять минут, посмотрю, как ты там устроился!

Рождественский стиснул зубы – ему просто хотелось спрятаться у себя дома, но от Придыбайло уже было не отвязаться. Он осознавал риски. Придыбайло – человек совершенно бесцеремонный и нетактичный, поэтому главное – не показывать ему пирожки, о которых Рождественский мечтал всю дорогу, а не то Паша сожрет все до последнего.

Конура Рождественского была на первом этаже, Женя открыл нужную дверь, и они с Придыбайло вошли в квартиру.

– Слушай, ну неплохо тут у тебя! – восхищенно сказал Придыбайло, едва не забыв разуться. – И компьютер ты, я вижу, перетащил, и холодильник есть, ну так а больше ничего и не надо!

Гостинка, где уже целых два месяца проживал Рождественский, была обернута желтыми узорчатыми обоями. В ней присутствовали кухонная ниша и кровать, а еще кофейный столик и целая табуретка. Здесь выделялось окно с широким подоконником, куда Рождественский поставил компьютер и монитор, сместив кактусовую пальму, жившую здесь задолго до него, в самый угол. Рядом с подоконником стояло игровое кресло, очевидно, неместного происхождения, у шкафа таились три гитары – одна акустическая и две электрические.

Придыбайло вальяжно подошел к холодильнику и распахнул его еще до того, как Рождественский успел возмутиться. Магнитики задрожали, но не попадали.

– Там ничего нет. – заранее сказал Рождественский.

– Как нет? Ты посмотри: тут у тебя сгущенка недоеденная! Господи! Тут даже есть кусок сыра!

– Положи сыр, Придыбайло! – Рождественский одним движением отобрал у Придыбайло сыр. – Я знал, что так будет!

– Как будет?

– Так, что ты придешь и сожрешь последние остатки моей еды! Отошел от холодильника! Быстро! – Рождественский закрыл собой холодильник.

– Да ты бы хоть чаю налил.

– Налью! Ты главное руки не распускай!

Придыбайло поднял руки и отошел в сторону, запнулся об табуретку и, пользуясь случаем, присел на нее. Рождественский поставил чайник, не сводя глаз с гостя и переживая за свои пирожки, таившиеся в рюкзаке, и помидоры черри, которые успешно спрятались от Придыбайло в глубинах холодильника, но в любой момент могли быть запросто им найдены, стоило хозяину на секунду отвлечься.

– Какой-то ты грустный, Жень, – сказал вдруг Придыбайло. – хотя у тебя в холодильнике еще целая сгущенка, ну, точнее, половина… Это из-за острова, да?

Чайник вскипел, и Рождественский нехотя достал сгущенку с хлебом.

– Слушай, Рождественский, – начал вдруг Придыбайло, намазывая сгущенку на хлеб. – А ты в детстве случайно не мечтал на карте покататься?

– На карте? – переспросил Рождественский.

Придыбайло откусил кусок хлеба, измазался сгущенкой и продолжил говорить с набитым ртом:

– Ну да, на гоночном карте. Ну мечтал же, было такое, да?

Рождественский не помнил, чтобы он особенно интересовался картами в детстве, но, наверняка, предложи ему такую авантюру, он бы, как и каждый нормальный мальчик, не отказался.

– Ну предположим. – Ответил он. – А ты что, карт где-то нашел?

Придыбайло махнул рукой:

– Не, я думаю сделать круче. Прикинь собрать карт самим. Это не должно быть так сложно. Нам бы только двигатель от мотоцикла, нет, лучше от квадроцикла, раму спаять… Из тележки магазинной. Ну колеса прикрутить и все, получается… Потом мы бы его покрасили и наклеек бы налепили! И гоняли бы по двору!

Рождественский улыбнулся так, будто бы Придыбайло было пять лет, и он с превеликим энтузиазмом рассказывал, как построит ракету из говна и палок, а на следующий же день – полетит на ней в космос.

– И что у тебя есть из необходимого? – спросил Рождественский.

– Ничего.

– А, ты, наверное, паять умеешь?

– Не умею. Но у меня есть знакомый…

– План супер, а главное надежный. – ответил Женя. – И где ты его собирать будешь? В гараже у отца?

– Да, а где еще?

Рождественский посмеялся.

– Ой, вот только не нужно делать вид, что ты такой умный и серьезный – не хочешь строить со мной карт. – нахмурился Придыбайло. – Это тебе не к лицу.

Рождественский отвернулся к окну. Сперва он не воспринял слова Придыбайло всерьез, но вдруг задумался. Женя знал, что ни одно дело, начатое в этом дворе, не было доведено до конца, а когда дело касается Паши Придыбайло – оно тем более обречено на тяжелую судьбу. Паша не соберет карт – это написано на его лице – но он не побоится потратить время и деньги, чтобы в итоге бросить все на пол пути, как это всегда и бывает.

Справедливости ради, времени у Придыбайло хоть отбавляй.

Серые будни едва не съели Женю, но все эти тупые фразы, сказанные Придыбайло, вдруг будто бы добавили всему окружению красок и расползлись по стенам, по потолку, по всей квартире, ярким акварельным цветком.

– Ладно, хорошо. – сказал Рождественский, убрав волосы за уши. – И где мы будем на этом карте ездить?

Придыбайло услышал в его тоне издевку.

– Не хочешь помогать – не надо. – обиженно ответил он. – Мое дело было предложить. А ты и дальше катайся на автобусе по острову! А мог ведь кататься на карте – по двору! – Придыбайло показал кулак.

– Вообще-то я еще не отказался, просто это очень спонтанно, знаешь… Подожди, блин! Как тебе это в голову пришло? И когда? Минуту назад? И как вообще «строить карт»? Уже вижу, сколько денег мы вложим в драндулет, который скорей всего еще и не поедет.

– Чего бы это он не поехал?

– Хорошо, допустим, он поедет. На первом прокате его у тебя отберут менты.

Придыбайло отвернулся к окну и оперся головой на кулак.

– Да иди ты.

Рождественский молча ждал ответов.

– Короче, – продолжил Придыбайло. – Если хочешь знать – у меня сломалось кресло. А потом мне попалось в ютубе видео, как два типа собирают карт из магазинной тележки, а у них в нем кресло – да точь-в-точь мое! Вот я подумал: а почему бы не собрать карт?

– Жаль, в каком-нибудь ядерном реакторе не пригодится кресло, а то можно было бы собрать и его.

– Так все! – возмутился Придыбайло. – Я доедаю твою сгущенку и ухожу!

– Да стой ты! Я еще не отказался!

– Тогда зачем ты реагируешь так, будто я несу херню!?

Рождественский постучал пальцами по столу. Хотя он и был воодушевлен, он не мог так легко согласится. Все-таки – он уже второкурсник, взрослый, самостоятельный и рациональный человек. Ему нужно заняться делом, нужно чего-то добиться, а не строить карт из магазинной тележки в гараже безработного знакомого. Классе в десятом он бы без раздумий согласился, и он бы без раздумий согласился и сейчас, если бы все его окружение не твердило ему он том, что он уже вырос.

И все же, согласиться хотелось.

– Ладно, давай построим карт. – Не выдержал Рождественский.

– Ого, ты и впрямь согласен?

– Но только если мы будем работать над ним еще с кем-нибудь, и я не один буду тратить на него деньги. – он поправил очки и улыбнулся. – И все-таки вопросик: где мы все же собираемся на нем кататься? Во дворе? – Рождественский встал, подошел окну и рукой приподнял штору. – Подожди, Придыбайло, сейчас же почти зима! Скоро еще ледяной дождь будет, и весь двор превратиться в каток! Какой карт, ты совсем дурак?

– Рождественский, мы еще даже не начали, а ты уже истеришь! Во-первых, ты думал мы по щелчку пальцев все сделаем? Да мы народ только к зиме успеем собрать! А потом нам еще двигатель найти, купить, в конце концов – заработать на него… Научиться паять!

– Ты же сказал, у тебя есть знакомый…

– Так я-то откуда знаю, захочет ли он строить карт! Я с ним с начала осени не общался. Может он вообще уже в армии! Это неважно, Рождественский! А во-вторых, мы будем кататься на трассе за городом. Или можно на Соловье-Ключе… У твоих родственников вокруг дачи! В любом случае, это случится тогда, когда после ледяного дождя все уже успеет оттаять, как обычно, где-то в марте… Вот так вот! Ты тоже друзей своих зови. А про карт я тебе видео прямо сейчас скину – увидишь, как там все просто.

– Хорошо, – Рождественский протянул Придыбайло руку. – Значит мы строим карт.

Придыбайло ушел. Воодушевленный Рождественский чуток постоял у двери и внезапно вспомнил о пирожках. Он бережно достал их из рюкзака, переложил их из пластикового контейнера в глубокую тарелку и снова налил себе чай. Пирожки были еще теплые. Рождественский любил жаренные пирожки, у бабушки они были самые лучшие – такие блестящие и нежные, откусишь – и масло аж стекает по губам.

Он взял телефон, установил его горизонтально, подперев тарелкой, и включил видео, которое отправил ему Придыбайло, после чего наконец потянулся рукой к позолоченным пирожкам. Но вдруг раздался стук в дверь. Рождественский, словно кот, от неожиданности едва не отлетел в другую часть гостинки, но тут же поднялся, накинул на пирожки полотенце и в растерянности замотал головой по сторонам.

Из-за двери послышался голос Придыбайло:

– Эй, Рождественский! Открой, я у тебя телефон оставил!

Рождественский зачем-то схватил пирожки, так, что телефон упал на стол, и в панике спрятал их в буфет.

– Сейчас! – крикнул он, ища у себя в поле зрения телефон. Первым, попавшемся ему на глаза, конечно, стал его собственный, на котором шло видео, где двое мужчин варили карт из магазинной тележки. Рождественский совсем потерялся в пространстве – еще чуть-чуть и у него бы случилась сенсорная перегрузка.

– Ну где ты там!?

Рождественский заметался по комнате и спустя пару секунд отыскал несчастный телефон Придыбайло. Он подошел к двери, быстро протянул его приятелю и также быстро закрыл дверь, чуть не придавив Придыбайло пальцы.

Не успел Рождественский повернуться, как снова раздался стук в дверь.

– Мне показалось, или у тебя пирожками пахло. – послышалось из-за двери.

– Да иди ты уже! Не дам!

– Ах, ты! Ну я тебе припомню это, Рождественский, припомню!

Придыбайло ушел. Рождественский перемотал видео на начало и наконец укусил пирожок.

Мужчины из видео спустя тринадцать минут уже имели при себе готовый карт. Рождественский уловил основную суть, и хотя видео было на английском, который он очень слабо понимал, основной план действий успешно структурировался у него в сознании. Так, словно по волшебству, происходило всегда, будто это был один из жизненных законов: когда ты ищешь действительно нужную информацию, тебе неважно, что она на английском, но когда это школьный урок и ты сидишь за учебником, неизвестного происхождения буквы прямо расплываются у тебя перед лицом.


Шашлычная


Признаться, интрига Придыбайло разрядила околозимнюю тоску. Ровно в тот же вечер Рождественский написал своему другу – Леше Зимовцу, быстро уговорил его помогать с картом и даже поручил ему задание – списаться с Пашей и обсудить все детали.

Мысли об авантюре подняли Жене настроение, а в последнее время Рождественский только и делал, что плевал в потолок, будучи не в состоянии настроиться ни на учебу, ни на работу. Девятнадцать лет прогремели как гром среди ясного неба, и что хуже всего – это ничего не значило. Казалось бы, он стал старше, но перемен никаких. Он никак не чувствовал себя взрослым.

Учеба его раздражала, что было ожидаемо, ведь в своей специальности он успел в тайне разочароваться еще до того, как поступил в университет. Выросший на сериале «Универ» Рождественский был разбит, когда узнал, что все это время ему вешали лапшу на уши. Все кругом твердили, что он привыкнет, и это просто «смена обстановки», и Рождественский хотел надеяться на лучшее, но к середине второго курса он только больше запутался в жизни.

Наверное, учеба – это не его. То ли от того, что он просто глупый, хотя оценки у него неплохие, то ли от чего другого, то ли от того, что с учебой в целом что-то не так. А может быть просто не стоило строить университет на острове, добираться куда приходилось, без всякой иронии, «через моря и океаны», что уничтожало последние крупицы его желания посещать учебное заведение в принципе.

Вставать рано, съедать на завтрак окаменевший сухарь, доставшийся ему в наследство от дяди Плюшкина, натягивать рейтузы, сначала одну штанину, а потом, минут через десять, другую, выходить из дома на улицу, обдуваемую семью Владивостокскими ветрами, и ковылять до остановки, пересекая родимые очкуры – все это было лишь прелюдией к «студенческой жизни», которая совершенно себя не оправдывала. Обучение на факультете происходило так интенсивно, что Рождественский, как и половина его однокурсников, вообще забыл на кого он учится. Изучить всю философию с девятого по двадцатый век, переписав пару предложений с презентации – раз плюнуть – студенты справлялись с этим на раз два! Только вот об оставшейся в голове каше не пишут в красивых рекламных брошюрах.

Самым удивительным в этой белиберде Рождественский находил то, что среди университетских обывателей встречались и те, кто брал от жизни «все»: участвовал в конкурсах и соревнованиях, пел, танцевал, держал баннеры, в минуту молчания молчал как можно громче, знал президента через одно-два рукопожатия и имел выдающиеся достижения в «учебе». Жене давно стало понятно, что самые душевные и умные в вузе люди – это ребята с печальными физиономиями, забитые по углам или кучкующиеся мелкими компаниями – они понимали, что тратят время впустую, но не могли уйти. Самое страшное – Рождественский никогда не считал себя гением, более того – всю жизнь ему твердили, что он дурак и лентяй, но даже он сходил с ума от безделья, даже он понимал, что никакой «учебы» здесь нет.

И все же кто-то брал от учебы «все».

Рождественский ненавидел таких людей. Они готовы были танцевать с бубном, лишь бы не учить закон Ома на втором курсе технической специальности. А когда дело касалось профессиональных дисциплин – они, даже не пытаясь вникнуть, играли в Subway Serf, зная, что как-нибудь выкрутятся. Рождественский вникал – но практически все, от чем говорили на парах, он итак уже знал.

Все, что когда-то взрослые говорили о высшем образовании, вспоминая студенческие годы со слезами счастья, оказалось ложью – но взрослым не объяснишь. Казалось, что университет должен отсеивать ниочемных, ведь высшее образование необязательно, но каждый второй студент не мог объяснить, зачем он ходит на пары. Наихудшая обстановка была, пожалуй, на гумманитарке – там, где проходной балл на бюджет колебался в районе двухсот девяносто пяти баллов, бюджетных мест было от силы пять штук, а на платное брали всех, кто умел держать ручку в руках. Часто случалось так, что вполне себе умный студент, недобравший до проходного на бюджет два балла, был вынужден платить пол миллиона рублей ровно также, как был вынужден платить студент, набравший за три предмета меньше, чем он за один. Но плакаться о несправедливости самого поступления не было смысла.

Лучше бы Рождественский действительно стал морячком – в казарме хотя бы учили чистить картошку. «Учеба на острове – престиж!» – говорили они, – «слово «остров» уже давно не ассоциируется с каторгой!»

Выбор, куда пойти после школы, как выяснилось, для Рождественского и всех его друзей оказался во много раз проще, чем выбор пачки чипсов в ларьке, однако, к чему бы он ни приводил – он в любом случае сопровождался горькими слезами или хотя бы унылой меланхолией. Никто толком ничего и не выбирал. Щелчок! – и все они уже где-то.

А что касается друзей Рождественского, начнем с того, что слово «друг» было уж слишком возвышенным, и часто вводило Женю в растерянность. Каждый человек, живущий на планете, под словом «друг» подразумевает что-то свое, а потому настоящая дружба возможна лишь в очень редких случаях. Кто-то с кем-то познакомились в трамвае – и они уже друзья навеки, а кто-то с кем-то общается уже десять лет, но до сих пор ни одному из них неясно, друзья они или все еще знакомые.

Рождественский так и не разобрался, что он считает дружбой, точнее – он запутался в этом понятии, как только отдалился от школьных друзей.

В школьные годы, когда он был еще полон сил и энергии и не позволял себе бухать в одиночестве, Рождественский общался со всеми. Гулял и играл – тоже со всеми. Но настоящих друзей у него было трое – Лера Духовенская, Леша Зимовец, и Данил Шкатулкин.

Духовенская тоже училась на острове, и это было чуть ли не единственным, что спасло Рождественского от одинокой гибели на злосчастном куске земли в океане. Лера училась на лингвистическом, но только первый год, в прошлом году она училась на филфаке, где особенно не ужилась с одногруппницами – они постоянно пытались ее сглазить, но, увы, но сглазить Леру было невозможно – у нее у самой была ведьминская родинка на носу.

Лера была достаточно замкнута и с трудом устанавливала контакты, но всегда говорила, что проблем с коммуникаций не имеет и просто не хочет поддерживать общение с большинством окружающих ее людей. Так что в университете друзей у нее не было. Она училась на лингвистике, куда сбежала с филфака, а коллектив как раз стал одной из причин ее перевода.

Лера выглядела младше своего возраста. Она была худенькой, низенькой и чаще всего заплетала свои длинные черные волосы в две косички, придавших ее лицу еще более детские черты. У Леры были большие светло-голубые глаза и выразительные брови, которые она без стеснения хмурила в оборонительных или нападательных социальных ситуациях.

Когда закончились пары, Рождественский побежал до автобуса. Зайдя в автобус, Женя тут же увидел Леру, у которой тоже кончились пары. Он бросил ей приветливый взгляд и подсел к ней на задние сидения, а она помахала в ответ.

– Рождественский! – сказала она, заулыбавшись. – Ну привет!

– Привет, Лера. – Он посмотрел ей в глаза, и, как это обычно бывает, когда глядишь в глаза близкому другу, тоже расплылся в улыбке. – Как идут дела?

Лера быстро переменилась в лице и поделилась с Рождественским последними новостями: как оказалось, ее отношения с однокурсницами вновь обострились, но не сказать, что ее это слишком заботило. На носу был научный студенческий форум, участвовать в котором Леру склоняла одна из преподавательниц, но та отказывалась, поскольку считала его бессмысленной показушной чепухой. К тому же, что в форуме собирались участвовать многие ребята из ее группы – количество заявок вовсе не было катастрофически мало, и потенциальное участие Леры не несло существенных изменений. И все же преподаватели хотели видеть Духовенскую на форуме – у нее были неплохие шансы занять призовое место. Лере было плевать, но сегодняшний день перевернул все с ног на голову. На фоне очередной ссоры с одной из одногруппниц, продавшей заявку на участие и очень надеющейся победить, Лера тоже подалась в участники ей назло.

– По крайней мере, у тебя на факультете происходит хоть что-то забавное…

– Рождественский, раньше я могла издеваться над людьми в интернете, не выходя из дома. Зачем ради этого кататься на остров?


Вскоре и Лера спросила Рождественского о последних новостях. Он выждал момент и рассказал про Придыбайло, сделав вид, что вовсе не горит идеей самодельного карта – вдруг Лера посчитает его дурачком!

Она не сразу вспомнила, кто такой Придыбайло. Сперва Лера спутала его с Прижигайло – другим небезызвестным персонажем, школьным героем, разбившемся на мопеде, будучи под наркотиками.

Но она быстро расставила все по местам и выдала формулировку, пожалуй, наиболее точно описывающую Павла: «Двадцатидвухлетний криптоинвестор, который нигде не учится, нигде не работает и до сих пор живет с родителями».


Рождественский кивнул. Верно – именно Придыбайло предлагал строить карт по туториалу из Ютуба, из тележки, зимой, в гараже его отца… Произнеся это у себя в голове, Женя не был уверен, что не покраснел. Лера глядела на него, как на идиота, и он на мгновение пожалел, что посвятил ее в такую глупость.

– Звучит, как полная ерунда, но я бы хотела с вами. – неожиданно выдала она.

Рождественский с облегчением выдохнул и счастливо улыбнулся.

– Я и не думал, что ты согласишься. Со стороны это все и впрямь звучит печально смешно.

– Да, но в этом, наверное, весь сок. Посмотрю хоть, чем эта белиберда кончится, но у меня уже, конечно, есть парочка подозрений… К тому же – дел у меня не много, а это послужит нам поводом почаще встречаться вне вуза. А Зимовец? Зимовец поучаствует?

– К нашему счастью, да.

Вернувшись с острова, Рождественский зашел к бабушке – покушать. Посидел, поболтал, но про карт не заикнулся. В гостях у бабушки было так уютно – здесь еще жило его милое детство, тут оно скрывалось под половицами и выползало встречать его каждый раз, когда он только стучался в дверь. Здесь на стене висел ковер, а с потолка свисала люстра, заливавшая весь дом желтым приятным светом.

***


Рождественский и Лера обходили знакомые трещины в разбитом асфальте. С этим двором, огороженным пятью домами, было связано много воспоминаний. Когда-то небо было здесь очень ярким, на детской площадке постоянно играли дети, а в каждом из этих домов жили их приятели, к которым в любой момент можно было вломиться в гости, чтобы поиграть в приставку или хотя бы попить воды. А сейчас – все. Пустота.

И холоднее как-то стало, и двор стал гораздо меньше, и почти никто здесь больше не живет. А если кто и живет – к тому в гости лучше не заходить.

Рядом с домами располагались уродливые облезлые гаражи, заклеенные объявлениями о помощи наркозависимым, предвыборными листовками и визитками несчастных людей, пытающихся заработать деньги на починке стиральных машинок. На первый взгляд казалось, что эти гаражи заброшены, однако это было не так. Периодически, чаще летом, рядом с ними можно было наблюдать группу мужиков в рваных шортах, а иногда и вовсе в трусах. Мужики выставляли у ржавых гаражных дверей гриль и жарили шашлыки, весело смеясь и радуя своим интеллигентным смехом жителей ближайших трех-четырех галактик.

Именно в таком гараже Придыбайло и собирался начинать свою карьеру автомеханика, ведь его отец как раз был одним из тех забавных мужиков в трусах, счастливым обладателем гаражной шашлычной. Машины у отца Придыбайло не было с начала прошлого месяца – ему пришлось продать ее по личным обстоятельствам – и поэтому гараж был совершенно свободен.

Они завернули за угол и увидели фигуру, весело махающую рукой из-за красно-оранжевых дверей гаража под номером «3». Придыбайло был в длинном пуховике и почему-то в шортах, хотя на улице была минусовая температура и дул морозный ветерок. Рождественский с Лерой подошли, и Придыбайло с обоими поздоровался за руку, сперва с Рождественским, а потом уже с Лерой.

– Ты ведь Лера, правильно помню? – спросил Придыбайло, сжимая крохотную ладонь Духовенской своей огромной грязной и грубой ручищей.

– Правильно помнишь, я даже польщена. – ответила Лера. – Почему ты в трусах?

– Это вообще-то мои домашние шорты.

– Почему ты в домашних шортах? – Лера от холода потерла ладошки.

– Давайте уже зайдем в гараж, там заодно это и обсудите. – предложил Рождественский.

Все трое зашли в гараж. Внутри было очень патриотично – на задней стене висел флаг России, а рядом с ним – портрет президента. Под ними располагались небольшой диванчик и обогреватель, а по всему остальному периметру были развешаны полки с инструментами. С краю стояла тумбочка, на тумбочке – чайник.

– Я в шортах, потому что я живу в соседнем доме, а надевать штаны мне было лень. – Придыбайло недовольно фыркнул. – Ладно, хорош на Путина пялиться, – он указал пальцем в угол гаража. – Вон мое сломанное кресло, это, так сказать, наша отправная точка.

Все трое опустили глаза.

В углу валялось оранжево-черное игровое кресло без крестовины. Оно лежало на боку так, как будто его отпинала стая скинхедов. Придыбайло подошел к нему ближе и перевернул его на спинку.

– Нам надо только эту оторвать… Ну эту, вот эту вот, ну как ее… палку короче. – он показал на газлифт. – Ну и потом нужно еще весь остальной карт построить! Ну мы с Лехой уже примерно придумали, с чего начнем!

Лера пару раз перевела взгляд с кресла на Придыбайло и обратно.

– Отличный старт. – сказала она. – Придыбайло, ты уж извини, конечно, не совсем в тему, но как там продвигается твоя крипта?

– Нормально. – загадочно ответил Придыбайло, отведя глаза в сторону. – Ну только что мне тебе рассказывать, ты все равно ничего не поймешь.

– Куда мне!

Придыбайло поставил чайник. Вдруг раздалась серия стуков по железу, дверь гаража заскрипела и внутрь вошел Алексей Зимовец – последний из волонтеров в этом тяжелом и бессмысленном деле. Зимовец был значительно выше Рождественского, но все еще ниже Придыбайло, был светловолос и коротко стрижен.

Леша любил внезапно исчезать и появляться – он вроде бы близко общался с Рождественским, но нередко мог пропасть на неделю, ни о чем не сказав, а после окончания школы такие случаи особенно участились. Рождественский не знал о нем ничего от слова совсем, кроме того, что он живет в соседней многоэтажке, в двухкомнатной квартире с бабушкой, хотя они вместе просидели за партой не один год.

Зимовец не поступил в университет на острове и был этому безумно рад. Он не скрывал, что ему никогда не хотелось учиться, но попробовать попасть в престижное учебное заведение стоило, чтобы хотя бы испытать фортуну – и он попробовал, но не попал. Теперь же Зимовец учился на электрика в вузе, на вид больше походившем на шарагу – зато до него было каких-то тридцать минут ходьбы.

Зимовец без стеснения ворвался в гараж Придыбайло и пожал всем руки, после чего увидел кресло и скорчил многозначительную физиономию.

– Да что вы все так на него смотрите!? – закричал Придыбайло. – Ну поломалось слегка!

– Не знаю, у него такой страдальческий вид. – ответил Зимовец. – Ладно, ребят, я конфеты принес, птичье молоко! – Зимовец вытащил из кармана куртки, который был глубиной едва ли не с Мариинскую впадину, пачку неоткрытых конфет и поставил их на тумбочку. – Это я на работе урвал, потому что, оказывается, у нас есть день шиномонтажника!

Леша подрабатывал на шиномонтажке, хотя Жене казалось, что еще недавно он имитировал деятельность на автомойке.

Конфеты разобрали сию же секунду.

– Жаль Данил не пришел, и не придет уже никогда. – сказал Зимовец, внимательно рассматривая гаражные полки.

Был у этих троих еще один друг – Данил Шкатулкин, который не совсем вписывался в местную секту, и которого компания нередко вспоминала, зачастую говоря о нем так, будто бы он умер, хотя все они переписывались с ним как минимум раз в неделю, и все указывало на то, что он жив. Еще в средней школе он решил, что станет архитектором и уедет жить в Петербург, город, в котором умер Акакий Акакиевич, Раскольников едва не сошел с ума, а Евгений из Медного всадника – благополучно сошел. Ни Лера, ни Женя, ни Леша не могли понять, как можно променять солнечный Владивосток на Питер, но Данил по ночам тайком рассматривал фотографии Петербурга под одеялом и вздыхал.

– Что с него взять, с этого Данила…– добавил Рождественский. – Петербург! Я тоже не понимаю, чего все туда так рвутся. Был я в этом вашем Петербурге, ничего интересного там нет. Центр красивый, ну так и у нас центр красивый, от города отъезжаешь – божий страх, ну так и у нас божий страх! Только вот у нас солнце светит, и сумасшедших поменьше встречается. Ой, в Петербурге ведь еще и этот проклятый Сновидцев учится!

– Это сын подруги твоей мамы? – спросил Зимовец.

– Да, наверное, так можно сказать. Он учится в медицинском и, как говорят, не нарадуется. Иными словами – я его не знаю, но иногда мне хочется разбить ему…

– Как вы надоели. – перебил Придыбайло. – Все про учебу.

– Хорошо, давайте обсудим карт. – сказал Зимовец. – Только сначала мы сделаем селфи с этим креслом и отправим его Данилу. – он подошел к креслу и поманил всех к себе. – Давайте сюда, Придыбайло, ты тоже обязательно!

Они сделали фотографию раза с четвертого, потому что никак не могли поместиться в кадр. В конечном итоге, получился очередной рыбий глаз, где у всех были огромные лбы и дурацкие лица. Ни одной нормальной фотографии ни у одного из них в галерее не было, поэтому, когда они состарятся, их внукам, если таковые появятся на свет, придется лицезреть уникальный фотографический жанр двадцатых годов. И они никогда не узнают, как их бабушки и дедушки выглядели в молодости. Или, что еще хуже – подумают, что эти фотографии совершенно правдивы, как многие нынешние дети думают, что в Советском Союзе все было черно-белым.

– Предлагаю теперь обсудить бюджет. – Зимовец важно сел на табуретку и скрестил пальцы рук. – По нашим с Придыбайло расчетам, нам предстоит потратить около… – он задумался. – Блин, я забыл, сейчас найду в заметках… Короче, двигатель мы уже нашли. Нужно только списаться с продавцом и забрать его…

– Подождите. – перебила Лера. – Вот только давайте не как всегда! Считать деньги вы умеете, я знаю, только вот зачастую, потратив миллионы на какую-нибудь хрень, мы даже не приступаем к реализации замысла, потому что всем резко становиться лень…

Рождественский отвел глаза.

– …Чтобы убедиться в серьезности намерений Придыбайло – продолжала Лера, – я предлагаю сперва раздобыть тележку, а то мы сейчас как обычно купим двигатель, бросим все через день, потом через месяца три об этом двигателе вспомним, а Придыбайло его уже пропил. Лучше он пусть тележку пропивает.

– Да почему же сразу пропивает? – возмутился Придыбайло.

– Что ж, тогда нужно выбрать день. – сказал Рождественский. – И откуда мы будем тележку укатывать? Из Реми?

– Тележки. – поправил Зимовец. – Умоляю, давайте две. Раз уж такое затеяли, давайте пойдем во все тяжкие. Сделаем корпус побольше.

– Можно хоть десять. – иронично ответил Придыбайло, показав большой палец. – Укатывать можно из Реми. А можно из Самбери, как хотите, и так и так придется катить в гору. Выбирайте любой день, я могу хоть завтра!

– Кто бы сомневался. – Лера махнула рукой. – Хорошо, что ты нашел пустое местечко в плотно забитом графике криптоинвестора.

– Боже, главное успеть до ледяного дождя! – воскликнул Зимовец.

– С чего вы вообще взяли, что ледяной дождь будет? – Придыбайло подошел к коробке с конфетами, взял одну наугад и закинул себе в рот. – О, желтая! – восторженно промямлил он, пережевывая конфету.

– Да успеем мы до ледяного дождя, – ответил Рождественский. – Я понимаю, что ледяной дождь оставлял после себя не лучшие воспоминания, но…

– Он оставил мне перелом ребра. – поправил Зимовец. – Ай, никогда не забуду двадцатый год. То было начало зимы? Или конец ноября, точно не помню. Зато я хорошо помню, как я летел с горы кубарем по этой ледяной корке. Еще и чертовы провода тогда отвалились, света не было, отопления не было… Ничего, блин, не было!

Ледяной дождь косою смерти проходился по Владивостоку уже несколько лет подряд, и местные жители боялись его куда сильнее, чем крещенских морозов. Лед обволакивал собой все, превращая город в один большой хрустальный сервиз, обладающий обворожительной, но обманчивой красотой. Ветки деревьев ломались из-за слишком большого веса, провода рвались, падали вышки. Люди оставались без отопления, без света и прятались под жесткими шерстяными одеялами, даже без возможности нагреть чайник. Город выходил из строя как минимум на неделю, но ледяная корка не сползала с затемненных мест до самой весны.

– На следующих выходных никаких ледяных дождей не планируется. – сказала Лера. – Все могут на следующих выходных? Только давайте в воскресенье, в субботу я не могу – у меня конференция.

– Конференция? – переспросил Зимовец.

– Да так, опять вляпалась в кое-что по глупости…


Синдром Рождественского


Рождественский проснулся к одиннадцати часам и потянулся на кровати, совершенно счастливый. Весь вчерашний день и половину сегодняшней ночи он прокрутился на стуле, клацая по клавиатуре на пару с Зимовцом, который клацал по клавиатуре у себя дома. Они неплохо поиграли, да и в кои-то веки – нормально пообщались. Сегодня им предстояло красть тележки, и Рождественский был немного взволнован, но взволнован в хорошем смысле этого слова. Последние несколько дней он только и думал об этих тележках, рисовал себе самые разные сценарии и представлял уже готовый карт.

День начался хорошо – ни одна тварь не разбудила его нежданным телефонным звонком, он проснулся, когда захотел, и в кои-то веки чувствовал себя отдохнувшим и выспавшимся. Рождественский вообще считал, что восьмичасовой сон – сказка, выдумка, всемирная шутка. Проспи он восемь часов, десять или двенадцать – он все равно не выспится, если его разбудит будильник. Даже если Рождественский ложился и засыпал в десять вечера – на утро он все равно просыпался вымотанным и совершенно неотдохнувшим, поэтому соблюдать режим сна он не видел смысла. Женя отсыпался на выходных.

Погода на улице была замечательная – температура держалась на нуле, а на небе не было ни облачка. Лучше дня для кражи магазинных тележек было и не придумать. Разбой века был запланирован на вечер – Зимовец по выходным тоже отсыпался – так что у Жени оставалось еще куча свободного времени, чтобы провести его в кровати и за компьютером.

У Придыбайло были другие планы. Он пообещал отправиться на «охоту за металлом». Под этими словами он имел в виду выпрашивание стальных листов и прочих материалов по скидке у знакомого. Сообщить о своих успехах он пообещал к вечеру – как раз тогда, когда тележки уже должны будут стоять у дверей его гаража.

Рождественский нащупал телефон, с полуприкрытыми глазами полистал ленту и вновь уснул. В следующий раз он проснулся в середине дня, когда спать стало уже крайне неприлично.

Прежде, чем воровать тележку, он должен был навестить маму – она позвала его в гости, заманила яблочных пирогом, и Женя купился. Он причесался, оделся, вышел из дома и потопал в соседний, куда в прошлый раз заходил к бабушке. И мама, и бабушка Жени жили в доме напротив, но в разных подъездах.

В этой квартире Рождественский прожил все свое детство. Тут до сих пор остались все его вещи, вся его мебель. Расчет был на то, что он в любой момент мог сюда вернуться, если вдруг самостоятельное существование окажется для него непосильным.

Пирог был волшебный, ничуть не хуже, чем готовила бабушка. Такой мягкий и сладкий, нежный, приготовленный только для него. Рождественский посидел с мамой на кухне, поболтал о всяком. О карте все также ни слова.

Матушка Рождественского была очень милой, но чрезвычайно тревожной и пугливой женщиной. Своего единственного сына она очень любила и из-за всех сил оберегала, боясь, что с ним что-нибудь да случиться. И хотя Рождественскому уже было девятнадцать лет, она до сих пор переживала за него, как за маленького, и поэтому Женя местами чувствовал себя скованно.

– Вот, кстати, мам, я принес тебе все контейнеры. – Рождественский выложил контейнеры для еды на стол. – Ну ладно, я уже пойду, наверное…

– Стой, куда собрался? Мы же на день рождения к тете Люде едем сегодня, Жень.

Глаза Рождественского стали как блюдца, и в сердце проснулась тревога – какое-то очень неприятное ощущение из детства он сейчас почувствовал с новой силой.

– Подожди, – сказал он робко. – Какой день рождения? Ты мне ничего не говорила.

Матушка повернулась к Жене лицом и посмотрела ему в глаза.

– Как это не говорила? – с непониманием сказала она. – Говорила, точно говорила.

– Не говорила.

– Даже если не говорила, ты мог бы и сам вспомнить!

– Мам! Я не могу сегодня, у меня дела! Почему мне обязательно ехать на день рождения к тете Люде? Что-то не помню, чтобы мы в прошлом году туда ездили.

– Алена приезжает из Хабаровска, сестра твоя! Там будет вся семья. И отец твой там будут. Женя, нет! Ты едешь! И это не обговаривается!

Рождественский застыл как вкопанный.

– Мам! Я не могу, я друзьям обещал сегодня встретиться!

– В другой раз встретитесь, ничего страшного. Еще вся жизнь впереди.

– Нет, в другой не получится, нам нужно сегодня!

– Так что ж ты до вечера сидел? Тем более, нечего под ночь где-то шляться!

– Да мама, господи, ну мне же уже не десять лет! Почему я не могу отказаться? Разве я уже не в праве решать, ехать ли мне на день рождение к тете Люде или нет?

Матушка Рождественского слегка изменилась в лице. Ее глаза приняли более пугающий вид. От нее Рождественский унаследовал эту суперспособность: иногда и его глаза сами по себе закатывались таким образом, что становилась видна верхняя часть склеры. Этот взгляд никогда не получалось сделать намеренно, и в этом и заключалась вся его зловещесть.

– Взрослый уже? – холодно проговорила матушка. – Тогда иди на работу и сам снимай себе жилье.

– Ты мне не разрешаешь.

– Да потому что ты бы не смог!

Женя сложил руки на груди, уткнувшись в пол. Он бы смог – в том, чтобы работать, нет ничего сложного. Это просто она не хочет отпускать его, прикрывая это ложной заботой и обвиняя его в несамостоятельности. Рождественский злился: может, ей уже стоило оставить его, найти себе нового мужа и пожить для себя? Да, он ее единственный сын, но разве это должно отбирать у него право решать?

Ему всегда было стыдно за это перед Лерой и Лешей. На их фоне он ощущал себя совершенным ребенком. Ну как, как он сейчас напишет им, что все отменяется? Отменяется потому, что мама, черт возьми, внезапно забрала его на день рождения тети Люды, а он не может отказаться, словно ему пять.

– Ты даже пуговицу пришить не можешь. – продолжала мама. – А он просится жить один! Скажи спасибо, что я вообще отпустила тебя хотя бы в соседний дом!

– Я могу пришить пуговицу. – ответил Рождественский. – Мне просто никогда не приходилось.

– Замолчи уже, а! Хватит донимать меня, я тебе уже все сказала!

Рождественский ушел в свою старую комнату, закрыл дверь и смиренно принялся ждать – больше ему ничего не оставалось. Он сел на кровать, взял телефон, и стал думать, как бы помягче сказать друзьям, что все переносится минимум на неделю. Стоило ему написать два сообщения, как переписка обернулась километровым срачом, чего и стоило ожидать.

Женя отбросил телефон на другую часть кровати, тот отскочил в стену и упал на пол. Рождественский лег лицом в подушку и прорычал в нее что-то очень некультурное.


***


Отец Рождественского был дважды женат. Первый раз – на маме Жени, второй – на другой женщине, с которой ему удалось ужиться получше. Он даже взял ее фамилию, и поэтому Женя, единственный в своем роде, остался обладателем фамилии «Рождественский».

Мама Жени сохраняла с бывшим супругом дружеские отношения, в особенности потому, что она хорошо общалась с его сестрой – тетей Людой. А отец Жени имел от второго брака троих детей, двое из которых были его родными, а его старшая дочь, Алена, была его падчерицей. Алена была на несколько лет старше своего сводного брата – в этом году ей исполнилось двадцать четыре, она жила в Хабаровске и работала дизайнером – вполне себе успешно.

Младшего сына отца Рождественского звали Слава, ему было девять, старшего – Миша, ему, кажется, недавно исполнилось двенадцать. Они, конечно, тоже присутствовали на семейном празднике. Слава и Миша неиронично были любимыми внуками их с Женей общей бабушки, той, что жила на Соловье Ключе, где на каждый новый год обычно собирались все родственники, кроме самого Жени и его мамы.

Очень часто у Жени закрадывались мысли о том, что он в этой семье лишний, но он тут же старался их отгонять – все-таки его отец не плохой человек, они с ним даже иногда видятся и проводят вместе время. Но трудно было не замечать, что бабушка его почему-то не любила. Казалось, что даже Алену она любила больше, чем его.

У самой Люды тоже была дочь – шестилетняя Юлька, двоюродная сестра Рождественского. А еще у Люды была подруга, которую в семье принимали, как родную. Ею была Анна Сновидцева – дама, которая чуть ли не всегда присутствовала на всех семейных мероприятиях, вытесняя маму Жени. Такая была у них дружба втроем: Люда, ее подружка Аня, и ее чуть менее известная подружка – матушка Рождественского.

У Анны было двое детей – старший Саша, мамина радость и гордость, и младшая – Кристина. Саша был ровесником Рождественского, но, в отличии от Жени, по рассказам своей матери, был как раз из тех людей, которые в свои девятнадцать уже успели пожать руку президенту. Анна рассказывала, что Александр всегда был гениальным ребенком – пока другие дети били крапиву палками, Саша уже наизусть знал таблицу Менделеева и умел решать квадратные уравнения. Сновидцев был лучом просветления, человеком, чье предназначение явно заключалось в чем-то большем. По крайней мере, такой он был на словах его мамы, но Рождественский не один раз встречался со Сновидцевым на семейных мероприятиях – он действительно производил впечатление умного ребенка, а когда родственники просили Сашу рассказать об очередной выигранное им олимпиаде, Рождественскому хотелось провалиться под землю.

Складывалось ощущение, что даже этого ребенка бабушка любила больше, чем Женю.

В прошлом году Сновидцев пробил потолок – он написал ЕГЭ по химии на сто баллов и улетел учиться в Петербург в медицинский. По крайней мере, разговоров о нем с этих пор стало чуточку меньше, но в душе Рождественский так и продолжал его тайком ненавидеть – что-то заставляло его думать, что Сновидцев делает это все с надменным лицом, делает это намеренно, чтобы опустить и без того недолюбленного Женю в глазах его родственников.

Сегодня на этом дурацком семейном празднике собрались все вышеперечисленные лица, кроме Александра Сновидцева, и даже некоторые другие люди, которых Рождественский совсем не знал, но которые по определению тоже были для него родственниками. Отец Жени со своей женой и Аленой, сама тетя Люда и ее мерзкий муж, ее подруга Аня и бабушка Рождественского образовывали так называемое «взрослое общество», в которое, к несчастью, входили и Женя с мамой.

В «детское общество» попадали все недорослики семьи – у них была отдельная тусовка, как и подобает на семейных праздниках. В их комнате гораздо тише, чем в зале.

Рождественский сжался на своей табуретке – теперь он слишком взрослый, чтобы уйти в детскую. Теперь он должен сидеть здесь до конца, слушать семейные сплетни, смотреть на пьяные рожи родственников и слушать их советы, до которых ему нет никакого дела. Каждый из них знает, что существует единственное верное понимание жизни, каждый из них уверен в собственной правоте. Диалог за столом был Рождественскому неприятен. За столом обсуждался его выбор в обучении. Название его факультета, его будущей профессии отзывались в его голове белым шумом. Весь диалог – сплошной белый шум.

– Да сейчас этих *** бесчисленное множество. Никому он после выпуска будет не нужен! Лучше бы вообще тогда в университет не поступал!

Рождественский слабо чувствовал под собой пол.

– Как же не поступал бы? И в армию бы его забрали!

– Так а в армию всяко надо! Не служил – не мужик.

– Нужно было идти в медицинский. – добавила тетя Люда, покосившись на подругу. – Вон, как твой Сашка! Ему же нравится, вон! А врачи всегда востребованы, и зарплаты у них высокие.

– Да! – гордо выкрикнула Анна. – А самое главное – это очень престижно! Работу всегда найти можно, здесь ты, Люда, права! И как аристократично звучит «Я – врач», понимаете? Понимаешь? – она обращалась к матери Рождественского. – Сказать в кругу знакомых: «Мой сын – врач!». Это же настоящий билет в свет!

– Ну что вы, поступил уже и поступил… – робко выдала матушка Жени. – К тому же второй год уже учится, да, Женечка?

Рождественский совсем заблудился в тумане. Сейчас бы широко открыть глаза и оказаться в другой вселенной – стать эльфом-травником или дварфом-охотником на монстров, полуросликом-бардом или даже остаться человеком и просто гулять глубоко в лесу. Голыми лодыжками задевать мокрую траву. Лечь и уснуть в маковом поле.

Да или хотя бы сидеть в гараже Придыбайло рядом с этим гудящим нагревателем! Любоваться с друзьями украденным тележками, замерять их, пилить их, вырезать из металла каркас!

А он ведь даже ни в чем не виноват – он ведь не специально их всех подвел!

Рождественский робко кивнул. Прошло пару минут, и он встал из-за стола и, как во мгле, вышел в прихожую, в которой тускло горел свет. Из-за закрытой двери детской доносились еле слышные на фоне взрослых разговоры. В прихожей стояло неимоверное количество пар обуви разного размера. На кухне никого не было, и только глаза Людиной кошки, сидевшей на стуле, поджав лапки, мерцали в темноте.

Дверь детской тихонько приоткрылась, и из-за нее выглянул мальчик лет двенадцати, Миша. Он вышел из комнаты, огляделся и, не заметя в прихожей никого, кроме Рождественского, покрался в сторону кухни. Женя, как ему казалось, в последний раз видел Мишу не так уж и давно. Но когда они в последний раз встречались, мальчик был еще совсем с ноготок. Теперь же Миша вытянулся, стал взрослее, изменился в лице.

Мальчик опустил глаза и намеревался пройти мимо, но Рождественский, сам не поняв зачем, придержал его за плечо.

– Привет еще раз, Миш. – тихо сказал он, и мальчик поднял на него свои глаза. – Ты так вырос! Сколько тебе лет?

– Двенадцать. – односложно ответил Миша.

– За тобой уже, наверное, все одноклассницы бегают.

Мальчик на секунду застыл на месте. Он заметно оробел, опустил голову, прикрылся челкой, что-то пробормотал и ушел на кухню. Рождественский некоторое время глядел ему в спину с легкой улыбкой, но вдруг осознал, что он только что сотворил. Улыбка тут же исчезла с его лица, и он побежал в туалет, закрылся на замок и встал перед зеркалом.

– Превращаюсь. – дрожащим голосом сказал он сам себе, глядя на свое неловкое отражение. – Превратился.

Он постарался провести в ванной как можно больше времени, но в пределах разумного, чтобы его не дай бог не спохватились.

Взрослые совсем посходили с ума и включили свою любимую музыку, а это означало, что веселье только начинается. Звуковые волны без всякого труда преодолевали дверь ванной и при большом желании преодолели бы даже бетонную стену, лист свинца и что угодно другое, что не может преодолеть гамма-излучение. Дискотека девяностых была могущественнее гамма-излучения.

Рождественский вернулся в зал, щурясь от громких звуков, и снова присел на табуретку. И тут он заметил одну странность – Алена, судя по всему, уже свыклась с дискотекой девяностых, и ее счастливое лицо и белые зубы совсем не скрывали, что весь этот сабантуй ей искренне нравится. Она болтала с тетей Людой, покачивала головой в такт музыке и даже пила. Рождественский глянул на свой практически полный бокал – в нем отражалось его искаженное лицо, его искаженные глаза, выступающие из-за оправы очков.

Пить на семейном застолье ощущалось, как что-то крайне некультурное, бездуховное, неправильное. Хотя Рождественский часто пил с друзьями, иногда даже пил один, в его голове совершенно не укладывалось, как можно пить в компании всех этих дядь и теть. Еще с детства глядя на то, какими неловкими и безобразными становились его родственники под действием алкоголя, Женя испытывал какую-то невнятную тревогу, желание спрятаться. Неужели он выглядит также, когда пьян?

Они все ведь даже не походили на людей: эта неприятная тетя Люда с ее обвисшей кожей, красными пухлыми щеками и большим нелепым ртом, безобразно измазанным самым старящим оттенком помады. Зато как уверены были ее движения, как громки были ее слова, как ядовито она обсуждала всех других, критиковала все – начиная от одежды, заканчивая чертами лица.

Может быть, дело в компании? Пить с друзьями – приятно, а с родственниками – страшно.

Его пьяный отец вызывал еще большую тревогу. Он вроде не делал ничего плохого, вроде бы даже забавно шутил, но ощущался совершенно чужим.

Над мамой Жени здесь все посмеивались, но никто не считал это чем-то неправильным. Замечала ли это мама – наверное, но она почему-то не выдавала этого и тоже делала вид, что все в порядке. Рождественский очень хотел за нее заступиться, но не находил в себе сил. Да и мама бы не оценила такой выходки.

Кто-то внезапно схватил его за руку – то была очередная родственница, которую Рождественский толком и не помнил. Она не слишком отличалась от тети Люды – была такой же распухшей и на вид деспотичной. Танцевать – кажется, она звала его танцевать под очередную старческую симфонию советского краха, которой так наслаждались все присутствующие. Рождественский не мог сопротивляться – пришлось согласиться, выйти в центр зала и делать вид, что ему весело, пока разговор за столом об их с мамой несуразной жизни все шел, будто бы их и нет в этой комнате. Родственница, крепко держащая его за руки, с каждым моментом становилась все более и более страшной – расплывалась и расплывалась в его глазах, становясь похожей на мертвую рыбу каплю.

Женя рос, и вот – он уже стал их всех выше, но это ничего не исправило. Родственники все также хотят съесть его.

Как же все-таки хотелось подойти к маме и тихонько сказать ей на ушко, что он уже хочет домой, что пора вызывать такси, ведь уже очень поздно и пора спать. И пускай мама бы соврала, что такси скоро приедет, а он бы все равно ей поверил, а после – уснул бы на двух стульях.

Спустя минут двадцать Рождественский снова убежал в темную кухню. Попить воды и постоять. Дверь в детскую, которую он снова заметил краем глаза, все еще манила его. Покою не давало и то, что он уже опозорился перед братом, и тот наверняка рассказал другим детям, какой Женя неприятный, некомфортный и подозрительный человек, под определенным ракурсом смахивающим на маньяка, или, не дай боже, даже на взрослого.

После танца с родственницей Рождественский чувствовал себя крайне неловко. Этот нелепый макабр, подкрепленный обсуждениями за столом, нанес ему критический удар, окончательно ошеломил его. Реальность теперь казалась все менее реальной, а особенно по его восприятию бил контраст, создаваемый его мнимым одиночеством. На кухне было так темно и пусто – стулья отсюда были вытащены в зал, поэтому комната выглядела совершенно голой. Но на полу разливалась полоска света, бьющая из прихожей, граничащей с залом. Эта полоска несла в себе пьяный хохот, все те же обсуждения, все самое мерзкое, собранное с самых разных уголков. Она воспринималась им немыслимо горящей, жгучей. Случайно наступишь – лишишься ноги.

Может, все-таки стоило пойти к детям? Может они простят его, обеспечат его ночлегом, позволят ему спрятаться у себя. Большего ему и не надо.

Но путь к детской тоже лежал через горящую полосу света. Пораздумав, Женя все же осмелился на нее ступить. Ноги вроде как не лишился. А теперь вот и она – запретная дверь детской, которая могла стать его спасением.

Рождественский постучался и заглянул внутрь. В комнате на него смотрели четыре пары удивленных глаз – его братья Миша и Слава, дочь тети Люды Юля, приходившаяся ему двоюродной сестрой, и Кристина, дочка тети Ани. Мальчики сидели на диване и смотрели что-то в планшете, девочки играли в телефоны, каждая по отдельности.

Рождественский закрыл за собой дверь и постарался улыбнуться как можно адекватнее. Больше всего он боялся, что у него неожиданно возникнет постирониченое желание общаться с детьми словами по типу «йоу», «хей», «прикл», которые не употребляли даже во времена динозавров. Благо, это желание было подавлено его страхом быть непостиронично отвергнутым.

– Привет, ребята. – выдавил из себя Рождественский. – Можно я тут с вами посижу? – не дожидаясь ответа, он оглядел глазами комнату, в поисках места, где можно было бы сесть, но понял, что места в детской и так мало – двое девчонок уже сидели на полу. Рождественский растерялся, как дурак покрутился на месте и сел на пол рядом с девочками.

Все четверо детей внимательно смотрели за его действиями, ждали от него еще каких-то слов, но он молчал и лишь улыбался.

– Ну можно. – ответила Кристина. – Вон, там стоит стул, если что. – девочка показала рукой к рабочему столу.

Рождественский бегло глянул на стул, не прекращая улыбаться. Не дружит он чего-то со стульями, совсем не дружит. И почему только нельзя было заметить его раньше, до того, как он, будучи высоченным столбом, сел на пол, смутив своим появлением маленьких девочек!

Рождественский перевел взгляд на мальчиков – те, увидев его, тут же опустили глаза в планшет, стараясь избежать зрительного контакта. Женя ощутил нарастающую панику. Жаль, что он не видел себя со стороны, и не мог быть точно уверен, что не выглядит, как маньяк-педофил. Рождественский мотнул головой: да откуда у него вообще такие мысли?! С чего бы они вообще думали, что он маньяк-педофил?

Ситуацию нужно было спасать. Раз он уже сидит на полу – на стул садиться ни в коем случае нельзя.

– Да, я вижу. – ответил Рождественский Кристине. – Слушай, а не покажешь, во что вы с Юлей играете? Я тоже люблю игры, знаешь!

– Да ты не поймешь. – ответила Кристина.

Рождественский был возмущен – эта мелюзга не понимала, с кем имеет дело. Рождественский родился в крайне волшебное время – с самого детства он шел в ногу с цифровой революцией, видел, как на его глазах преображается мир. Поэтому он просто не мог чего-то «не понять».

В детстве он собирал дискеты, стоял в очередях в бутиках, где продавались самые горячие новинки из мира видеоигр. Он помнит, как пахнет свежий, только что купленный, пластиковый футляр от диска, он знает, как выглядят старые карты памяти Sony. Рождественский знает все – он прожил каждый момент цифровизации в России – от первого купленного ноутбука до широкого использования ИИ.


– Почему не пойму? Пойму еще как! Знаешь, во сколько всего я за свою жизнь успел переиграть? Я в детстве даже на PSP играл, это, считай, моя первая консоль была, у меня к ним еще куча дисков было… – Рождественский замялся. – Я вообще быстро во всем разбираюсь! Давай показывай, что там у тебя!

Юля спряталась за спиной Кристины, а Кристина посмотрела на Рождественского, как на откровенного дебила. Вздохнув, она принялась объяснять. Надежды Рождественского на успешную социализацию пали крахом – Кристина с Юлей, как выяснилось, играли в Roblox. С каждым ее словом Женя чувствовал нарастающую злость. Он не понимал половину того, что она говорила, а то, что было им воспринято, вводило его в абсолютный ступор. Созревал один единственный вопрос: как? Как только можно в такое играть?

– Окей, – Рождественский больше не мог себя контролировать и расслабил лицо – теперь он выглядел раздраженно и даже немного обижено. – То есть весь смысл этой игры в донатах? Зачем вообще играть в игру, где прогресс строиться не на умениях и опыте игрока, а на донатах? Да и о каком прогрессе вообще здесь может идти речь?

Кристина нахмурилась:

– Я тебе полчаса рассказывала, в чем тут смысл, а ты услышал только слово «донат». Донаты везде есть.

– Да, но они не должны быть сутью игры!

Мальчики отвлеклись от планшета, переглянулись и с робостью стали наблюдать за баталией.

– На них не строится игра. – продолжала Кристина. – Если не хочешь – можешь вообще не платить.

– Да, и тогда у тебя не будет доступа вообще ни к чему! – Рождественский развел руками. – Что за бред? И я уже не говорю о том, как эта игра выглядит! Она в буквальном смысле уродливая. На кого это рассчитано!?

– Нормально она выглядит. – прошипела Кристина. – Ваш майнкрафт вон вообще целиком квадратный!

Рождественский замер с полуоткрытым ртом. У него потемнело в глазах и екнуло сердце. Где-то в течение десяти секунд он молчал, вылупившись на Кристину.

– Что, прости? – переспросил Рождественский. – Это что сейчас за сравнение вообще было? Во-первых, майнкрафт не квадратный, а кубический…

– Ну да, в Роблоксе и то больше форм. И какая игра после этого уродливая?

У Рождественского снова екнуло сердце, в этот раз намного больнее, чем в предыдущий. Minecraft – это не просто игра, Minecraft – это гимн целого поколения.

Minecraft представлял собой глубокую философскую доктрину и отражал в себе образ целого поколения. Minecraft – не о финальной точке, а о бесконечном путешествии, о наслаждении процессом творения и открытия, где свобода и самовыражение становятся высшей ценностью. Ни для кого не секрет, что Notch взял за основу игры идею полной свободы: живи, как пожелаешь, отбрось предрассудки, твори, будь хозяином собственной судьбы – твои возможности ограничены лишь твоим воображением.

В Minecraft прослеживаются отголоски монизма, отраженного в ощущении единства и взаимосвязанности мира, где все, от песчинки до могучего дуба, состоит из фундаментальных блоков, подразумевая общую субстанцию, лежащую в основе всего сущего; действия игрока, словно круги на воде, неизбежно влияют на окружающую среду, демонстрируя взаимозависимость всех элементов. Minecraft четко дает понять, что каждый элемент вносит вклад в общую картинку. Даже самая сложная конструкция, самое захватывающее приключение начинается с малого.

Все эти идеи нельзя описать словами – их можно только почувствовать. И каждый, кто хотя бы раз сидел ночью за компьютером в полном одиночестве, наслаждаясь внутриигровой музыкой, копал уголь, приручал собак, обустраивал собственный дом, понимает, каким спокойствием и умиротворением пропитан Minecraft. Достижение такого спокойствия в жизни – подвиг, сопоставимый с выходом из колеса Сансары.

Рождественский, в чьей голове пронеслась тысяча мыслей, стоял с полуоткрытым ртом и дергающимся глазам, как старый дед на гране припадка. Он до сих пор не мог поверить в то, что кто-то, кроме его мамы, посмел назвать Майнкрафт говном. Это поколение уже точно не спасти – Рождественский стал всерьез побаиваться, что человечество вымрет.

Как бы Рождественский ни размахивал руками, какие бы лозунги он ни выкрикивал, десятилетки не разумели смысла в его речах. Он стал с пеной у рта пояснять за культурную ценность Майнкрафта, но Кристина нагло проигнорировала его и вот уже через минуту показательно надела наушники и вновь уткнулась в телефон. Юля вообще покинула комнату – она тайком пробралась в зал и шепнула маме на ушко, что безумно хочет домой.

Мальчики зажались в углу дивана, стараясь не шевелиться. Рождественский собрался уйти, но в душе его еще осталась крупица надежды, и он спросил:

– А вы во что играете, пацаны?

Мальчики, кажется, совершенно не хотели ему отвечать, но младший Слава все же выдавил из себя:

– В Бравл Старс.

Рождественский хлопнул дверью с необычайной силой и вышел вон.

– Сумасшедший. – промямлила себе под нос Кристина.

Рождественский снова вернулся на кухню. Он подошел к окну и облокотился на подоконник, как вдруг что-то затарабанило по стеклу. Женя поправил на носу очки и посмотрел на термометр – температура была отрицательной. Случилось самое ужасное, что только могло случиться.

Начался ледяной дождь.


Хрустальный сервиз.


– Рождественский, ты человек, конечно, из категории особо одаренных. – сказала Лера, оглядываясь по сторонам.

– Я бы сказал – человек внеземной. – поддержал Зимовец.

– Да хватит, уже неделя прошла! – Рождественский сложил руки в карманы. – Вы так говорите, как будто это я тут ходил, разливал по улице воду, поливал все из шланга, чтобы ровно в понедельник город превратился в каток!

Город было не отличить от ледяного озера Коцит. Замерзшие деревья, лестницы, окна и двери были парализованы стихией. На улице стояла мертвая тишина – и хотя прошла уже почти неделя, никто до сих пор не хотел высовываться из убежищ. Большинство людей, чьи машины покрылись десятисантиметровым слоем льда, еще в начале недели сломали корку саперскими лопатами, ледоколами, всем, чем можно и нельзя. Но некоторые машины до сих пор не были спасены, и так и стояли в ледовых одеяниях. Проходя мимо таких экземпляров, хотелось плакать, ведь, при виде столь ужасающей картины, даже в сердце самого злого на свете человека пробуждалось простое человеческое сострадание.

Хуже всего приходилось деревьям – ветки не выдерживали напора, под весом льда ломались, падали на крыши, а иногда и людям на головы. От столь большого перевеса деревья, которым удалось не сломаться пополам, иногда даже вырывались из почвы с корнями. Такое особенно часто случалось с теми, что стояли на крутых склонах и холмах, каковых во Владивостоке было немало.

На прошедшей учебной неделе в школах и вузах было объявлено свободное посещение. Всю эту неделю Рождественский просидел дома, первые три дня пытаясь прийти в себя. Выходил он только в соседний ларек, и потому, вплоть до самого воскресенья, так ни разу и не испытал потребности зашить свои зимние сапоги. А когда они понадобились – было уже поздно.

Троица встретилась в середине дня, и Зимовец тут же разъяснил ситуацию, предложив на выбор три магазина. Один был на горе, другой – под горой, а путь к третьему хоть был и не близок, но лежал на прямой траектории. Выбор был очевиден, и друзья отправились к третьему магазину, медленно перебирая ногами на пониженной передаче.

Магазин скрывался в глубине спального района. Ни один из троих не знал этот район хорошо, а потому поиски магазина стали тем еще приключением. Супермаркет, в итоге, был найден, но его расположение никого не обрадовало. Местность вокруг действительно была ровной в радиусе метров так двадцати, за исключением одного момента – чертов магазин находился в земляном углублении, причем наклон был достаточно крутой, а яма была глубокая. Потому супермаркет далеко не сразу бросился в глаза – он попросту не был виден, так как стоял ниже уровня остальных домов района.