Бьерг, Арлин Харпер
Эммарилиус

Акт I. Юноша с глазами тьмы

Мир тогда еще дышал юностью – свежей, наивной, полной обещаний. Небо над Эльгра́сией простиралось бескрайним куполом, сияющим и чистым, словно слеза, скатившаяся с ресниц ребенка. Днем оно ласкало землю золотистым светом, теплым и щедрым, словно руки матери, обнимающей дитя. А ночью превращалось в черный бархат, расшитый серебряными звездами – такими яркими, что казалось: протяни руку, и пальцы коснутся холодного, мерцающего сияния.

Над этим миром царили двое – Эли́с и Вэри́н, спутники, чей вечный танец завораживал все живое. Эли́с, бледная и задумчивая, лила на землю холодный свет, дрожащий, как шепот в тишине. Вэри́н же пылал янтарем, теплым и густым, словно мед, пролитый в ночи. Их хоровод был совершенен, как сама гармония мироздания, и казалось, даже звезды замирали, следя за этим священным ритуалом.

Но однажды звезды померкли. Сначала это было едва уловимо – легкая дымка на горизонте, прозрачная, как шаль. Она стелилась по краю неба, робко, почти несмело, будто боялась быть замеченной. Но с каждым восходом туман густел, клубился, наливался тяжестью и мраком. Он полз вперед, как живой, неумолимый, словно дыхание спящего исполина.

А потом небо пало. Тьма спустилась на землю – не та тихая, успокаивающая, что приходит с ночью, а нечто иное. Она была плотной, вязкой, словно черная смола. Она не просто скрывала свет – она пожирала его. Факелы гасли в дрожащих руках, будто их душили невидимые пальцы. Костры, которые еще мгновение назад плясали оранжевыми языками, обращались в горстки холодного пепла. Даже Эли́с и Вэри́н стали лишь блеклыми пятнами, едва проступающими сквозь эту адскую пелену.

Люди шептались в темноте, голоса их дрожали. Они говорили, что это не просто туман. Это – дыхание. Дыхание Ха́оса, древнего, как сама пустота между мирами. Оно пришло не затем, чтобы остаться. Оно пришло, чтобы поглотить.

И мир затаил дыхание, ожидая конца. Ха́ос был не просто силой – он был живым воплощением тьмы. Существом, чья мощь превосходила само время. Он не просто приходил – он поглощал, высасывая свет, тепло, саму жизнь из мира, оставляя после себя лишь холодную пустоту.

Поговаривали, что это он убил Старых Богов – своих братьев и сестер. Не в битве, не в честном противостоянии, а коварно, предательски. Он жаждал власти, но не просто господства – он хотел уничтожить саму память о них, стереть их имена из мирового эха, чтобы ничто не напоминало о том, что когда-то существовала милость.

И мир погрузился в Великое Бедствие. Боги больше не отвечали на молитвы. Их храмы стояли пустыми, их алтари – оскверненными. Небеса молчали. Люди взывали к ним в отчаянии, но в ответ – лишь гробовая тишина, будто сами небеса отвернулись от всей Эльгра́сии.

Старые Боги не просто пали – они были разорваны, их тела рассыпались в прах, а сердца раскололись на части, упавшие в забытые уголки мира. Их голоса умолкли, и только ветер выл в разбитых колоннах, словно оплакивая утрату.

Но даже в самой густой тьме рождается искра. Сначала их было мало – одиночки, странники, те, кого судьба вела по забытым тропам. Они находили осколки – кусочки божественных сердец, разбросанные по миру, словно обрывки забытой молитвы.

И когда человек сливался с осколком – мир содрогался. Они менялись. Их глаза начинали светиться древней силой, кровь в жилах превращалась в жидкое пламя, а мысли пронзали время, как стрелы. Они чувствовали боль Богов, их ярость, их скорбь.

И главное – они чувствовали ненависть к Ха́осу. Теперь они шли – не как отдельные воины, а как последний щит между тьмой и светом. Их называли Оскверненными, Новыми Богами, Проклятыми Спасителями.

Но они были чем-то большим. Они были надеждой. Той самой, что зажигает огни в самых темных ночах. Той самой, что заставляет меч дрожать в руке воина перед битвой. Той самой, что может свергнуть даже вечность.

И теперь весь мир смотрел на них – с трепетом, с мольбой, с последней верой. Смогут ли они победить Ха́оса? Или станут лишь новыми жертвами в его бесконечной войне против света?

С приходом Новых Богов мир вздохнул свободнее. Казалось, сама тьма отступила перед их сиянием. Ха́ос, некогда всесильный и неумолимый, был скован, ослаблен, почти повержен. Люди вновь смеялись при свете дня, не боясь, что закат принесет с собой вечную ночь. Храмы, пустовавшие веками, наполнялись шепотом молитв, а в воздухе витало предвкушение победы.

Но среди избранных, среди тех, кто носил в груди осколки божественных сердец, был один, чья судьба искрилась трещинами.

Карра́ос. Юноша, в чьих жилах текла не только кровь, но и тьма.

Его возносили к светлым высотам, называли избранным, наследником божественной воли. Но никто не видел, как его пальцы сжимались в судорогах, как тени шептались с ним на языке, забытом еще до рождения мира.

Голос. Он приходил к нему в бессонные ночи, скользя по краям сознания, как холодный ветер, проникающий сквозь щели. Шепот, обволакивающий разум, мягкий и настойчивый, словно ладонь старого друга, легшая на плечо.

Сначала Карра́ос сжимал зубы до крови. Он вырывал из себя эти слова, как когти хищника, впившиеся в плоть. Он молился, кричал, изнурял тело тренировками – лишь бы не слышать.

Но тьма не спешила. Она ждала. И в одну из ночей, когда его воля совсем истончилась, он перестал сопротивляться.

Тьма приняла его, как родного. Она впустила его в свои глубины, показала то, что было скрыто от света. Древние знания, забытые заклинания, силу, которая жгла изнутри, как расплавленный металл. Он видел тайные тропы мироздания, понимал, как рвется ткань реальности, знал, где спрятаны слабые места Новых Богов.

Их вера. Их страхи. Их любовь друг к другу – самая опасная уязвимость.

Теперь он был не просто предателем. Он был ключом к их гибели.

Когда весть о его падении разнеслась по Эльгра́сии, мир содрогнулся. Те, кто еще вчера сражались плечом к плечу с Новыми Богами, теперь смотрели на них с сомнением.

Вера, скрепляющая царство, дала новую трещину. Теперь война шла не только на полях сражений. Она кипела в сердцах.

Свет и тьма уже не были абстракциями – они стали личным выбором каждого. Одни клялись стоять до конца, другие тайно искали компромисс с Ха́осом, третьи просто ждали, в страхе наблюдая, как мир качается на грани новой катастрофы.

А Карра́ос… Он стоял по ту сторону, смотря на бывших соратников глазами, в которых мерцала чужая тьма.

Когда тени сгустились настолько, что даже Новые Боги начали забывать вкус света, появился он – И́вьиц Ла́йбрик. Мужчина в расцвете сил, с пронзительным взглядом, в котором читалась тяжесть знаний, не предназначенных для смертных.

И он принес с собой безумие, едва граничащее с гениальностью.

– Ка́рраос – не предатель. Он – жертва.

План был чудовищным. Прекрасным.

Отделить сердце Ка́рраоса от осколка Цра́лхела. Цра́лхел, Бог Огня и небесного светило, чья сила когда-то сжигала саму тьму. Теперь его осколок пылал в груди Карра́оса, смешивая священное пламя с темной энергией Ха́оса в ядовитый коктейль. Его тело будет очищено священным пламенем, превратившись в идеальный сосуд. В очищенную оболочку будет заключена сама сущность Ха́оса. Как Амери́сте поглощает тьму на рассвете, так и тело Карра́оса станет вечной темницей для врага.

Затем сознание Нового Бога должно было быть погружено в Небытие – бескрайнее пространство, где он бы медленно умирал, постоянно теряя связь с реальностью и своей властью.

Постепенно пустая оболочка стала бы серебряной пылью, символизируя конец старого порядка и растворение в небесах, возможно, открывая путь для создания нового мира, свободного от разрушительного влияния Ха́оса. И́вьиц верил, что этот рискованный план может привести к долгожданному перерождению.

Новые Боги стояли на краю гибели. Половина мира уже канула во тьму, поглощенная отчаянием. Где-то вдалеке рушились города, реки превращались в черных змей, а люди, лишенные надежды, молились о конце. Времени не оставалось.

И тогда они решились.

Пока Боги отвлекали Карра́оса, сковывая его силу в яростном противостоянии, И́вьиц Ла́йбрик сделал свой ход. Он прорвался сквозь вихри темной энергии, его одежда обугливалась, кожа покрывалась кровавыми трещинами от близости к Ха́осу, но он не остановился. В последнем рывке он вонзил руки в грудь Карра́оса и – вырвал осколок.

Потускневшее сердце Цра́лхела, некогда пылающее священным огнем, теперь было почти черным, пропитанным тьмой. С его извлечением Карра́ос рухнул на колени. Его глаза, еще мгновение назад пылающие мраком, потухли. Он больше не сопротивлялся – лишь слабо дергался, как марионетка с оборванными нитями.

Но это было только начало. Новые Боги, собрав остатки сил, начали ритуал. Они сомкнули круг вокруг безвольного тела Карра́оса, и их голоса слились в едином заклинании. Ха́ос, лишенный якоря в виде осколка, бешено метался внутри юноши, разрывая его на части.

Карра́ос бился в агонии. Его хрупкое тело не было создано для такой ноши – кожа трескалась, изо рта хлынула черная жижа, кости ломались и срастались вновь под напором тьмы. Но он держался. Потому что другого выхода не было.

Тьма, заполонившая мир, начала сворачиваться. Как вода, уходящая в воронку, она стягивалась обратно – к Эргра́ду, к тому самому месту, где лежал теперь не человек – сосуд.

Карра́ос больше не был ни юношей, ни Богом, ни даже человеком. Он стал дверью, запертой на тысячу замков. Его сознание медленно растворялось в Небытие, а тело оставалось здесь – вечным напоминанием о том, какой ценой достался свет.

Реальность вокруг Карра́оса начала распадаться на частицы. Стены храма растворились, как дым. Лица Новых Богов превратились в размытые пятна. Звуки исказились, растянулись в бесконечность. Земля ушла из-под ног, время потеряло смысл. Осталось только падение. Воспоминания вспыхивали и гасли, ощущение тела исчезло, осталось лишь смутное «я».

Это не было ни жизнью, ни смертью. Это было бесконечное растворение, медленное стирание личности. Вечное одиночество без надежды на забвение.

По мере того, как сознание Ха́оса погружалось в Небытие, вся тьма отступала. Лишь над Эргра́дом – городом, в котором пребывал сосуд, – теперь уже всегда нависали тучи.

После великой победы над тьмой, Новые Боги обратили свои взоры к И́вьицу Ла́йбрику. К человеку, который вложил все свои силы и зная в спасение своего мира. В их сияющих очах читалось не только признание, но и нечто большее – предложение, которое никто в здравом уме не осмелился бы отвергнуть.

– Прими осколок сердца Цра́лхела, – возгласил Сарго́н. – Стань одним из нас, воссядь в чертогах Вечности, и да пребудет с тобой сила древнего пламени.

Тишина повисла в воздухе, наполненном ожиданием. Но прежде чем эхо этих слов успело затихнуть, И́вьиц уже качал головой.

– Нет.

Этот единственный слог, произнесенный без тени сомнения, поверг собравшихся в оцепенение. Даже ветер, игравший минуту назад в складках их одежд, замер, словно испугавшись собственной дерзости.

Сарго́н, чей лик за минуту сиял божественным величием, теперь потемнел, как предгрозовое небо.

– Ты отказываешься? – его голос дрогнул, впервые за долгие годы. – От силы, о которой смертные могут лишь мечтать? От бессмертия? От власти?

И́вьиц стоял непоколебимо, его взгляд был спокоен, но в глубине глаз горел тот самый огонь, что совсем недавно спас Эльгра́сию.

– Вы называете это силой, – заговорил он, и каждое его слово падало, как камень в тихие воды. – Но что есть ваша мощь без веры тех, кто взывает к вам? Без надежд, что возносят к вам простые люди? Вы – Боги, но ваше могущество зиждется на их вере. А это… – он сделал паузу, – не сила, а зависимость.

Сарго́н сжал кулаки, вокруг него затрепетал воздух от сдерживаемой ярости. – Ты осмеливаешься…

– Я осмеливаюсь быть свободным, – тут же прервал его И́вьиц. – Не желаю быть вечным должником перед теми, кто будет молиться мне. Не хочу, чтобы моя сущность зависела от количества свечей, зажженных в мою честь. И уж тем более… – его взгляд скользнул по рядам Богов, – не намерен разделять вашу участь, когда однажды вера иссякнет.

Наступила мертвая тишина. Даже дыхание ветра казалось кощунством в этой внезапно возникшей бездне непонимания между смертным и бессмертными.

И́вьиц повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.

– Я предпочитаю остаться тем, кто действует, а не тем, к кому взывают. Пусть мой путь будет короче вашего, но он будет моим.

И когда он шагнул за пределы круга, земля под его ногами не затряслась, небеса не разверзлись. Простой человек сделал свой выбор – и в этом выборе было больше истинной силы, чем во всех божественных осколках мира.

И́вьиц Ла́йбрик, всегда отличавшийся непокорным нравом и железной волей, не побоялся отвергнуть божественный дар. Но когда ему предложили иную судьбу – стать не Богом, а Хранителем, стражем осколка сердца Цра́лхела, – он согласился без колебаний.

Не ради силы. Не ради славы. А ради долга.

С того момента род Ла́йбрик стал гранью между человеческим и божественным. Осколок Цра́лхела – не бездушный артефакт. Он чувствует, видит, выбирает. С самого рождения дети этого рода проходили испытание: к кому из них потянется пламя? Чье сердце окажется достаточно сильным, чтобы выдержать бремя?

Никаких споров. Никаких распрей. Только воля осколка.

Они не были Богами. Они не требовали молитв, не строили храмов. Они просто стояли на страже.

Прошли века. Много веков. Четыре тысячи лет сменили друг друга, как волны океана, накатывающие на берег времени. И сквозь все эти годы, сквозь падения империй и рождение новых королевств, род Ла́йбрик стоял неколебимо – живой мост между божественным и смертным.

Они стали легендой.

Когда-то простые Хранители Ла́йбрики восседали во главе всей Эльгра́сии наравне с Новыми Богами. Их слово значило не меньше, чем глас божества.

Их достижения становились учебниками. Их ошибки – предостережениями. Их жизнь – эталоном. Самые выдающиеся заклинатели происходили именно из этого рода, и никто не сомневался в мощи их силы. Их влияние и мудрость были непререкаемы, а их долг перед осколком сердца Цра́лхела был не только обязанностью, но и честью.

Акт I. Наследие

Тейн Ла́йбрик летел по коридорам цитадели, словно гонимый ветром. Его шаги, быстрые и легкие, эхом отражались от древних каменных стен, смешиваясь с тихим гулом магии, что витала в воздухе плотным, почти осязаемым туманом.

Сердце юного заклинателя бешено колотилось – не только от скорости, но и от осознания того, что сегодня всe изменится. Сегодня он станет Хранителем.

На мгновение он замедлил шаг перед одним из величественных гобеленов, украшавших коридор. На нeм был изображен легендарный Хранитель, который четыре сотни веков назад остановил нашествие мрака. Его лицо, вытканное золотыми и алыми нитями, казалось, смотрело прямо на юношу – строго, но с одобрением.

Но тут же в груди сжалось холодное кольцо сомнения. А вдруг он не справится? Вдруг его силы окажутся недостаточными? Вдруг осколок Цра́лхела не примет его, как когда-то не принял родного старшего брата?

Тейн резко встряхнул головой, отгоняя дурные мысли. И с новым решительным вздохом рванул вперед, к массивным дверям зала, за которыми его ждала судьба.

Двери, высеченные из черного мрамора с прожилками золота, возвышались перед ним, холодные и безмолвные. На них были выгравированы руны, которые Тейн учился читать с самого детства.

Он остановился, склоняя голову. Маг соединил указательный и средний палец, осторожно касаясь ими губ, и тихо произнес:

– Elsimus.

Двери беззвучно разошлись, открывая путь в зал. Круглый, словно отлитый по мерке небесной сферы, он был полон мягкого сияния. В центре, на алтаре из черного обсидиана, парил осколок. Не просто светился – жил. Его пульсирующий свет напоминал дыхание спящего дракона, то разгораясь золотистыми всполохами, то затихая до теплого янтарного свечения.

Тейн замер на пороге, ощущая, как холодный мрамор пола проникает сквозь тонкие подошвы сапог.

– Ты опоздал. – голос Ви́лмота Ла́йбрика, обычно теплый и наставнический, сейчас звучал как удар хлыста.

Юноша вздрогнул, отрывая взгляд от осколка. Его дядя стоял в полном облачении Хранителя: темно-синяя ряса, расшитая серебряными нитями в виде языков пламени, тяжелый посох с рунами, которые слабо светились голубоватым светом. Лицо Ви́лмота было непроницаемо, но в глазах читалось беспокойство – не за опоздание, а за то, что племянник упустил важный момент подготовки.

– Дядя! – радостный возглас сорвался с губ прежде, чем он успел себя остановить.

И тут же – резкое осознание. Они здесь.

Шимо́н, средний из Новых Богов, мягко вздернул уголки губ. Белоснежные волосы, и улыбка, которая могла бы согреть, если бы не ледяная глубина его взгляда. И Ада́д, темноволосый, с вечной усмешкой на лице, скрестивший руки на груди. Его присутствие всегда ощущалось как легкое давление на виски.

Тейн резко выпрямился, сглотнув ком в горле.

– Прошу прощения за опоздание, Великие и Хранитель. – он склонился в почтительном поклоне, чувствуя, как капли пота скользят по спине под тканью одежд.

Услышав за спиной легкий, словно звон серебряных колокольчиков, смех, Тейн вздрогнул от неожиданности. Обернувшись, он увидел Великую Эли́шву— одну из Новых Богов, чьи рыжие волосы казались сотканы из осеннего пламени, а глаза сверкали, как два живых изумруда, вобравших в себя всю зелень летних лесов.

– Юный Тейн, – ее голос был теплым, как свет очага после ненастной погоды, – твой дядя просто предпочитает, когда приходят ранее положенного.

Она лукаво подмигнула, словно делилась с ним какой-то забавной тайной, и жестом указала на массивные песочные часы, стоявшие на резном столике из хайзелевской древесины у стены. Песок еще не успел полностью осыпаться вниз.

Тейн почувствовал, как тяжелый камень тревоги наконец отпускает его грудь. Уголки его губ дрогнули, и на лице расцвела робкая, но искренняя улыбка.

Взгляд невольно скользнул к песочным часам. Детские воспоминания тут же нахлынули волной.

– Снова ошибся, Тейн! – строгий голос наставника.

– Песок не лжет, в отличие от механизмов. – терпеливые объяснения дяди.

Долгие часы тренировок, пока он учился считать время по падающим крупицам…

Он вспомнил тот день, когда осколок впервые отозвался на его прикосновение. Ему едва исполнилось десять, если не меньше. Тогда он еще не понимал, что это значит – быть Хранителем. Но с тех пор каждый его день был подчинен железной дисциплине.

Перспектива стать Хранителем давила на Тейна, словно тяжелый плащ, сшитый из чужих ожиданий. В то время как его братья, сестры и прочие родственники видели в этом предназначении высшую милость, почти благоговейный дар, он ощущал лишь холодную тяжесть на плечах. Для них избрание осколка – крошечной частицы души великого Цра́лхела – было величайшей честью, венцом судьбы. Они готовились к этому с трепетом, словно монахи, принимающие обет. Но Тейн не был похож на них.

Судьба, словно насмехаясь, выбрала самого младшего из Ла́йбриков – того, чей нрав пылал, как неукротимое пламя, кто скорее рвался в бой, чем к тихому служению. Весть о том, что осколок избрал именно его, повисла в воздухе, ошеломляя всех родных и близких. В их глазах читалось недоумение: как этот неугомонный, своевольный юнец сможет нести столь великую ношу?

Но сомнения не значили отказа. Семья взялась за его обучение с фанатичным рвением, словно пытаясь выковать из необузданного металла Тейна идеального Хранителя. Среди всех особенно выделялся дядя Ви́лмот – нынешний Хранитель, чей взгляд, полный понимания и скрытой печали, казалось, видел гораздо больше, чем говорил.

Ви́лмот относился к юноше с терпением, которого хватило бы на целый монастырь смиренных послушников. Он мог быть строгим – да, порой даже занудным, твердящим о долге и традициях, – но никогда не ломал Тейна грубым натиском. Не впихивал в него знания, как в переполненный сундук, не требовал слепого подчинения. Вместо этого он давал ему самое драгоценное – время. Время, чтобы осмыслить. Время, чтобы принять. Даже если это принятие будет горьким, как стебель велариуса.

И Тейн боготворил его за это.

Ви́лмот стал для него не просто дядей – он стал якорем, светом в беспросветном море семейных ожиданий. Настоящим отцом, в отличие от того, чье равнодушие обжигало хуже открытого пламени. Отец не видел в нем сына – лишь очередного Ла́йбрика, Хранителя для осколка. А Ви́лмот… Ви́лмот видел самого Тейна.

Они проводили вместе почти каждый день, и в этих тихих беседах, в совместных тренировках, в молчаливых взглядах юный заклинатель нашел то, чего был лишен с рождения – ощущение, что он не один. Что его слышат. Что его не предадут.

А Хранитель? Он и сам не замечал, как привязался к этому упрямому, пылкому мальчишке. Он понимал, что Тейну нужно куда больше, чем просто заученные заклинания и ритуалы. Ему нужна была опора. Не просто учитель, а тот, кто не отступит, даже когда сам Тейн будет готов сдаться.

И Ви́лмот не собирался его бросать.

Тейн сделал шаг вперед, алтарный воздух сгустился, словно наполненный древним шепотом. Багровый осколок лежал перед ним, пульсируя ровным, почти живым светом – теплым, но с оттенком чего-то нездешнего. Он притягивал взгляд, гипнотизировал, словно зовя без слов. И Тейн не мог сопротивляться.

Что-то глубоко внутри рвалось навстречу этому мерцанию, словно забытая часть его души узнавала родное. Осколок был частицей сердца одного из Старых Богов, и в его дрожащем свечении чувствовалась древняя, нечеловеческая мощь.

Пальцы сами потянулись вперед. Прикоснуться. Хотя бы на миг. Ощутить эту силу в каждой клетке, в каждой капле крови – она обещала огонь в жилах, знание веков, власть над самим временем.

Но он сжал кулаки. Не ему. Не сейчас.

По древнему закону, дотронуться до осколка мог лишь Великий – или тот, кто будет избран. Тот, кто сможет заменить Карра́оса, вобрав в себя ярость и мудрость божественного осколка.

И пророчество гласило, что этот год – последний. Избранный должен явиться. А задача Хранителя была не просто охранять. А найти того, кто не сгорит.

Осознав, сколько работы, забот и ответственности предстояло на этом пути, юный заклинатель тихо вздохнул и отвернулся от алтаря. Тяжесть будущего обрушилась на него, как каменная плита.

Он стоял, чувствуя, как грудь сдавливает невидимыми цепями. Столько работы. Столько жертв. Столько одиночества впереди.

– Ты уверен? – будто прошептал где-то в глубине его сознания холодный голос сомнения.

Но ответ уже созрел в сердце.

Тейн медленно выдохнул, отрывая взгляд от пульсирующего багрового света, и впервые за все время почувствовал спокойствие.

Не потому, что страх исчез. А потому, что выбора больше не было.

– Я готов. – голос не дрогнул.

Голова склонилась не в покорности, а в принятии. Он не хотел этой ноши. Но теперь она была его.

Из полумрака шагнул высокий мужчина. Среди Новых Богов Сарго́н возвышался, как утес среди волн. Он носил в груди осколок сердца Элиота́рна – одного из первых Старых Богов, чье имя теперь произносили лишь в священных текстах. И если другие Боги пытались соответствовать наследию своих предшественников, то Сарго́н – был его живым воплощением. Копия? Нет. Совершенство.

Его борода, черная, как ночь перед грозой, была тронута редкими серебристыми нитями – будто само время осторожно касалось его. Медленно, с непререкаемым величием, он поднял руку и прижал большой палец ко лбу Тейна.

Холод. Мгновенная, пронзительная вспышка и на глабелле вспыхнула руна, серебряным светом выжигая себе место на коже. Она пульсировала, медленно впитываясь, растворяясь во плоти, но оставляя за собой легкую дрожь, бегущую по жилам, и покалывание, будто кто-то вплетал в его кровь звездную пыль.

Заклинатель вздрогнул, но не отстранился. Когда он поднял взгляд, Ви́лмот стоял неподвижно, с привычной сдержанностью кивнув. Но на миг – только на миг – Тейну показалось, что в уголке его губ дрогнула тень улыбки.

Он повернулся к алтарю. Ладонь протянулась вперед. Глаза закрылись. И тогда – ветер. Легкий, почти невесомый, он ворвался в зал, принеся с собой аромат мяты и мускуса, густой, опьяняющий, заполняющий легкие до боли. Сознание поплыло, мысли растворились, и в следующий миг – его кожа вспыхнула.

Руны. Десятки, сотни – они проступали на смуглых руках, словно невидимый писец торопливо выводил древние символы, вплетая их в саму плоть. Дрожь прокатилась волной, от пяток до макушки.

А потом – боль. Резкая, жгучая, словно раскаленная игла вошла в ладонь и пронзила насквозь. Тейн дернулся, инстинкт кричал отдернуть руку, но нет. Не сейчас. Не здесь.

Зубы сжались до хруста, скулы напряглись, но он не отступил. Это было его испытание. Его путь. И где-то в глубине сознания, сквозь туман боли, он чувствовал – на него смотрят.

– Как… интересно… – тонкий, словно шелковый нож, голосок прорезал тишину зала.

Из полумрака колонн лукаво щурились темные глаза – девушка наблюдала за ритуалом с едва скрываемым любопытством, будто знала что-то, чего не знал никто другой.

Ветер стихал, руны таяли на коже, словно утренний иней под солнцем. Тейн медленно выдохнул, опуская дрожащую руку.

– Отныне ты – Хранитель осколка. – голос Сарго́на прокатился по залу, гулкий, как удар колокола.

Облегчение? Да, оно пришло, но лишь на миг. Потому что следом на плечи легла новая тяжесть – тяжесть долга, который теперь будет с ним всегда.

До тех пор, пока не явится тот самый. Избранный. Достойный. Тот, кто сможет принять в себя сердце древнего Бога. Быть избранным – значило вкусить сладчайший мед милости Богов.

Хранитель. Это слово звучало как благословение, как высочайшая честь, о которой мечтали поколения. Оно передавалось из уст в уста с благоговейным трепетом, словно священная реликвия.

Но для Тейна… Для Тейна это было цепью. Тюрьмой без решеток.

Пока его братья и сестры шли туда, куда звало их сердце, он стоял на месте, прикованный к алтарю незримыми узами долга. Они дышали полной грудью, в то время как его собственное дыхание сжималось под тяжестью ожиданий.

Судьба? Да, она была предопределена. Но разве это делало ее справедливой?

Он стискивал зубы, чувствуя, как гнев и горечь поднимаются комом в горле. Почему именно он? Почему не кто-то другой – более стойкий, более готовый, более… желающий этого?

Но затем – тихий голос разума. Он был нужен. Не как Тейн, не как человек – но как щит. Как свет во тьме.

И пусть его ноги гудят от усталости, пусть душа рвется на части – он должен был нести этот груз.

Потому что иначе – кто?

Покинув место проведения ритуала, юноша подошел к большому окну. Цитадель возвышалась над городом, как каменный страж, а Тейн стоял у окна, словно узник, взирающий на мир, который больше не принадлежал ему.

Город раскинулся внизу – оживленный, пестрый, свободный. Дымок из труб, крики торговцев, смех детей, бегущих по мостовым – все это теперь было так близко и так недостижимо.

Башня стала его новым домом. Золотой клеткой. Он сжал ладони, ощущая под пальцами шероховатость свежих рубцов.

– Будешь так хмуриться и морщины появятся раньше времени. – послышался нежный женский голос со стороны круглого зала, нарушая тягостное молчание.

Хранитель резко обернулся – и мгновенно склонился в почтительном поклоне, едва уловив аромат едва распустившихся бутонов люминисса. – Великая Джафи́т.

Она подошла бесшумно, словно ступая не по камню, а по воздуху, и встала рядом, устремив взгляд вдаль. Тейн последовал ее примеру, но вскоре глаза его предательски скользнули в сторону.

В стекле мерцало отражение Богини – совершенное, как Эли́с в ночи, но с теплым огнем в глазах.

Он замер. Не мог отвести своих голубых глаз от этого образа, который казался ему одновременно величественным и загадочным. Поймав на себе взгляд юного заклинателя, девушка улыбнулась. И Тейн вдруг осознал, что краснеет, как мальчишка, поспешно отвернувшись к окну, будто город внизу внезапно стал невероятно интересен.

– Надо же. – ее голос прозвучал задумчиво, словно струна, затронутая ветром.

Богиня смотрела на него свысока, но в ее взгляде не было ни высокомерия, ни снисхождения. Только тихое любопытство, словно она разглядывала диковинный цветок, пробившийся сквозь камень.

– Скажи мне, юный Тейн, ты веришь в перерождение?

Он замер, почувствовав, как что-то сжимается у него внутри.

– Не знаю, – наконец выдавил он в ответ, пожимая плечами. – В нынешние времена все имеет место быть.

Голос предательски дрогнул на последнем слове, сорвавшись в писк, и он стиснул зубы, чувствуя, как горячая волна стыда заливает шею и щеки.

Джафи́т тихо рассмеялась – звук был похож на журчание ручья подо льдом. Она развернулась и прислонилась к оконной раме, закрыв глаза.

Только сейчас Тейн разглядел ее ресницы – длинные, густые, будто черный бархат, отбрасывающие теневые полумесяцы на бледные щеки.

Он смотрел слишком открыто. Слишком нагло.

– На меня давно никто так не взирал, – вдруг прошептала Богиня. – Разве что сам И́вьиц.

Хранитель почувствовал, как в ее словах зазвучало что-то теплое и терпкое – словно мед, настоянный на листьях тавариуса. Этот противный, вяжущий привкус, который сначала обжигает язык, а потом оставляет за собой странную сладость. Нежность. Печаль. Что-то еще…

Он поспешно отвернулся, уставившись на город, но уже не видел его.

– Вы ведь любили его? – слова сорвались с губ раньше, чем разум успел их обуздать.

Повисла тяжелая пауза – и Тейн тут же пожалел о своей дерзости.

– Прошу прощения за вольность, – поспешно склонил он голову, чувствуя, как горят уши. – Я не смел…

– Юный Тейн. – ее голос перебил его, мягкий, но не терпящий возражений. – Скажи, знаешь ли ты, что такое любовь?

Вопрос повис в воздухе, колючий и неожиданный. Ла́йбрик замер, словно споткнувшись о собственные мысли.

– Я… – губы предательски дрогнули.

В голове мелькнули заученные фразы из книг Вилмота – сухие, безжизненные, как пожухлые осенние листья.

– Любовь – это всего лишь выброс гормонов.

Джафи́т слегка усмехнулась, и в уголках ее глаз заиграли искорки.

– Так, несомненно, ответил бы Ви́лмот. – в ее голосе звучала теплая насмешка. – Но я спрашиваю не его. Я спрашиваю тебя.

Тейн замолчал. Его взгляд утонул в свинцовых тучах, веками нависающих над Эргра́дом. Теплая ладонь прижалась к холодному стеклу, оставляя запотевший след, когда он наконец произнес, глядя на расплывчатое отражение Богини:

– Я не знаю.

– Разве ты никогда не любил?

– Те чувства, что воспевают поэты… Я не уверен, что способен их испытывать. Да и вряд ли когда-нибудь смогу.

– Почему ты так уверен? – ее брови приподнялись. – Или, быть может, ты боишься любви?

Вопрос, словно удар кинжалом, застал его врасплох. Боялся? Разве можно бояться того, что он всегда считал недостойной слабостью? Он – Хранитель. Его предназначение возвышалось над всеми мирскими привязанностями. Лишь единицам удавалось совместить долг с семьей. Чаще всего миссия переходила к племянникам, как случилось с ним самим.

Ви́лмот. Его дядя никогда не знал отцовства, принеся личное счастье в жертву служению.

И вдруг Тейна осенило: теперь, когда оковы ответственности спали, у дяди появился шанс. Шанс на ту самую жизнь, которую он сам когда-то отверг.

Но почему же тогда в груди так предательски ныло? Мысль о том, что Ви́лмот покинет цитадель, заставляла сердце сжиматься. Больше не будет их долгих бесед в библиотеке, когда старый Хранитель, не замечая глазевшего в окно племянника, увлеченно рассказывал о падении Эльгра́сии. Да, эти монологи порой раздражали. Но теперь, когда они могли оборваться навсегда, Ла́йбрик вдруг осознал – он готов слушать их вечность.

– Юный Тейн?

Его мрачные размышления растворились, словно утренний туман под редкими лучами Амери́сте, когда прозвучал ее голос – мягкий и мелодичный, будто колыбельная, что мать напевает ребенку. Легкое прикосновение ее руки к его плечу ощущалось как весенний ветерок.

– Я… Я не боюсь любви, – выпалил Тейн, слова его спотыкались, а взгляд упорно избегал встречи с ее глазами. – Она мне просто не нужна.

Сердце Джафи́т сжалось от этих слов. Он ведь еще так молод… В ее памяти всплыл образ озорного мальчишки с растрепанными смольными волосами и озорными небесными глазами. Когда же он успел превратиться в этого угловатого юношу с нахмуренным лбом? Хотя, если приглядеться, в уголках его глаз все еще пряталась та самая мальчишеская живость.

– Хм-м, – легкий смешок сорвался с ее губ, когда она убрала руку. – По годам ты взрослый, а вот сердцем еще совсем дитя.

Тейн резко поднял голову, бровь нервно дернулась вверх. Опять эти снисходительные слова! “Малыш”, “неопытный”, “наивный” – сколько еще он должен это слышать? Лишь Ви́лмот, лишь он один видел сквозь эту защитную скорлупу, которую юнец так тщательно выстраивал год за годом.

Джафи́т лишь рассмеялась в ответ на его возмущенный взгляд.

– Возможно, где-то в бескрайних мирах, – ее голос зазвучал загадочно, словно эхо из другого измерения, – уже ждет та, что предназначена тебе. Или не в этих мирах вовсе.

Юноша непроизвольно напрягся. В словах Богини сквозило что-то намеренно недосказанное. Но задавать вопросы было себе дороже – он и так сегодня переступил все границы приличия.

– До скорой встречи, юный Тейн. – ее шелковое платье едва слышно зашуршало, когда она скользнула ко входу в зал.

Заклинатель застыл, завороженный совершенством каждого ее движения. Да, Джа́фит была воплощением божественной красоты, но даже мысль об этом казалась кощунственной. В Эльгра́сии за такие фантазии не просто карали – стирали с лица земли целые роды, предавая их пламени.

– Само ее существование священно. – сурово напомнил он себе, с силой сжимая подоконник, пока костяшки пальцев не побелели.

Акт I. Недосягаемый свет

Последние лучи заката догорали за высокими витражами круглого зала, окрашивая каменные стены в кроваво-багровые тона.

Ему предстояло провести здесь ночь. Наедине с осколком. Наедине с самим собой.

Ви́лмот приблизился бесшумно, словно тень, и протянул ему фамильный посох – черный, как сама ночь, с вырезанными рунами, что мерцали при слабом свете.

Дядя уже не носил с собой фамильяра. Его спутник, частица его души, исчез, растворившись вместе с утраченным статусом хранителя.

На мгновение Тейну стало не по себе. Фамильяр – это не просто инструмент. Это отражение. Друг. Тот, кто знает тебя лучше, чем ты сам. И теперь он должен был создать своего. Из собственной души.

Мысли сбивались в рой, как испуганные птицы, но он резко встряхнул головой, словно отгоняя назойливых мошек. Посох. Нужно сосредоточиться на посохе.

Пальцы сомкнулись вокруг древка. И мир взорвался.

Визг стали. Треск пылающих библиотек. Шепот заговорщиков в тени арок. Крики матерей, прижимающих детей к груди. Грохот падающих колонн. Вся история Эльгра́сии пронеслась перед ним за одно мгновение.

Ви́лмот предупреждал. Но никакие слова не подготовили его к этому. Грудь сжало, будто невидимый кулак вонзился в ребра. Ноги подкосились.Он чуть было не упал на колени. Но посох из рук не выпустил. Не мог, даже если бы захотел.

Это было слишком. Слишком много лиц. Слишком много смертей. Слишком много шепотов, вплетавшихся в его собственные мысли.

Посох не был инструментом. Он был гробницей. Архивом. Зеркалом, отражающим всю боль и славу Эльгра́сии. И теперь это стало его ношей.

Тейн качнулся, подобно хрупкому стеблю на ветру, но устоял. Упасть сейчас – значит опозориться не только перед Ви́лмотом, но и перед всеми собравшимися Ла́йбриками, чьи взгляды впивались в спину, словно кинжалы. Каждый из них пришел сюда с одним вопросом: достоин ли этот юнец носить звание Хранителя?

Видения рассеялись, оставив после себя металлический привкус страха на языке. Воздух в зале стал густым, как тягучее липкое нечто – дышать было невозможно, горло сжимала невидимая петля. Но пальцы Тейна еще крепче впились в посох, будто это был единственный якорь в бушующем море.

Опираясь на древко, он выпрямился во весь рост и медленно обвел взглядом зал, встречаясь глазами с каждым. Не смог обойти стороной и своего отца. Человека, что удостоил вниманием всех своих детей, кроме одного, самого младшего – Тейна.

Та́ргназ Ла́йбрик. Человек, который никогда не видел в нем сына – только недоразумение, случайно удостоенное фамилии. Все эти годы жестоких тренировок, унижений, холодного молчания за семейным столом – все это было не закалкой, а наказанием. Наказанием за то, что он осмелился родиться не тем, кого ждал отец.

Шрамы на теле заныли в унисон со шрамами на душе. Но сейчас, впервые в жизни, он стоял выше своего отца. Не в прямом смысле, а лишь потому что теперь именно он был Хранителем. Изменить это Та́ргназ уже не мог.

В тот миг, когда взгляды отца и сына встретились, Тейн всей душой жаждал увидеть хоть намек на гордость, крохотное признание. Но Та́ргназ лишь холодно хмыкнул и отвернулся, будто перед ним стоял чужой.

Удар был тихим, но сокрушительным. Плечи Тейна незаметно ссутулились, глаза потухли, словно в них погасили свечу.

Мгновение слабости. Но Ви́лмот заметил. Сердце дяди сжалось. Ему отчаянно хотелось обнять этого мальчишку, прижать к груди, как делал это в детстве, когда Тейн разбивал колени в первых тренировках.

Но ритуал – жестокий, нерушимый – не позволял. И тогда вперед вышел Сарго́н.

Его теплая ладонь легла на плечо Тейна, крепко сжимая.

– Да здравствует новый Хранитель осколка сердца Цра́лхела! – голос гремел, заставляя дрожать витражи.

И род Ла́йбриков, вместе с собравшимися Богами – все, как один – подняли кубки, трижды вторив:

– Да здравствует Хранитель!

Громкий хлопок десятков кубков, разбивающихся о мрамор, отозвался эхом под сводами зала. Тейн невольно скривился – он буквально чувствовал, как древний пол содрогается под этим варварским ритуалом.

“Сколько же поколений Ла́йбриков оставили свои следы на этих плитах? И, что важнее… Кто все это будет убирать теперь?”

Мысли переключились с возвышенного на будничное – типично для него. Но едва он успел мысленно вздохнуть, как щелчок пальцев. Не его. Не Ви́лмота. Чей-то невидимый.

И вдруг – осколки взметнулись в воздух, замерли на мгновение, переливаясь в свете факелов, а затем распались на миллионы серебряных пылинок, исчезая словно утренний туман над рекой.

“Ну что ж… Хоть одна проблема решилась сама собой”, – кривая усмешка скользнула по его лицу, оставшись незамеченной в торжественной тишине.

Магия Великих работала исправно – убирала последствия, но не могла стереть главного. Ощущения, что он всего лишь марионетка в этом древнем спектакле.

Легкое прикосновение к плечу заставило Тейна вздрогнуть. Подняв голову, он встретил пронзительный взгляд Великой Роми́ны – ее серебристые волосы казались почти прозрачными в тусклом свете зала, а голубые глаза изучали его с неподдельным интересом.

Казалось, она буквально прочитала его мысли о разбитых кубках – уголки ее губ дрогнули в едва уловимой усмешке.

– Ну что, Хранитель, – ее голос звучал тихо. – готов к своему первому испытанию?

Прежде чем он успел ответить, Роми́на повернулась к остальным Великим, бросив на них насмешливый взгляд.

И тут же, словно по мановению волшебной палочки, раздался радостный возглас Эли́швы.

– А теперь – на пир!

Толпа медленно растекалась из зала, словно отлив, унося с собой шепот восхищения и звон бокалов. Вскоре ритуальный зал опустел, оставив Тейна в одиночестве – если не считать Ви́лмота, который стоял поодаль, словно ожидая этого момента.

Теплые руки вновь легли на плечи юноши, крепко сжав их. И откуда у всех взялась эта привычка? Чем их так притягивали его плечи?

– Тейн. Десятилетия подготовки. А в твоих глазах до сих пор живут сомнения.

Юноша вздрогнул, почувствовав, как предательская дрожь пробежала по спине.

– Дядя. – голос сорвался, став вдруг слишком хрупким, слишком юным для нового Хранителя. – Я просто… – пауза, глубже вдох. – Все еще под впечатлением. Не беспокойся. – он искривил губы в неестественной улыбке, чрезмерно натянутой.

Ви́лмот не поверил. Но оценил эту попытку. Попытку быть сильным, как и подобает Ла́йбрику. Легкое похлопывание по плечу – молчаливое “горжусь тобой” – и он развернулся, направившись к выходу.

Тейн не позвал его. Только смотрел вслед. Голубые глаза – широкие, полные немого вопроса, мольбы, детской надежды, что может быть… Может быть, он все же обернется?

Но дверь закрылась. И тишина стала еще громче.

Слова. Их было так много. Вопросы. Страхи. Мольбы. Но все это застряло где-то под ребрами, колючим комом, что ни проглотить, ни выплюнуть.

Он – Хранитель. Символ. Оплот. Живой щит. Не человек – функция. Не Тейн – Ла́йбрик.

И дядя… Дядя больше не придет укрыть его своим плащом, когда отец-буря обрушится с упреками.

Тишина. Наконец-то тишина.

Тейн опустился на пол, спина прислонилась к холодному камню алтаря. Первый за сегодня, настоящий выдох вырвался судорожно, шумно, неприлично откровенно. Ладонь грубо прижалась к глазам, словно могла задавить предательскую влагу. Губы сжались в тонкую белую нить.

Тик-так.

Где-то в углу комнаты капала вода. Мерный, почти механический звук.

Тик-так.

Как песок в тех самых часах, что отсчитывали последние минуты его свободы.

Тейн сидел, сгорбившись, прижав колени к груди, словно пытаясь вернуть себе то состояние, когда он был еще достаточно мал, чтобы прятаться в складках дядиного плаща. Никто не спасет его от этой участи. Никто не возьмет его за руку и не выведет из этого зала.

Потому что он – Ла́йбрик. А Ла́йбрики не бегут.

Слезы – горячие, ядовитые, недетские – текли по лицу, оставляя на щеках ожоги. Он вытирал их. Стирал. Размазывал. Но они возвращались.

Как возвращались страхи. Как возвращались сомнения. Как неотвратимо приближался момент, когда он перестанет быть просто Тейном и станет Хранителем.

– Ты ведь в ужасе. – голосок прозвучал неожиданно. Звонкий, мальчишеский, будто смех из детства.

Тейн вздрогнул, резко опустив руку. Перед ним парил маленький светящийся шарик – белый, почти прозрачный, с голубыми глазами, точь-в-точь как его собственные.

– Что за… – он медленно протянул ладонь, и комочек света устроился на ней – Кто ты? – легкое тепло медленно растеклось по пальцам.

– Твой фамильяр. – ответ прозвучал так естественно, словно это было очевиднее всего на свете.

Тейн приподнял бровь, изучая свое новое приобретение.

– И все фамильяры выглядят как… белые пушистые комки? – ноты сарказма просочились в голосе.

– А какой я должен быть? – шарик фыркнул, его голубые глазки сузились от возмущения.

– Ну… – юноша задумался. – Зверь. Птица. Хоть какой-нибудь дракончик. – он покрутил ладонь, разглядывая фамильяра под разными углами.

– Ну да, я не без изъяна, но и ты ростом не вышел. Я – это ты. Только честнее. – тот надулся, если вообще можно было надуться, будучи шариком.

– Значит, я…

– Да. Такой же круглый и несуразный, – фамильяр захихикал от собственных слов, но вдруг стал серьезным. – Но светлый. Очень.

Слова про рост юноша пропустил мимо ушей. Уж больно он привык к подобным высказываниям. Его лишь заинтересовали последние слова фамильяра.

Тейн замер, почувствовав, как что-то в груди сжалось странным, почти болезненным теплом. Перед глазами вновь всплыл образ Джафи́т – не как Богини, не как Великой, а просто женщины.

Ее походка – не грациозная, а живая, с легким покачиванием, будто она всегда идет под музыку, которую слышит лишь она одна. Ее улыбка – не светлая, а острая, с хитринкой, оставляющая морщинки у глаз.

Щеки вспыхнули. Сердце забилось сильнее, а мысли начали вращаться лишь вокруг нее одной.

– Знаю, о чем ты думаешь, но это точно нельзя отнести к порочному. – заверил фамильяр.

– Но она постоянно в моих мыслях. – тихо последовал ответ.

– Она в мыслях многих, вот только твои чувства отличаются от них. Ты скорее восхищаешься ее существованием, нежели вожделеешь. – пояснил тот.

– Вот как… Как тебя зовут?

– У фамильяров, как правило, нет бывает имен. Мы лишь слуги, да и наше сосуществование с Хранителями недолгое.

– Откуда ты все это знаешь?

– Через связь осколка с предыдущими Хранителями, конечно.

– Значит, ты… помнишь их всех? – спросил он, голос зазвучал чуть хрипло.

– Я помню ровно столько, сколько нужно. Достаточно, чтобы помогать. Недостаточно, чтобы страдать.

– Ты как библиотека, в которой все книги переплетены между собой.

– Поэтично, – фамильяр дрогнул от смешка. – Но точнее сказать – я последняя страница, которую пишут перед закрытием книги.

Алтарь возвышался перед ним – массивный, высеченный из ночного камня, настолько темного, что он, казалось, поглощал свет, а не отражал его. Поверхность была отполирована до зеркального блеска, и если приглядеться, в ней можно было увидеть собственное искаженное отражение – будто алтарь показывал не лицо, а душу того, кто осмелится подойти ближе.

По краям шли руны – не просто выгравированные символы, а шрамы, оставленные самой магией. Они светились тусклым багровым отблеском, словно сквозь камень проступала застывшая кровь древних ритуалов.

А над этим всем парил Осколок. Он не просто висел в воздухе – он жил. Багровый, как закат перед бурей, он пульсировал в такт невидимому сердцебиению. Его форма была одновременно геометрически точной и абсолютно неправильной – будто кто-то взял кристалл и разбил его, а потом склеил обратно, оставив между гранями трещины, сквозь которые сочился свет.

– Но разве после того, как Хранитель передает свои обязанности своему преемнику, связь не обрывается? – он вернул взгляд к круглому нечто.

– Вам всегда так говорят, чтобы не шокировать еще больше. – с ноткой досады в голосе ответил комок, прикрывая глаза, – Иначе как бы вы узнавали о событиях минувших лет?

– Через посох же. – с легким недоверием сказал Тейн, полностью уверенный в собственных словах.

– Все взаимосвязано, – отозвался фамильяр, его голубые глазки вспыхнули ярче на мгновение. – Посох – не просто кусок дерева. Он мост. Проводник. Через него к тебе идут не только силы, но и память.

Тейн нахмурился, пальцы непроизвольно сжали древко крепче.

– Тогда почему наставники скрывают это?

Шарик замер, словно колеблясь, а потом тихо ответил:

– Есть вещи, о которых не стоит знать заранее. Ты же не стал бы давать меч ребенку, не научив его держать оружие?

– Так это очередной тест? – голос дрогнул от усталости. – Зачем? Осколок уже сделал свой выбор.

– Осколок может как благословить, так и отнять благословение. Лишь достойный сможет пройти это испытание. Не забывай, что это все-таки частица одного из самых Первых Богов.

В глубине души поднялась очередная тревога – тяжелая, липкая.

“Осколок может как благословить, так и отнять благословение” – навязчиво стучало в висках.

Осколок сердца Цра́лхела – тот самый, что четыре тысячи лет назад был вырван из груди Карра́оса. Он был холодным и теплым одновременно, мертвым и живым, и от этого противоречия в животе у Тейна скрутило ледяной спазм.

“А вдруг я окажусь не у дел?”

Мысль впилась в сознание.

“Что если частица Цра́лхела сочтет меня недостойным?”

Он видел это – как дядя, его наставник, человек, заменивший ему отца, отвернется. Не со злостью, нет. С тихим разочарованием, которое хуже любой ненависти. Как его имя вычеркнут из родословных книг. Как он станет никем. Пустым местом, тенью, бледным пятном на фоне великой истории Ла́йбриков. Он станет изгоем, не нужным всей Эльгра́сии, забытый даже Богами.

Они скажут: “Тейн? Ах да, тот, кто не прошел даже испытание.”

– Чем больше ты сомневаешься, тем слабее твой дух. – фамильяр с прищуром посмотрел на Хранителя.

– Ты и мысли читать умеешь? – немного раздраженно спросил юный заклинатель.

– Нет, не умею. Но твой эмоциональный фон считываю прекрасно. Я часть твоей души, а потому ощущаю все.

– Господи… Я тебя знаю всего ничего, но ты уже выводишь меня из себя. – процедил сквозь зубы Тейн, пряча свой хмурый взгляд.

– Получается, что ты ненавидишь сам себя?

Тейн сидел неподвижно, но внутри него бушевала буря. Мысли, острые как осколки, кружились в голове, впиваясь в самое нутро.

“Я не такой, как они”

Это знание жгло его изнутри годами. Он видел, как его братья – статные, невозмутимые, с глазами, полными холодной уверенности – легко справлялись с испытаниями. А он? Он был другим. Слишком живым. Слишком горячим. Слишком человечным.

– Эмоции – слабость, Тейн.

– Ла́йбрик не дрожит. Ла́йбрик не сомневается.

Он пытался. Боги знают, как он пытался заковать себя в этот ледяной покров. Но страх пробивался сквозь любую броню – тонкой дрожью в пальцах, предательским комом в горле.

Он посмотрел на свои руки – узкокостные, покрытые свежими потертыми ссадинами. На свой рост, из-за которого братья снисходительно похлопывали его по плечу или макушке. На свое отражение в полированном полу – взъерошенные длинные волосы, слишком выразительные глаза, в которых читалось все, что он тщетно пытался скрыть.

Ненависть к себе поднялась горькой волной. Он ненавидел свою слабость, что липла к ребрам, как гнилая ткань. Свой нрав, вспыхивающий, как дешевый магический порошок. Свою кровь, ту самую, благородную кровь Ла́йбриков, которая в нем будто не прижилась.

Он был словно чучело в родовом поместье, формально свой, но все знали: ненастоящий.

– Ру́вик, – произнес Тейн, и в голосе его прозвучала неожиданная теплая нота. – Буду звать тебя именно так. – уголок его рта дрогнул, робкая улыбка коснулась губ.

Фамильяр замер. Потом медленно, торжественно прищурился. Если бы у него на мордашке было что-то помимо глаз – он бы явно растянулся в блаженной гримасе.

Время, некогда тянувшееся томно, теперь мчалось стремительно, словно весенний поток, смывая последние следы Тейна-обыкновенного, того мальчишки, что когда-то боялся собственного предназначения.

Все это время Ру́вик был рядом. Не просто белый комок света. Не безликий фамильяр. Друг, тщательно наставлял и направлял юного заклинателя.

Тейн даже не сразу осознал, как это произошло. Сначала – насмешки, потом – поддержка. А после Ру́вик стал чем-то большим, чем просто духом-проводником.

– Сгорбишься – сломаешься, – ворчал светящийся комочек, когда Тейн слишком низко склонялся над древними фолиантами.

– Но так удобнее!

– Мертвым тоже удобно. Не горбись.

Постепенно юноша свыкся со своей жизнью в цитадели. Она оседала в памяти Тейна теплыми, неторопливыми воспоминаниями. Что было весьма удивительно.

Библиотека стала его убежищем – бескрайний лабиринт из резных деревянных стеллажей, где в строгом порядке покоились тысячи фолиантов. Их страницы, пожелтевшие от времени, шелестели под его пальцами, а запах старого пергамента и чернил пропитывал одежду, становясь частью его самого. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием камина да скрипом переплетов, он находил утешение.

Каждый день был расписан с почти монашеской строгостью. Иногда – редко, но с завидной регулярностью – его навещали Новые Боги.

Постепенно цитадель перестала быть чужой. Ее стены, когда-то давящие, теперь казались защитой. Ее тишина – не одиночеством, а покоем.

И только иногда, глядя в окно на вечно затянутое тучами небо Эргра́да, Тейн ловил себя на мысли:

“А что, если однажды этого будет мало?”

Обязанности Хранителя были обширны и многогранны: поиск Избранного, попечение над древними фолиантами цитадельной библиотеки, постижение новых заклинаний и применение их в деле. Помимо этого, Тейну доводилось исполнять роль священнослужителя – он проводил особые обряды, освящая детей, принимал исповеди страждущих и давал наставления тем, кто в них искренне нуждался.

День выдался особенно изнурительным – Тейн провел около четырех десятков обрядов, и к исходу суток его лицо больше напоминало лик мертвеца, нежели живого человека. Время давно перевалило за полночь, но оставалось еще множество дел, отложенных со вчерашнего дня. Силы покинули его совершенно, однако долг есть долг – обязанности требовали неотложного исполнения. И если изучение магии доставляло Тейну радость, то ведение бумажной отчетности он терпеть не мог.

– Я же предупреждал, что лучше было бы выполнить большую часть работы вчера, – раздался ворчливый голосок у самого уха.

– Вчера прихожан было вдвое больше! – возмутился юноша. – Ты же сам видел, как я рухнул без сил прямо за столом.

– Видел, видел. И храпел ты так, что, не удивлюсь, если даже в дальних уголках Эргра́да окна дрожали, – все не унимался Ру́вик.

Тейн лишь хмыкнул и надменно вздернул подбородок, демонстративно отворачиваясь. Его взгляд скользнул за оконное стекло, где раскинулся ночной город, озаренный редкими огнями.

С высоты цитадели те, кто еще недавно насмехался над паршивой овцой рода Ла́йбрик, казались такими ничтожными. И все же, даже став Хранителем, он ловил на себе косые взгляды и слышал шепот за спиной. К прямолинейности детей он уже привык, хотя порой их слова вонзались в сердце, заставляя сжиматься от горечи.

Но, как ни странно, Тейн все еще любил этот мир – со всеми его несовершенствами, жестокостью и несправедливостью. Хотя бы потому, что здесь остались те, кому он был дорог. Ради этого стоило быть благодарным.

Подняв глаза к небу, заклинатель попытался разглядеть звезды, но тяжелые тучи скрывали их, как и большую часть времени. Лишь изредка ночью проглядывали россыпи разноцветных огней, а днем свет почти не пробивался сквозь вечную пелену облаков.

– Интересно, – задумчиво произнес Ла́йбрик, всматриваясь в затянутое пеленой облаков небо, – настанет ли когда-нибудь день, когда небеса станут кристально чистыми навеки?

– О чем ты? – поинтересовался Ру́вик, следуя за взглядом своего спутника.

– Люди уже забыли, каково это – видеть Амери́сте ежедневно. Теперь редкий светлый луч с неба воспринимается как божественное знамение, – пояснил заклинатель, переведя взгляд на своего маленького собеседника.

– Ты беспокоишься о них? – спросил фамильяр, изучая выражение лица Тейна.

– Беспокойство – не совсем точное слово. Скорее… мне жаль детей, которые никогда не знали, что значит чувствовать на своей коже жар в летнюю пору, – ответил юноша, вновь обратив взор к городу, мерцающему в ночи.

– Говоришь так, будто сам пережил подобное, – заметил Ру́вик, прищурившись с подозрением.

Тейн замолчал. В глубине души он понимал, что ничем не отличается от этих детей – для него звездное небо и дневной свет оставались недосягаемым чудом. В редкие ясные дни ему казалось, будто покойная матушка, словно сквозь завесу вечности, посылает ему эти мгновения тепла.

После долгой паузы он наконец пробормотал:

– Я читал об этом в книгах.

– Настоящий библиофаг, – усмехнулся Ру́вик, не упуская возможности подколоть друга.

– Что поделать, – пожал он плечами в ответ, – знание – единственная истинная сила.

– С этим не поспоришь.

Некоторое время они молча созерцали ночной пейзаж, пока настойчивый спутник не напомнил Хранителю о незаконченных делах. Стянув с себя последние остатки решимости тяжелым вздохом, юноша направился в библиотеку – навстречу ненавистным отчетам.

Акт I. Священнослужитель

Цитадель вновь наполнилась прихожанами с детьми. Тейн провел их в приемный зал, где в центре возвышалась массивная терма из черного золота. Пространство зала простиралось ввысь, увенчанное фреской с изображением семи Старых Богов.

Элиота́рн, древнейший и могущественнейший из пантеона, был изображен во всем своем величии – его волнистые, тронутые сединой черные волосы словно развевались под невидимым ветром, а окладистая борода придавала лицу суровую, почти грозную выразительность.

По правую руку от него замер в вечном безмолвии Проце́лиус – владыка времени, запечатленный с песочными часами в руках и белоснежными прядями волос, ниспадающими до пояса.

С левой стороны от Верховного Бога – юношески стройный Цра́лхел, чьи огненные локоны казались живыми даже на фреске. Младший, но равный в могуществе самому Элиота́рну, сияющий, как само Амери́сте.

Чуть поодаль застыли в вечной улыбке Харо́д – Бог озорства, с каштановыми прядями, игриво затрагивающие плечи, и рядом – исполненная мудрого спокойствия Нево́рия, чей проницательный взгляд, казалось, проникал в самую душу смотрящего.

На противоположной стороне блистала Адела́ри, воплощение неземной красоты с золотыми волосами, и скромная Эме́лия, чьи волны лазурных кудрей напоминали морскую гладь.

Их всевидящие очи, запечатленные искусной рукой величайшего мастера прошлого, неотрывно следили за каждым, кто осмеливался войти под эти своды. В то время как большинство прихожан восхищались мастерством исполнения, Тейна не покидало тревожное ощущение, будто божественные взоры преследуют его, куда бы он ни переместился.

Неприятный холодок пробежал по спине юного Хранителя, заставив его невольно поежиться. Внезапное дерганье за подол рясы вернуло его к действительности. Обернувшись, он встретился взглядом с маленькой девочкой лет шести. Аккуратно заплетенная косичка, широкие испуганные глаза цвета весенней листвы – малышка в страхе взирала на потолочную фреску.

Проследив направление ее взгляда, Тейн мягко улыбнулся и, присев на одно колено, успокаивающе погладил ребенка по голове.

– Не страшись, дитя, все в порядке, – промолвил заклинатель, в голосе зазвучали мягкие, почти отеческие нотки.

– Но взгляд их так суров… – едва слышно прошептала девочка, уткнувшись лицом в грубую ткань рясы Хранителя.

Этот жест, исполненный детской беззащитности и доверия, вызвал в груди юноши неожиданное тепло. Юноша взял ее маленькие ладони в свои, ощутив хрупкость ее пальцев.

– Как тебя зовут, малышка? – спросил он, слегка склонив голову.

– Ма́йя, – ответила она, смущенно опустив глаза.

– Имя, достойное прекрасного цветка, – улыбнулся заклинатель и, легонько коснувшись ее носа, щелкнул пальцами.

Девочка вздрогнула, но тут же подняла взгляд. И если прежде в ее глазах читался страх, то теперь там горело лишь любопытство – чистое, как родниковая вода.

– Послушай, Ма́йя, – начал Тейн, указывая рукой вверх, – это – Старые Боги. Они те, что воздвигли наш мир из пустоты и вдохнули жизнь во все сущее. Их взор кажется тебе грозным не потому, что они гневаются. Они лишь наблюдают, оберегают и направляют нас. Их пристальное внимание – знак заботы, ибо мы для них – как дети, чьи шаги они страшатся упустить.

Ма́йя сжала его ладонь чуть сильнее.

– Значит… они не сердятся на меня? – спросила она уже смелее.

– Ни в коем случае. Их цель – защищать, а не карать.

На миг воцарилось молчание, пока девочка обдумывала его слова. Затем она снова подняла глаза к потолку – и вдруг лицо ее озарилось улыбкой, широкой и безмятежной. Взглянув на заклинателя, она кивнула. Тейн ответил тем же, после чего достал из складок своей рясы маленькую сладость, обернутую в тонкий пергамент. Глаза Ма́йи вспыхнули, словно звезды в ясной ночи.

– Возьми, но съешь после церемонии, – сказал он, подмигнув, и вложил сласть в ее ладонь.

Девочка, еще раз поблагодарив его кивком, тут же скрылась в толпе прихожан. Хранитель с удовлетворением отметил про себя, что привычка носить с собой лакомства для детей – одно из самых мудрых его решений. Дарить им радость было для него столь же естественно, как погружаться в древние фолианты, постигая новые заклинания или открывая тайны мироздания.

Поднявшись во весь рост, он окинул взглядом зал. Одни гости уже столпились у столов с яствами, другие – в немом восхищении разглядывали резные мраморные колонны у входа. Кто-то бросал на молодого Хранителя недоверчивые взгляды, а кто-то просто переминался с ноги на ногу, не зная, чем занять себя.

“Все, как всегда”, – мысленно вздохнул Тейн.

Он шагнул к терме, хлопнул в ладоши – и звук, подобный грому, раскатился под сводами зала, приковывая к себе все взгляды. В его руке материализовался посох.

Повернувшись к сосуду, заклинатель простер ладонь, закрыл глаза и произнес шепотом:

– Elkua implere.

На дне термы вспыхнули руны, озаренные мерцающим светом. Сперва показалась тонкая пленка воды, но с каждой секундой ее становилось все больше, пока сосуд не наполнился почти до самого края.

Обратившись к собравшимся, Тейн воздел руку и объявил:

– Приготовления к обряду завершены. Прошу подойти ближе.

Тягостная тишина воцарилась в зале. Ни единая душа не решалась сделать шаг вперед. Взгляды собравшихся метались между ритуальной термой и Хранителем – кто-то взирал с опаской, кто-то с открытым недоверием. Ла́йбрик, опустив руку, отступил в тень, с философским спокойствием ожидая, когда страх перед неизведанным уступит место любопытству.

Внезапно ритм молчания был нарушен торопливым топотом шагов. Сквозь толпу пробилась женщина с младенцем на руках. Ее черты словно были высечены тем же резцом, что и у Ма́йи, только отточенные временем и жизненным опытом. С решимостью, не терпящей возражений, она протянула заклинателю дитя, завернутое в шелковое покрывало.

Тейн принял ребенка с подобающей почтительностью, хотя в глубине души поражался этой внезапной смелости. Обычно требовалось не менее четверти часа, прежде чем кто-либо осмеливался доверить ему свое чадо.

Мягко ступая, он поднес ребенка к терме и опустил на водную гладь. Чудо древней магии проявилось незамедлительно – малыш остался на поверхности, будто невесомый лист лотезии.

Женщина, вскинув подбородок с вызовом, обратилась к толпе:

– Долго ли вам стоять? Чего вы ждете? Вперед!

Ропот пробежал по залу. Один за другим люди стали выстраиваться в очередь. Вскоре на зеркальной поверхности термы плавало уже с полтора десятка новоприбывших в этот бескрайний неизведанный мир.

Тейн, сосредоточив волю в кулак, сомкнул ладони на посохе и, закрыв глаза, зашептал:

– Внемлите, Всевышние, гласу недостойного слуги Вашего. Ниспошлите благословение этим невинным душам. Да не коснется их душ тень порока, да не собьются они с пути истинного. Озарите их жизни светом Вашей мудрости, наполните их дома благодатью. Да пребудут они под сенью Вашей милости во все дни земного бытия своего.

Он трижды ударил посохом о каменные плиты, выдерживая торжественные паузы, затем возгласив:

– Endektio te elfiktio!

Таинство свершилось: на детских лбах проступили призрачные руны, вода обрела молочную белизну. Легкая зыбь, будто материнская колыбельная, убаюкала детей. Когда знаки исчезли, а вода вновь стала прозрачной, напряженное ожидание повисло в воздухе.

И вот один из мальцов открыл глаза – взгляд его, ясный и глубокий, устремился прямо на Тейна. Хранитель склонил голову, пораженный этой внезапной осознанностью. Малыш изогнул губы в подобии улыбки и радостно вскрикнул, потянувшись вперед крохотными ручками. Юноша, преодолев первоначальный трепет, медленно протянул палец. Цепкая хватка маленькой ладошки, затем – мирное погружение в сон под защитой этого прикосновения.

– Ребенок не страшится его… – пополз шепот по рядам в толпе.

– Разве это не явное знамение истинного благословения?

– Четвертого ребенка освящаю, но подобного чуда не видала…

Под пристальным взглядом окружающих юноша ощутил легкое смущение. Кивнув родителям, стоявшим в отдалении, он дал понять, что детей можно забирать.

Женщина, поразительно похожая на Ма́йю, будто ее отражение, вновь подошла первой. Осторожно высвободив палец Хранителя из цепких пальчиков своего ребенка, она бережно подхватила его на руки. Тот даже не пробудился, лишь тихо посапывал, погруженный в безмятежный сон.

Женщина встретила взгляд Тейна, на губах расцвела теплая улыбка.

– Благодарю вас от всего сердца, – произнесла она, почтительно склонив голову. – Простите мою дочь. Она не в меру любознательна и общительна.

– Не стоит извинений, – спокойно ответил Тейн, слегка коснувшись ее предплечья в знак поддержки. – У вас прекрасные дети. Берегите их… и себя.

Поблагодарив его еще раз, женщина попрощалась, подошла к Ма́йе, взяла девочку за руку и направилась к выходу. Та, успев напоследок помахать заклинателю, поспешила следом за матерью.

День продолжался в том же ритме. Теперь люди смотрели на юного Хранителя без тени сомнения, затаив дыхание наблюдали за священным обрядом и осыпали Тейна благодарностями, пожеланиями долгих лет и всяческих благ. А в его сердце еще долго не угасало тепло, разожженное добрыми словами тех, кто прежде косился на него с недоверием.

Спустя несколько дней к Тейну явилась мать с сыном, на вид едва достигшего подростковых годов. Мальчик двигался за ней, словно тень: голову не поднимал, говорил лишь тогда, когда к нему обращались, и, казалось, даже дышал только с позволения.

Заметив эту странность, Хранитель внимательнее присмотрелся к матери: черные волосы, стянутые в тугую косу, острый подбородок, вздернутый нос, дугообразные брови и тонкие губы с опущенными уголками. Но больше всего поражали ее карие глаза – настолько пронзительные, что от их взгляда невольно хотелось отвести собственный.

Проводив гостей в другой зал – менее просторный, напоминавший скорее рабочий кабинет знатного вельможи, – Тейн окинул взглядом помещение. Он редко сюда заглядывал, разве что для бесед с особо важными посетителями. Однако зал всегда содержался в безупречной чистоте: старинные фолианты аккуратно расставлены на полках вдоль стен, на столе у окна – ни пылинки. В центре стояли два мягких кресла, обитые белой кружевной тканью, а за огромным полукруглым окном, простиравшимся от потолка до пола, открывался вид на город.

Пригласив гостей жестом сесть, Тейн занял место напротив.

– Я вас слушаю, – произнес юноша, положив ладони на колени с невозмутимым спокойствием.

– Вот, – резко бросила женщина, кивком указывая на сына, – полюбуйтесь на это вечно хворое создание.

От материнских слов мальчик съежился еще сильнее, и черные кудри упали ему на лицо, словно пытаясь скрыть его от всего мира. Хоть и устав Хранителей предписывал оставаться бесстрастным, подобно неприступной скале, Тейн почувствовал, как напряглись скулы, предательски выдав внутреннее негодование.

– Не могли бы вы уточнить, в чем именно заключается проблема? – спросил он, пытаясь сохранить ровный, почти отстраненный тон.

– Да вы только взгляните на него! – взвизгнула женщина и, грубо вцепившись пальцами в щеку сына, дернула его голову вверх. – Вечно бледный, вечно хмурый, слова не вытянешь! Твердит, что все в порядке, а чуть что – либо в обморок падает, либо замирает, как затравленный зверек!

Терпение заклинателя лопнуло. Он резко поднялся с места и, положив руку на запястье женщины, твердым, но не грубым движением отстранил ее пальцы от лица подростка.

– Во-первых, – произнес он с холодной вежливостью, от которой женщина невольно отпрянула, – не следует хватать человека за лицо. Ему это может быть неприятно. А во-вторых, – голос его немного смягчился, – позвольте осмотреть вашего сына.

На этот раз женщина лишь молча кивнула. Тейн протянул руку мальчику, и тот, после мгновенной нерешительности, робко вложил в нее свою ладонь и поднялся с кресла.

– Как тебя зовут? – спросил Хранитель.

– Кай, – тихо ответил подросток, слегка запинаясь.

– Послушай, Кай, тебе нужно расслабиться и ни о чем сейчас не думать. Не волнуйся, это не больно.

Отойдя на шаг, Тейн встал напротив юноши, который был чуть ниже его ростом, положил руки ему на плечи и закрыл глаза. Из-под его ладоней полился приглушенный, но теплый свет.

Кай украдкой взглянул на мать, но, почувствовав, как пальцы Хранителя слегка сжимают его плечи в ободряющем жесте, отвел глаза.

– Расслабься. Дыши глубже, – мягко сказал Тейн. – Вдохни со мной… – он медленно вдохнул, и мальчик послушно повторил. – …и выдохни.

Так, размеренно и спокойно, они повторили это несколько раз. И постепенно Хранитель ощутил, как напряжение покидает тело Кая: плечи опускаются, дыхание становится ровным, а скованность уступает место легкости.

– Вот так. Молодец. Продолжай в том же духе, – прошептал заклинатель, голос его звучал ободряюще, словно теплый ветерок, ласкающий уставшую душу.

Пока мальчик сосредоточенно выполнял дыхательные упражнения, Ла́йбрик приступил к исследованию его организма, используя древнюю технику «Ока Правды».

Этот сакральный метод, уходящий корнями в глубь веков, изначально являлся прерогативой шаманских практик. В былые времена страждущие, измученные недугами и душевными терзаниями, искали исцеления у мудрых знахарей, которые благодаря этому дару могли узреть то, что было сокрыто от глаз простых смертных. Они прозревали истинную природу болезней и указывали путь к выздоровлению.

Однако со временем благородное искусство обрело иное применение. Власть имущие быстро смекнули, что метод, способный проникать в самые потаенные уголки человеческого естества, может служить не только во благо.

Шаманов стали привлекать к допросам, заставляя их выявлять ложь и вытягивать признания из узников. Более того, техника была усовершенствована – теперь «Око Правды» могло не только выявлять физические недуги, но и проникать в глубины человеческой души, манипулируя мыслями и чувствами. Тейн считал такое применение метода варварским, но отрицать его эффективность в установлении истины было невозможно.

Погрузившись в исследование, Хранитель осторожно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие, изучал потаенные уголки души Кая. Он пробирался сквозь лабиринты воспоминаний мальчика, наблюдая за ними со стороны, как беспристрастный свидетель. Лицо Тейна то хмурилось, то выражало удивление. Брови то сходились у переносицы, то приподнимались в немом вопросе.

Спустя несколько минут Хранитель открыл глаза, переведя взгляд сначала на юношу, затем на его мать. Кай в это время покачивался из стороны в сторону, будто находясь в состоянии глубокого транса. Внезапно его ноги подкосились, и тело начало медленно оседать. Молниеносным движением руки Тейн остановил падение – Кай оторвался от земли, застыв в воздухе с грацией опадающего листа.

Женщина вскочила с кресла, ее голос сорвался на визг:

– Что Вы сделали с моим сыном?!

– Успокойтесь, – невозмутимо ответил Хранитель, – ваш сын погружен в целительный сон. Проследуйте за мной.

Выйдя из зала, Тейн вместе с обеспокоенной матерью направился по мраморным коридорам цитадели. Между ними парил Кай, его тело плавно скользило по воздуху, будто плыло по невидимой реке, оставляя за собой легкий след магической энергии.

– Выяснили ли Вы причину недуга моего сына? – с нетерпеливой тревогой в голосе осведомилась женщина, едва поспевая за размеренным шагом Хранителя.

– Проблема кроется не в вашем сыне, – ответил Тейн, внезапно остановившись и обратив к ней пронзительный, исполненный недвусмысленного укора взгляд, – а в Вас самих.

Мать замерла, будто пораженная невидимым ударом. На мгновение ее лицо исказила гримаса немого изумления, но прежде чем она успела найти слова, Хранитель уже продолжил путь. Женщине ничего не оставалось, как последовать за ним, однако теперь она шла позади, не решаясь прервать тягостное молчание, повисшее между ними.

Когда они достигли просторного зала с круглой термой, Тейн жестом направил парящее тело Кая к водной глади. Легкий взмах руки – и мальчик плавно погрузился на дно. Шепотом произнесенное заклинание – и терма начала наполняться водой. Вскоре Кай всплыл на поверхность, его тело безвольно покачивалось на воде, словно лист на поверхности пруда.

– Что Вы… подразумеваете? – наконец нарушила молчание женщина, голос ее дрожал от сдерживаемых эмоций.

– Недуг вашего сына имеет не физическую, а духовную природу, – ответил Хранитель. – Духовное и телесное пребывают в вечном круговороте взаимного влияния – таков непреложный закон бытия.

В руке Тейна материализовался посох. Его удар о каменные плиты отозвался глухим эхом, и вода в терме внезапно обрела молочный оттенок. На лбу Кая проступила тусклая руна, от которой вверх потянулись зловещие дымчатые линии, напоминающие щупальца. Женщина в ужасе прикрыла рот ладонью.

– Мой сын… он… проклят? – едва слышно прошептала она, в глазах ее читался немой ужас.

– Отнюдь, – покачал головой он в ответ. – Хотя это и выходит за рамки моих обязанностей, я буду с вами предельно откровенен. – Ла́йбрик сделал шаг навстречу, заставив женщину встретиться с его пронизывающим взглядом. – Источник его страданий – Вы сами.

– Я?! – ее голос взорвался возмущенной нотой. – Клевета! Да что же я такого совершила?

– Неужели Вы действительно не видите? Ваш сын боится встретиться с вами взглядом, – терпеливо пояснил заклинатель. – Вы загнали его в угол постоянными упреками. Стремясь воплотить в его жизни свои несбывшиеся мечты, Вы подавили в нем волю и собственные стремления.

Лицо женщины побелело, как мел. Она пошатнулась, инстинктивно прижав ладонь ко лбу.

– Вы не понимаете. Я лишь хотела сделать его счастливым. Уберечь от нищеты, через которую прошла сама…

– Я верю в искренность Ваших намерений, – мягко произнес Тейн, слегка склонив голову. – Но разве не перешли ли Вы границу в своем стремлении? Разве не превратили заботу в тиранию?

– Меня воспитывали так же, – с трудом выдавила она из себя. – Я думала, что это правильно.

– Постоянные упреки, бесконечные сравнения с другими – разве это путь к счастью? – голос Хранителя звучал спокойно, но в нем слышалась непреклонность. – Ваш сын находится на том хрупком рубеже, когда формируется личность. Своими действиями вы не укрепляете его, а лишь ломаете.

Приблизившись к женщине, Тейн бережно положил руку на ее плечо. Взгляд не выражал осуждения – лишь тихую печаль.

– Если Вы действительно любите его, станьте для него не суровым наставником, а любящей матерью и верной опорой. Дайте ему то, в чем так нуждается его юная душа.

– И что же это?

– Любовь, понимание и терпеливая забота – вот что ему нужно. Искусство родительства – это тяжкий труд, где важно сохранить не только собственное достоинство, но и хрупкую душу ребенка. Не давите на него, не превращайте свою опеку в удушающие оковы. Будьте рядом, когда он нуждается в поддержке, станьте той тихой гаванью, куда он сможет вернуться после жизненных бурь. Не спешите осуждать за ошибки – даже Амери́сте не сразу рассеивает утренний туман. Проводите больше времени в душевных беседах, попытайтесь услышать то, что скрыто за его молчанием. – Хранитель медленно убрал руку с плеча женщины. – Ваш сын любит вас всем сердцем, но его величайший страх – не соответствовать вашим ожиданиям. Докажите ему, что какие бы пути он ни избрал, какие бы испытания ни приготовила ему судьба, ваша любовь останется нерушимой опорой. Кай – добрый и светлый ребенок, и я уверен, его ждет прекрасное будущее. Помогите ему обрести себя, и вы оба найдете долгожданный покой.

Слезы, словно весенние ручьи, хлынули из глаз женщины. Она опустилась на колени, в отчаянном порыве ухватившись за край мантии Тейна, и горькие рыдания потрясли ее тело. Хранитель с тихой нежностью положил ладонь на ее голову, заботливо гладя черные пряди.

Как ни пыталась эта женщина скрыть свою уязвимость за маской строгости, Тейну удалось коснуться самых потаенных струн ее души – и для этого ему не понадобилось «Око Правды».

В этом он видел свое истинное призвание, и где-то в глубине сердца теплилась тихая гордость – пусть даже его отец и весь род Ла́йбриков никогда не признают этих достижений. Желание помогать людям, исцелять не тела, но души – вот что было для него превыше всего. Так они и стояли посреди величественного зала: юный Хранитель и сломленная мать, наконец-то освободившаяся от груза многолетних страхов и сомнений.

Когда Кай пришел в себя, руна на его лбу побелела и растворилась в воздухе. Покидая зал, Тейн заметил, как медленно начала меняться походка мальчика – плечи уже не так сильно сжимаются, словно пытаясь закрыться от всего мира, да и голову стал поднимать чаще.

Так или иначе, им предстоит еще много работы. Все зависит лишь от них двоих, тут уж ни один чародей не поможет. Оставить все как есть или попытаться прийти к пониманию – лишь их выбор.

Проводив их до массивных дверей цитадели, Хранитель почувствовал, как женщина с благодарностью сжимает его руки в своих.

– Благодарю Вас, – прошептала она едва слышно.

– Не стоит, – мягко ответил Тейн. – Я лишь исполнил свой долг.

Тишина повисла между ними, наполненная невысказанными мыслями.

– Знаете, – наконец заговорила женщина, – я долго сомневалась, стоит ли к вам обращаться. Много лет назад мы приходили с той же бедой к вашему дяде… – она замолчала, подбирая слова. – Господин Ви́лмот был так холоден и отстранен… А когда вы заняли его место, зная вашу… репутацию, я боялась вновь переступить этот порог.

Тейн почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Упоминание о репутации кольнуло больнее, чем он ожидал, но он лишь молча склонил голову, продолжая слушать.

– Вы не похожи на господина Ви́лмота, – продолжала женщина. – Вы… будто вывели меня из тьмы, в которую я сама затягивала сына. Спасибо вам за смелость говорить правду. Я постараюсь взять себя в руки и все исправить.

Тейн улыбнулся, чуть сильнее сжав ее ладони в ответ.

– Вы так молоды, но так мудры, – неожиданно сказал Кай, подходя ближе. – Я все слышал, будто сквозь сон… Спасибо. Мне действительно стало немного легче.

– Полно вам. Может я выгляжу молодо, но я гораздо старше, чем кажется на первый взгляд. Я буду ждать твоих успехов, Кай, – Тейн подмигнул мальчику. – Заходите как-нибудь в гости.

Кай радостно воскликнул: “Обязательно!”.

Дав прощальный взмах рукой, Тейн еще долго стоял у врат, провожая взглядом две удаляющиеся фигуры – матери и сына, нашедших пути решения своих невзгод.

– Снова предаешься размышлениям, – раздался сбоку знакомый голос.

Маленький пушистый комочек выглянул из-за прядей волос хозяина, следуя взглядом за направлением мысли Хранителя.

– Лишь отчасти, – ответил заклинатель, легкая улыбка тронула его губы, когда он взглянул на своего миниатюрного спутника. – Я лишь указал им путь, но идти по нему предстоит им самим. И все же… Почему-то я уверен, что у них все получится.

Фамильяр в ответ прищурил свои блестящие глазки, и это движение было столь выразительным, будто он действительно улыбался.

– Похоже, быть Хранителем не так уж плохо, как ты предполагал? – лукаво поинтересовался Рувик, нежно потираясь о шею Тейна.

– Действительно, похоже на то, – задумчиво произнес юноша, проводя ладонью по белоснежной шерстке своего компаньона. – Общаясь с жителями, я и сам начинаю обретать душевное равновесие. Кажется, это призвание действительно мое. – он сделал паузу, лицо его вдруг помрачнело. – Вот только эти бесконечные отчеты… Терпеть не могу!

– Пустяки! Со временем привыкнешь! – весело воскликнул фамильяр, разразившийся серебристым смехом, на что Тейн лишь театрально закатил глаза и испустил преувеличенно скорбный стон.

Акт I. Великая

Постепенно Тейн начал находить своеобразное умиротворение в работе с документами. Некогда ненавистные бумаги теперь казались ему не столь ужасными – напротив, эти тихие часы стали для юноши возможностью побыть наедине с собственными мыслями или же насладиться обществом верного Ру́вика.

Однажды, когда Тейн был погружен в заполнение очередного отчета, скрип пера по шероховатой поверхности бумаги прервал осторожный стук в дверь. Подняв глаза от объемного фолианта, он увидел, как в дверном проеме сначала появились огненно-рыжие кудри, а затем в помещение торжественно вошли Великая Эли́шва и Великая Джафи́т, грациозно шагая под руку. Тейн мгновенно вскочил с места.

– Приветствую вас, Великие, – почтительно произнес он, склоняя голову.

– Боже правый, малыш Тейн, да расслабься же! – звонко воскликнула рыжеволосая Богиня, стремительно сокращая расстояние между ними.

Ее теплые ладони мягко сомкнулись вокруг рук юноши, словно пытаясь передать ему частичку своего безграничного тепла.

– Ну, как дела? Справляешься с обязанностями? Может, тебе помочь чем-то? – слова лились из ее уст подобно ручью, перебивая друг друга в радостном волнении.

– Помилуйте, нет необходимости! – поспешил возразить Тейн, чувствуя, как кровь приливает к его щекам. – Негоже вам, Великим, заниматься делами простого Хранителя. У вас и без того забот полно.

Тем временем Джафи́т бесшумно скользнула мимо них к огромному окну, прислонившись к каменному откосу. Ее задумчивый взгляд утонул в мерцающих огнях ночного города.

– Мы с Джафи́т только что были неподалеку, – продолжала Эли́шва, ее лицо озарилось радостной улыбкой, – Посетили фермерские угодья, проверяли урожай. Ты просто не представляешь, сколько в этом году будет плодов! – она всплеснула руками, словно ребенок, получивший долгожданный подарок. – Я невероятно счастлива видеть, как процветают простые труженики земли.

Наблюдать за тем, как Богиня искренне восхищается трудами смертных, было для Тейна подобно чуду. Чистому, светлому, оставляющему в душе теплый след. Эли́шва заинтересованно заглянула в раскрытый фолиант на столе, а затем подняла на Хранителя взгляд, в котором читалось немое вопрошание.

– Можно? – прошептала она с детской мольбой.

– Разумеется, – Тейн галантно отступил в сторону, приглашая ее жестом к столу. – Не угодно ли вам чаю и угощений?

– О, мы с Джафи́т так наелись у фермеров их дивного рагу, – рассмеялась Богиня, усаживаясь в мягкое кресло, – что боюсь, даже крошки не поместится. Но благодарим за предложение! Мы ненадолго.

Ее пальцы с любопытством перелистывали страницы отчетов, и вдруг лицо озарилось новой улыбкой.

– Сколько же малышей… – прошептала она, в глазах заиграли теплые искорки.

Тейн между тем украдкой наблюдал за Джафи́т и постепенно, будто невзначай, стал приближаться к окну. Остановившись напротив Богини, он прислонился к прохладной стене. Джафи́т встретила его взгляд, на губах появилась легкая улыбка.

– Радуется всему, словно дитя. И откуда в ней столько света… – задумчиво произнесла она.

Тейн лишь тихо хмыкнул в ответ, внутренне соглашаясь с ее словами. Действительно, Великая Эли́шва разительно отличалась от других Богов. В ней не было и тени высокомерия, присущего Великому Сарго́ну или Великой Роми́не. Ее простота и искренность казались почти человеческими, но хорошо ли это для Божества? Тейн предпочел не углубляться в эти размышления.

Повернув голову, он стал изучать черты Джафи́т: даже в неподвижности она сохраняла царственную грацию, словно изваяние, созданное рукой гениального мастера. Но что-то в ее облике тревожило… Глаза, обычно столь выразительные, сейчас казались бездонными и пустыми, наполненными невысказанной печалью.

– Великая, – осторожно начал Тейн, понизив голос до шепота, – Вас что-то тревожит?

Джафи́т медленно повернула лицо к юноше, ее губы слегка приоткрылись, будто собираясь произнести нечто важное, но слова так и не сорвались с языка. Взгляд ее скользнул к ночному городу, озаренному мириадами огней. После тягостной паузы, показавшейся вечностью, Богиня наконец заговорила.

– Время… Оно так безжалостно быстротечно. Уже четыре тысячелетия я наблюдаю, как одно поколение сменяет другое. И с каждым веком эта тоска в груди становится все тяжелее.

Ее слова заставили Тейна вспомнить, что перед ним, несмотря на божественный статус, стояла когда-то обычная женщина – со своими мечтами, страхами и надеждами. Как и все Новые Боги, Джафи́т прошла путь от смертной к вечной жизни – путь, полный потерь и разочарований.

Хранитель мысленно сравнил это с собственной судьбой: род Ла́йбриков, хоть и обладал долголетием, все же был лишь бледной тенью истинного бессмертия. Но если его семья хотя бы сохранялась на протяжении веков, то Боги… Они видели, как уходят в Небытие все, кого они когда-либо любили.

– Многие смертные молят о вечной жизни, считая ее величайшим благом, – продолжила Джафи́т, голос теперь звучал едва слышно, – но они не понимают, что бессмертие несет с собой лишь бесконечную пустоту. Большинство из нас осознает это слишком поздно… А я до сих пор не знаю, должны ли мы благодарить Старых Богов за этот дар или возненавидеть всем сердцем за такое проклятье.

Тейн почувствовал, как в груди сжалось что-то теплое и болезненное одновременно. Преодолевая робость, он осторожно протянул руку и коснулся ладони Богини. Джафи́т подняла на него глаза, и в этот момент между ними возникло безмолвное понимание, более красноречивое, чем любые слова. Улыбка снова тронула ее губы, когда она с благодарностью сжала пальцы юноши.

– Голубки мои… – раздался вдруг игривый голос Эли́швы, нарушивший мгновение тишины.

Оба вздрогнули, словно застигнутые за шалостью, и поспешили отстраниться друг от друга, уставившись в противоположные стороны.

– Ой, да перестаньте! – махнула рукой рыжеволосая Богиня. – Каждый имеет право на счастье, даже такие древние, как мы!

– Да как я посмел бы… – начал было Тейн, но слова застряли у него в горле.

Его лицо пылало таким жаром, что, казалось, могло растопить снега северных гор. Он поспешно прикрыл лицо прядями волос, в то время как Джафи́т смущенно спрятала руки за спиной.

– Эх… Прекраснейшее из чувств – любовь, – протянула Эли́шва, блаженно откинувшись на спинку кресла.

– Это вовсе не любовь! – хором воскликнули Тейн и Джафи́т, после чего, поймав взгляды друг друга, снова поспешно отвернулись.

– Эти сказки оставьте для тех, кто в них поверит, – отмахнулась Эли́шва, грациозно поднимаясь со своего места. Она подошла к Тейну и дружески хлопнула его по спине.

– Ты прекрасно справляешься, малыш. Я просмотрела твои отчеты – все в идеальном порядке. – затем она повернулась к Джафи́т, положив руку ей на плечо, и торжественно провозгласила – Даю вам свое благословение!

Тейн издал звук, больше похожий на писк перепуганного птенца пред лицом хищника, в то время как Джафи́т вскрикнула:

– Эли́шва, прекрати немедленно!

Но Богиня в ответ лишь рассмеялась и, игнорируя возмущенные возгласы, выскользнула из библиотеки, на прощание весело помахав рукой.

Тейн застыл на месте, словно мигом превратившись в соляной столп. Его лицо приобрело такой насыщенный багровый оттенок, что, казалось, еще мгновение – и из ушей действительно пойдет пар.

– Тейн, не забывай дышать, – раздался спокойный голос Ру́вика, выглядывающего из-за плеча хозяина.

Заклинатель медленно сполз по стене на пол, словно его ноги внезапно превратились в вату.

– Ру́вик… Скажи мне честно, я… Я грешник? – прошептал он, закрывая лицо дрожащими ладонями.

– Нет, – мягко ответил фамильяр, спрыгивая на пол. – Нет ничего предосудительного в том, что она тебе нравится как женщина. Но то, что ты чувствуешь – это еще не любовь.

– Тогда что же это? – пробормотал Тейн, выглядывая сквозь пальцы.

– Ну… – задумался пушистый комочек, – Тебя просто смутили. Основательно.

После паузы, показавшейся вечностью, Тейн убрал руки с лица, уставился на фамильяра ледяным взглядом и сквозь зубы процедил:

– Ты – олицетворение очевидности.

Две недели спустя в цитадели появился неожиданный визитер – Те́ррион Ла́йбрик. Кровный дедушка Тейна по отцовской линии.

В тишине библиотеки, за массивным столом из крепкой хайзелевской древесины, они сидели друг напротив друга, изредка прихлебывая ароматный травяной настой. Между ними стояла изящная фарфоровая тарелка с изысканными съестными изделиями, которые старик принес с собой.

Тейн исподлобья наблюдал за этими угощениями, не понимая внезапного проявления внимания со стороны человека, десятилетиями демонстративно игнорировавшего его существование.

Юный Хранитель отмечал про себя странную метаморфозу, произошедшую в отношении семьи Ла́йбриков. В последние недели он получал дорогие подарки: коллекционные перья для письма, изысканные сладости, письма с показной заботой.

На послания он не отвечал, считая это лицемерной игрой. Все съестные дары тщательно проверял на яды, после чего раздавал городским детям. Наиболее ошеломляющим стал подарок от отца – мантия из заморского шелка высочайшего качества. Тейн даже не распаковал ее, убрав в самый дальний угол шкафа собственной спальни.

– Как твои дела? – неожиданно первым нарушил молчание Те́ррион, выводя внука из тяжелых раздумий.

– Приемлемо, – сухо ответил юноша, делая глоток напитка.

– Понятно.

Тишина снова повисла между ними, словно плотная завеса. Тейн мысленно перебирал возможные причины визита:

“Нужно золото? Но род Ла́йбриков и без того богаче многих королевских династий. Хочет куда-то увезти? Но я не могу покидать цитадель до нахождения Избранного”.

Он сжал зубы до боли, гадая, что же на самом деле нужно этому человеку.

– Ты игнорируешь письма семьи, сам не пишешь, – начал Те́ррион, аккуратно ставя чашку на блюдце. – Это… Не совсем правильно. Они волнуются о тебе.

Тейн фыркнул, звук больше походил на саркастический смешок.

– Волноваться нужно было тогда, когда отец методично доводил меня до грани жизни и смерти, – сквозь зубы процедил он, отводя взгляд. – Сейчас ваша забота мне не нужна, как и все эти подарки.

Брови старика дрогнули – возможно, впервые в жизни он почувствовал укол совести. Но возражать не стал – перед ним был не просто внук, а Хранитель, гнев которого мог навлечь небесную кару.

– С чего вдруг это всеобщее внимание? – продолжил Тейн, впиваясь взглядом в старого Ла́йбрика. – Горожане жалуются на мою работу? Иль мне что неизвестно?

– Нет, что ты… – замялся Те́ррион. – Напротив, все только и говорят о твоих успехах.

– А-а… Вот оно что, – растянул слова Тейн, криво усмехаясь. – Вся семья вдруг решила сделать вид, будто ничего не было, когда я стал известен среди простого люда? Никаких жалоб, только похвалы… Подозрительно.

– Ты несправедлив, Тейн. Выслушай.

– Нет, ты выслушай! – вскричал юноша, ударив ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули, расплескав несколько капель. – Вот как это выглядит: все девяносто два года моего существования, до назначения Хранителем никто даже пальцем не пошевелил, чтобы спасти меня из того мрака, в котором я проживал изо дня в день. Вы боялись отца, считали его безумцем, но ничего не предприняли. – голос не слушался, дрожал под натиском ярости. – А теперь, когда я добился успеха, все вдруг вспомнили о родственных узах!

Те́ррион замер, будто корни внезапно проросли сквозь его сапоги и приковали к каменному полу. Губы, привыкшие командовать, беспомощно дрогнули, но так и не сформировали слов. Внутри что-то обрушилось – не громко, как падающая башня, а тихо, как рассыпавшаяся в прах древняя фреска.

Перед ним сидел не тот мальчик, которого они когда-то отстранили от фамильных реликвий. Это был Хранитель – с холодными, как горные озера, глазами и прямой спиной, на которой уже не висело бремя их ожиданий.

В словах внука была горькая правда, которую семья предпочитала не замечать. Надеяться, что израненный юноша просто так простит годы мучений, было наивно.

Они могли бы упасть на колени. Разбить лбы о плиты. Обещать золото и клятвы. Но что значили слова перед шрамами, которые уже не стереть? Некоторые раны не заживают. Некоторые двери не открываются дважды.

Молчание растянулось, тяжелое, как погребальный саван.

– Если ты пришел лишь для отчета перед семьей, что со мной все в порядке, можешь идти, – бросил Тейн отворачиваясь.

Поняв бесполезность дальнейшего разговора, Те́ррион тяжело поднялся. У двери он обернулся с последним вопросом:

– Ты… Хорошо питаешься?

Долгая пауза. Тейн сжал губы, затем выдохнул:

– Я готовлю себе сам. Вкус не имеет значения – лишь бы утолял голод. – он сделал глоток отвара, добавив ледяным тоном: – Передай семье – пусть больше не беспокоят. Это мешает работе.

Те́ррион лишь кивнул и вышел. Про работу Тейн, конечно же, солгал. Все дела были давно завершены. Но настроение оказалось безнадежно испорчено. Он уставился на оставленное печенье, затем, цокнув, взял одно. Принюхался.

Сладковатый аромат щекотал ноздри. Откусив кусочек, он медленно прожевал, ощущая на языке гармонию пряного, терпкого и сладкого одновременно.

– Вкусно, – безэмоционально констатировал он, глядя в пустоту.

Дни текли размеренно, как вода в древнем фонтане – те же ритуалы, те же одинокие прогулки по заросшим травой внутренним дворикам, те же долгие часы перед алтарем, где осколок сердца Цра́лхела пульсировал в такт его собственным мыслям.

Но одно изменилось.

Эли́шва и Джафи́т стали навещать его чаще – незваными, но желанными гостями. Их визиты нарушали тишину, как всплески цвета на монохромном полотне его одиночества.

И все же… С каждым визитом взгляд темноволосой Богини становился все мрачнее, а ее отрешенность – все тревожнее. Порой она не сразу откликалась, когда ее звали, будто мысли ее витали где-то далеко, за пределами этого мира.

Такое поведение не могло не насторожить Тейна. Однажды он даже попытался осторожно выведать причину ее состояния у Великой Эли́швы, но в ответ Богиня лишь бессильно пожала плечами:

– Хотелось бы мне и самой знать.

Ситуацию усугубил недавний разговор со стариком. Он напрочь засел в глубинах разума и отказывался уходить. Порой Хранитель подолгу ворочался в постели, обдумывая каждое сказанное слово.

Сожалел ли он о своей резкости? Отчасти. Сожалел ли о том, что высказал накопившееся? Нисколько. Но больше всего его терзало другое – то, что он не произнес эти слова при всей семье, не бросил их в лицо каждому, кто годами отравлял его жизнь.

Жалел, что не сказал этого раньше. Жалел, что не сказал этого громче. Жалел, что не заставил всех их услышать.

История рода Ла́йбрик действительно была великой. Столетия служения. Поколения Хранителей. Бесчисленные подвиги, воспетые в балладах. Но за этими славными страницами скрывалась другая правда – та, о которой не пели менестрели.

Да, он гордился историей своей семьи, но их отношение к нему выходило за границы жестокости – оно было чудовищным, несправедливым, бесчеловечным. Лишь дядя Ви́лмот, старшие брат Вирги́л и сестра Мина́йя относились к нему с теплотой. Только им он был по-настоящему благодарен за заботу, несмотря на отцовские запреты.

Три человека подарили ему больше, чем весь род вместе взятый – они дали ему себя. И этого было достаточно.

Акт I. Зов из глубины веков

В цитадель явилась супружеская пара. Сказать, что Тейн был ошеломлен при виде той ярости, с которой они общались друг с другом, – значит не сказать ничего. В очередной раз хранитель задумался:

“Что лучше – ледяное равнодушие или нескончаемая ненависть?”. Ответа он так и не нашел.

За столом, словно в клетке, сидели двое – и воздух между ними искрился яростью, готовой вспыхнуть в любой момент.

Девушка – хрупкая, с ледяными голубыми глазами и платиновыми волосами, собранными в тугой узел, – напоминала разъяренную птицу. Ее острый нос вздрагивал, ноздри расширялись при каждом слове, вылетающем из уст мужа. Пальцы, длинные и тонкие, впивались в деревянную столешницу, будто готовые в любой момент вцепиться в добычу.

– Да что ты вообще обо мне знаешь, ирод?! – вскрикнула она, тыча пальцем в хмурый лоб мужа.

Мужчина, крупный, с гривой черных волос и пронзительными стальными глазами, напоминал дикого зверя, загнанного в угол. Его густые брови дергались при каждом новом обвинении, а губы, обычно плотно сжатые, теперь дрожали, будто он с трудом сдерживал рык.

– Скажи лучше, чего я о тебе не знаю! Пять лет вместе, и последние два ты только и делаешь, что ноешь о нашей жизни! – огрызнулся мужчина, отвечая тем же.

– Тейн, сделай что-нибудь, а то они сейчас передерутся… – прошептал на ухо хранителю Ру́вик, нервно поглядывая на пару из-за его плеча.

Юноша демонстративно вздохнул, привлекая внимание ссорящихся. Те мгновенно замолчали, выпрямились, но упрямо отвернулись друг от друга.

– Скажите, как часто у вас происходят такие разногласия? – спросил Тейн, тщательно подбирая слова.

– Каждый день, – фыркнул мужчина, горделиво вскинув подбородок. – И, как правило, виноват в них отнюдь не я.

– Потому что ты даже слушать меня не хочешь! У тебя всегда все в порядке, но это не так! – вспыхнула девушка.

– Да когда же это кончится?! Вечно у тебя какие-то проблемы! Неужели нельзя хотя бы день прожить спокойно?! – тут же парировал супруг.

Они вновь погрузились в перепалку, совершенно забыв о присутствии Хранителя. Их крики звенели в ушах, и казалось, еще немного – и из них брызнет кровь.

– Ру́вик, выручай… – тихо взмолился юноша.

– Беда-а-а… – протянул в ответ фамильяр.

Некоторое время комочек молчал, словно обдумывая план действий, а затем вдруг подпрыгнул на месте.

– Послушайте! – выкрикнул он, заставив пару замолчать.

Супруги удивленно уставились на белый шарик, прыгающий на плече у Тейна.

– А как у вас обстоят дела с… супружеским долгом? – невинно поинтересовался Ру́вик, прикрыв глаза.

Тейн покраснел до корней длинных волос, мечась взглядом между парой и фамильяром. Супруги задумались, и на мгновение в зале воцарилась тишина. Набрав в легкие воздух, Хранитель выдавил:

– Верно… Когда в последний раз у вас была близость?

– Или как часто это вообще происходит? – без единой капли стыда добавил Ру́вик.

Пара снова замерла в раздумьях. Затем они переглянулись, а после, явно сбитые с толку таким внезапным вопросом, удивленно уставились на Тейна и его фамильяра.

– Полгода назад, – наконец ответил мужчина.

– Так давно! – воскликнул Ру́вик. – А что, если вам обоим переступить через гордость и… возобновить эту практику почаще?

Комочек подтолкнул Тейна в шею. Тот прочистил горло и неуверенно продолжил:

– Говорят, долгие перерывы пагубно сказываются на отношениях. А вот регулярность… Напротив, может улучшить ситуацию.

Супруги снова переглянулись.

– Попробуйте. Вдруг поможет? – добавил Тейн, натянуто улыбнувшись.

На том и решили. Провожать гостей Хранитель не стал, но ровно через неделю в дверь цитадели вновь постучали. Открыв ее, Тейн увидел ту же пару – но теперь их глаза сияли, лица расплывались в улыбках, а руки были крепко сплетены.

– Хранитель, вы даже не представляете, как ваш совет нам помог! – воскликнула девушка, прижимаясь к мужу.

Тейн неловко хмыкнул и молча кивнул. Он надеялся, что на этом все и закончится, но тут заговорил мужчина:

– Спасибо вам огромное! Вы и представить не можете, какая моя пташка страстная и… ненасытная.

Тейн сглотнул, ощущая, как по виску скатывается капля холодного пота.

– Да что вы… – прошептал он дрожащим голосом, чувствуя, как уши наливаются жаром.

– Хранитель, вы бы видели, что вытворял этот красавец! Будто голодный зверь набросился, едва одежду не порвал, а потом…

Дальше – как в тумане. Тейн больше не понимал, где реальность, а где его воспаленное воображение. Столь откровенных подробностей он не слышал за всю свою продолжительную жизнь.

И хуже всего было то, что фантазия у юноши оказалась слишком живой. Он не хотел этого, но картины, нарисованные их рассказами, сами всплывали в сознании. Он мечтал сбежать, забиться в угол, заткнуть уши, но это было бы непростительно по отношению к гостям.

В конце концов, героически выдержав их благодарности, он дождался, пока пара удалится в свое любовное гнездышко, и тут же закрыл дверь. Сделав несколько шагов, Тейн прислонился к стене, схватился за грудь и выдохнул. Ру́вик свалился на пол, его глаза еще больше округлились от шока.

– Я не думал, что они придут рассказывать… – пискнул фамильяр, зажмурившись. – Как теперь это забыть?

– Кажется, я только что постарел на сто семьдесят лет… – хрипло пробормотал Тейн, вытирая пот со лба.

Они молча переглянулись – и вдруг расхохотались. Заливистый смех эхом разнесся по коридорам цитадели. Отдышавшись, Хранитель смахнул слезу, поднял Ру́вика и усадил на плечо.

– Что ж, Тейн, добро пожаловать во взрослую жизнь! – провозгласил фамильяр, снова заливаясь смехом.

Камень под коленями был ледяным. Хранитель ощущал его холод даже сквозь плотную ткань церемониальных одежд.

Осколок висел перед ним – пульсирующий, живой, словно вырезанный прямо из сердца мира. Его багровый свет отбрасывал на стены тревожные тени, которые извивались, как пленники, пытающиеся вырваться из невидимых оков.

Глубокий вдох. Медленный выдох.

– Что ты задумал? – внезапно раздался голос Ру́вика, пушистый комочек выглянул из-за плеча хозяина.

– Пытаюсь установить контакт с осколком, чтобы начать поиски, – ответил Тейн, не скрывая раздражения от неожиданного вторжения в его сосредоточенность.

– Но ты пока не способен на такое, – констатировал фамильяр, грациозно спрыгивая на каменный пол.

Веки Тейна дрогнули, открывая взору неподвижную фигуру маленького собеседника. После многозначительной паузы юноша произнес единственный вопрос:

– Почему?

– Потому что связь с осколком – это искусство, оттачиваемое десятилетиями. По правде говоря, немногим Хранителям вообще удавалось достичь истинного контакта, – ответил Ру́вик, бросая взгляд на мерцающий артефакт.

Тишина вновь окутала зал. Взгляд Тейна скользил по плавным движениям осколка.

– А существует ли вообще этот Избранный? – тихо выдохнул заклинатель, не отрывая глаз от гипнотического танца кристалла.

– Не знаю. Но почему-то хочется верить, что да, – после небольшой паузы продолжил Ру́вик – Уже поздно. Пойдем отдыхать. Завтра снова обряды проводить.

Поднимаясь с колен, он не мог отогнать тревожную мысль: а что если Избранный – всего лишь красивая легенда? Он прекрасно осознавал шаткость собственной репутации, но если за четыре тысячелетия ни одному Хранителю не удалось найти того самого, то какие шансы вообще есть у него, столь юного и неопытного?

Уже на подходе к выходу Тейна остановил едва уловимый шепот. Несколько голосов, переплетаясь, нашептывали что-то в самое ухо, он даже не мог разобрать. Они сбивались, перебивали друг друга, все сплетались в единый шум.

Юноша резко обернулся, его взгляд впился в осколок. Было ощущение, будто кто-то… Нет. Что-то звало именно его.

Его? Тело мгновенно оцепенело, словно скованное невидимыми путами. Шепот нарастал, гипнотизировал, превращаясь в навязчивый хор, заполняя собой все свободное пространство.

– Тейн? Ты в порядке? – обеспокоенно спросил Ру́вик.

Легкое прикосновение пушистого тельца разорвало чары. Тейн заморгал, словно пытаясь стряхнуть с сознания остатки странного транса.

– Ничего. Ничего особенного. Идем, – смущенно пробормотал он, выходя из зала, но странное ощущение не покидало его, заставляя вновь и вновь мысленно возвращаться к таинственному зову.

Акт I. Божественное искушение

Тейн едва волочил ноги. День выдался особенно изматывающим. Его тело горело, будто его пропустили через раскаленные жернова, а веки налились свинцовой тяжестью.

Он доплелся до своей спальни, почти не видя дороги. Пальцы, дрожащие от усталости, с трудом нашли ручку двери.

– Наконец-то… – прошептал он, шагнув внутрь.

И тут же замер.

Воздух в комнате был другим – густым, словно наполненным незримой мощью, и от этого каждый вдох обжигал легкие. По спине пробежали мурашки – не от холода, а от присутствия.

Кто-то был здесь.

Тень у окна была слишком величественной, чтобы принадлежать простому смертному.

Тейн замер на пороге, пальцы непроизвольно сжались на дверной ручке. Великая стояла, прислонившись к резному подоконнику, ее силуэт вырисовывался на фоне ночного неба – стройный, как вальтариус в сезон цветения, и такой же недосягаемый. Холодный свет, пробиваясь сквозь витражное стекло, но ее лицо оставалось в тени.

Она не светилась. И это было неестественно.

Джафи́т, чье присутствие всегда наполняло пространство золотистым сиянием, словно ранний рассвет, теперь казалась окутанной дымкой. Воздух вокруг нее дрожал, как над раскаленными камнями, и от этого в комнате пахло грозой и веларисом – горьковато, тревожно.

Тейн наблюдал за ней последние недели. Видел, как она, обычно столь живая и лучезарная, замирала в одиночестве у высоких окон цитадели, устремив взгляд куда-то за горизонт. Будто что-то звало ее. Что-то, чего не слышал никто другой.

Он тихо прикрыл дверь и сделал несколько шагов вперед, остановившись на почтительном расстоянии.

– Великая Джафи́т, – произнес он, склоняя голову.

Голос его звучал тише обычного, будто он боялся разбудить что-то спящее.

Она обернулась. И улыбнулась.

Но это не была ее обычная улыбка – та, что заставляла цветы распускаться даже в разгар засухи. Нет. Эта улыбка прикрывала что-то, как вуаль прикрывает лицо скорбящей.

– Юный Тейн, – голос был мягким, но в нем звенела усталость. – Я ждала тебя.

Она двинулась навстречу, и ее шелковые одежды шептались о каменный пол.

Несмотря на легкость походки, в каждом ее шаге чувствовалась тяжесть, будто невидимые цепи тянулись за ней, не давая взлететь.

Тейн невольно отступил на полшага назад.

– Чем обязан столь поздним визитом? Вас что-то беспокоит? – осторожно поинтересовался Хранитель, исподлобья взглянув на Богиню.

– Скажи мне, юный Тейн, я красивая? – тихо спросила она, не отрываясь смотря на юношу, словно выжидая его ответа.

Тейн почувствовал, как в горле пересохло. Вопрос повис в воздухе, неестественный и тревожный, как трещина на витражном стекле. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но лицо сохраняло учтивую невозмутимость.

– Бесспорно, – ответил он, медленно поднимая глаза. – Только глупец усомнился бы в Вашей красоте.

– Не будь со мной столь формальным. Прошу. – ее голос дрожал, что было совсем не свойственно Великой.

Сделав еще несколько шагов вперед, она продолжила.

– Юный Тейн, ответь мне, считаешь ли ты меня красивой?

Ла́йбрик вновь отстранился назад. Он не понимал, что нужно было Богине от простого Хранителя и что за невероятный трепет бушевал в его груди.

– Джафи́т. – чуть хриплым, совсем не свойственным тоном, заговорил он в ответ – Простите… Великая Джафи́т.

– Нет, стой! – Богиня сорвалась с места, чуть ли не подлетая к нему.

Ее пальцы сомкнулись вокруг его запястий. Тейн замер, чувствуя, как ее ногти впиваются в его кожу.

Ее голос сорвался, словно струна лиры, натянутая до предела. В нем не осталось ни божественного величия, ни привычной мелодичности – только голая боль.

Юноша застыл, словно пригвожденный к месту. Его дыхание стало неровным, прерывистым, как будто он только что пробежал через все коридоры цитадели. Губы слегка приоткрылись, но слова застряли где-то в горле, превратившись в немой вопрос.

– Назови мое имя еще раз. Без титула и прочих формальностей. Прошу. – Джафи́т стояла так близко, что он чувствовал тепло ее кожи сквозь тонкую ткань одежд.

Тейн ощутил, как все внутри него перевернулось.

Ее просьба висела в воздухе, простая и невозможная одновременно. Назвать ее по имени. Без титулов. Без церемоний. Как будто она – не Богиня, а простая девушка.

– Джафи́т. – тяжело сглотнув, прошептал он на выдохе.

– Еще раз… – она содрогнулась всем телом.

Он видел, как ее губы дрожат. Видел, как в глазах – этих бездонных, божественных глазах – смешиваются страх и надежда.

– Джафи́т, – повторил он, и на этот раз имя обожгло ему губы.

Край кровати врезался ему в подколенные сгибы – твердый, неумолимый, как сама реальность, напоминающая:

“Дальше – нельзя”

Но Джафи́т двигалась ближе.

Ее колени коснулись его ног. Пальцы впились в его плечи, словно боясь, что он растворится, если она ослабит хватку хоть на миг. В глазах ее горело что-то невыносимо живое – не божественное всеведение, а жажда, растерянность, ярость против собственной слабости.

Их дыхание слилось – горячее, прерывистое, слишком громкое в внезапно ставшей тихой комнате.

Тейн чувствовал, как воздух стал густым, словно расплавленный янтарь, обволакивая их. Как где-то в глубине его сознания рвется последний разумный довод.

“Она – Богиня”

“Это кощунство”

Хранитель ощутил, как мир перевернулся. Ее рука – такая маленькая, но с силой, способной сокрушать горы – прижала его ладонь к источнику тепла под тонкой тканью.

Он почувствовал ритм ее сердца. Учащенный, неровный, слишком человеческий для Божества. Не ослепительное сияние, а сокровенное тепло живой плоти. Дрожь. Легкую, как трепет крыльев мотылька, пробегающую по ее телу.

Каждое ее движение вызывало в нем сотню ощущений, стремительно сменяющих друг друга – от восторга до страха. Он судорожно втянул воздух.

Тейн замер, словно птица, попавшая в силки. Его ладонь все еще прижималась к ее груди.

Он никогда не касался женщины. Да и не стремился вовсе. Жизнь в цитадели требовала особых порядков. Никаких лишних мыслей. Никаких лишних жестов. Только дисциплина. Только долг.

Но сейчас она перечеркнула все одним движением. Мальчишка не знал, как реагировать на эту близость, его мысли путались в хаосе эмоций.

– Скажи мне, что ты чувствуешь? – ее губы коснулись его уха.

Обжигающе близко, недопустимо мягко.

Голос ее струился, проникая куда-то глубоко, туда, где даже Боги не должны были иметь власти.

– Тепло… Тепло и мягкость… – слова вырвались сами, честные, неотесанные, лишенные всякой учтивости.

Он тут же отвел взгляд – к полу, к стене, куда угодно, лишь бы не видеть этого. Ее улыбки, слишком торжествующей, слишком человеческой.

Но Джафи́т не отпускала.

– А если так?

Шелк платья сполз с ее плеча, обнажая изумительную линию ключицы. Нежный изгиб груди, розоватый оттенок кожи – живой, теплый, смертный.

Ее пальцы – нежные, но неумолимые – повернули его лицо к себе. Голубые глаза Ла́йбрика встретились с ее взглядом, и мир свернулся в эту единственную точку.

Она прижала его ладонь к обнаженной груди. Все вокруг словно замерло.

Он впервые видел, хоть и не полностью, нагое тело прекрасной дивы. И… Не чувствовал практически ничего, что должен был чувствовать обычный мужчина в подобной ситуации. Что-то в происходящем казалось ему слишком неправильным, грязным, порочным. Сердце Тейна билось так, будто пыталось вырваться – не от желания, а от ужаса.

Позади юного заклинателя Джафи́т заметила маленький белый комочек, что сжался от ее пристального взгляда и не смел пошевелиться.

– Твой фамильяр… Ру́вик. – тихо сказала она, протянув к нему руку, – Ты знал, что при помощи этого прекрасного создания можно контролировать чувства его владельца?

Тейн ощутил, как по его позвоночнику пробежал электрический разряд – резкий, неожиданный, заставляющий все тело вздрогнуть судорожно и беспомощно. Он обмяк, словно у него внезапно перерезали сухожилия, и только ее руки удерживали его от падения.

Дыхание стало рваным, как у загнанного зверя. Кожа вспыхнула алым румянцем, от ушей до ключиц. Внизу живота разгорался странный жар – волнами, нарастающими с каждым ее движением.

Он чувствовал, как ее пальцы прожигают ткань его одежды, как мурашки бегут по спине. Как что-то в глубине таза сжимается и расслабляется в непривычном ритме.

Тело рвалось к ней. Разум цеплялся за запреты. Душа кричала от ужаса перед святотатством.

Бежать, но ноги не слушаются. Кричать, но голос пропал. Оттолкнуть ее, но рука прилипла к ее груди, как к смоле.

Джафи́т действовала с пугающей уверенностью. Пуговица рясы сдалась с тихим щелчком. Шнуровка рубахи распустилась, как змеиная кожа. Холодный воздух цитадели коснулся обнаженных участков мужской груди.

Уголок ее рта дернулся – не улыбка, а оскал хищницы, видящей, как его зрачки расширились, как капля пота скатилась по виску, как пальцы впились в простыни.

Ее губы прилипли к его шее – не поцелуй, а укус голодного духа. Тейн зажмурился, но это не помогло.

– Джафи́т… – его голос сорвался на хрип.

Не мольба, а предсмертный стон. Тело пульсировало в такт ее дыханию. Позор и желание сплелись воедино.

Возбуждение, пульсирующее в его жилах, было не его. Он чувствовал это с жуткой ясностью. Жар внизу живота – слишком резкий, как наведенное заклятье. Мурашки по спине – не от страсти, а от ужаса. Слюна во рту – горькая, как пепел.

– Прошу, остановитесь… – молил Ла́йбрик, но слова застревали в горле.

Неожиданная волна отвращения окутала его полностью, сковала подобно стальным цепям. Страх, смешанный с горьким привкусом ненависти. Липкость на коже, будто после нее оставалась пленка незримой скверны. Тошнота, подкатывающая к горлу, как волна черного прилива. Холод, пробирающийся глубоко под кожу.

– Прекратите немедленно! – он резко отстранился, его глаза встретились с взглядом Джафи́т, и в них он увидел нечто, что заставило его почувствовать себя уязвимым.

Она была сильной и уверенной, но в этот момент он не мог отделаться от ощущения, что ее намерения были далеки от добрых. С неким раздражением и брезгливостью юноша принялся вытирать влажные поцелуи со своей шеи.

Плечи осунулись, будто под невидимым грузом. Пальцы сжались в кулаки – не от гнева, а от непонимания. Губы задрожали, но не произнесли ни слова. Только глаза – эти вечные, всевидящие глаза – спрашивали.

“Почему?”

– Я ведь красивая… – тихо сказала она, – Ты разве не чувствуешь того же, что и я?

– Вовсе нет! Вы красива и… – нервно заговорил заклинатель, судорожно бегая глазами по комнате, – Но я не хочу порочить Вашу честь. Вы же Богиня! Вы же… Не можете быть такой порочной.

В ответ на его слова Джафи́т издала нервный смешок. Ее взгляд стал и вовсе безумным, а улыбка исказилась в неизведанной гримасе, которую Тейн не смог хоть как-то растолковать. Такую эмоцию на лице Великой он видел впервые.

– Я думала, что ты такой же, как и он… – дрожащим голосом заговорила девушка.

В уголках ее глаз появились слезы.

– Но ты оказался лишь фальшивым образом, что я создала в своей голове.

Богиня накинула платье на хрупкие плечи и спешно покинула покои Хранителя, не дожидаясь ответа, оставив юношу в одиночестве.

Комната еще хранила ее следы – цветочный аромат, ставший столь навязчивым, что к горлу снова подкатила тошнота, и теплый отпечаток на простынях.

Тейн же сидел в ступоре, пытаясь унять дрожь в ладонях. Он и не думал сейчас бежать за девой следом, чтобы прояснить всю сложившуюся ситуацию. Она пугала его. Слишком сильно, чем можно было бы представить. Ла́йбрик и подумать не мог, что женщина может заставить его трястись от страха.

Пусть она и была Богиней, но в этот момент Джафи́т не использовала свое божественное влияние. Он почувствовал себя таким крохотным и беспомощным, каким не ощущал себя уже долгие, бесконечные годы.

После такой сцены захотелось помыться. Не долго думая юноша отправился купальню.

Вода была обжигающе горячей – почти кипяток, но Тейн не убавлял жар. Пар клубился вокруг, застилая зеркала, превращая пространство купальни в белое, душное ничто.

Он скреб себя до красноты, до боли, до крови.

Следы. Ее следы. Надо стереть.

Кожа горела, но он не останавливался. Не мог.

Ру́вик материализовался на краю медного таза.

– Ты сдираешь кожу, – сказал он без эмоций.

Тейн не ответил. Он тер снова. И снова. И снова. Вода выплеснулась на пол, смешавшись с красными каплями.

Когда кожа онемела от боли, наконец остановился. Дрожь не прошла. Он посмотрел на свои руки – исцарапанные, распухшие. И понял – не смыть. Не смыть стыд. Не смыть страх.

Тейн сжался на холодном каменном полу, как раненый зверь, забившийся в логово. Вода с его тела стекала ручейками, смешиваясь с красными разводами – следами его же ярости.

Он осознал. Осознал все. Он назвал Богиню порочной. Он позволил себе гнев там, где должен был пасть ниц. Он испугался ее не как Божества, а как женщину.

Тело не слушалось – мышцы сводило судорогами, зубы стучали, будто в лихорадке. Ру́вик молчал. Даже фамильяр, всегда готовый язвить или утешить, не находил слов.

Хранитель вдруг засмеялся. Горько. Безумно.

Бежать? Но куда бежать от Богини? Молить о пощаде? Но разве достоин Хранитель так пасть? Принять гнев? Он посмел перечить воле самой Великой.

Тейн закрыл глаза. И понял, что боится не кары. А того, что она вернется. И посмотрит на него снова.

Акт I. Бремя крови

Тейн ощутил легкое прикосновение к своей щеке. Ру́вик, его фамильяр, смотрел на него глазами, полными тревоги.

– Тейн, к тебе пришли.

Он протер глаза, смахивая остатки сна, и поднялся с мраморной скамьи. Юноша, сидя над изучением одной из книг, видимо, успел задремать.

Дверь открылась медленно, с ленивым скрипом, будто нехотя впуская гостей.

У входа в зал, застыли двое – Вирги́л и Мина́йя Лайбрик. Старшие брат и сестра стояли плечом к плечу, как две колонны древнего храма. Их черты были настолько схожи, что казалось, будто сама природа, создавая их, не стала тратить время на различия.

Густые черные волосы, обрамляли их лица с резкими, благородными чертами. Глаза – глубокие, почти черные в полумраке зала. Их кожа, темная, как полированная бронза, будто впитала в себя жар далеких земель.

И лишь Тейн – младший, непохожий – нарушал этот безупречный порядок.

Его глаза – ярко-голубые, как лед на рассвете, – вспыхивали среди этой тьмы, словно последний луч солнца перед грозой. Они не принадлежали этому миру тяжелых взглядов и нерушимых традиций. В них плескалось что-то иное – мечты, еще не нашедшие формы, надежды, не знающие границ.

Они говорили без слов – о свободе, о дорогах, которые ведут дальше, чем позволяют стены родового поместья.

– Приветствуем Хранителя осколка сердца Цра́лхела, – прозвучало в унисон, словно эхо в горном ущелье.

Они склонились в синхронном поклоне, их движения были отточены до совершенства – спины оставались идеально прямыми, а складки их темных одежд даже не дрогнули.

Тейн замер на мгновение, глаза расширились, будто перед ним внезапно распахнулись ворота в другой мир.

Он заморгал, быстро, как испуганная чудная зверушка, а затем засеменил на месте, словно его ноги вдруг перестали слушаться.

– Не стоит быть такими вежливыми, пока мы наедине! – слова вырвались из него слишком быстро, смешавшись в невнятный поток.

Он даже не успевал перевести дух – щеки его вспыхнули румянцем, а руки беспокойно замахали.

Из-за плеча Тейна внезапно выглянуло пушистое белое существо – будто облачко, случайно зацепившееся за его одежду. Ру́вик устроился поудобнее, опершись всем телом на плечо хозяина, и с неподдельным любопытством уставился на Вирги́ла и Мина́йю.

Девушка резко выпрямилась, словно ее ударило током. Ее глаза, обычно такие проницательные и спокойные, вдруг распахнулись до предела, отражая неподдельное изумление.

– Боже мой! – воскликнула она, нарушая торжественную тишину зала. – Что это за чудо такое?

Ее пальцы инстинктивно потянулись к Ру́вику, словно желая убедиться, что он реален. Но прежде чем она успела коснуться пушистого комочка, Тейн мягко, но твердо перехватил ее руку.

Что-то внутри него сжалось – не страх, не тревога, а что-то глубже, почти первобытное. Будто древний инстинкт, заложенный в кровь Хранителей, шептал ему прямо в ухо.

“Нельзя”.

Он осторожно опустил ее руку, а затем виновато улыбнулся, словно извиняясь за свою резкость.

– Это мой фамильяр, – пояснил он, – Его зовут Ру́вик.

Мина́йя замерла, ее брови поползли вверх, а губы слегка приоткрылись.

– Ру́вик? – переспросила она, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть крошечное создание.

Ее глаза сверкали, как у ребенка, нашедшего спрятанный подарок.

Вирги́л, до этого молча наблюдавший за сценой, слегка наклонил голову. Его взгляд, стал чуть мягче, но в нем все еще сквозила легкая недосказанность.

– Ты дал ему имя?

Тейн завел ладонь за голову, взъерошив свои длинные черные волосы.

– Ну, да, – ответил он, пожимая плечами. – Это странно?

Вирги́л медленно выдохнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

– Разве что немного. Но ты всегда был не от мира сего. – сказал он спокойно, будто констатировал всем известный факт.

Где-то глубоко в груди Тейна кольнуло – остро, как тонкое лезвие между ребер. Боль была мгновенной, но до странности знакомой, будто кто-то дотронулся до застарелого шрама. Он резко вдохнул через нос, пальцы непроизвольно дрогнули, но тут же сжались в кулак.

Он заставил себя расслабить плечи, поднял подбородок и натянул на лицо маску бесстрастия – ту самую, которой его так упорно учили в детстве. Губы сжались в тонкую ниточку, взгляд стал гладким, как отполированный камень.

– Вам что-то нужно?

Вирги́л заметил перемену сразу. Его собственные брови едва сдвинулись – единственный признак беспокойства у человека, привыкшего держать эмоции за семью замками.

– Отец хотел узнать, как у тебя дела, – произнес он, намеренно опустив формальности.

Тишина повисла между ними, густая и тягучая. Где-то за спиной у Тейна Ру́вик беспокойно зашуршал, чувствуя напряжение.

“Как у меня дела?” – мысленно вторил Хранитель.

Горькая усмешка зашевелилась где-то внутри, но до поверхности не добралась. Вместо этого он пожал плечами – жест небрежный, но слишком резкий, чтобы быть правдоподобным.

Отец никогда не спрашивал, как он себя чувствует, не интересовался, не болит ли у него эта проклятая рана под ребрами. Нет, великому Та́ргназу Ла́йбрику нужно было лишь одно – удостовериться, что непутевый отпрыск не опозорил фамилию.

Горькая мысль пронзила сознание.

“А что, если я действительно провалюсь?”

Он почти видел перед собой отца – его холодный небрежный взгляд, тонкие губы, сложенные в презрительную складку. Услышал бы его ровный голос, произносящий:

“Я знал, что на тебя нельзя положиться.”

А может, старик даже обрадовался бы? Наконец-то официальный повод отречься от бракованного наследника, чьи голубые глаза всегда были живым укором древнему роду.

Тейн резко выпрямился, подбородок дерзко приподнят, а в голубых глазах вспыхнул холодный огонь. Его голос, обычно такой легкий, тихий, теперь звенел, как закаленная сталь, каждое слово отчеканено с ледяной четкостью:

– Передайте отцу, – он сделал паузу, едва заметно сжав кулаки за спиной, – что я отлично справляюсь с поставленной задачей.

Губы искривились в подобии улыбки, но в ней не было ни тепла, ни радости – только вызов, брошенный в пустоту.

– И буду так же справляться дальше. Поэтому, – Тейн намеренно замедлил речь, подчеркивая каждую букву, – пусть впредь не беспокоит меня по всяким пустякам.

Вирги́л слегка приподнял бровь – единственная реакция, выдававшая его. Мина́йя застыла, ее пальцы непроизвольно сжали складки платья.

Тишина.

– А теперь извините, – бросил он через плечо, развернувшись спиной к гостям, – но я должен идти.

Тейн уже сделал шаг к выходу, его силуэт растворился в полумраке коридора, когда вдруг – резкий рывок за рукав.

Мина́йя вцепилась в него с отчаянной силой, ее пальцы впились в ткань, будто когти, а глаза – обычно такие гордые и непоколебимые – сверкали влажным блеском. Она смотрела на него сверху вниз и дело явно было не из-за разницы в росте.

– Брат, прошу… – ее голос задрожал, – Не отворачивайся от нас. – она вдохнула резко, словно задыхаясь. – Да, отец вел себя чудовищно, но мы-то… мы ведь ничего…

Тейн резко обернулся, и в этом движении была ярость – не кипящая, а холодная, острая, как зимний ветер.

– Да, ты права. – он перебил ее, – Вы ничего не делали. Потому что так было проще.

Мина́йя отпрянула, но не отпустила его рукав.

Он нахмурился, в глазах вспыхнуло что-то неуловимое – боль? Разочарование?

– Я вас не виню. – губы Тейна искривились в усмешке, – В конце концов, в нашем семействе каждый сам за себя.

Пауза. Даже воздух казался густым, словно пропитанным ядом.

– Но прошу, – его шепот звучал громче крика, – не надо теперь играть в заботливых родственников.

Мина́йя ахнула, ее губы задрожали.

– Меня никто не волновал, пока я не стал полезным. А я… – взгляд его потемнел, – ненавижу лицемеров, которые лебезят, лишь бы их заметили.

С резким шелестом ткани Тейн вырвал рукав рясы из пальцев Мина́йи, оставив сестру с пустотой в протянутых руках. Его шаги глухо отдавались по каменному полу круглого зала, ритмичные, как удары сердца.

За его спиной массивные двери начали сходиться, медленно и торжественно, словно врата между мирами.

Последнее, что он услышал перед тем, как створки сомкнулись с глухим стуком, – надрывный шепот Мина́йи.

– Тейн, подожди…

Но он не обернулся.

Тейн остался один в высоком, освещенном холодным светом спутника, пробивающегося сквозь оконные витражи, зале.

Он медленно опустился на колени, не в силах держать маску хотя бы еще секунду. Ру́вик тут же запрыгнул ему на колени, теплый, живой комочек, и ткнулся лицом в его ладонь.

– Глупый… – прошептал Тейн, но пальцы его сами потянулись к фамильяру, впитывая тепло.

Глаза его жгло, но слез не было – только пустота. Он знал, что поступил правильно. Но почему тогда так больно?

Акт I. Обитель вне времени

Время потеряло смысл. Дни сливались в монотонную серую массу, недели превращались в бесконечную череду пустых коридоров и тихих библиотечных залов, где пыль медленно оседала на страницы фолиантов, которые больше никто не открывал.

Джафи́т исчезла. Не просто ушла – испарилась, словно тень при резком свете утра. Она не появлялась на собраниях Новых Богов, не приходила в библиотеку, где раньше проводила часы.

Тейн больше не спал. Точнее, он закрывал глаза, но это не было сном – это было падением.

Каждую ночь одно и то же. Холодные пальцы впиваются в его грудь, рвут плоть, ломают ребра с хрустом, от которого стынет кровь в жилах. Он не может кричать, рот заполнен горячей железной влагой, легкие горят.

Сердце. О, Великие Боги, сердце. Оно пульсирует в ее руке, кровавое, живое, а она смеется. Этот смех – нечеловеческий, скрежещущий, как отточенный клинок по стеклу. Ее глаза – черные, пустые, но по щекам катятся слезы, соленые, горькие.

А потом он просыпается. В темноте. В одиночестве. С криком, застрявшим в горле.

Ру́вик не одобрял. Фамильяр сидел на подушке, его голубые глаза сверкали в полумраке, полные немого укора.

– Ты снова не спал.

Тейн отворачивался, пряча дрожащие руки под одеялом.

– Это ничего.

– Это не ничего, – Ру́вик подпрыгивал, устраиваясь у него на груди, теплый, живой, настоящий. – Ты убиваешь себя.

И самое страшное – Тейн знал, что он прав. Но как объяснить, что гораздо страшнее спать? Он даже начал чувствовать вину, что лишь усиливало обилие нравоучений от фамильяра.

Тени сгущались, как дым после пожара, обволакивая каменные стены цитадели, впитывая последние проблески света.

Тейн не собирался идти к алтарю. Но его ноги двигались сами, будто пол под ними ожил и тянул его вперед, как река, несущая щепку к водопаду. Пальцы скользили по холодным стенам, цепляясь за шероховатый камень, но останавливаться было нельзя.

Голоса. Они шептались, смеялись, плакали – сотни, тысячи – сливаясь в один жуткий хор, который разрывал мысли на части. Зал казался пустым, но воздух дрожал от шепота, будто в нем висели невидимые рты, шевелящиеся у самого уха.

Осколок сердца Цра́лхела пульсировал на алтаре, как раскаленный уголь, выбрасывая багровые всполохи света. Они липли к стенам, обволакивали потолок, стекали по полу, словно кровь, медленно заполняющая чашу.

Тейн сделал шаг ближе. Еще один. Голоса затихли на мгновение, будто затаив дыхание.

Пальцы дрогнули в воздухе, едва не касаясь поверхности. В последний момент резкая искра ударила в кончики пальцев – точно как в день первого ритуала.

Гром грянул где-то снаружи, но зал остался невредимым, каменные стены даже не дрогнули. Земля под ногами содрогнулась, пыль закружилась в воздухе, но ни одна трещина не побежала по полу.

Пелена спала с глаз. Тейн быстро моргнул, осматриваясь – все было на месте.

Алтарь цел. Фрески невредимы. Но что-то словно изменилось. Осколок пульсировал чаще, свет стал гуще, почти осязаемым, как кровь, разлитая в воде.

А воздух… Он был тяжелым, наэлектризованным, будто перед ударом молнии.

– Что… Что я делаю? – голос прозвучал хрипло.

Он сжал виски пальцами, будто пытаясь выдавить из головы навязчивый шум, но тени мыслей цеплялись за сознание, как корни фаноры.

– Тейн, что-то не так! – Ру́вик взвизгнул, прижавшись к плечу хозяина. – Я чувствую буйство какой-то силы!

Его глаза, обычно голубые, как лед, теперь полыхали багровым отблеском, отражая пульсацию осколка.

Тейн рванулся к дверям, не оглядываясь. Коридор встретил его воем ветра.

Окна дрожали, стекла звенели, готовые рассыпаться. Ла́йбрик прижался к подоконнику, впиваясь пальцами в раму, и застыл перед невообразимым зрелищем.

Небо превратилось в кипящую черную массу, тучи смыкались, как челюсти невиданного существа. Ветер крушил деревья, вырывая их с корнями, соломенные крыши палаток взлетали в воздух, как опавшие листья. Молнии били одна за другой, раскалывая землю – каждая трещина зияла, как открытая рана, извергая дым.

Люди метались в панике, крики тонули в грохоте – ребенок, прижавший к груди куклу, старуха, спотыкающаяся о камни, торговец, пытающийся удержать разваливающийся прилавок.

Следующий удар молнии пришелся совсем рядом с цитаделью, от чего земля вновь задрожала. Хранитель, всячески стараясь устоять на ногах, вцепился в оконную раму.

– Тейн! – голос прорвался сквозь грохот бури.

Юноша резко обернулся – и впервые за долгие дни его грудь расправилась от облегчения.

– Дядя!

Он рванулся вперед, едва не споткнувшись о треснувшую плиту, и вот уже крепкие руки Ви́лмота схватили его, прижали к груди, на миг защитив от происходящего хаоса.

– Ты в порядке? – дядя отстранился, его ладони обхватили лицо Тейна, пальцы впились в щеки, будто проверяя, цел ли он, реален ли.

– Да, со мной все хорошо, – Тейн кивнул, но тут же взгляд его снова рванулся к окну, где тьма пожирала город. – Что происходит?

Ви́лмот сжал его плечо, и в его глазах вспыхнуло то, что Тейн редко видел – страх.

– Я не знаю, но это точно не добрый знак. Собирайся. Нам нужно в Обитель Великих.

Ряса налезла на плечи торопливым движением, посох впился в ладонь, знакомый груз ответственности. Они бежали по коридорам, где тени сжимались в углах, как испуганные звери.

Портал. Он кружился, как вихрь в воде, спираль затягивала взгляд в центре.

– Дядя, но как же осколок? – Тейн заерзал на месте, глаза бегали от портала к коридорам, словно он разрывался между долгом и страхом. – Я ведь не могу его оставить!

Ви́лмот тряхнул головой, его седые виски потемнели от пота.

– Кроме Хранителя или Новых Богов сейчас никто не сможет войти в круглый зал из-за защитного барьера.

– Я знаю, но… – голос дрогнул, слова застряли в горле.

– Тейн, доверься мне. Идем. – рука Ви́лмота замерла в воздухе.

Секунда колебаний. Пальцы Тейна вцепились в его ладонь. Шаг вперед – мир взорвался светом.

Звезды. Они были повсюду. Под ногами. Над головой. В каждом вздохе. Огромное пространство, где не было ни стен, ни потолка, ни времени – только бесконечная глубина, усыпанная мерцающими точками. И в центре – круглый стол, высеченный из черного камня, гладкого, как зеркало.

Великие, кто сидел, кто стоял за ним, залились в громких спорах. Их голоса накладывались друг на друга, рассыпаясь на эхо.

Ада́д, заметив новоприбывших, резко махнул рукой. Жест был отточенным, привычным – словно он тысячелетиями подзывал к этому столу растерянных смертных и Богов. Тень от его движений растянулась по звездному полу, как крылья хищной птицы.

Эли́шва вскочила с места, ее рыжие волосы вспыхнули в мерцающем свете Обители, будто беспокойное пламя. Маленький кулак с грохотом обрушился на черную поверхность стола, и звук разнесся эхом, как удар гонга в пустом храме.

– Мы должны успокоить людей! – ее голос, обычно звонкий и мелодичный, теперь резал пространство – Они в ужасе! Они не понимают…

Тейн замер. Он никогда не видел ее такой – глаза, обычно теплые, как мед, сейчас пылали яростью, а по лицу пробегали тени незнакомых эмоций. Где та Эли́шва, что воровала фрукты с собственных алтарей и смеялась, когда он ронял древние фолианты?

Шимо́н поднял ладонь. Его белоснежные волосы казались частью самого звездного неба, а голос тек медленно, как ледник.

– Эли́шва, успокойся.

– Но Шимо́н..! – она замерла с открытым ртом, ее пальцы сжались в бессилии.

Вдруг взгляд ее упал на Тейна, и в глазах что-то дрогнуло – вспышка старой доброты, тонущая в океане гнева.

– Довольно! – голос Сарго́на прогремел, как удар грома в замкнутом пространстве.

Звездное небо вокруг вздрогнуло, а Хранителя отбросило на шаг назад – будто физическая волна прошла сквозь него. Кровь в жилах застыла, превратившись в лед.

Ви́лмот шагнул вперед, заслоняя племянника, но голос его звучал ровно, почти почтительно.

– Прошу прощения, что встреваю… но где же Великая Джафи́т?

Имя ударило Тейна в грудь. Пальцы вцепились в посох так, что древесина заскрипела. Роми́на лениво отвела взгляд от Сарго́на.

– Ей нездоровится. Она присоединится позже.

Хранитель не удержался. Уголок рта дернулся в нервной усмешке.

– Богине и нездоровится? – прошипел он себе под нос.

Ада́д мгновенно направил на него тяжелый взгляд. Юноша потупился, но сомнение уже висело в воздухе – даже Ви́лмот сжал губы, чуть качнув головой. Наклонившись, он прошептал Тейну на ухо, прикрывая рот ладонью.

– Обстановка накаляется.

Тейн кивнул и тут же вернулся к бурному спору, где голоса Великих раскалывали тишину

– Все повторяется. – голос Шимо́на прозвучал ровно.

Его ледяные глаза скользнули по собравшимся, останавливаясь на мгновение на Тейне.

– Четыре тысячи лет назад Ха́ос именно так и начал свой план по завоеванию Эльгра́сии.

Роми́на нервно провела рукой по серебристым волосам, словно пытаясь стряхнуть невидимую пыль.

– Шимо́н, Ха́ос запечатан в теле Карра́оса, а сам Карра́ос уже вот-вот обратится в серебряную пыль и вознесется на небеса. Ты видел его. Он уже покрылся трещинами. – ее голос дрогнул на последнем слове, выдавая страх, который она так старалась скрыть.

Ада́д, до этого молчавший, резко поднял голову. Его темные, как глубокая пропасть, глаза впились в Тейна.

– Шимо́н прав. Вот только тогда у нас было преимущество в виде мудрого и сильного И́вьица Ла́йбрика.

Пауза. Взгляд Ада́да скользнул по фигуре Тейна – от неопытных рук, сжимающих посох, до юного, еще не закаленного лица. Усмешка расползлась по его губам, как ядовитая тень.

– А что же мы имеем сейчас? Зеленого сосунка, у которого на губах еще молоко не обсохло. Да и к тому же с поганым характером.

Тейн вздрогнул. Глаза вспыхнули, но губы сжались в тонкую линию. Он не сказал ни слова, но каждый мускул его тела напрягся, готовый к бою.

– Ада́д, Вы забываетесь. – Ви́лмот крепко сжал плечо племянника, словно защищая. – Даже если он молод, в его жилах течет та же сила, что и в первом Хранителе.

Бог рассмеялся – звук был резким, как треск ломающегося льда.

– Сила? Да он посох едва научился в руках держать!

– Ада́д, немедленно прекрати! – закричала Эли́шва.

– Нет, пусть продолжает. – Тейн шагнул вперед, отстранив руку Ви́лмота резким движением, полностью проигнорировав его попытку вернуть мальчишку обратно.

– Ну и что же Вы молчите, Великий Ада́д?

Хранитель не отводил глаз, взгляд впился в Бога с вызовом, будто бросая тень на само его величие.

Ада́д оскалился, зубы блеснули, как клыки разъяренного зверя.

– Мерзкий мальчишка… Следи за своим языком.

– А не то что? Убьете меня?

Каждое слово Тейна было ударом, вызовом, который Ада́д не мог проигнорировать. Бог громко выдохнул, его терпение лопнуло. В мгновение ока он оказался перед Тейном, схватив его за ворот рясы и приподняв так, что юноша встал на носки.

– Наглый недоросток! Знай свое место!

Но Тейн не отвел глаз. Его пальцы впились в запястье Ада́да, сжимая с такой силой, что Бог дернулся, лицо исказилось от боли.

– Мое место? Рядом с осколком. А значит – здесь.

Тишина. Даже Великие замерли, ошеломленные этой дерзостью. Ада́д застыл, его глаза расширились от неожиданности. Никто еще не смел так противостоять ему.

Голоса ворвались в сознание, как ледяной вихрь, смешивая слова в невнятный гул, от которого закладывало уши.

Снова. Тейн не понимал ничего, но тело реагировало само – мурашки пробежали по спине, а в груди застучало что-то чужое, горячее, готовое разорвать ребра.

Глаза вспыхнули бирюзовым пламенем, светясь в полумраке зала, как два озера, в которых тонет небо.

– Не смей прикасаться ко мне.

Его голос звучал не так – глубже, резче, словно из него говорил кто-то другой.

Великие ахнули, некоторые даже отшатнулись. Эли́шва прикрыла рот ладонью, а Шимо́н впервые за долгие годы выглядел по-настоящему ошеломленным. Ви́лмот уже готов был броситься на колени, умоляя о прощении, но что-то остановило его. Интерес.

В глазах Великих не было гнева – лишь любопытство, ожидание, как будто они наблюдали за редким зрелищем, которого не видели веками.

Ада́д дернулся, пытаясь вырваться, но пальцы Тейна впились в его запястье, как стальные тиски.

– У тебя слишком длинный и острый язык. Может, мне стоит его укоротить на глазах у остальных Великих?

Бог скривился от боли, его обычно надменное лицо исказилось в гримасе недоумения и злости.

Как? Как этот мальчишка, этот смертный, держит его, как пойманного зверя? Он попытался вырваться снова, но Ла́йбрик лишь сильнее сжал хватку, заставляя Ада́да согнуться, словно перед неизбежным.

– А-а-а… Кажется, я понял.

Голос Тейна прозвучал неестественно глубоко, словно эхо из бездны. Он прищурился, бирюзовый огонь в глазах вспыхнул ярче, освещая искаженное болью лицо Ада́да.

– Все из-за Джафи́т? Эта змея уже тогда тебя околдовала?

– Что?! Да как ты…

– Замолкни!

Тейн резко дернул руку, ногти впились в кожу Бога, оставляя кровавые полосы. От его прикосновения пошел жар, обжигающий, как раскаленный металл. Ада́д скривился, рухнул на колени, но пальцы вцепились в воротник рясы, будто это последнее, что держало его в реальности.

– Раскрой уже глаза! Она никогда не посмотрит на тебя так, как смотрела на него! Ее разум болен, и ты это знаешь!

– Нет… Ты… – Ада́д захрипел, глаза закатились от боли, но Тейн не отпускал.

– Думаешь, что если будешь самоутверждаться за счет меня, то она обратит на тебя внимание? Что за мерзкие мысли о ней лезут тебе в голову?

Хруст. Кости в запястье Ада́да поддались, и Бог взревел, звук разорвал тишину. Ру́вик на плече Тейна вдруг вспыхнул багряным цветом, а глаза заполнились тем же бирюзовым светом, что и у хозяина.

Тейн не узнавал собственный голос. Навязчивые мысли бились из стороны в сторону.

“Заставь его страдать.”

“Поставь на место.”

“Пусть жалеет.”

Эли́шва рванулась вперед, но Шимо́н резко схватил ее за руку. Он поднялся с места, но не для того, чтобы остановить расправу. Его глаза горели самым настоящим восторгом.

– Подожди… – прошептал он Эли́шве. – Посмотри… Разве ты не видишь?

– Ты – всего лишь оболочка. Гнилой сосуд, в котором тлеет сила мертвого Бога.

Каждое слово Тейна падало, как капля расплавленного свинца, прожигая последние остатки гордости Ада́да.

– Без нее ты – ничто. Жалкий Божок, забытый даже своими жрецами. Как смеешь указывать мне?

Ада́д поднял голову. Его глаза – широкие, безумные, с дном, где клубились страх и ярость, – впились в бирюзовый танец, пылающий в зрачках Тейна.

– Ты не Бог. Ты – бледная тень того, кем был твой предшественник. А я… Я – Тейн Ла́йбрик. Из рода, который старше твоих жалких идолов. Хранитель осколка сердца Цра́лхела. Хочешь, напомню, кто веками вытирает за тобой все нечестивые отходы, пока ты ешь, спишь и воображаешь себя владыкой?

Ада́д захрипел. Губы дергались, но вместо слов – лишь хриплый стон, как у скотины под ножом. Тейн наклонился, и его шепот обжег кожу.

– Разве тебя не учили отвечать, когда с тобой говорят?

– Я понял! Понял! Отпусти! – голос Ада́да рассыпался в истерическом шепоте.

Тейн поморщился, будто перед ним не Бог, а жалкий жук, ползущий по груде мусора. Одним резким движением он швырнул Ада́да в сторону. Тот, как мешок с костями, перелетел через стол, снес пару стульев и рухнул на каменный пол. Сжался в комок, заскулил, прижимая перебитую руку к груди – точь-в-точь как побитая дворняга.

Тейн тяжело дышал. Где-то в глубине сознания шевелился вопрос: откуда в нем эта ярость? Эта мощь, разрывающая жилы? Эта ледяная решимость, с которой он только что сломал одного из тех, кого еще несколько месяцев назад старался обходить стороной?

Но ответа не было. Было только облегчение. Будто с плеч свалилась гора, давящая годами. Будто кто-то наконец перерезал петлю, душившую его все это время.

Он брезгливо тряхнул рукой, словно само прикосновение успело его запятнаять, поправил воротник рясы – механически, почти не задумываясь.

И только тут осознал: все смотрят. Семь пар глаз. Семь замерших лиц. В них читалось нечто большее, чем страх. Большее, чем потрясение. Это было восхищение, смешанное с ужасом. С непониманием. С немым вопросом, который висел в воздухе, густом от запаха крови и страха.

Тишину разорвали шепоты. Они ползли из теней, из самой пустоты, из самого воздуха – словно ветер, поднявшийся ниоткуда. Он закружился вокруг Тейна, подняв невидимую пыль с пола, зашевелил его рясу… И так же внезапно стих.

– Избранный. – голос Роми́ны дрожал, будто она произносила запретное слово.

Тейн резко обернулся и застыл. Его дядя стоял на коленях. Голову склонил так низко, что лоб почти касался пола.

– Великий Тейн…

– Что… – юноша шагнул назад, сердце колотилось так, будто рвалось наружу.

Он в недоумении озирался по сторонам. Великие. Новые боги. Те, перед кем он дрожал всю жизнь.

Теперь они стояли перед ним склонив головы. Даже Ада́д. Даже он, стиснув зубы от боли, склонился.

– Что вы делаете?! – голос Тейна сорвался на крик. – Зачем…

– Осколок сердца Цра́лхела выбрал тебя, – проговорил Шимо́н.

– Я знаю! Я теперь Хранитель, но…

– Нет. – Шимо́н поднял голову. – Он выбрал тебя не Хранителем.

– Он выбрал тебя своим владельцем. – глухо закончил за него Сарго́н.

Его пальцы впились в спинку стула, будто он пытался удержать рухнувший мир.

– Ты тот, кто должен стать одним из нас.

Посох с грохотом выпал из ослабевших пальцев Тейна. Он отшатнулся.

– Этого… этого не может быть.

Он только начал привыкать. Только смирился с ролью Хранителя. Только перестал каждую ночь просыпаться в холодном поту от этого груза ответственности. А теперь… Бог?

– Это невозможно, – прошептал он.

Голос звучал чужим – тонким, надтреснутым.

– Но это так, – Шимо́н тихо выдохнул.

– Хотя бы… выбор у меня есть? – Тейн вдруг засмеялся. Коротко, истерично

Тишина. Боги переглянулись. Даже Ада́д, вечный насмешник, для которого Тейн всегда был ничем, смотрел на него с чем-то похожим на жалость.

– Боюсь, нет.

– Конечно, нет… – Тейн снова засмеялся.

На этот раз дольше, громче. Он уставился на свои руки. Он хотел кричать. Рвать на себе одежду. Сжечь эту проклятую цитадель дотла.

Тейн открыл рот, чтобы возразить – но мир вздрогнул. Невидимый пол под ногами содрогнулся. Где-то в темноте раздались медленные хлопки – тяжелые, мерные, словно отсчитывающие последние секунды перед катастрофой.

И пространство разорвалось. Из клубящегося черного дыма шагнул тот, чьего появления боялись даже Боги.

Карра́ос. Нет. Не Карра́ос. То, что скрывалось под его обликом. Ха́ос. За его спиной, словно тень, возникла Джафи́т. Она встретила с гордо поднятой головой взгляд Тейна и улыбнулась.

– Кажется, я вовремя, – голос Ха́оса прокатился по залу, густой и сладкий, как удушливый дым.

Его взгляд пригвоздил Тейна к месту.

– Вот ты-то мне и нужен, Великий Тейн.

Он сделал шаг вперед, но путь ему преградил Ви́лмот. Ха́ос лишь усмехнулся.

– Прочь с дороги, бывший Хранитель, – он произнес это так, словно выплевывал грязь.

Ви́лмот даже не взглянул на него. Его глаза были прикованы к Тейну.

– Беги к осколку! – рев дяди пронесся по Обители. – Мы их задержим!

Тейн рванул вперед. Подняв посох с пола, его пальцы вцепились мертвой хваткой в древко. Ноги сами понесли его к порталу.

Акт I. Второе падение Эльграсии

Оглушительный грохот битвы остался позади, когда Тейн вырвался из Обители. Его ноги сами несли его вперед по длинному коридору, стены которого дрожали от происходящего.

Мельком бросив взгляд в окно, Тейн увидел гибель своего мира. Полчища чудовищ искривленных, с когтями, зубами и пустыми глазницами заполонили город. Они рвали на части все на своем пути. Крики. Мольбы. Детский плач.

Горло сдавило так сильно, что стало трудно дышать. Глаза предательски застилала влага, но нельзя было останавливаться.

Он бежал. Сердце колотилось, легкие горели, ноги подкашивались на поворотах. Он врезался в стены, падал, поднимался и снова бежал.

И вдруг – надежда. Сквозь кровавую мглу он увидел своих. Родные Ла́йбрики сражались на улицах, прикрывая беженцев. Его сестра, обычно такая хрупкая, размахивала посохом, отбрасывая тварей. Старшие братья вытаскивали детей из-под завалов.

Они не сдавались. Значит, и он не мог.

Двери круглого зала распахнулись сами, словно чувствуя его приближение. Осколок ждал. Тейн ворвался внутрь и замер перед алтарем.

– Если ты… действительно избрал меня… – голос прерывался, каждое слово давило на грудь. – Если я и правда достоин…

Он сглотнул ком в горле. Слезы текли сами, скатываясь по горячим щекам и разбиваясь о пол.

– Дай мне силы! – его крик эхом разнесся по залу. – Как тогда, в Обители! Умоляю!

Осколок вздрогнул. Алое пламя вспыхнуло ослепительно ярко, искры заплясали в воздухе. Он медленно поднялся, приближаясь… И замер.

Пальцы дрожали, когда он рвал пуговицы рясы. Рубашка разорвалась с треском – он не чувствовал холода. Только страх. И решимость. Он рухнул на колени, раскинув руки.

– Помоги мне спасти их.

Осколок рванулся вперед. Боль пришла мгновенно. Голос сорвался в нечеловеческом крике. Грудь горела, будто раскаленный клинок пронзал его снова и снова. Тысячи игл впивались в кожу, расплавленный металл лился в вены. Он горел заживо изнутри.

Кровь текла по телу, смешиваясь с потом. Кости трещали, плоть рвалась – осколок входил глубже, в самую сердцевину его существа.

Но он не сдавался. Ногти впились в ладони, кровь капала на пол. Это была цена. Цена за силу. Цена за спасение тех, кто ему дорог. Он должен был выдержать.

С последним судорожным вздохом осколок исчез в его груди. Тейн рухнул вперед, захрипел. Мир плыл. В ушах – писк, звон, голоса.

Юноша схватил посох, сжал его до хруста костяшек – и поднялся. Ноги дрожали, тело обдавало липким потом, но внутри пылало пламя.

С трудом распахнув окно, он шагнул в пустоту. И взлетел.

Ветер рвал волосы, земля уходила из-под ног, сердце бешено колотилось – но это был не страх. Это была свобода.

Он поднимался выше, выше, пока не увидел весь Эргра́д – разоренный, пылающий, но ещё живой. Люди внизу казались букашками. Хрупкими. Беспомощными. И все же – драгоценными. Так вот каково это – чувствовать себя Богом.

– Ensgardus! – Тейн взметнул посох ввысь.

Небо взорвалось огнем. Тысячи алых стрел вспыхнули в вышине, раскаленные, яростные, живые. Раньше он с трудом вызывал с десяток – и те гасли, едва коснувшись воздуха.

На миг Тейн замер, потрясенный собственной мощью. Это был он? Или то, что теперь жило в нем?

Но времени на раздумья не было. Взмах посоха – и град обрушился на землю.

Стрелы вонзались в тварей с ревом бури, сжигая их заживо. Чудовища взрывались в вихрях пепла, взвывали, рассыпались в прах – но ни одна искра не тронула людей. Огонь знал своих.

Тишина. Дым стелился по улицам. И тогда все подняли головы. Туда, где на фоне кровавого заката парил юный заклинатель.

Нет. Уже не просто заклинатель. Не просто человек. Его глаза полыхали бирюзой, волосы трепетали в ветре, а вокруг тела вились древние руны – знаки силы, которой мир не видел века.

– Тейн… – имя, вырвавшееся из губ Вирги́ла, прозвучало как молитва.

Брат стоял, завороженный, не в силах отвести взгляд. Кто этот человек, парящий в небе? Тот ли это мальчишка, что прятался под постелью во время грозы? Или нечто большее – в разорванной, пропитанной кровью рубахе, с бирюзовыми всполохами в глазах, что горели ярче любых звезд?

Ветер трепал темные локоны Хранителя, обнажая шрамы, что уже затягивались – следы его перерождения.

А внизу… склонялись люди. Один за другим. Колено на окровавленную землю. Головы – в знак благодарности. Покорности. Веры.

Голоса сливались в единый гул, ударяющий в самое сердце. И среди них – отец. Гордый, непреклонный Ла́йбрик-старший, никогда не кланявшийся никому, стоял с опущенной головой.

И тогда Тейн почувствовал настоящее воодушевление. Оно разлилось по венам, горячее, чем магия осколка. Он мог свернуть горы. Достать звезды. Переписать саму реальность. Он мог защитить их. Всех.

– Тейн! – голос Ви́лмота прорвался сквозь гул разрушения, ясный, как колокол в бурю.

Юноша обернулся, его бирюзовые глаза постепенно теряли блеск, возвращаясь к своему обычному оттенку. Ноги подкосились, и он опустился на пол, сгорбившись у окна, словно впервые за долгие часы осознавая собственную усталость.

Ви́лмот схватил его в объятия, крепкие, дрожащие. Пальцы впились в черные волосы племянника, будто боясь, что тот растворится, если отпустить.

– Я так рад, что ты в порядке…

Тейн замер, не решаясь пошевелиться, не зная, как принять эту нежность после всего, что произошло.

– Дядя, я уничтожил отродий, – прошептал он, и голос его звучал так тихо, что слова едва долетели до уха Ви́лмота.

Мужчина отстранился, его ладони легкие, но твердые, легли на плечи Тейна. Глаза смотрели прямо в душу.

– Ты потрясающий, Тейн. Я так горжусь тобой. И не потому, что в тебе теперь такая мощь, а потому, что ты нашел мужество взглянуть в лицо своим страхам. В твоем возрасте у меня такого точно не было.

Он усмехнулся, легкая улыбка тронула его губы, и вдруг голос стал еще тише, еще нежнее:

– Но даже не смотря на это… Я рад, что мой любимый племянник… Что мой любимый сын в полном порядке.

Сердце сжалось, горло перехватило. Он не знал, что ответить, как обработать эти слова, поэтому просто уронил лоб на плечо дядя и сжал его рубаху в кулаках.

Слова Ви́лмота ударили Тейна прямо в сердце, сжав горло тугим узлом. Слезы покатились по щекам, оставляя соленые дорожки на запыленной коже. Он открыл рот, чтобы ответить, но кашель Ви́лмота разорвал тишину, а на губах мужчины выступили алые капли.

Тейн замер, впервые по-настоящему рассмотрев дядю.

Бледная кожа, липкая от пота. Дрожащие пальцы, цепляющиеся за собственную одежду, чтобы не упасть. Но он все равно пришел. Преодолел боль, чтобы убедиться, что Тейн в порядке.

Новый комок слез подкатил к горлу, но юноша сглотнул – и это помогло. Хотя бы на время.

Они медленно двигались к круглому залу, каждый шаг давался с трудом. Тейн чувствовал, как дядя ослабевает, как его дыхание становится все тяжелее, но не говорил ничего. Просто крепче прижимал его к себе.

У пустого алтаря он осторожно усадил Ви́лмота, прислонив к холодному камню, а сам опустился напротив. Ви́лмот улыбнулся – слабо, но искренне.

– Дядя… – голос юноши дрогнул – Я могу хоть что-то сделать? Как мне помочь тебе?

Тейн впился в глаза Ви́лмота, ища в них надежду, но увидел лишь тень надвигающейся беды.

Ви́лмот медленно выдохнул, и казалось, будто этот вздох вытягивает из него последние силы.

– Я отправлю тебя… в другое место. Ты должен найти Гервéрута Ла́йбрика.

– Что?.. – Тейн почувствовал, как холодная дрожь пробежала по спине. – Кто это?

Мужчина прикрыл глаза, будто вспоминая давно забытые страницы прошлого.

– Он – наш с твоим отцом кровный брат. Тот, кого изгнали, стерев даже память о нем из летописей Эльгра́сии…

Голос его оборвался, тело содрогнулось – очередной приступ кашля вырвался из груди, и алые капли брызнули на пальцы.

– Зачем?! – Тейн в отчаянии схватил дядю за рукав. – Как я могу уйти, когда вы все… когда ты…!

– Ты обязан! – прошептал Ви́лмот, сжимая его запястье. – Только Гервéрут научит тебя как укротить силу Цра́лхела. Как обращаться с тем, что не должно принадлежать смертным. Иначе она поглотит тебя так же, как и Карра́оса.

– Но Великие… они же управляют ею! Значит, и я смогу!

Глаза дяди вспыхнули горькой усмешкой.

– Они лишь дети, играющие с пламенем. Даже их могущество – ничто перед истинной мощью угасших Богов. Гервéрут знал это… и за эту правду его объявили еретиком. – голос Ви́лмота стал тише. – Он посмел прикоснуться к запретному… и за это был изгнан. Найди его.

В воздухе повисло молчание, тяжелое, как предгрозовая туча. Ви́лмот знал – этот путь будет полон теней и смертельных ловушек. Но выбора не было.

Мужчина медленно опустил руку в карман, пальцы нащупали что-то холодное и гладкое. Он вынул брошь – старинную, с потускневшим серебром и треснувшим камнем, будто пережившую века. Безмолвно протянул ее Тейну, и в этом жесте была вся тяжесть неизбежного.

– Передай ему. Он все поймет.

Тейн сжал брошь в ладони, ощущая под пальцами неровные грани. Казалось, в этом маленьком предмете заключена целая история – чужая, но теперь и его. Он прижал ее к груди, словно пытаясь в последний момент впитать хоть каплю тепла перед дорогой в неизвестность.

Ви́лмот поднял руку, в воздухе между ними вспыхнул свет – сперва робкий, как огонек свечи, но с каждой секундой набирающий силу. Ладони его дрожали, но он сжимал их крепче, и вскоре между пальцами закружилась сфера – ослепительная, как миниатюрное Амери́сте. Она пульсировала, переливаясь голубыми и золотыми искрами, а затем резко сжалась.

Словно сама реальность содрогнулась, шар схлопнулся до размеров горошины, на мгновение повис в воздухе – и с тихим, но зловещим хлопком развернулся в портал. Он напоминал врата в Обитель Великих, но вместо привычного мерцания здесь клубился туман, густой и непроглядный, будто ведущий не просто в другой мир, а в самое его нутро.

– У нас… мало времени… – Ви́лмот закашлял, с трудом поднимаясь на ноги.

Казалось, каждый его мускул сопротивлялся, но он выпрямился, глядя на Тейна с последней, исступленной решимостью.

– Ступай.

Воздух вздрогнул от оглушительного грохота – один, второй, третий взрыв, будто сама твердыня мира трещала по швам. Двери круглого зала с грохотом вылетели из косяков, рассыпаясь на части. В клубах дыма и пыли на пороге вырисовывалась фигура Ха́оса, его тень растянулась по полу, словно живая тьма. Чуть поодаль, с холодным спокойствием в глазах, стояла Джафи́т.

Ха́ос протянул руку со смертельной грацией.

– Мальчишка, отдай мне осколок.

Ви́лмот молниеносно шагнул вперед, едва не спотыкаясь на ослабших ногах, закрыв Тейна собой.

– Даже не смей приближаться! – его крик эхом разнесся по залу.

Ха́ос медленно повернул голову к Джафи́т, и между ними пробежало немое согласие. Богиня сделала шаг вперед, и зал будто наполнился теплым сиянием. Ее губы растянулись в той самой очаровательной улыбке, от которой у смертных сладко замирало сердце.

– Юный Тейн, прошу, отдай осколок.

Ноги юноши сами понесли его навстречу, словно притягимые неведомой силой. Но прежде чем он сделал и шага, железная хватка наставника вцепилась в его плечо.

– Не слушай ее! – проревел Ви́лмот, тряся ученика. – Это чары! Она опутывает твой разум!

Тейн резко заморгал, сбрасывая дурман. Когда он вновь поднял взгляд, в его глазах уже не было и тени сомнения – только холодная ненависть, прожигающая Джафи́т насквозь.

Ха́ос медленно развел руками.

– Раз по-хорошему не хотите… – его голос внезапно потерял все оттенки, став плоским, как скрип клинка по камню, – то вы просто не оставляете мне выбора.

Его ладони окутались черным дымом – не просто тьмой, а чем-то живым, извивающимся, с редкими кровавыми проблесками, будто в глубине клубились молнии. Дым рванул вперед, как голодный зверь.

Ви́лмот среагировал мгновенно. Его рука впилась в плечо Тейна, и прежде чем юноша успел вдохнуть для крика – его швырнуло в сияющий разлом портала. На мгновение их взгляды встретились: мужчина успел улыбнуться – не губами, а одними глазами, этим странным, горько-нежным выражением, которым провожают в последний путь.

– Дядя! – вопль Тейна разорвался в пустоте, но ответом был лишь хлопок закрывающегося портала.

А потом началось падение.

Не то стремительное падение в пропасть, когда ветер свистит в ушах. Не то плавное парение в облаках. Это было… растворение. Исчезновение всех ориентиров, где верх и низ потеряли всякий смысл.

Его тело выкручивало, выворачивало наизнанку невидимыми щупальцами пространства. Свет и тьма сплелись в бешеном танце, образуя водоворот, где каждый сантиметр кожи горел от прикосновения неведомой энергии.

Яркость била в глаза, как раскаленные иглы, выжигая сетчатку. Слезы текли ручьями, но не приносили облегчения – только разъедали кожу едкой солью. Мир превратился в ослепительное белое месиво, где не существовало ни форм, ни теней.

В ушах стоял вой то ли ветра, то ли самих искаженных измерений. Легкие горели, но дышать было нечем. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки.

И когда сознание уже готово было погрузиться в пучину Небытия – пространство содрогнулось. Раздался мерзкий, влажный звук – точь-в-точь как рвущаяся плоть. И его выплюнуло.

Выплюнуло с такой силой, будто Вселенная сама стремилась избавиться от инородного тела, нарушившего ее законы.

Акт II. Клякса, которую Боги не успели стереть

Город дышал утренним туманом, словно старая лошадь, запряженная в новый экипаж. Улицы, еще вчера вымощенные булыжником, сегодня покрывались гладкими плитами, привезенными с южных фабрик. Люди в длинных сюртуках и засаленных фартуках спешили по делам, оглядываясь на странные железные конструкции, что вырастали на перекрестках, будто грибы после дождя.

Мир менялся.

Старый кузнец Ге́нрих, чьи руки знали только вес молота и податливость раскаленного металла, теперь смотрел на паровую машину, установленную в соседней мастерской. Она ковала гвозди быстрее, чем десяток подмастерьев. Он кашлянул, вытер ладонью усы, смахивая угольную пыль, и подумал, что, может, скоро и его ремесло станет ненужным.

Но мир не становился хуже. Он просто становился другим.

В порту, где раньше разгружали только парусники, теперь стояли дымящие трубами суда, не боящиеся ни штиля, ни встречного ветра. В лавках, где когда-то считали на пальцах, появились странные механические счеты с бронзовыми шестеренками. Даже письма теперь доставляли не только почтовые кареты. По проволокам, натянутым между столбами, бежали электрические импульсы, неся слова быстрее птичьего крыла.

Люди боялись. Люди радовались. Люди спорили в тавернах, ругали новшества и тут же восхищались ими.

Мир менялся.

И в этом не было ни магии, ни волшебства. Только упрямый человеческий разум, неутомимые руки и бесконечное желание идти вперед.

Города вздымались к небу стальными шпилями, обвитые паутиной проводов, по которым бегали молнии телеграфа и голоса первых радиостанций. Улицы освещали газовые фонари, но уже мерцали в лабораториях лампы накаливания, хрупкие стеклянные жемчужины, обещающие новый свет.

Континенты стянули стальными нитями железных дорог. Поезда, дышащие паром, прорезали степи, пробивались сквозь горные тоннели, связывая столицы и провинции в единое, бьющееся, как сердце, пространство. По морям уже ходили броненосцы, их корпуса были обшиты сталью, а в трюмах грохотали паровые машины, не знающие усталости.

Но прогресс не принес покоя.

Империи, еще вчера правившие с тронов, украшенных золотом и кровью, теперь дрожали под натиском заводских гудков и революционных прокламаций. Рабочие в закопченных цехах поднимали головы, ученые в очках и запачканных кислотой халатах спорили о будущем, а банкиры в котелках и строгих сюртуках скупали этот мир по кусочкам, не спрашивая цены.

Война уже не ведется на шпагах – теперь это математика пушечных траекторий, тактика окопов и первых аэропланов, робко поднимающихся в небо, словно испуганные птицы.

Эльте́рра. Мир, где сама реальность дышала переменами. Где земля под ногами могла за ночь стать небом, а реки – переписать свои русла, будто раздумывая, куда бы им течь. Здесь города вырастали за неделю и рассыпались в прах к следующему полнолунию.

Люди пытались угнаться за этим безумием, но Эльте́рра не ждала. Она мчалась вперед, оставляя их далеко позади – с картами, которые устаревали еще до того, как высыхали чернила, с законами, теряющими смысл к закату, и с сердцами, полными одновременно восторга и ужаса.

В этом мире нельзя было быть просто наблюдателем. Здесь нужно было успевать жить или исчезнуть, как тень на рассвете.

На юго-востоке, где солнце ласковое, а воздух напоен ароматом влажных лесов и солоноватым дыханием моря, лежал Исфи́р. Страна древних преданий и тихой мудрости.

Здесь время течет иначе. Дни мягкие, как шелк, окутанные теплыми дождями, которые не грохочут, а шепчут по листьям банановых пальм и крышам домов, сложенных из резного дерева. Зимы нет, только вечное лето, изредка прикрывающееся легкой дымкой тумана, словно вуалью стыдливой невесты.

Это земля, где мифы живут среди людей. В тени священных деревьев, чьи корни помнят первые шаги человечества, старцы рассказывают детям легенды о духах рек и гор, о героях, говоривших с луной, и о богах, которые не умерли, а лишь уснули в глубине океана. Здесь природа не просто земля и вода, а живое, дышащее существо, к которому обращаются с молитвами и благодарят перед каждым урожаем.

Исфи́р не гонится за прогрессом, но и не прячется от него. В его деревнях, утопающих в зелени, мастера ткут ткани, которые не выцветают десятилетиями, вырезают из слоновой кости фигурки богов, а в гончарных мастерских рождаются кувшины такой формы, что кажется, они сохраняют в своих гладких боках само течение времени.

Но мир меняется, и Исфи́р постепенно открывает двери. Путешественники, уставшие от шума городов, приезжают сюда в поисках тишины и духовного пробуждения. Они поднимаются в горные монастыри, где монахи учат их слышать ритм собственного сердца, бродят по джунглям, где лианы сплетаются в естественные арки, а в прозрачных водах лагун плавают рыбы, раскрашенные, как праздничные фонари.

Власть здесь принадлежит мудрости. Совет старцев, чьи лица испещрены морщинами, словно карты прожитых лет, решает судьбу страны, опираясь не на законы, написанные чернилами, а на негласные правила справедливости, переданные через поколения. Они не спешат, не кричат, не спорят. Они взвешивают. И если их решение падает, как спелый плод с ветки, народ принимает его безропотно, ибо знает: старшие видят дальше.

Исфи́р не стремится стать другим. Он уже совершенен – в своем медленном ритме, в своем глубинном знании, что счастье не в железе и скоростях, а в умении слушать шепот листьев и понимать язык звезд.

Пока где-то там, за морями, страны рвутся в будущее, Исфи́р остается вечным. Как легенда. Как сон. Как вдох перед рассветом.

Здесь же, на самом юге, где воздух густ, как мед, а небо налито синевой до самого горизонта, раскинулась Рева́рия. Здесь солнце не светило, а властелин.

Оно царит над бескрайними плантациями, где зреют сочные плоды, над лазурными водами заливов, где рыбаки до сих пор выходят в море на деревянных лодках, выдолбленных из цельных стволов, как делали их деды и прадеды. Оно заливает золотым светом древние руины, чьи камни помнят шаги исчезнувших цивилизаций, и отражается в стеклах новых отелей, где туристы потягивают кокосовое молоко, разглядывая старинные карты на стенах. Земля здесь кормит, море балует, а история вдохновляет.

Густые тропические леса шелестят миллионами листьев, сквозь которые пробиваются золотые лучи. Дожди обрушиваются внезапно. Теплые, тяжелые, словно слезы небес, а потом так же внезапно исчезают, оставляя после себя блестящий, пропахший землей и цветами мир. Реки, широкие и неторопливые, несут свои воды к океану, где рыбаки в выцветших рубахах закидывают сети, зная, что море всегда поделится с ними своей щедростью.

В ее древних городах каменные стены, поросшие плющом, хранят отголоски былых империй. На рынках, где воздух дрожит от ароматов специй и жареных лепешек, торгуют так же, как и сто, и двести лет назад – с азартом, смехом, с бесконечным искусством убеждать и соблазнять. Старики в тени платанов рассказывают легенды о богах, которые когда-то ходили среди людей, о героях, чьи имена теперь высечены на полустертых фресках старых храмов.

В городах же открываются галереи современного искусства, где местные живописцы переосмысливают мифы в смелых мазках, а в театрах актеры в традиционных масках разыгрывают пьесы, написанные молодыми драматургами.

Рева́рия помнит. Она помнит войны, колониальные бури, годы нищеты и времена расцвета. Но сегодня ее народ выбирает свою судьбу – не через революции, а через урны для голосования, не через бунты, а через новые школы.

Но главное богатство Рева́рии – ее люди. Гордые, горячие, щедрые. Они носят современные одежды, но по праздникам облачаются в расшитые узорами традиционные наряды. Они слушают мировую музыку, но сердцем все равно возвращаются к старинным мелодиям, под которые танцевали их прадеды.

Власть здесь принадлежит народу. Страна пережила времена перемен – строила школы, открывала театры, искала путь, на котором прогресс не затмит душу. И нашла его.

Рева́рия – это место, где прошлое и настоящее не спорят, а танцуют. Где в шуме современного города вдруг слышится звон колокольчиков из храма, которому пятьсот лет. Где девушка в джинсах и с телефоном в руке может на минуту остановиться, чтобы поклониться старой статуе у дороги – потому что так делала ее мать. И ее бабушка. И все те, кто жил здесь задолго до нее.

Юго-запад дышит жаром и свободой. Здесь, где солнце палит нещадно, а земля, растрескавшаяся от зноя, тянется до самого горизонта, лежит Тайши́р – страна ветров, песков и бескрайних торговых путей.

День плавится в мареве, ночи же – прохладные, звездные, такие ясные, что кажется, будто небо опустилось ниже. Дожди здесь редкие гости, но, когда они приходят, земля пьет жадно, и на короткое время пустыня расцветает – яркими, будто невероятными, красками.

Это земля кочевников и купцов, чьи караваны веками бороздили пески, связывая города, народы и судьбы. Их шатры из узорчатых тканей и сегодня белеют среди дюн, а в старых кварталах городов ремесленники ткут ковры, вплетая в них истории целых поколений.

Ткани Тайши́ра – как песня: струятся шелком, переливаются золотыми нитями, храня тепло рук, их создавших. А украшения – тяжелые, замысловатые – будто выкованы самим ветром: в них слышен звон монет, шепот договоров и голоса древних богов торговли и дорог.

Экономика здесь держится на обмене – не только товаров, но и идей. На базарах, где воздух густ от ароматов пряностей и звонких споров, решаются судьбы целых регионов. Торговля не просто дело, а искусство, и тайширцы владеют им в совершенстве: они умеют ждать, знают цену слову и никогда не нарушают данное обещание.

Но Тайши́р это не только прошлое. Новые времена приходят сюда осторожно, как уважаемые гости: их встречают, им рады, но не позволяют ломать то, что создавалось веками. Современные дороги пролегают рядом с древними тропами, по которым ходили верблюжьи караваны. В городах появляются школы и мастерские, где молодежь учится не только грамоте, но и ремеслу предков.

Свобода здесь – главная ценность. Свобода двигаться, торговать, говорить. Но вместе с тем – глубокое уважение к обычаям. Гость в Тайши́ре всегда будет принят с радушием: его накормят, напоят крепким кофе с кардамоном и выслушают, даже если его речи звучат непривычно.

Где запад тонет в серости – Мо́ртенд. Здесь нет солнца, только низкие свинцовые тучи, из которых бесконечно льется холодный, тоскливый дождь. Ветер воет в узких переулках, как голодный зверь, швыряя мусор и обрывки газет с портретами нынешнего правителя. Дома, когда-то крепкие, теперь стоят, облупленные и покосившиеся, с проваленными крышами и забитыми досками окнами. На улицах грязь, лужи и тишина. Не та тишина, что бывает перед рассветом, а тяжелая, давящая, будто сам воздух боится лишний раз дрогнуть.

Здесь нет прошлого. В архивах вырванные страницы, в музеях переписанные таблички, на площадях снесенные памятники. История Мо́ртенда – это один длинный приказ, который меняется, когда они посчитают нужным. Вчерашние герои сегодня – предатели. Вчерашняя правда – сегодняшняя крамола.

Здесь нет будущего. Люди не мечтают. Они выживают.

Заводы, что когда-то дымили, теперь мертвы. Поля заросли бурьяном. Еды не хватает, но никто не жалуется, потому что жаловаться опасно. Очереди за хлебом молчаливы: люди стоят, опустив глаза, стараясь не встречаться взглядами. Даже дети здесь не смеются. Они притихшие, быстрые, как тени, научившиеся понимать без слов, когда нужно замолчать.

Власть – это страх. На каждом углу плакаты с их лицами. В каждом доме радио, которое не выключить. В каждой голове один и тот же вопрос:

«Кто донесет?»

Сосед на соседа. Ребенок на родителей. Друг на друга.

Тюрьмы переполнены. Но хуже тюрьмы – тихий визит ночью, после которого человека больше никто не видит.

Общество? Нет общества. Есть толпа, сплоченная только ужасом. Люди собираются на обязательные митинги, кричат положенные лозунги, а потом расходятся по домам быстро, не оглядываясь.

Свобода? Свобода – это преступление.

Слово – оружие. Мысль – измена.

Мо́ртенд – это страна-тюрьма. Без стен.

Север же дышит ледяным величием. Здесь, где бескрайние снежные просторы сливаются с бледным небом, лежит А́тхендер – страна, закаленная в стуже, но согретая огнем своего народа.

Зима здесь – владычица. Долгая, суровая. Она скрипит под ногами тысячами снежинок, завывает в ущельях, замораживает реки в стеклянные дороги. Дни коротки, и солнце, бледное и холодное, едва поднимается над горизонтом, будто боится обжечься о ледяной воздух. Но приходит лето, короткое, яркое, как вспышка, и тундра на мгновение оживает: распускаются крошечные цветы, бегут ручьи, а в небе кричат перелетные птицы.

Здесь верят в древних богов. В богов, что дышат в метели и говорят голосом вьюги. В героев, которые ходили по льду, как по земле, и укрощали пламя. В духов озер, что хранят в глубине тайны тысячелетий. Эти легенды передаются у очага, в свете дрожащего пламени, под вой ветра за стенами. И каждый ребенок знает: север не прощает слабости, но щедр к сильным.

А́тхендер кормится от земли. Охотники идут в тундру, где белоснежные песцы и могучие олени учат их терпению. В горах добывают металлы и камни, скрытые вечной мерзлотой. И эти богатства медленно, но верно меняют страну.

А теперь сюда едут чужеземцы. Туристы, закутанные в яркие куртки, приезжают увидеть северное сияние. Те самые всполохи, что древние считали танцем богов. Они катаются на собачьих упряжках, слушают горловое пение шаманов и покупают украшения из резной кости, в которые вплетены старинные символы.

Но А́тхендер не продает душу. Да, молодежь слушает новую музыку и мечтает увидеть мир. Но когда звучит барабан и начинается праздник – все собираются вместе. Старики в меховых одеждах, дети с раскрасневшимися щеками, охотники с гордыми лицами.

Власть здесь принадлежит народу. Советы старейшин и выборные главы решают дела без криков и крови. Люди знают: выжить в одиночку на севере нельзя – и потому единство для них не просто слово.

На востоке, где солнце встает раньше, чем в остальном мире, раскинулась страна широких равнин и гордых горных вершин – Нева́ль.

Здесь зимы – тихие и холодные, словно застывшее серебро. Снег ложится мягким покровом на поля. Летом же Нева́ль вспыхивает яркими красками. Луга утопают в цветах, реки блестят на солнце, как расплавленное стекло, а в лесах, густых и щедрых, зреют ягоды, сладкие, как детские воспоминания.

Это земля, где ковался прогресс. Дым фабричных труб смешивается с утренним туманом, стальные конструкции заводов прорезают горизонт, а в лабораториях, заставленных колбами и чертежами, рождаются новые идеи, новые машины, новые мечты. Нева́ль – кузница, где закаляют не только металл, но и будущее.

Но перемены приходят не только в цеха и мастерские. Они стучатся в каждый дом. Вот уже по улицам бегут провода, несущие в квартиры первые проблески интернета, в карманах у людей загораются экраны мобильных телефонов, а в новых университетах студенты спорят о том, каким будет завтрашний день.

В кафе еще звучат старые народные песни, в книжных лавках пылятся томики местных поэтов, а бабушки на рынках по-прежнему продают пироги с вишней, рецепт которых не менялся сто лет.

Общество здесь – сплав старого и нового. Люди голосуют на выборах, верят в демократию, спорят о политике в газетах и кафе, но при этом не торопятся отказываться от прошлого. Они помнят свою историю, гордятся ею – и в то же время смотрят вперед.

Да, перемены дались нелегко. Были кризисы, протесты, споры, были моменты, когда казалось, что страна разорвется между традицией и прогрессом. Но Нева́ль выстояла.

Потому что ее душа не в машинах и не в законах. Она в музыке, что звучит из открытых окон. В книгах, которые передают из поколения в поколение. В людях, которые, несмотря на все изменения, остаются самими собой.

И пока это так – у Нева́ль есть будущее.

Акт II. «№14»

Деревня в глубине прекрасной Нева́ль, где она родилась, была похожа на иллюстрацию из старой сказки.

Небольшие холмы, покрытые густой травой, плавно переходили в пышные леса, где деревья стояли так тесно, будто шептались между собой. Воздух всегда был наполнен ароматом хвои, влажной земли и дыма из труб. Сладковатого, уютного запаха, который означал дом.

Их коттедж, сложенный из темного дерева и серого камня, приютился почти на окраине, у самого леса. Небольшой, но крепкий, с покатой крышей, покрытой мхом, и ставнями, которые скрипели на ветру особым образом, так, что Леона могла узнать этот звук даже за версту. Внутри пахло печеным хлебом, сушеными травами и воском – мама, Эмма, любила зажигать свечи по вечерам, и теплый свет дрожал на стенах, рисуя танцующие тени.

Отец, Джек, был высоким, довольно молчаливым человеком с грубыми руками, покрытыми шрамами от топора и пилы. Он работал лесником и знал каждую тропинку в округе. Иногда он брал Леону с собой, и тогда они молча шли между деревьями, слушая, как трещат ветки под ногами, как щебечут птицы, как где-то далеко стучит дятел. Он не говорил лишнего, но в его редких улыбках было столько тепла, что девочке не нужны были слова.

А еще были Финн и Джаспер – младшие братья, озорные, вечно покрытые царапинами и веснушками. Они носились по двору, лазили по деревьям, пугали лесных зайцев и обожали свою старшую сестру. Леона читала им сказки перед сном, а когда они болели, варила имбирный чай с медом. Тот самый, которым мама лечила ее саму.

Деревня была маленькой, но живой. Все знали друг друга, все помогали друг другу. Если у кого-то рождался ребенок, то пекли пироги. Если кто-то умирал – стояли вместе у могилы, не стыдясь слез. Здесь не запирали двери на ночь, а дети бегали по улицам дотемна, зная, что их всегда найдут, всегда обнимут, всегда отведут домой.

Леона росла счастливой. Ее детство было наполнено красками, нитями и деревом – тем, что оставляло след не только в руках, но и в душе.

Мать была волшебницей с иголкой и ниткой. Ее пальцы, быстрые и ловкие, могли превратить кусок ткани в платье с кружевами, а клубок шерсти – в теплые варежки с оленями. Леона сидела рядом, наблюдая, как материнские руки творят чудеса, а потом и сама брала спицы. Сначала петли выходили кривыми, неровными, но Эмма лишь смеялась и поправляла их.

– Ничего, дочка, все когда-то начинают с узлов.

Постепенно девочка научилась вязать шарфы, штопать носки, пришивать пуговицы. А потом пошли платья – простые, но уже ее собственные. Мать разрешала ей выбирать ткани на рынке, и Леона подолгу гладила пальцами бархат, шелк, грубый лен, представляя, во что они превратятся.

Отец же учил ее другому. Его мастерская пахла стружкой, маслом и железом. Он показывал, как держать молоток, чтобы не стучать по пальцам. Как отличить ржавый гвоздь от хорошего. Как подпилить дверь, чтобы она не скрипела.

Она научилась чинить табуретки, собирать полки, менять проколотые колеса на их старой машине. Однажды, когда телевизор замерцал и захрипел, отец просто положил перед ней отвертку.

– Разберешься?

И она разобралась.

А между делом были книги. Фэнтезийные романы, где рыцари сражались с драконами, а волшебницы плели заклинания из лунного света. Леона забиралась на крышу сарая или в свое секретное место под старой яблоней и читала, пока солнце не касалось горизонта. Потом брала карандаши и рисовала замки, леса, странных существ, которых видела только в своем воображении.

Родители никогда не говорили, что это ерунда. Мать хранила все ее рисунки в старом сундуке. Отец смастерил ей мольберт.

И поэтому Леона верила, что все возможно. Что она может починить все, что сломано. И создать то, чего еще нет.

Когда Леона повзрослела, в ней начало расти беспокойство. Деревня, такая уютная и привычная, вдруг стала казаться ей тесной и ограничивающей. Ей страстно хотелось увидеть мир за пределами родных холмов, познакомиться с разными людьми и найти свое призвание, которое перевернет ее жизнь.

После долгих разговоров с родителями и мучительных раздумий девушка приняла самое непростое решение в своей жизни – уехать в город.

Леона стояла на перроне, сжимая в руках чемодан, тот самый, что когда-то принадлежал ее деду. Родители молчали. Отец крепко обнял ее, и она почувствовала, как шершавая ткань его рубахи пахнет лесом и дымом. Мать, сжав губы, сунула ей в карман сверток с печеньем и вязаные варежки – на всякий случай.

– Ты всегда можешь вернуться, – только и сказала Эмма.

Но Леона знала: она не вернется. Не сейчас.

Поезд тронулся, увозя ее от холмов, от леса, от тишины.

Леона была одновременно взволнована и напугана. Город оглушил ее. Он ревел, гудел, звенел. Машины, трамваи, гул голосов сливались в один непрерывный рев. Воздух пах бензином, жареными каштанами и чем-то чужим. Люди шли быстро, не глядя по сторонам, не улыбаясь. Леона впервые потерялась на третьи сутки. Свернула не туда и оказалась в переулке, где стены домов смыкались над головой, как в ущелье.

Но она не испугалась. Вместо этого достала блокнот и нарисовала этот переулок – мрачный, узкий, с одиноким фонарем.

Город раскрывался, как книга. Она нашла блошиный рынок, где старый торговец продавал кисти прошлых веков. Библиотеку с витражными окнами, где пахло пылью и тайнами. Парк, где осенью листья до последнего момента оставались огненно-рыжими.

Она с головой погрузилась в учебу, завела новых друзей и исследовала потаенные уголки города. Аудитории казались слишком большими, профессора – слишком важными, а однокурсники – слишком уверенными. Леона сидела с прямой спиной, впитывая каждое слово, записывая, зарисовывая.

Друзья, на удивление, нашлись довольно быстро.

Марк – долговязый парень с факультета журналистики, который носил очки с толстыми линзами и обожал старые детективы.

Алиса – рыжая бунтарка с курса дизайна, красившая губы в синий и спорившая с преподавателями обо всех возможных вещах.

Томас – тихий математик, который играл на скрипке по вечерам на крыше общежития.

Однако жизнь, как это часто бывает, быстро расставила все по местам. Уже через несколько месяцев рыжеволосая мечтательница, которой едва перевалило за двадцать, с горечью начала понимать, насколько легкомысленно она подошла к своему решению.

Учеба, которая в родной деревне давалась ей с удивительной легкостью, в городе превратилась в настоящее испытание. Здесь все было иначе: другой ритм, другой уровень подготовки, совершенно иной подход к знаниям. Преподаватели не разжевывали материал, как школьные учителя, а однокурсники, выросшие в академической среде, схватывали все на лету, в то время как Леона лихорадочно перечитывала конспекты, пытаясь уловить суть.

Она чувствовала себя потерянной. Будто маленькая лодка, брошенная в открытый океан. Город, который поначалу казался полным возможностей, теперь давил своей безжалостной конкурентностью. Даже новые друзья, такие открытые вначале, постепенно отдалились, погрузившись в свою учебу и проекты.

По ночам, в своей скромной комнатке в общежитии, Леона сжимала подушку и думала о доме. О том, как мама наверняка сейчас сидит у камина, вяжет очередной шарф и украдкой вздыхает, глядя на ее пустующее место за столом. О том, как отец, наверное, качает головой, но все равно каждое утро проверяет почту – не написала ли дочь.

Год. Целый год Леона боролась с собой.

Она вгрызалась в учебники до головной боли, пропускала обеды, чтобы успеть на дополнительные занятия, ночами корпела над заданиями, от которых у нее подкашивались ноги. Но университетская система, холодная и безразличная, продолжала давить на нее, как тяжелый каток. И в один серый ноябрьский день, когда очередная неудовлетворительная оценка легла перед ней на стол, она поняла – все. Больше не может.

Возвращаться домой? Нет. Мысль о том, чтобы увидеть разочарование в глазах отца, услышать подавленные вздохи матери, была невыносима. Она ведь так гордо заявляла, что покоряет город. Что вернется только с победой.

Вместо этого Леона нашла крохотную квартиру в районе, где по вечерам лучше не выходить на улицу, и устроилась в круглосуточный магазин на окраине. Работа была изматывающей – вечные ночные смены, пьяные посетители, мизерная зарплата. Но хоть какая-то стабильность.

Иногда, в редкие свободные дни, она позировала для местных бутиков. Высокая, стройная, с выразительными зелеными глазами и длинными медными волосами. Фотографы называли ее природной жемчужиной.

– Тебе бы в большой модельный бизнес, – говорили они.

Но Леона лишь мотала головой. Это была не ее мечта. Не ради этого она приехала в город.

По ночам, возвращаясь с работы, она иногда останавливалась на мосту, выходила из своей подержанной машины и смотрела на темные воды реки. Где-то там, в отражении городских огней, мелькало ее детское лицо. То самое, что когда-то так смело мечтало покорить этот город. Теперь же она просто выживала.

Прошли годы, и Леона наконец приспособилась. Не сдалась, не сломалась, а именно приспособилась, как вода, которая со временем находит свои пути даже в камне.

Она научилась жить в этом ритме. В грохоте метро по утрам, в толчее центральных улиц, в бесконечном потоке лиц, которые уже не казались ей безликой массой. Она нашла свои места: маленькое кафе за углом, где бариста знал, какой она любит кофе; тихий сквер, куда можно было прийти с книгой; крышу дома, с которой весь город был как на ладони.

И главное – она научилась не терять себя.

Ее гардероб больше не состоял из случайных вещей. Теперь в нем была ее история: удобные кожаные ботинки, в которых не страшно пройти километры; просторные свитера, напоминающие о материнских вязаных изделиях; яркие акценты, которых она, наконец, перестала бояться.

Появились и люди, которые стали ей по-настоящему близки. Не те, с кем просто тусуются, а те, кто приходил ночью с чаем, когда ей было плохо; кто смеялся над ее деревенскими историями, но не свысока, а с теплотой; кто знал, когда ей нужно побыть одной, а когда – вытащить куда-нибудь.

А еще… Она снова начала рисовать.

Сначала робко, в старом блокноте, который годами пылился на полке. Потом смелее, пробуя новые стили, техники, материалы. Ее работы были неидеальными, но в них была жизнь. Та самая, которую она когда-то чувствовала в лесу, в деревне, в себе. И, возможно, именно это и было самым важным.

Город не сломал ее. Он сделал ее сложнее. Глубже. Настоящей. И, оглядываясь назад, Леона понимала, что не жалела ни о чем.

– Да, мам, все в порядке. – Ее голос, тихий и теплый, едва пробивался сквозь рев ливня.

Дождь хлестал по крышам, по асфальту, по оголенным проводам, будто сама природа решила смыть этот город в канализацию.

– Мы очень ждем, когда ты наконец-то навестишь нас. Мы соскучились, милая.

Мамин голос, такой родной, такой далекий, заставил ее сжать телефон.

– Да, я тоже, – девушка мягко улыбнулась, – очень сильно скучаю. Прости, у меня телефон совсем скоро сядет. Тут жуткие проблемы с электричеством из-за погоды. Сегодня самый настоящий ураган.

Она не сказала, что уже три года не может собраться домой. Не сказала про брошенный университет. Про то, как иногда, в особенно тяжелые дни, она едет до вокзала и просто смотрит на поезда, уходящие в сторону родной деревни.

– Будь осторожнее, хорошо?

Голос матери растворился в потрескивании линии, оставив после себя лишь гулкую тишину. Леона замерла, прижав телефон к груди, будто пытаясь удержать последние крупицы того тепла, что сквозило в маминых словах.

Не сказала, что ее учеба давно превратилась в ночные смены в магазине с выцветшей вывеской, где свет неоновой лампы мерцает, как последний маяк в ее личном шторме. Что ее руки, когда-то ловко управляющиеся с иглой и красками, теперь отсчитывают сдачу автоматически, бездумно.

Но хуже всего было молчание.

Мама не спрашивала прямо. Не требовала отчетов. Она просто звонила каждое воскресенье, ровно в семь, и говорила о пустяках. О том, как Джаспер выиграл школьную олимпиаду, как Финн научился печь пироги, как отец починил ту самую скамейку у крыльца.

А Леона… Леона врала. Тихо. Убедительно. С улыбкой.

– У меня все отлично, мам. Учеба идет хорошо. Да, скоро приеду.

Она давно должна была уволиться. Но что-то цепляло. Привычка, страх пустоты или просто глупая надежда, что однажды все само по себе изменится. Она так часто представляла этот момент – как захлопнет дверь за собой, как навсегда оставит позади эти стены, пропитанные тоской и разочарованием. Но теперь, когда он настал, ноги словно вросли в землю.

Ветер выл ей вслед, рвал рыжие пряди, лез под кожу, будто пытаясь вымести из нее последние следы тепла.

Она не дрожала. Просто стояла. Экран перед ней давно погас, но в его черном стекле еще мерещились отражения. Сломанные обещания, бессонные ночи, тонны выкуренных в одиночестве сигарет. А потом по щекам потекло что-то соленое, и она даже не сразу поняла, где кончается дождь и начинаются ее собственные слезы.

Заявление лежало на столе директора. Помятое, затертое по краям, будто кто-то раз за разом перечитывал его, не решаясь подписать. Теперь все кончено. Осталось только вернуться за деньгами. За последней подачкой от места, которое выжало из нее все соки.

Но что дальше? Деньги быстро растворятся, как всегда. Аренда, еда, долги – и снова пустой кошелек. А потом? Опять эти бесконечные подработки, где задерживают зарплату, а наглые заказчики смотрят свысока? Опять унижения, опять этот проклятый круг?

Из-за угла донесся гул проезжающей машины, свет фар на мгновение осветил ее лицо. Бледное, с темными кругами под глазами. В этом мимолетном свете она выглядела старше своих лет.

Дождь хлестал так яростно, что асфальт перед парковкой превратился в мелкое озеро. Леона, поджав плечи, рванула к машине. Всего несколько метров, но вода успела залить кроссовки, а ветер швырнул ей в лицо очередную порцию ледяных капель.

Старый «Додж», когда-то синий, а теперь покрытый паутиной царапин и рыжих подтеков ржавчины, ждал ее, как верный пес. Дверь скрипнула протестом, когда она ввалилась внутрь, оставляя на сиденье мокрый след.

– Ну же, заводись…

Ее пальцы, покрасневшие от холода, с трудом удерживали ключ.

Мотор кашлянул, вздрогнул и, наконец, заурчал, будто нехотя соглашаясь на еще один рейс. Дворники заскрежетали, отчаянно размазывая потоки воды по стеклу. Видимость была чуть лучше, чем с закрытыми глазами, но выбирать не приходилось.

Леона глубоко вдохнула, чувствуя, как в салоне медленно наползает знакомый запах сырой обивки, дешевого освежителя с ароматом морской свежести и чего-то еще, что давно въелось в пластик панели.

На приборной доске мигал индикатор бензина.

– Черт…

Она потянулась к бардачку, где среди кипы чеков и салфеток лежала последняя купюра – ее резерв на крайний случай.

За окном город растворялся в водяной пелене. Фонари мерцали, как подводные огни, а тени прохожих мелькали, словно призраки.

Машина дернулась с места, дворники продолжили свой безнадежный бой. Где-то там, за этой стеной дождя, был ее дом – крохотная квартирка с протекающим краном и одеялом, которое уже давно не пахло домом.

Машина плыла по улицам, как корабль в штормовом море. Стекло запотело изнутри, и Леона то и дело протирала его краем ладони, оставляя мутные разводы. Внешний мир казался сюрреалистичным – фары встречных машин расплывались в желтые пятна, тротуары исчезли под черной водой, пешеходы превратились в сгорбленные тени, изредка мелькающие за стеной дождя.

Каждый поворот руля отзывался напряжением в плечах. Шины временами теряли сцепление, и «Додж» на мгновение становился неуправляемым, скользя по водяной пленке. Леона прикусила нижнюю губу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Светофоры плясали перед глазами. Красный, желтый, зеленый. Их отражения дрожали в лужах, смешиваясь с неоновыми вывесками. Время будто растянулось. Секунды превращались в минуты, а дорога, которую она знала наизусть, вдруг стала чужой и опасной.

Где-то слева пронеслась скорая – сирена заглушилась ливнем, но мигающий свет пробился сквозь завесу воды и на мгновение осветил ее лицо с каплями дождя на ресницах.

С каждым перекрестком сердце Леоны билось чаще, отдаваясь глухим эхом в висках. Нога, замершая над тормозом, слегка дрожала. Одно неверное движение, и тяжелый кузов могло развернуть на мокром асфальте.

Дорога превратилась в предательский лабиринт. Лужи, скрывающие глубину, внезапные выбоины, грозящие сломать подвеску. Все это заставляло ее вцепляться в руль еще крепче.

Когда она свернула на проспект, ветер ударил с новой силой. Вода обрушилась на машину сплошной стеной, и на мгновение мир за окном исчез – только шум, грохот и ощущение, будто она теперь плывет сквозь бурю, а не едет. Видимость упала почти до нуля, дворники с трудом справлялись с потоком воды.

Все произошло за долю секунды.

Из водяной мглы прямо перед капотом возникла тень – худой парень в темной одежде. Его лицо на миг отразилось в свете фар, искаженное ужасом.

Леона вдавила тормоз в пол.

Глухой удар. Стук. Скрип тормозов.

Тело пешехода отбросило на капот, а затем на асфальт.

Машину развернуло. Она чувствовала, как «Додж» перестает слушаться, как колеса скользят по мокрому покрытию. Еще один удар. На этот раз передний бампер врезался в дорожный знак с металлическим хрустом.

Тишина. Только шум дождя и шипение перегретого двигателя.

Леона сидела, вцепившись в руль, ее дыхание было частым, поверхностным.

– Нет… Нет, нет, нет…

Время застыло.

Ее пальцы впились в руль так, что суставы побелели. Дождь за окном превратился в размытое пятно, звуки – в глухой, далекий гул. Только сердце билось где-то в горле, бешено, неровно, как загнанный зверь.

Она медленно повернула голову. Зеркало заднего вида. Там, на мокром асфальте, лежал он. Неподвижный. Вода вокруг него уже не была прозрачной. Алая волна растекалась от его головы, смешиваясь с дождем, но не исчезая.

«Я убила его».

Мысль ударила с такой ясностью, что ее стошнило. Она едва успела открыть дверь, прежде чем желудок вывернуло наизнанку. Кислый вкус во рту, слезы, дождь на лице – все слилось в один сплошной ужас.

Леона выскочила из машины, ноги подкосились, и она упала в лужу. Вода тут же пропитала джинсы, но Хэнсон не чувствовала холода.

Пешеход лежал неподвижно.

– Эй! Эй, ты… ты в порядке?! – Ее голос сорвался на крик.

Где-то вдали завыла сирена. Или это просто звенело в ушах?

Растрепанные волосы плавали в кроваво-дождевой смеси. Леона, превозмогая дрожь, перевернула тело, и ее пальцы скользнули по мокрой ткани рубахи, разорванной, темной от крови.

– Господи… – Ее шепот потонул в реве бури.

Два пальца на шее. Тишина. Потом слабый, но четкий толчок под кожей. Жив. Пульс под пальцами был слабым, но стабильным. На секунду мир сузился до этого ритма – тук-тук, тук-тук, – доказательства, что она еще не убийца.

Но облегчение длилось лишь мгновение.

Телефон. Надо вызвать помощь.

Мокрые пальцы скользили по экрану, оставляя кровавые разводы. Капли дождя падали на дисплей, сбивая сенсор. Аккумулятор на нуле.

– Давай же… – Она трясла аппарат, будто это могло помочь.

«Он придет в себя. Увидит меня. Запомнит номер машины».

Девушка была на грани истерики, но всячески старалась держать себя в руках.

Дом в пятидесяти шагах. Теплая ванна. Сухая одежда. И тишина. Вечная тишина, в которой не будет этого хруста костей под колесами.

Дождь хлестал по лицу, ледяные капли смешивались со слезами. Леона стояла над телом, дрожащими руками пытаясь оценить повреждения. Его грудь едва поднималась, губы посинели от холода.

«Нельзя двигать». Голос разума звучал четко.

«Но оставить умирать в луже?» Сердце сжималось от ужаса.

Она оглянулась. Пустынная улица, темные окна домов. Ни машин, ни прохожих. Ни души. Только ее разбитый «Додж» с открытой дверью и мигающей фарой.

Леона вцепилась в его мокрый плащ, почувствовав, как мышцы дрожат от напряжения. Он оказался невероятно тяжелым. Мертвый вес, обмякшее тело, которое так и норовило выскользнуть из ее хватки.

– Держись… – сквозь зубы прошипела она, делая шаг назад.

Ее ноги подкосились, и они оба чуть не рухнули прямиком в лужу. Но каким-то чудом она удержала равновесие, впившись пальцами в его плечи.

Шаг. Потом еще один.

Все должно было быть иначе.

Чашка чая, книжка, раскрытая на любимой главе, теплый плед и тихий вечер под звук дождя за окном. Вместо этого – ледяная вода в ботинках, липкая кровь на ладонях и тяжелое дыхание незнакомца.

– Еще немного, – прошептала она больше для себя, чем для него.

Ее спина горела от напряжения, волосы прилипли к щекам, а в груди стоял ком. Не страх, не паника, а какое-то тупое, обреченное понимание: все пошло не так.

Она вспомнила, как сегодня утром, застегивая куртку, думала, что этот день будет хорошим. Как смеялась с коллегой над глупым анекдотом. Как покупала в лавке у метро ту самую книгу, которую ждала целый месяц.

А теперь…

Теперь она волокла по мокрому асфальту человека, чье лицо даже не успела разглядеть.

***

Это был один из тех забытых домов, что город давно перестал замечать.

Четыре этажа, облупившаяся штукатурка, трещины в стенах, как морщины на старом лице. Подъезд с выцветшей табличкой «№14», где цифра «4» давно отвалилась, оставив после себя ржавый след.

Внутри лестница. Скрипучая, с прогнившими перилами, которые шатались, будто вот-вот рухнут. На ступенях следы грязи, окурки, а где-то на третьем этаже детский рисунок мелом, который никто не стер.

Запахи сырости, жареного лука, дешевого освежителя воздуха с надписью «хвойный лес», но больше всего – затхлости, словно дом давно не проветривали.

Соседи за тонкими стенами слышали все. На первом этаже вечно пьяный слесарь, который орет на жену. На втором – студент с гитарой, разучивающий одни и те же три аккорда. На третьем – старуха, которая целыми днями смотрит телевизор на полной громкости.

А Леона на четвертом, под самой крышей, где зимой дует из всех щелей, а летом пахнет нагретым железом.

Ее квартира маленькая, как клетка. Обои с желтыми разводами от протечек. Окна, которые не закрываются до конца, сквозняк гуляет даже в самый тихий вечер. Ванная, где плесень по углам, а кран подтекает, капая в такт секундной стрелке.

Ключ дрожал в замке, скользя по металлу, пока наконец не попал в замочную скважину. Резкий щелчок – и дверь распахнулась, впуская их в темноту прихожей.

Леона ввалилась внутрь, едва удерживая парня, который теперь казался еще тяжелее. Его ноги волочились по полу, оставляя за собой мокрый след, смешанный с грязью и кровью.

– Только… не падай… – сквозь зубы прошептала она, цепляясь за стену.

Но силы покидали ее. Колени подкосились, и они оба рухнули на пол.

Голова парня глухо стукнулась о деревянные половицы. Он застонал, но не открыл глаз.

Леона лежала рядом, задыхаясь, чувствуя, как холод от пола проникает сквозь мокрую одежду.

Что она наделала?

Дом, который должен был быть спасением, теперь казался ловушкой.

Тишина в квартире была густой, как смола. Только прерывистое дыхание Леоны, хриплое и неровное, выдавало присутствие жизни. Она сидела на корточках в луже дождевой воды, что натекла с ее одежды, и чувствовала, как холодный липкий ужас медленно заполняет ее изнутри.

Леона дернулась к выключателю. Тьма. Электричества не было. Где-то в городе буря оборвала провода.

Она медленно поднялась, цепляясь за стену, и на ощупь двинулась в сторону ванной. Ноги подкашивались, но надо было действовать.

Леона стояла перед открытым шкафчиком, едва освещенным тусклым светом от маленькой лампы с почти мертвыми батарейками. Ее пальцы нервно перебирали содержимое. Бинты, йод, таблетки от головной боли. Все это выглядело таким жалким, беспомощным перед серьезными травмами.

Она схватила бинты и мазь, но вдруг ее взгляд упал на старую зубную щетку, забытый лак для ногтей, пустые баночки из-под кремов. Обычный хлам, который копился годами. Все это казалось таким неважным сейчас.

– Черт! – прошептала она, сжимая бинты в кулаке.

Ей нужно было что-то большее. Но что?

Вызвать скорую? Телефон мертв.

Бежать к соседям? Кто откроет ночью в такую погоду?

Она резко развернулась и вышла обратно в коридор, где на полу лежал парень.

– Эй… – Она опустилась рядом с ним, пытаясь осмотреть раны при тусклом свете.

Хэнсон перевернула бесчувственное тело на бок, стараясь не трясти его слишком сильно. Раздался легкий стук, что-то твердое ударилось о половицы.

Из складок его странной одежды что-то выскользнуло, проехав по полу, словно пытаясь сбежать, и скрылось в кромешной темноте комнаты. Девушка застыла, разрываясь между любопытством и чувством, что заглядывать в чужие вещи неправильно.

Но что, если там лекарство? Что, если это поможет ему прийти в себя?

Она потянулась, пальцы дрогнули в сантиметре от предмета, затем резко схватили, будто боясь, что тот исчезнет.

Камень, едва мерцающий от редких всполохов молний за окном, предстал перед глазами. Хэнсон перевернула украшение в пальцах.

– Простая безделушка, – пробормотала она, пожимая плечами.

Ничего полезного. Ни лекарств, ни документов. Лишь украшение, странно выглядящее в кармане этого паренька. Может, подарок? Или фамильная вещь?

Не задумываясь, она сунула брошь в карман куртки. Пусть разбирается сам, когда очнется.

За окном грянул гром, но Хэнсон уже отвернулась, сосредоточившись на более важных вещах.

Она потянулась вперед, откинула юношу на спину и замерла, ее пальцы все еще сжимали окровавленный край рубашки.

– Как…

Ее голос сорвался.

Под тканью была чистая кожа. Ни порезов. Ни синяков. Ни следа от того жуткого удара, который должен был оставить рваные раны, сломанные ребра – что угодно.

Только смуглый гладкий торс, слегка влажный от дождя. Леона отпрянула.

Кровь была реальной. Она до сих пор липла к ее пальцам, пропитала свитер. Но на нем…

Ничего.

Акт II. Молитва со вкусом железа

Леона резко очнулась, когда ее тело уже почти соскользнуло с кресла. В последний момент она успела схватиться за подлокотник, но резкое движение отозвалось ноющей болью в спине. Целая ночь, проведенная скрючившись в кресле, давала о себе знать. Она потянулась, пытаясь разогнуть одеревеневшие мышцы, но едва села ровно, как воспоминания нахлынули, холодные и тяжелые, как волна.

Мокрый асфальт. Резкий скрежет тормозов. Глухой удар. И он, отлетевший на обочину.

Леона сжала ладонями виски, словно пытаясь выдавить из головы этот образ. Пальцы дрожали. Она медленно повернулась к кровати, чувствуя, как под ребрами пульсирует ледяной ком.

Он все еще не приходил в себя.

Его дыхание было ровным, но неестественно глубоким, как у куклы, которой забыли выключить механизм.

На стуле рядом валялись его вещи, те самые, испачканные грязью и кровью, которые она сняла с него прошлой ночью.

Теперь его тело утопало в мешковатой серой футболке с нелепым рисунком плюшевого мишки посередине. Черные спортивные штаны, свернутые в несколько оборотов на щиколотках, все равно болтались, как на вешалке. Конечно, вещи сидели ужасно, но разве могло это сравниться с тем, в каком состоянии была его одежда после аварии?

Она даже не помнила, когда наконец рухнула без сил. Перед этим – бесконечные часы отчаянного скрежета тряпкой по липкому полу, когда каждый вдох отдавался болью в ребрах. Руки дрожали от напряжения, а вода в ведре уже в десятый раз становилась густой и темной, как дешевое вино.

Лестница превратилась в полотно сумасшедшего художника – багровые мазки тянулись по полу зигзагами, оставляя рваные следы. Самые яркие пятна приходилось соскребать ножом, и с каждым движением в голове стучало:

«Улики. Это улики. Прямая дорога за решетку».

На третьем этаже ее накрыло внезапной волной тошноты. Она едва успела ворваться в уборную, прежде чем желудок вывернуло наружу. Густая желчь смешалась в туалете с остатками хлорки. Воздух был пропитан металлической остротой крови и едкой химией. Этот запах впивался в ноздри, заставляя глаза слезиться.

Последние следы она стирала почти теряя сознание. В ушах стоял навязчивый звон, а пальцы скользили по влажной тряпке, уже не различая чистые участки от испачканных. Каждый шорох за дверями заставлял сердце бешено колотиться. Вот-вот кто-то выйдет и увидит ее в этом унизительном положении, с руками в красной жиже. Особенно боялась она встретить старуху с третьего этажа – ту самую, что вечно выглядывала в глазок при малейшем звуке и шепталась с другими бабками на лавочке. Эта ведьма сразу бы все поняла по одному только взгляду.

Когда наконец удалось доползти до квартиры, дверь захлопнулась за спиной с оглушительным щелчком замка – звуком спасения, прозвучавшим слаще церковного хора. Она рухнула на разложенное кресло, как подстреленная птица, и бессознательно свернулась в утробную позу, будто пытаясь вернуться в то время, когда мир еще не окрасился в багровые тона.

Но закрытые глаза не приносили желанного забвения. На внутренней стороне век, как на кинопленке, продолжали плясать кровавые пятна. Живые, пульсирующие в такт учащенному сердцебиению. Они растягивались в длинные кровавые дороги, сходились в зловещие узоры, складывались в лица… Город за окном истекал кровью, а она, прижав ладони к глазам, безуспешно пыталась остановить это кровотечение.

Леона зажмурилась, ногти впились в ладони, но кинематографичные вспышки памяти продолжали свою жестокую проекцию: его обмякшее тело, ледяные капли дождя, стекающие ей за воротник, предательски скользящие пальцы, теряющие хватку… Она резко дернулась, сбрасывая с себя плед.

Но стоило встать, как ноги предали. Они дрожали, как у новорожденного олененка, а ступни словно приросли к полу той самой ночной тяжестью. Казалось, даже воздух в комнате стал густым, каждый вдох давался с усилием. В ушах зазвучал навязчивый аккомпанемент – стук собственного сердца, смешанный с эхом того проклятого дождя, будто вся вселенная напоминала:

«Ты не сбежишь».

Рыжие пряди прилипли к влажному лбу, когда Леона, спотыкаясь о собственные тени, побрела к кухне. Ком в горле рос с каждой секундой, горячий и колючий, как проглоченный еж. Аромат кофе, обычно такой бодрящий, теперь висел в воздухе тяжелым предзнаменованием. Слишком горьким, слишком насыщенным, будто сама судьба заваривала ей эту чашу. В висках пульсировало.

«Подадут в суд? Отберут права? Сгноят в тюрьме?»

Каждый вопрос оставлял на психике кровавые зазубрины. Но страшнее всего была мысль о матери – воображение уже рисовало ее ледяной взгляд, сведенные скулы, ту самую редкую, молчаливую интонацию, от которой когда-то в детстве перехватывало дыхание.

Пальцы вдруг потеряли силу. Фарфоровая кружка выскользнула, разбившись о пол с пронзительным звоном. Куски разлетелись, как осколки ее прежней жизни. Леона застыла, глядя на темную лужу, медленно растекающуюся по плитке, – точь-в-точь как та ночная лужа под его головой.

Новая порция кофе заваривалась механически. Руки сами совершали привычные движения, пока сознание витало где-то далеко. Лужа на полу продолжала медленно растекаться, но Леона лишь равнодушно перешагнула через нее.

Первый глоток обжег язык и небо. Она не дрогнула – после той ночи физическая боль казалась ничтожной. Гораздо мучительнее было осознание: вся ее жизнь, выстроенная по линеечке, все эти безупречные водительские записи, сотни часов осторожной езды – перечеркнуты одним роковым мгновением.

Кофе, обычно такой ароматный и бодрящий, теперь казался отравой. Та же горечь заползала в душу, разъедая изнутри:

«Кем ты стала? Кем ты теперь будешь?»

Босые ступни скользили по ледяному паркету, словно по тонкой корке льда над бездной. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустой квартире, возвращая сознание в настоящее – туда, где в воздухе висел терпкий запах лекарств, смешанный со сладковатым душком страха.

Чашка с остатками кофе, поставленная на тумбочку, издала едва слышный звон. Последний аккорд в этой траурной симфонии.

Она замерла у кровати. Воздух застрял в груди колючим комом. В ушах зашумело. То ли кровь бешено пульсировала в висках, то ли это был отголосок того рокового скрежета тормозов, который теперь навсегда поселился в ее сознании.

Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, оставив на ладонях полумесяцы от ногтей. Губы беззвучно прошептали: «Проснись», – но тело на кровати оставалось неподвижным, лишь слабый подъем груди выдавал в нем живое существо.

Кофейная гуща на дне чашки медленно оседала, образуя причудливые узоры, то ли дороги, то ли судьбы, то ли трещины в ее прежней жизни.

Кончики пальцев, еще хранящие тепло, дрогнули в воздухе, будто встретив невидимую преграду. Когда кожа наконец коснулась его лба, Леона почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Этот простой жест внезапно обернулся исповедью. Каждый нерв в ее теле кричал о вине, каждый мускул сжимался от страха, а в груди пульсировала жгучая беспомощность.

Его кожа оказалась холодной и странно плотной, напоминающей не просто мрамор, а именно надгробную плиту – ту, что уже мысленно высекла для него в своем сознании. Пальцы сами сжались в кулак, отрываясь от этого прикосновения, будто обжигаясь не холодом, а страшной истиной: она уже начала хоронить его в своих мыслях.

«А что, если он действительно умрет?»

Мысль ударила в висок, как пуля. Леона сглотнула ком в горле, но он не исчез, лишь застрял где-то в груди, тяжелый и недвижимый, как камень на могиле.

Что тогда? Бежать? Сдаться? Или просто распахнуть окно и шагнуть в пустоту, пока не поздно? С таким грузом не выжить. Нельзя.

С живым всегда можно договориться. Замять. Шепнуть нужные слова, вложить в ладонь толстый конверт, пригрозить – и вот уже страх заставляет человека молчать. Откупиться. Деньги, обещания, угрозы – живые сгибаются под их тяжестью. Солгать. В конце концов, ложь – это просто еще один язык, а она всегда находила общий язык с людьми.

Но мертвые… Мертвые не берут взяток. Они не забывают. Они не прощают. Они просто смотрят.

Из темноты, когда ты остаешься один. Из зеркал пустыми глазами, в которых уже нет отражения. Из снов, беззвучно шевеля губами, будто повторяя твое имя.

И тогда выбор невелик: либо безумие, когда эти взгляды прорастут сквозь веки и ты начнешь слышать их шаги за спиной даже среди бела дня, либо тюрьма. Медленная, затхлая, где ты будешь гнить заживо, пока не превратишься в такую же пустую оболочку, как он.

Но хуже всего то, что разницы уже нет.

Она медленно подняла взгляд к окну. Бледное солнце едва пробивалось сквозь свинцовую пелену туч, отбрасывая на пол призрачные блики. Такие же нереальные, как и ее надежды. Пальцы сами собой сомкнулись на холодной раме. Один резкий рывок. Один шаг в пустоту. И тогда… Тогда не придется больше чувствовать этот всепоглощающий страх, что сковал ее грудь ледяными оковами.

Но где-то за спиной слабо хрустнули пружины кровати. Леона резко обернулась, сердце бешено колотилось где-то в горле. Но нет – его глаза по-прежнему были закрыты, только веки теперь подрагивали, а на лбу выступили капельки пота. Губы искривились в беззвучном крике, обнажив сжатые зубы. Казалось, он боролся с невидимым кошмаром – возможно, тем самым, что она ему подарила.

Он приходил в себя урывками. Короткими, мучительными проблесками сознания, которые тут же вырывались из его хватки.

За последние дни она уже научилась различать эти моменты: внезапное напряжение мышц, прерывистое дыхание, беспокойное движение зрачков под тонкой кожей век. Но каждый раз, прежде чем он успевал полностью очнуться, тьма снова затягивала его в свои глубины.

Его тело было ненадежным союзником в этой борьбе. Температура скакала как сумасшедшая, то взмывая вверх, заставляя кожу гореть сухим жаром, то падая так резко, что пальцы становились ледяными на ощупь.

Леона вела бесконечную битву с этими перепадами. Меняла компрессы каждые два часа, пока ее собственные пальцы не покрылись раздражением от постоянного контакта с водой. Втирала в его смуглую кожу согревающую мазь, оставляющую на ладонях едкий ментоловый след. Подкладывала под спину грелку, когда озноб становился невыносимым, только чтобы через час снова бороться с жаром. Капала воду между его потрескавшихся губ, следя, чтобы он не захлебнулся.

Каждый раз, когда его состояние ухудшалось, она чувствовала, как где-то глубоко внутри затягивается еще один узел вины. Эти узлы уже сплелись в плотный клубок, тяжело пульсирующий где-то под ребрами.

Он дышал – и клубок сжимался. Он стонал – и клубок отвечал колющей болью. Иногда ей казалось, что, если размотать эту спутанную нить, она протянется через весь дом. От кровати, по потолку, стенам, обернется несколько раз вокруг шеи и протянется до того самого рокового места на дороге, где все и началось.

По ночам, когда жар снова поднимался, а его пальцы бессмысленно цеплялись за простыни, Леона сидела рядом и чувствовала, как этот узел внутри нее растет, множится, обретает новые слои. Он стал тяжелее костей, плотнее мышц, реальнее собственного сердца.

За все эти дни, наполненные тревожным полумраком и стерильным запахом аптечки, Хэнсон лишь дважды переступала порог своей душной квартиры.

Первый раз – когда закончились бинты и обезболивающее. Она выбралась на рассвете, когда улицы еще пустовали, а воздух был свеж и безличен. Она забрала свою зарплату из магазина и двинулась дальше. В супермаркете металась между стеллажами, хватая первое попавшееся: пачки быстрых супов, бутылки воды, жаропонижающее, перевязочные материалы. Кассирша бросила на нее любопытный взгляд. Наверное, заметила дрожь в пальцах, когда та отсчитывала купюры. Но ничего не спросила.

По дороге домой Лео нащупала в кармане что-то твердое. Брошь. Совсем забыла, что взяла ее у того парня.

Как только переступила порог, сразу же полезла в тумбочку. Маленькая деревянная коробочка из-под старых сережек валялась там же, где и год назад. Открыла, бросила внутрь брошь, щелкнула крышкой.

– Надо будет вернуть, когда очнется, – пробормотала себе под нос, задвигая коробку в дальний угол.

Не то чтобы вещь была ей нужна. Просто… вдруг для него это важно?

Во второй раз она вышла, чтобы убрать машину. Она все еще стояла у тротуара. Немой свидетель, прикованный к месту преступления. Вмятина на бампере зияла, как открытая рана. Леона набросила на нее грязную тряпку, но это лишь делало машину еще более подозрительной. Каждый прохожий заставлял ее напрягаться. Казалось, все видят, знают, догадываются. Пенсионер с авоськой, мать с коляской, подростки с наушниками. Все они внезапно стали следователями в ее параноидальном сознании.

Когда ключ повернулся в замке зажигания, двигатель взревел после многочасового простоя, заставив ее вздрогнуть. Руки дрожали так сильно, что она едва могла удержать руль. Зрение затуманивалось, то ли от выхлопных газов, то ли от адреналина, пульсирующего в висках. Первая же попытка тронуться с места чуть не закончилась столкновением со фонарным столбом.

Она резко ударила по тормозам, почувствовав, как ремень безопасности впивается в грудную клетку. В зеркале заднего вида мелькнуло ее собственное лицо: с расширенными зрачками, с каплями пота на верхней губе. Такими обычно выглядели преступники в криминальных хрониках.

Акт II. Возвращение к жизни

Тьма. Не просто отсутствие света, а живая, плотная субстанция, обволакивающая сознание со всех сторон. Она пульсировала в такт редкому, обрывистому дыханию, то сжимаясь вязкими потоками, то расползаясь клубами беспросветного мрака. Временные ориентиры расплылись, как акварельные пятна, минута сливалась с часом, час растворялся в вечности. Обрывки воспоминаний всплывали из глубин подсознания. Вспышка магического света… крики… чьи-то протянутые руки… Но стоило попытаться ухватиться за них, как образы рассыпались, словно песок сквозь раскрытые пальцы.

И вдруг аромат. Не просто сладковатый, а многослойный. Верхние ноты вирелии и ксантеи, под ними – теплый шлейф дрейлоса и что-то еще… Что-то неуловимо знакомое. Этот запах на миг приковал его к реальности.

С тихим стоном, похожим на хрип умирающего зверя, Тейн приподнял веки. Сквозь влажную завесу собственных волос, слипшихся от пота и крови, он увидел размытые контуры чьих-то плеч, мерцающий в полутьме медный локон, цепкую хватку незнакомых рук, впившихся в его тело. Его несут? Куда? Зачем? Ответы тонули в сладком цветочном аромате, смешанном теперь с железным привкусом крови на губах.

Но прежде, чем сознание успело сложить эти кусочки в цельную картину, тьма снова накрыла его, тяжелая и безжалостная. Он попытался закричать, пошевелиться – тщетно. Тело больше не принадлежало ему, превратившись в безвольную куклу с конечностями, налитыми расплавленным свинцом.

«Держись…»

Голос прозвучал так близко, что теплое дыхание коснулось его уха.

Женский? Мужской? Звук рассыпался на сотню эхо, будто сорвавшись с обрыва в глубины лесного оврага.

После этого начался кошмарный маятник между сознанием и забытьем. Каждое пробуждение было короче предыдущего. Вспышка яркого света сквозь сомкнутые веки. Пронзающая боль, отбивающая нервный ритм в висках.

И снова падение. Бездонное. Бесконечное. С каждым разом вынырнуть становилось все труднее, а погружение казалось все соблазнительнее.

Он сбился со счета, сколько раз успел прийти в себя. В ушах ужасно звенело, а голова была готова разорваться на части. Из груди юноши вырвался хриплый, прерывистый выдох. Веки дрогнули, медленно приподнимаясь, чтобы тут же сомкнуться от ослепительной боли. Дневной свет резал глаза, как осколки стекла. В следующее мгновение он ощутил на своем лбу тепло. Чье-то легкое, почти невесомое прикосновение. На миг тело невольно расслабилось, будто вспомнив несуществующую материнскую ласку из детства.

Но затем – словно удар тока. Глаза распахнулись в немом ужасе, зрачки сузились до точек. Тейн резко рванулся вверх, с болезненным стоном приняв сидячее положение. Холодный пот струился по спине, пока он судорожно впивался пальцами в запястье незнакомки перед ним. Его дыхание стало частым и поверхностным, губы беззвучно шевелились, пытаясь сформулировать единственный вопрос: «Где я?» Но из горла вырывался лишь хрип.

В глазах мелькнуло дикое, животное непонимание. Сознание, вырванное из тьмы, еще не могло отличить реальность от кошмара. А перед ним стояла она, та самая тень из последнего воспоминания: рыжие волосы, бледное лицо, глаза, полные ужаса.

Его пальцы сжались еще сильнее. Он не отпускал. Не мог. Потому что если отпустит, то снова провалится в эту черную бездну.

Девушка застыла, глаза – два расширенных от ужаса зеркала, в которых отражалось его перекошенное страхом лицо. Она дернула рукой, инстинктивно пытаясь освободиться, но его пальцы лишь впились глубже, синяками расцветая на ее коже.

– Ты… – Голос Тейна заскрипел, словно ржавый механизм. – Ты…

Где-то в глубине квартиры капала вода из крана. Размеренно. Как отсчет последних секунд перед катастрофой.

Его губы дрогнули, но слова рассыпались, не успев сложиться в предложение. Сознание металось между осколками воспоминаний. Эргра́д, Ха́ос, портал – и теперь он здесь. Здесь – это где?

Помещения, коих он никогда не видел. Странные вещи, предметы, даже мебель. Все не то. Где-то за стенами с воем пронеслось нечто, и Тейн вздрогнул, впервые услышав голос этого нового мира.

Чужая комната. Чужая реальность. Чужая девушка, чьи глаза полны такого же ужаса, как и его собственные.

– Где… – наконец выдавил он, голос звучал хрипло, будто годами не использовался. – Это… не Эльгра́сия?

Последние слова прозвучали как обвинение. Пальцы ослабли, но не отпустили ее запястья. Теперь это была не хватка страха, а последняя попытка ухватиться за реальность.

Девушка в ответ робко, совсем неуверенно заговорила. Губы зашевелились, изливая поток мягких, певучих звуков. Ла́йбрик нахмурился, пытаясь уловить хоть что-то знакомое в этом потоке, но… Ничего.

– Я не… – Он тряхнул головой, показывая на уши, затем развел ладони в жесте непонимания.

Его собственный голос прозвучал чужим, хриплым и надломленным. Девушка замолчала, ее брови дрогнули. Она медленно подняла руку, будто боясь спугнуть, и указала на себя:

– Ле-о-на.

Ей пришлось повторить несколько раз, чтобы донести до юноши смысл неизвестных слов.

Слоги растягивались неестественно, словно она говорила с ребенком. Ла́йбрик почувствовал, как в висках застучало.

– Тейн, – дрожащим голосом произнес он, указав на себя пальцем.

Тень облегчения скользнула по ее лицу, но исчезла, как только она снова открыла рот. Теперь ее речь напоминала треск птицы, подкрепленный хаотичной пантомимой.

Тыкала пальцем в окно, изобразила двумя кулаками «удар» с драматическим вздохом. Юноша невольно потер ребра, словно что-то припоминая.

Девушка приложила ладонь ко лбу, закатив глаза и высунув язык.

Выглядело это настолько нелепо, что Ла́йбрик, вопреки всей серьезности ситуации, почувствовал, как уголок его рта дергается.

Леона, заметив его реакцию, на мгновение застыла. То ли оскорбленная, то ли ободренная. Затем с новым энтузиазмом принялась за продолжение спектакля.

Показала руками нечто округлое. Колесо? Планета? Ее представление о форме портала?

Завертелась на месте, изображая, видимо, головокружение. Закончила тем, что обняла себя и скорчила жалостливую гримасу.

Хранитель медленно моргнул. Если это был язык жестов местных жителей, то он точно его никогда не поймет.

– Я… – Он ткнул себя в грудь, затем сделал жест, будто разрывает воздух, и указал куда-то за окно.

Леона перевела взгляд на его пальцы, затем на его лицо. Молчание повисло в воздухе.

– …Совершенно бесполезно, – пробормотал он на родном языке.

Девушка в ответ рассмеялась. Нервно, почти истерично. Похоже, в этом мире сумасшествие было заразным.

Чем дольше звучал ее голос, тем чудовищнее становилась правда. Этот странный певучий язык не был полностью чужим.

Отдельные слова всплывали в памяти, будто древние монеты, найденные на дне озера. Тейн замер, ощущая, как по спине бегут мурашки. Это не могло быть простым совпадением. Язык Древнейших – мертвый, забытый всеми, кроме храмовых хронистов и Хранителей.

Резкая вспышка боли заставила Тейна содрогнуться. Он зажмурил глаза, прижимая ладонь к виску. Леона поняла его без слов. Она тут же отвернулась, порылась в ящике небольшого комода и протянула ему маленький белый шарик.

Леона активно жестикулировала, тыкая пальцем себе в висок, затем показывая на штуку в руках и стакан воды. Тейн скептически приподнял бровь, но боль пульсировала так сильно, что он махнул рукой и сунул это в рот.

Тут же его лицо исказила гримаса отвращения. Глаза округлились, губы подрагивали, а нос сморщился, будто он проглотил живое насекомое.

– Фу-у-у! – вырвалось у него с таким выражением, словно его предали самым подлым образом. – Это что, яд?! – возмутился он на родном языке, хватая стакан и залпом выпивая воду, будто пытаясь смыть вкус предательства.

Но коварная горечь оказалась стойкой. Она осела на языке упрямой пленкой. Он даже показал Леоне язык, демонстративно вытирая его тыльной стороной руки.

– В Эльгра́сии даже зелья шарлатанов куда лучше на вкус, – проворчал он, хотя прекрасно понимал, что она не разберет ни слова.

Леона сначала замерла в ужасе, но, увидев, как он корчит рожицы, неожиданно рассмеялась. Этот смех, звонкий и неожиданный, заставил Тейна на секунду забыть о горечи.

Когда через пару минут боль действительно утихла, он невольно расслабился.

– Спасибо… – пробормотал он на своем языке, машинально слегка склонив голову, как делал бы со знахарем в родных краях.

Посидев несколько минут, Тейн с недовольным фырканьем поднялся, опираясь на кровать. Он сделал пару шагов к двери и вдруг замер, заметив в зеркале свое отражение.

Медленно, как под гипнозом, он подошел ближе. Его лицо выражало нарастающее недоумение.

– Что… это… такое?! – Голос дрогнул от возмущения.

Он ухватил края футболки, скомкал ткань в кулаках, затем дернул, будто проверяя, не иллюзия ли это. На груди ухмылялся какой-то розовый зверек. Позорнее герба он в жизни не видел.

– Ты переодела меня в это?.. – Тейн повернулся к Леоне, широко раскинув руки, демонстрируя весь ужас своего вида.

Вопрос прозвучал резко, но он даже не заметил. Слишком был поглощен катастрофой.

А потом его осенило. Его раздели. До наготы. И это – результат. Щеки моментально вспыхнули румянцем, уши стали пунцовыми.

– Даже пленников не одевают в такое! – выпалил он, яростно скрестив руки на груди, будто пытаясь спрятать позорный рисунок.

Леона закусила губу то ли от смущения, то ли от смеха. Этот взрыв возмущения был слишком театральным, чтобы воспринимать его всерьез.

– Ты… нормально, – попыталась она успокоить его жестами, но Ла́йбрик лишь фыркнул и дернул подол футболки, будто пытаясь ее удлинить. Хотя она и так свисала почти до колен.

Внезапно в памяти всплыл отвратительный эпизод с Джафи́т. Как она намеренно касалась его плеч, шеи, бедер. Ее пальцы, скользившие по коже с преувеличенной небрежностью, будто оставили после себя липкий след, от которого до сих пор передергивало.

Тейн резко сжал кулаки, чувствуя, как по спине пробегают противные мурашки. Его взгляд, темный и раздраженный, медленно поднялся от пола к Леоне. Он буквально смерил ее с ног до головы. Не как угрозу, а как возможную сообщницу того же сорта.

Но предательский румянец, пылающий на его скулах, тут же разрушил весь эффект. Чем сильнее он хмурился, тем ярче горели уши. Чем громче он пыхтел, тем заметнее дрожала нижняя губа.

– Ты…

Голос сорвался на хрип, заставив его сглотнуть. Он сделал резкий жест от себя к ней, затем показал на свою грудь, явно имея в виду процесс переодевания.

Немой вопрос повис в воздухе, наполненный странной смесью гнева и болезненного любопытства. Он словно готовился одновременно и к оправданиям, и к новым вспышкам стыда.

Не дожидаясь ответа, Тейн резко развернулся на пятках и чуть ли не вылетел из комнаты, словно спасаясь от собственного смущения. Квартира оказалась лабиринтом из странных помещений, где каждый предмет вызывал у него смесь любопытства и недоверия. Он ткнул пальцем в механизм на стене – свет замигал. Пнул ногой пластиковый стул, и тот беззвучно отъехал.

Распахнув очередную дверь, он обнаружил длинную лестницу. Без раздумий ринулся вниз, босые ступни шлепали по холодным ступеням. Воздух с каждым пролетом становился все тяжелее, пропитанный запахами города, сыростью и чем-то еще, химически резким.

Выскочив на улицу, он замер, ослепленный серым светом. Холодный ветер обжег легкие, заставив закашляться. Под ногами – мокрая брусчатка, липкая и неприятная.

Город обрушился на него всей своей чужеродностью. Здания-коробки, подпирающие небо без единого украшения, рев железных машин, от которого звенело в ушах. Люди в одинаковой темной одежде, спешащие куда-то, не поднимая глаз.

Старуха, увидев его, резко перекрестилась и забормотала заклинание – нет, просто ругательство. Дети тыкали пальцами, визжа от восторга. Какой-то мужчина в синем что-то кричал, размахивая странной палкой.

Когда Леона вцепилась в его рукав, Тейн вздрогнул, словно вынырнув из глубины. Ее голос тонул в какофонии звуков. Он резко дернул рукой, освобождаясь от хватки, и сделал шаг вперед, к ближайшей дороге.

– Что за дьявольщина… – сорвалось с его губ.

И тут же он стиснул зубы. Эти слова были бесполезны здесь, в мире, где даже воздух казался чужим. Леона снова потянулась к нему, но Тейн отстранился, подняв руку в универсальном жесте «стоп».

Его взгляд метнулся по улице, выискивая хоть что-то узнаваемое – вывеску с похожими буквами, символ, напоминающий руны… Но вокруг был только холодный, чужой беспорядок. Даже камни под ногами лежали слишком неровно.

Хранитель почувствовал себя беспомощным. Не как воин, попавший в засаду. Не как маг, исчерпавший силы. А как ребенок, заблудившийся в лесу, где даже деревья смотрят на тебя чужими глазами.

Тейн шагнул на проезжую часть, не обращая внимания на пронзительные визги. Металлические повозки с ревом останавливались в сантиметрах от него, кучеры высовывались наружу, размахивая кулаками, и орали что-то невнятное. Но их голоса словно не долетали до него. В ушах звенело, будто его звал кто-то другой. Что-то другое.

Он пробирался сквозь колючие кусты у обочины, царапая руки и ноги, но не останавливаясь. Ветви цеплялись за одежду, как будто пытались удержать. И вдруг – там, в глубине, под слоем прошлогодней листвы, блеснуло знакомое дерево.

Его посох.

Сердце бешено заколотилось. Тейн упал на колени, с жадностью вырывая драгоценную находку из цепких ветвей. Он прижал посох к груди, облегченно выдыхая. На мгновение ему показалось, что он даже слышит далекий звон храмовых колоколов Эльгра́сии.

Но тут же мир взорвался болью.

Острая, жгучая волна прокатилась по жилам, выворачивая сознание наизнанку. Перед глазами поплыли кровавые пятна, звуки исказились, как будто он погружался под воду. Краем зрения он увидел Леону. Ее испуганное лицо, протянутые руки…

Посох выскользнул из ослабевших пальцев. Тейн рухнул в кусты, и последнее, что он успел подумать, прежде чем тьма накрыла его с головой, – «Не снова…»

***

Сознание возвращалось к нему медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в камне. Тейн открыл глаза, и первое, что ощутил, – ледяная влажность тряпки на лбу. Затем странная легкость в теле, будто его набили ватой. Попытка пошевелиться вызвала волну дрожи. Его бросало то в жар, то в холод, мышцы ныли, как после длительного пешего похода.

Комната плыла перед глазами. Тот же потолок. Та же кровать. Но одежда… Кто-то снова его переодел. Эта мысль должна была вызвать раздражение, но сил на него просто не осталось.

«Что со мной происходит?»

Мысли путались. Воспоминания о последних днях – обрывки, тени, бессвязные картинки. Портал. Боль. Чужой мир. Эта девушка. Посох… Было ли это реальностью? Может, он все еще лежит в своей келье в Цитадели и все это просто бред лихорадочного сна?

Он зажмурился, представляя знакомые стены, скрип пергамента под локтями, даже надоедливые нравоучения наставника. Все, что так раздражало его раньше. Как он мог жаловаться на эту тишину, на этот порядок?

Сквозь жаркий туман в голове до него донесся мягкий голос. Теплые пальцы поправили тряпку на его лбу, и почему-то именно это, это простое касание, заставило его понять, что он в чужом мире. Что все это реально.

Но здесь, в этой тесной комнатушке с облупившимися обоями, на этой жесткой кровати, которая скрипела при каждом движении…

Здесь почему-то было безопасно. И это пугало больше всего.

Казалось, будто внутри него разгорался адский костер. Грудь пылала нестерпимой болью, каждый вдох обжигал легкие раскаленными иглами. Он корчился на постели, хриплые стоны вырывались из пересохшего горла, переходя в отрывистые крики, когда боль достигала пика. Но каждый раз, когда тьма почти поглощала его, появлялись они. Эти нежные руки, осторожно поправляющие одеяло, прохладные пальцы на его висках, тихий шепот, словно заговор против боли.

– За что? – билась мысль в горячечном бреду. – Чем я это заслужил?

В ту ночь кошмар пришел во всей своей ужасающей мощи.

Эльгра́сия пылала. Башни Цитадели рушились, как карточные домики. Знакомые улицы, где он бегал ребенком, теперь были завалены телами. Воздух дрожал от воплей. Не боевых кличей, а чистого, животного ужаса. И над всем этим – черная, живая пелена Ха́оса, пожирающая последние островки света.

– Нет… – Его голос звучал хрупко, как у того мальчишки, что когда-то прятался за спиной своего наставника.

Перед глазами встал образ дяди: лицо в крови, но руки по-прежнему крепко сжимали его плечи.

– Беги, Тейн! Пока есть время!

– Нет! – уже крикнул он, ворочаясь на мокрой от пота простыне.

И вдруг – реальность. Чьи-то руки подхватили его, прижали к груди. Тепло. Сердцебиение, стучащее в такт его собственному.

Тейн уткнулся лицом в чью-то одежду, пальцы судорожно вцепились в ткань. Слезы текли сами, без его воли. В этом чужом мире, где все было против него, оставалось только это – чьи-то объятия, ставшие неожиданным убежищем.

Он не видел лица. Не знал, кто это. Но в этот момент ему было все равно. Потому что впервые за долгое время он не чувствовал себя одиноким.

Акт II. Осколки изумрудного сердца

Ла́йбрик с трудом приподнялся, опираясь на дрожащие руки. Каждое движение давалось с усилием. Лицо, обычно выразительное и живое, теперь казалось осунувшимся, резкие тени под глазами, слегка потрескавшиеся губы. Он чувствовал себя пустым, не просто уставшим, а вывернутым наизнанку, будто болезнь выскребла из него все силы до последней капли.

И тут – аромат.

Теплый, насыщенный, что-то съедобное. Желудок отозвался громким предательским урчанием, заставив Тейна судорожно прикрыться одеялом и отвести взгляд.

Но стыд длился недолго. Вскоре перед ним появился поднос с… чем-то.

Тейн нахмурился, разглядывая тарелку. Там лежала какая-то желтоватая зернистая масса, перемешанная с кусочками… мяса? Овощей? Он ткнул в нее ложкой и поднял бровь.

– Это… еда? – спросил он, хотя знал, что ответа не получит.

Запах был соблазнительным, но вид… Вид вызывал сомнения. Напоминало то ли корм для скота, то ли просто плохо приготовленное блюдо.

Его взгляд скользнул к Леоне, которая явно ждала реакции. Он стиснул зубы, собрав всю свою волю в кулак. Пальцы дрожали, когда он с трудом обхватил ложку. Слишком легкий инструмент, который казался сейчас неподъемным. С трудом зачерпнул немного этой массы, поднял. И тут мышцы предали.

Ложка выскользнула из ослабевших пальцев, с глухим звуком шлепнувшись обратно в тарелку. Горячие брызги разлетелись по подносу, несколько капель попали ему на руку, но он даже не вздрогнул. Просто устало уставился на свою ладонь, которая теперь лежала на одеяле, безвольно сжатая в кулак лишь наполовину.

– Черт… – прошептал он, чувствуя, как от бессилия сжимается горло.

Это было унизительно. В Эльгра́сии он мог часами читать древние манускрипты, не разгибая спины. А теперь… Теперь не мог даже ложку удержать.

Он резко откинулся на подушки, закрыв глаза. Может, если не смотреть – все окажется сном?

Но тут край постели прогнулся под чьим-то весом. Тейн приоткрыл глаза и увидел, как Леона, не говоря ни слова, зачерпывает нечто из тарелки и подносит к его губам.

Первым порывом было отшатнуться. Но он был слишком уставшим, чтобы сопротивляться. И слишком голодным.

С минуту он просто смотрел на нее, затем медленно кивнул и открыл рот.

Тейн замер на мгновение, ощущая вкус на языке. Это было… странно.

В Эльгра́сии еда всегда была функциональной. Безвкусные лепешки, пресное мясо, коренья, которые нужно было жевать до онемения челюстей. Отец считал излишества слабостью.

«Наслаждение – враг бдительности».

Воспоминания нахлынули. Холодные каменные стены трапезной, пустая миска, в которой даже следы жира считались роскошью. Горький привкус ядов на языке во время тренировок. Запах медовых пирогов, доносившийся с кухни, куда ему вход был запрещен.

А теперь…

– Ка-ша, – прозвучало над ухом.

Тейн замер.

Глаза медленно поднялись к Леоне. Она указывала на тарелку, четко артикулируя:

– Ка-ша.

Губы Тейна непроизвольно повторили движение, будто пробуя форму слова:

– Ка… ша…

Щелчок понимания. Это не просто еда. Это название. Первое настоящее слово, которое он узнал в этом мире.

– Каша, – произнес он уже увереннее, кивая головой, и в голосе прозвучала странная нота, нечто среднее между удивлением и благодарностью.

Это было больше, чем просто блюдо. Это был мостик. Первая ниточка, связывающая его с этим чужим местом.

Теплая масса обволакивала вкусовые рецепторы мягкой гармонией. Не приторно-сладкая, как те запретные десерты детства. Не пресная, как все, что он знал. Совершенно новый вкус. Уютный, согревающий изнутри.

Юноша машинально потянулся за следующей ложкой, но рука снова дрогнула. На этот раз Тейн не стал сопротивляться, когда Леона продолжила кормить его.

В уголках губ затаилась странная легкость. Он узнал это чувство. То самое, за которое отец когда-то называл его слабым. Удовольствие. И самое неожиданное – он больше не чувствовал вины за это.

– Ничего вкуснее в жизни не ел, – прошептал Тейн.

Слова сорвались с губ сами, бездумно, на родном языке.

Но по теплу, разлившемуся в груди, он понял – это была чистая правда.

С каждой ложкой в теле пробуждалась жизнь. Пальцы постепенно переставали дрожать, туман в голове рассеивался, даже дыхание выравнивалось, больше не цепляясь за ребра короткими рывками

Когда ложка заскребла по дну тарелки, он невольно склонил голову в жесте благодарности. Леона в ответ протянула ему дымящуюся кружку.

Настой обжег губы, но Тейн не отстранился. Горьковатый, с медовым послевкусием, он напомнил ему целебные отвары лекарей, только мягче. Добрее. Без ожидания боли после.

– Травяной… чей? – переспросил он позже, когда Леона пыталась объяснить название.

Его язык с трудом оборачивался вокруг этих странных звуков. Но в тот момент, пригубив напиток, он просто закрыл глаза, позволяя теплу разлиться по измученному телу.

Впервые за долгое время он чувствовал не просто сытость, а заботу, искреннюю, переданную через простую глиняную кружку. И это, возможно, было новее и страннее всего остального в этом мире.

Тейн поднял взгляд исподлобья, свел брови в жесткую складку. Его глаза сейчас отражали лишь глухое недоумение.

– Ты… очень странная. – Слова вышли тише, чем он планировал, почти шепотом. Пальцы сжали край одеяла, бессознательно мня ткань. – Я вел себя довольно грубо, а ты все равно проявляешь ко мне такую доброту. Не понимаю, зачем. А ты… – руки опустились бессильно, – кормишь. Поишь. Даже переодела, когда я был беспомощным. Почему?

Он замолчал, изучая ее лицо в поисках хоть какого-то понимания. Но встретил все ту же мягкую невозмутимость. Леона лишь наклонила голову, как птичка, услышавшая незнакомый звук.

«Она даже не понимает меня, – с горечью подумал он. – А если бы понимала? Что бы сказала?»

В комнате повисло тяжелое молчание, прерываемое лишь щелканьем странного механизма на стене. Тейн сжал кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль была хотя бы понятна. В отличие от всей этой ситуации. В отличие от ее молчаливой доброты.

Ла́йбрик осматривал комнату, взгляд металлически скользил по предметам, словно ища спасительную нить для разговора. Внезапно перед внутренним взором всплыл образ – изумрудная брошь, переданная ему дядей в последний момент.

Он резко повернулся к Леоне, глаза расширились.

– Ты… – Голос сорвался, будто застрял между желанием спросить и страхом не быть понятым. Пальцы сжались в кулаки, потом разжались, изобразив нечто похожее на драгоценный камень. – Брошь. Зеленая. Вот такая. – Он ткнул пальцем в воображаемый предмет на своей груди, затем показал на нее, имитируя вопрос.

Леона нахмурилась, явно пытаясь расшифровать его пантомиму.

Отчаявшись, Тейн вскочил с кровати, голова тут же закружилась, но он проигнорировал это и начал лихорадочно обыскивать комнату. Швырял подушки, тряс одеяло, заглянул под кровать.

Внезапно он замер, увидев на столе свою старую, изорванную рясу. Бросился к ней, вывернул карманы. Пусто.

– Нет… – прошептал он, и в этом слове было столько отчаяния, что даже без перевода Леона поняла – что-то очень важное пропало.

Тейн уже готов был сдаться, опустив голову, как вдруг у самого уха раздался звенящий, как колокольчик, голосок.

Сердце екнуло. Он резко обернулся, и лицо тут же озарилось таким облегчением, что, казалось, в комнате стало светлее.

На его плече грациозно сидел Ру́вик. Фамильяр хлопал глазками так, будто не понимал, чем вызвал такой ажиотаж.

– Ру́вик! – Голос Тейна дрогнул. Он схватил фамильяра, прижал к груди, чувствуя, как маленькое тельце дрожит в такт его собственному сердцу. – Чертов пушистый комок, где ты пропадал?!

Ру́вик фыркнул, уж очень обиженно для существа размером с кулак, и уткнулся в щеку Хранителя, словно говоря «Да успокойся ты».

А потом – самое невероятное. Фамильяр повернулся к Леоне и продолжил что-то лепетать. На ее языке.

Тейн замер, глядя то на фамильяра, то на девушку.

«С каких пор ты…»

Но Ру́вик лишь щурился, довольный собой. В его глазах читалось: «Что, забыл, на что способен твой собственный фамильяр?»

– Думал, ты сгинул… – проговорил Тейн, и в голосе его прозвучала неподдельная тоска.

– По всем законам магии я действительно должен был раствориться в твоей душе, – Ру́вик нарочито медленно растягивал слова, – но, видимо, твое упрямство заразительно. Позвольте представиться, миледи. Мое имя Ру́вик, фамильяр этого бестолкового заклинателя. Благодарю за вашу заботу о моем непутевом хозяине.

Леона замерла, глаза округлились то ли от шока при виде говорящего… чего-то, то ли от внезапной возможности наконец понять этого странного юношу.

Тейн схватил фамильяра и поднял до уровня глаз.

– Ты… Ты говоришь на ее языке?! – В его голосе смешались изумление и подозрение. – С каких пор? И почему молчал?!

– Честно? Сам не понимаю. Кажется, когда ты бредил в лихорадке, я… впитывал звуки этого мира через нашу связь. – Он вдруг замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Странно… Я не просто говорю. Я понимаю. Будто всегда знал этот язык.

Тейн ощутил легкий холодок вдоль позвоночника. Это нарушало все известные ему законы магии. Но куда более насущный вопрос вырвался сам:

– Ладно, мистику разберем позже. – Он поставил Ру́вика на плечо и твердо посмотрел на Леону. – Брошь. Где она?

Фамильяр мгновенно сориентировался и снова что-то забормотал.

Леона молча протянула небольшую деревянную шкатулку, взятую с письменного стола. Тейн обхватил ее руками, словно принимая священный артефакт. Крышка открылась с тихим скрипом, и там, на бархатной подкладке, лежала его брошь. Изумруд переливался в свете лампы точно так же, как в тот день, когда дядя вручил ему ее.

– Ты сохранила ее… – Голос сорвался, став тише шелеста листьев.

Когда он поднял глаза, их взгляды встретились – золотисто-зеленый и небесно-голубой. И в этот миг слова стали не нужны. Леона слегка наклонила голову, и в этом жесте читалось то, что не требовало перевода: «Конечно. Как я могла иначе?»

– Благодарю. – Он произнес это на своем языке, но Ру́вик тут же перевел. – Не только за это. За каждую ложку еды. За каждую замененную повязку. За… – Он запнулся, глядя на ее исцарапанные перевязочной тканью пальцы, – за терпение.

Фамильяр перевел и последнее, что Тейн добавил уже шепотом:

– Когда-нибудь я найду способ отплатить. Клянусь.

– Выбирай предложения покороче. Это выматывает, знаешь ли, – недовольно заворчал Ру́вик, но тут же добавил: – Она говорит, что ей ничего не нужно. Она сделала то, что делала… Нет-нет, подожди. – Если бы у него были брови, он бы точно нахмурился. – Должна была. Да, точно. Немного запутался.

В комнате повисло молчание. Тейн снова посмотрел на брошь, затем на Леону, и в его взгляде читалось то, что он пока не мог выразить словами.

«Я запомню это. Все это».

Тейн замер, его взгляд приковался к перебинтованной кисти Леоны. В памяти всплыли обрывки воспоминаний – его дикий взгляд, судорожная хватка, ее сжатые от боли губы.

Мысль ударила, как плеть:

«Как я мог?»

– Сильно болит? – Голос звучал тише обычного, почти виновато.

Он взял посох, мирно стоящий подле постели, сел и положил его на колени, словно готовя священный ритуал. Рука с раскрытой ладонью замерла в воздухе между ними:

– Позволишь осмотреть?

Ру́вик тут же заурчал перевод, и Леона, после секундного колебания, медленно протянула ему руку.

Тейн разматывал бинты с такой осторожностью, будто распутывал паутину судьбы. Один неверный рывок – и все рассыплется. Когда повязка спала, он стиснул зубы. Фиолетовые отпечатки его пальцев на ее запястье, легкая припухлость по краям, кожа, воспаленная от слишком тугой повязки.

«Это я сделал. Я».

Наконечник посоха коснулся ее ладони.

– Elmyrius lavelle…

Золотистый свет разлился по коже, как теплый мед. Синяки поблекли, затем растворились совсем, но на его собственной ладони проступили те же самые следы, словно чернильная тень.

– Теперь мы квиты, – шепотом сказал Тейн, показывая ей свою руку с идентичными отметинами.

Он опустил глаза, пальцы слегка дрожали, когда он провел ими по ее ладони. Легкое, почти невесомое прикосновение, будто боялся оставить новый след.

– Мне искренне стыдно…

На его собственной руке синяк начал меркнуть, как утренний туман под солнцем. Сначала он стал бледно-лиловым, затем желтоватым, и, наконец, кожа вернулась к своему обычному оттенку.

Но что-то в его взгляде говорило: даже когда след исчезнет с тела – память о нем останется.

Леона осторожно провела пальцами по своей ладони, где еще секунду назад были синяки. Ее глаза расширились не столько от исцеления, сколько от способа. Магия в этом мире явно не была обыденностью.

– Она что, никогда не видела процесс исцеления? – прошептал Тейн Ру́вику, наблюдая, как она поворачивает руку под разными углами.

– Думаю, дело не в этом…

– Тогда в чем?

Ответ пришел не в словах, а в движении. Леона внезапно потянулась к Ру́вику. Тейн инстинктивно напрягся, но… Странно.

В груди не возникло привычного ледяного укола тревоги. Вместо этого что-то теплое и легкое разлилось под ребрами. Он замер, позволяя ей коснуться фамильяра.

Ее пальцы скользнули по тельцу комочка с неожиданной нежностью. Тейн прикрыл глаза. Через связь с фамильяром он чувствовал это прикосновение как отголосок. Теплое, любопытное, чистое. Совсем не то, что он испытывал рядом с Великой Джафи́т. Здесь не было подвоха, лишь неподдельное детское любопытство.

Тейн поднял глаза, и мир перестал существовать.

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в шторах, упал между ними, как мост между мирами. Дыхание застряло где-то в горле. Тусклый свет озарил его лицо, и синева радужки на миг сменилась бирюзой. Словно что-то внутри него отозвалось на этот момент, на этот взгляд, на нее. Время остановилось, оставив в этом мгновении только их двоих.

Что-то сдвинулось. В мире. В нем. Между ними. И самое странное – он не испугался этого.

Бирюзовый отблеск медленно угас, вернув его глазам обычный цвет, но ощущение осталось. Теплое, тревожное и…

Прекрасное.

Акт II. Без веры в завтра

– Эм… Извини, что снова беспокою, но… здесь есть купальни? – неловко пробормотал он, искоса поглядывая на Леону.

Ру́вик перевел взгляд с хозяина на рыжеволосую девушку, затем тихо вздохнул и принялся за перевод. После долгих объяснений, что такое душ, как включать воду, какая ручка регулирует температуру, для чего нужны эти многочисленные флаконы с гелями и шампунями, – Тейн наконец остался один.

Прохладные потоки обволакивали разгоряченное тело, смывая пот и напряжение последних дней. Он закрыл глаза, позволяя воде стекать по лицу. Пальцы автоматически вспенили шампунь в волосах, и тут его осенило:

«Как же сработало исцеление, если в этом мире нет магии?»

Мысли путались, как пена в его ладонях. Возможно, законы природы здесь просто работают иначе. Или магия существует, но в такой скрытой форме, что местные жители даже не подозревают о ней.

– Любопытно… – пробормотал он, ополаскивая голову.

Чистота приносила почти детскую радость. Тейн с наслаждением провел пальцами по свежевымытым волосам. Он всегда ценил чистоту, даже в Цитадели, где после многочасовых тренировок мог отдраивать себя до рассвета, смывая пот и пыль ссадин.

Но сейчас он торопился. Мочалка скользила по телу, снимая липкий налет чужого мира. Хотя… некоторые вещи оказывались знакомыми. Он с облегчением узнал мочалку. Грубоватую, но эффективную, совсем как в Эльгра́сии. Хоть какая-то понятная вещь в этом странном месте.

Тейн бросил взгляд на дверь, представляя, как Леона нервно поглядывает на часы. В ее мире, видимо, не прижилось засиживаться в «душе», как она назвала эту удивительную купальню. Хотя… почему она вообще так терпелива с ним?

Он резко оборвал поток мыслей. Капли стекали по спине, когда он стоял, прислушиваясь к звукам квартиры.

«Любой другой давно бы вышвырнул меня на улицу».

Перед глазами всплыл образ дяди Ви́лмота.

«Ты мне как сын», – вспомнились его слова.

Грудь сжало от тревоги. Как он там? Что происходит в Эльгра́сии? Хоть дядя и был ему ближе родного отца, слово «папа» все равно застревало в горле. Слишком многое связывал Тейн с этим словом. Холодные взгляды, жесткие наказания, вечное недовольство…

За дверью послышался осторожный стук. Леона, видимо, переживала, справился ли он с этим «чудом техники». Тейн поспешно выключил воду, осознавая, сколько времени уже провел в душе.

На тумбочке аккуратно лежали чистые вещи, а рядом – сложенное вчетверо полотенце. Ла́йбрик усмехнулся.

Посох мягко стукнул по кафелю.

– Enfrancis.

Теплый ветерок обволок тело, мгновенно испаряя капли воды, волосы сами собой уложились в привычные пряди.

Взглянув в зеркало, он на секунду застыл. В отражении стоял все тот же Хранитель, только… чуть менее потерянный.

Облачившись в чистую одежду, Тейн невольно поднес рукав к носу. От ткани исходил легкий цветочный аромат, совсем не похожий на резкие запахи эльгра́сийских масел.

«Интересно, чем они их обрабатывают?» – мелькнула мысль, пока он разглядывал странную обувь у порога.

Сандалии или тапочки, он так и не понял, оказались на удивление удобными. Мягкая подошва бесшумно ступала по коридору, а тканевые перемычки между пальцев вызывали смешанное чувство. Непривычно, но практично.

«В этом мире даже мелочи продуманы», – отметил он про себя, направляясь на кухню, откуда доносился аппетитный запах.

По пути Тейн то и дело проводил пальцами по стенам, изучая фактуру обоев. Еще одна невиданная в Эльгра́сии вещь. Но первое, что бросилось в глаза, стоило лишь вернуться в комнату, было вовсе не чудо из чужих земель.

На столе сидел Ру́вик и что-то оживленно щебетал Леоне. Они выглядели так… обычно, будто знали друг друга сотню лет.

Тейн сделал шаг ближе. Двое обернулись.

– Ты уже все ей рассказал? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Фамильяр лишь фыркнул и запрыгнул ему на плечо, ловко устроившись.

– Нет. Наоборот. – Он кивнул на Леону. – Это она рассказывала мне.

– О чем?

Тейн ощутил, как между бровями залегла непрошенная складка. Пальцы непроизвольно сжали край длинной футболки.

Рувик откровенно надулся.

– Разве это так важно? – Фамильяр фыркнул. – Мы же не о тебе говорили, так отчего же тогда такая… любознательность?

Последнее слово прозвучало с подчеркнутой невинностью, но Тейн уловил в нем едва уловимый вызов. Его взгляд скользнул к Леоне – девушка прикрыла рот ладонью, но глаза выдавали смешанные эмоции.

Они что-то затеяли. И самое досадное – он не понимал, на чьей стороне его собственный фамильяр.

– Когда мой спутник начинает хранить чужие секреты, – Тейн произнес медленно, подбирая слова, – это либо конец света, либо…

– Либо ты просто слишком серьезен для собственного блага, – перебил Ру́вик. – Расслабься. Подожди, – комочка словно внезапно осенило, – ты хочешь ей все рассказать?

Тейн застыл на мгновение, затем медленно, почти неуверенно кивнул. Казалось, само это движение далось ему с трудом, как будто он признавался в чем-то непоправимом.

Он опустился на стул напротив Леоны, пальцы нервно переплелись между собой. С чего начать? Как объяснить то, что звучало бы как бред даже в устах сумасшедшего?

Он взглянул на девушку – ее спокойствие в этой ситуации было почти пугающим. Как она может просто сидеть и улыбаться? Ее мир перевернулся вверх дном, а она… будто ничего не произошло. Возможно, это была маска. Или та самая сила, которую он в ней пока не разглядел.

А ведь ему самому потребовались недели, чтобы принять правду. Когда осколок сердца Цра́лхела выбрал его, последнего, кого бы кто-то ожидал, – он едва не сорвался в бега. А уж когда узнал, что является не просто Хранителем, но сосудом для древней силы…

Тейн сглотнул.

– Наверное… – его голос дрогнул, – мне стоит начать с самого начала.

Ру́вик тихо вздохнул, неуверенно начав переводить слова Ла́йбрика. Леона же не переставала смотреть на него тем проницательным взглядом – будто уже знала, что он скажет. И это пугало больше всего.

Тейн нервно провел пальцами по краю стола, избегая встретиться глазами с ней. Его голос звучал прерывисто, каждое слово давалось с усилием, будто он вытаскивал их из самой глубины памяти.

Он начал издалека, с истории своего мира. Рассказал о Старых Богах, о Великой Войне с Ха́осом, которая расколола саму реальность. О том, как пали Старые Боги, а их раздробленные сердца искали новых носителей.

Леона слушала, не перебивая. Ее лицо оставалось непроницаемым, лишь легкое мерцание в глубине глаз выдавало внутреннюю работу мысли. Казалось, она впитывала каждое слово, пропуская историю через себя.

Тейн говорил сдержанно, сжато излагая события, которые в его мире стали роковыми. Возвращение Ха́оса, надвигающаяся гибель всего – даже в таком лаконичном пересказе это звучало как фантастический бред. Но в тоне его голоса, в напряженной линии плеч читалась жестокая правда этих слов.

Воздух в комнате стал тяжелым, наполненным невысказанными вопросами. Тейн затих, наконец подняв глаза на Леону. В ее молчании читалось что-то большее, чем просто недоверие или страх. Что-то, что заставляло его сжимать кулаки до боли.

Губы Леоны дрогнули, шепча что-то неразборчивое. Тейн замер, не в силах разобрать слова, но напряжение в ее позе говорило само за себя.

Ру́вик нерешительно поднял взгляд на хозяина. Его обычно бойкий голос прозвучал неуверенно, почти пристыженно:

– Поздравляю. Она считает тебя сумасшедшим.

Тишина повисла между ними. Юноша почувствовал, как что-то холодное сжимает грудь – не обида, нет. Скорее, горькое понимание. Кто поверит в подобные россказни? Это звучало как бред. Как сказка для детей.

Но когда он встретился взглядом с Леоной, то увидел не насмешку, а что-то другое. Сомнение? Или… слишком много понимания?

– Это нормально, – наконец пробормотал он больше для себя, чем для нее. – Я бы и сам не поверил, если бы жил без знания, что магия реальна. Но я могу показать.

Юноша подхватил свой посох и, сосредоточившись, ударил им об пол концом. Стук пронесся по комнате, и… ничего не произошло. Тейн повторил действие еще раз. И еще. И еще.

После нескольких тщетных попыток продемонстрировать хотя бы подобие иллюзии, воцарилась тишина. Долгая, гнетущая, наполненная невысказанным разочарованием. Тейн уставился в пустоту, его взгляд, остекленевший и расфокусированный, будто пронзал Леону насквозь, не видя ее.

«Почему ничего не получается?!» – пронеслось в его сознании с такой истеричной яростью, что все тело юноши содрогнулось от внутреннего спазма.

Он перевел взгляд на посох, затем на Рувика, снова на посох – и внезапным, резким движением швырнул древко на пол, подскочив. От неожиданности маленький фамильяр едва не слетел с его плеча, но, ловко подпрыгнув, приземлился на стол, покатившись в сторону Леоны.

– Какого черта?! – вырвалось у Тейна на родном языке, гортанном и резком.

Затем, стиснув зубы, он поднял посох и уставился на него с таким напряжением, будто пытался прожечь его взглядом.

– Тейн, ты сейчас проделаешь в нем дыру! – взвизгнул пушистый комок, беспокойно запрыгав по столу.

Юноша поднял посох, сжал его в кулаке с неистовой силой, а затем принялся трясти его, словно капризный ребенок, вымещающий злость на надоевшей игрушке.

Ру́вику на мгновение показалось, что раздался треск. В ужасе он завизжал и забегал по столу, словно подхваченный вихрем паники.

– Прекрати немедленно, болван! Если сломаешь посох Великого И́вьица Ла́йбрика, я тебя самого переломаю! Все волосы повыдергиваю, и будешь щеголять лысым, как коленка! – взревел фамильяр, и его белоснежная шерстка мгновенно вспыхнула лиловым оттенком ярости.

Тейн вздрогнул и настороженно скосил взгляд на разъяренного напарника. Тот пыхтел, его большие глаза метали искры, а взгляд, прикованный к сжатому в ладони посоху, становился все свирепее. Юноша на миг замер, и вдруг из древка вырвалась крошечная искра, тут же растворившаяся в воздухе.

Заклинатель издал нечто среднее между писком и всхлипом, а затем резко перевел взгляд на Леону.

– Ты видела?! Видела?! – воскликнул он, и в его глазах вспыхнул огонь надежды.

Но по отсутствующему выражению лица девушки стало ясно: она ничего не заметила. Тейн закрыл лицо ладонью и застонал, словно раненый зверь, затем откинул со лба непокорные пряди волос, прислонил посох к стене и опустился за стол, сцепив руки в замок.

– Ладно… Попробуем иначе, – произнес он с мнимой твердостью. – Загадай любой цвет.

Ру́вик тяжело вздохнул, его шерстка постепенно возвращала белизну. Он перевел слова хозяина. Как только Леона кивнула, Тейн резко наклонился вперед, почти ложась грудью на стол. Его взгляд впился в глаза девушки с такой пронзительной интенсивностью, будто он пытался заглянуть в самые глубины ее сознания.

Использовать «Око Правды» на человеке, будучи не погруженным в транс, было безумием – это могло нанести непоправимый урон разуму. Но Тейн, ослепленный отчаянным желанием доказать свою состоятельность, игнорировал все риски.

«Хотя бы на мгновение… Хотя бы одним глазком…»

Ру́вик даже не успел понять, когда расстояние между их лицами сократилось до опасной близости. Глаза Тейна расширялись все больше, будто он силой воли пытался пробить незримую преграду. На лбу юноши выступили капли пота, его дыхание стало прерывистым. И вдруг он с глухим кряхтением рухнул на стол, обмякший и обессиленный.

– Не… Не получается… – прохрипел он, задыхаясь.

– Ты окончательно спятил? Хочешь истощить остатки маны и отправиться в мир иной раньше времени? – прошипел Ру́вик, сузив глазки. – У тебя и так ее три гроша, так что хватит усугублять свое и без того бедственное положение!

Тейн слабо застонал, с трудом приподнялся и обрушился обратно на стул, его грудь тяжело вздымалась.

– Ру́вик… – прошептал он, и в его голосе звучала неприкрытая уязвимость, – скажи… я жалок?

Фамильяр тихо подполз и прижался к его ладони, лежащей на столе.

– Ну, ну… Все не так плохо, – промурлыкал он утешительно. – У всех бывают неудачи.

Леона медленно согнулась, прижав колени к груди. Ее пальцы вцепились в ткань брюк, белея на костяшках. В этом движении было что-то детское и одновременно бесконечно уставшее.

Может, это и правда сон?

Слишком нелепый, слишком яркий, чтобы быть реальностью. Боги, Ха́ос, магия… Скоро она проснется в своей постели, и все это исчезнет, как всегда растворяются сны перед рассветом.

Но холод пола под босыми ногами, шероховатость джинсовой ткани под пальцами – все ощущалось слишком остро. Слишком настояще.

Ру́вик тихо подобрался к ней, осторожно коснулся ее руки. В его глазах не было осуждения. Только странная, почти человеческая грусть.

Тейн сидел неподвижно. Он видел, как ее плечи слегка дрожат. Не от страха. От чего-то другого. От понимания.

Потому что сумасшедшие не сомневаются в своем безумии. А она – сомневалась.

Леона внезапно вздрогнула, будто сама не ожидала, что это слово сорвется с ее губ.

– …Верю…

Оно прозвучало странно знакомо. Тейн замер, его брови непроизвольно поднялись. Ру́вик насторожился.

Такого совпадения не могло быть. Это слово – короткое, емкое, режущее – на обоих их языках звучало одинаково. Как будто сама вселенная вложила его в уста всех живых существ.

Леона ощущала, как реальность вокруг нее двоится, словно две пленки наложились друг на друга. С одной стороны – привычный мир с его тусклым светом неоновых вывесок, липкими столами в забегаловках и продавцами, прожигающими жизнь за кассой. С другой – то, о чем она когда-то лишь читала в потрепанных книжках, засыпая под одеялом с фонариком.

Только теперь нельзя было отложить чтение на завтра, закрыть страницы, когда станет слишком страшно. Его истории звучали как поэзия – прекрасная и опасная.

Он вошел в ее жизнь как персонаж из забытой сказки – незваный, загадочный, нарушающий все законы привычной реальности. Тейн, с его странными речами, казался выходцем из тех самых старых романов.

Сумасшествие? Возможно. Но разве не безумием было и то, что слово «вера» на их столь разных языках звучало одинаково?

Она сжала ладонями виски, пытаясь вернуть себе ощущение твердой почвы под ногами. Но та все так же уходила из-под ног, потому что теперь она знала – где-то существует мир, где посохи пробуждают древние силы, где фамильяры говорят человеческими голосами, а в жилах людей течет кровь богов.

И самое страшное – часть ее всегда ждала этого.

Той девочке, что зачитывалась фэнтези до поздней ночи, теперь приходилось делать выбор: отвернуться от чуда или шагнуть в него – даже если этот шаг будет последним в привычной жизни.

Мир вокруг превратился в живую метафору. Круглосуточный магазин с вечно сонным продавцом, бесконечные ряды чипсов и газировки – вся эта обыденность теперь казалась театральной декорацией, за которой скрывалась настоящая магия. Казалось, сама вселенная шептала ей на ухо, что истина гораздо страннее, чем она могла представить.

И самое пугающее – она начала верить. Верить по-настоящему, не как в детской сказке, а с трепетом взрослого человека, стоящего на краю неизведанного.

Акт II. Сказания миров

Леона склонилась над блокнотом, ручка скользила по бумаге с почти болезненной тщательностью. Каждая линия, каждая запись – попытка ухватиться за ускользающую реальность. Перед ней кружил светящийся комок, отбрасывая мерцающие блики на страницы, превращая процесс документирования в некий священный ритуал.

– Ха́ос… – Это слово вывела особенно тщательно, обведя несколько раз. Голос прозвучал задумчиво, с непривычной глубиной: – У нас… есть похожие мифы. – Пальцы непроизвольно сжали ручку крепче. – В начале был только Ха́ос. Бесконечный. Бездонный. И из него… родилось все. Он стал началом всего мира.

Она подняла глаза, встречая взгляд Тейна. В этот момент что-то щелкнуло, словно два параллельных мира на мгновение соприкоснулись в этой точке. Блокнот лежал между ними как артефакт, связывающий две реальности.

Леона встала, ее силуэт растворился в полумраке комнаты на мгновение, прежде чем она вернулась с потрепанным фолиантом в руках. Книга упала на стол с глухим стуком, подняв облачко пыли. Можно было разглядеть потертую кожаную обложку, где позолота названия почти стерлась от времени и частых прикосновений.

– Мифы… Легенды… – Ее пальцы осторожно провели по корешку. – В каждой культуре они свои. Но если присмотреться… – она открыла книгу, и страницы с шуршанием разлетелись, останавливаясь на помеченной закладкой главе, – везде говорится об одном и том же. О Ха́осе. О рождении мира из пустоты. О богах… – ее голос дрогнул, – и о тех, кто стоял между ними и людьми.

Тейн невольно потянулся к книге, но остановился в сантиметре от страниц, словно боясь разрушить хрупкую магию момента. Ру́вик же, напротив, запрыгнул на стол и уткнулся мордочкой в текст, словно пытаясь прочесть его.

Леона указала на иллюстрацию – древнее древо с бесчисленными ветвями, каждая из которых заканчивалась символом, лишь отдаленно напоминающим буквы известных алфавитов.

– Видишь? Это Древо Миров. В наших преданиях говорится, что все реальности связаны корнями, уходящими в Вечность… – Ее взгляд встретился с Тейном. – Так может, ваша Эльгра́сия и наш мир – просто разные ветви одного дерева?

Леона перелистнула пожелтевшие страницы, пальцы скользили по иллюстрациям, задерживаясь на особенно замысловатых символах.

– В Нева́ль Ха́ос – это начало всего. – Ее голос приобрел оттенок ученого, увлеченного своей темой. – Материнское лоно, из которого родились первые боги и сам мир.

Она остановилась на изображении спирального водоворота, украшенного фигурами божеств. Рука переместилась к следующему разделу.

– Но пересеките Мо́ртендские горы… – книга раскрылась на мрачной гравюре, изображающей чудовищную пасть, поглощающую города, – и Ха́ос становится воплощением апокалипсиса. Древние жрецы веками предрекали его приход как конец времен. В каждом уголке нашего мира – свои сказания.

Тейн замер, узнавая в изображениях слишком знакомые мотивы. Ру́вик беспокойно заерзал, уткнувшись мордочкой в страницу, бормоча перевод для Хранителя, чтобы тот хоть что-то смог разобрать.

– Самые древние записи, – Леона осторожно провела пальцем по тексту, – говорят о Странниках. Тех, кто приходил из-за границы миров. Но все такие упоминания… – она перевернула страницу, показав иллюстрацию с горящими на кострах фигурами, – …заканчиваются одинаково. Любопытно, не правда ли? – Леона перевела взгляд на светящийся комок. – В одном мире – созидатель, в другом – разрушитель. Однако все это лишь сказки, в которые сейчас уже мало кто верит.

В Эльгра́сии магия была строгой наукой – с точными формулами, измеряемыми потоками маны, годами тренировок. Здесь же…

Здесь она работала вопреки всему. Люди считали магию сказкой. Ученые высмеивали саму идею сверхъестественного. Мана, если она здесь и была, оставалась неназванной, непризнанной… И тем не менее – она подчинялась ему.

– Нелогично, – прошептал Тейн.

Леона подняла глаза, уловив его напряжение. В ее взгляде читалось странное понимание – будто она чувствовала его внутренний конфликт, хотя и не знала причин.

Ру́вик между ними пульсировал, отражаясь в ее зрачках. И тогда его осенило. А что, если магия здесь работает именно потому, что ее не признают? Что, если этот мир, отрицая ее, случайно сохранил ее в первозданной, дикой форме – не скованную правилами, не ограниченную догмами? Мысль была одновременно пугающей и восхитительной.

– Я пришел сюда не случайно, – начал Тейн. Голос потерял прежнюю неуверенность, обретая твердость. – Миссия… важнее моих страхов. В этом мире скрывается один из моего рода. Его изгнали сюда много лет назад, стерев саму память о нем в Эльгра́сии. – Он посмотрел прямо на Леону, в его глазах горела решимость. – Герве́рут Ла́йбрик. Мой дядя. Последний, кто владел знаниями, способными противостоять Ха́осу. Я должен найти его.

– Стереть память… – Леона медленно повторила, и ее взгляд стал отстраненным, будто она пыталась примерить на себя тяжесть таких слов. – Значит, он не просто так скрывается.

Тейн кивнул, сжав кулаки.

– Да. И если я не найду его… у меня не будет ни сил, ни знаний, чтобы остановить то, что идет. Мой мир падет. А за ним, возможно, и ваш.

Он умолк, позволив тишине взять на себя вес этих слов.

Леона не отвечала сразу. Она смотрела на Тейна, и в ее глазах читалась не жалость, а, скорее, сочувствие. Девушка постепенно осознавала, что отныне ее роль в этой истории уже не стороннего наблюдателя.

– Герве́рут Ла́йбрик… – медленно повторила Леона, будто пробуя его на вкус и вглядываясь в глубины памяти. – Кажется, я знаю одного Герве́рута… Фамилию его не помню, если честно. Мы всегда звали его просто по имени.

Она замолчала, ее брови слегка сдвинулись.

– Он был лекарем в деревне, где я росла. Но… – в глазах заплясали искорки сомнения, а голос стал тише, – я не могу ручаться, что это тот, кого ты ищешь.

– Лекарь? – Голос Тейна сорвался на шепот. – В деревне? Опиши его.

– Он… тихий. Живет на окраине, в небольшом доме. – Она замолчала, вглядываясь в воспоминания. – Глаза… карие. Смотрит так, будто видит тебя насквозь. Он всегда был таким… спокойным. Лечил травмы, помогал с урожаем. Ничего особенного.

– «Ничего особенного», – горько усмехнулся Тейн. – Чтобы скрыться от богов, нужно стать никем. Тенью. Притворяться «неопасным» – это высшее искусство выживания.

– Подожди. – Внезапно, словно опомнившись, девушка встревоженно сменила тему. – Если ты Хранитель осколка… и ты сейчас здесь… то что сейчас с осколком? Что, если Ха́ос сможет заполучить его?

– Он запечатан в посохе Тейна, – быстро, почти выпалил Ру́вик, опережая растерявшегося хозяина.

Юноша удивленно посмотрел на него, на что белый комочек закатил глаза с видом вселенского терпения. Вопрос фамильяр решил не переводить, поэтому Тейн даже не понял что за реакция такая.

– Ты поэтому как ошалелый выбежал на дорогу, чтобы его найти, разве я не прав? – обратился он к Ла́йбрику на родном языке.

Тейн быстро заморгал, смущенно улыбнулся и издал неловкий сдавленный смешок, делая вид, что все понял.

– Д-да. Все верно, – пробормотал юноша, хотя на деле не понял ровным счетом ничего.

Позже, когда слова Леоны были переведены, Тейн с горечью осознал ее вопрос. Рассказывая свою историю, он намеренно опустил одну ключевую деталь – что именно он стал тем Избранным и что осколок сердца Цра́лхела теперь жил в его груди, а не в дереве посоха.

Губы дрогнули в беззвучном проклятии. Врать он не умел. Лицо всегда предавало его, а голос срывался на фальшивые ноты. Но признаться в том, что судьба всего мира теперь зависит и от него? Это было невозможно.

– Спасибо, – тихо бросил он Ру́вику, когда Леона отвернулась.

Фамильяр лишь фыркнул. Иногда ложь во спасение не предательство, а необходимость. И пока осколок был в безопасности, скрытый в его теле, эта тайна оставалась их щитом.

Тейн сжал посох, чувствуя под пальцами лишь холодное дерево. Истинная тяжесть пульсировала глубже – за грудной костью, – напоминая, что он несет в себе не просто силу, а бомбу, которая может спасти или уничтожить все вокруг.

– Скажи, а далеко отсюда твоя деревня? – спросил заклинатель.

Ру́вик, недовольно закряхтев, перевел вопрос. Усталость от постоянного посредничества была написана на всей его круглой мордашке.

– В нескольких днях езды, если на машине, – ответила Леона.

Тейн кивнул, его лицо выражало решимость, смешанную с вежливой неуверенностью.

– Не хотелось бы стеснять тебя и дальше, поэтому мне нужно отправиться к нему как можно скорее. У тебя, случаем, нет карты, по которой я смог бы добраться в твою деревню?

Он сделал паузу, пока Ру́вик, с еще более театральным вздохом, переводил его просьбу. Тейн терпеливо ждал, но его пальцы слегка постукивали по древку посоха – верный признак нетерпения.

Молчание Леоны заставило Тейна немного напрячься. Казалось, будто девушка о чем-то очень тщательно размышляла. Юноша не торопил ее с ответом. Нервно заерзав на стуле, заклинатель отвел взгляд в сторону. Его внимание привлекли маленькие портреты в рамках, что стояли на комоде около стены. Юный Хранитель хотел подойти к ним ближе и рассмотреть, но тут он наконец услышал ответ, который на секунду заставил его опешить:

– Я отвезу тебя.

Тейн замер, не веря своим ушам. Он повернулся к Леоне, широко раскрыв глаза.

– Но… – Он попытался возразить, но слова застряли в горле.

Он собирался сказать, что не может подвергать ее опасности, что его путь полон рисков, о которых она даже не подозревает. Вряд ли его исчезновение из Эльгра́ссии пройдет бесследно. Ха́ос точно что-то предпримет.

Опять. Опять она, не колеблясь, бросается ему на помощь, а он… Он стоял, бесполезный, как ребенок, неспособный даже толком объясниться без помощи своего фамильяра. В Эльгра́сии он был Ла́йбриком. Хранителем. Тем, к кому обращались за защитой, помощью, советом. А здесь…

Здесь он был обузой. Странным юношей с сумасшедшими историями, который лишь приносил в ее размеренную жизнь хаос и опасность.

«Я должен что-то сделать. Отплатить. Защитить ее», – пронеслось в голове.

Ру́вик, словно уловив его мрачные мысли, ткнулся в щеку и тихо проскрипел на их языке:

– Перестань грызть себя. Она видит больше, чем ты думаешь. Ее решение – ее выбор.

Слова жгли, как раскаленное железо. Они были логичны. Они были верны. И от этого становилось только невыносимее.

Он стоял здесь, беспомощный и немой, как дитя. Его сила, его магия, его титулы – все это оказалось прахом в этом чужом мире. Он не мог даже сказать ей «спасибо» так, чтобы она поняла. Каждое ее действие, каждый жест помощи – это был нож, вонзавшийся в его самолюбие. Не потому, что она хотела ранить. А потому, что он не мог ответить тем же.

«Что ты можешь предложить?» – язвительно спрашивал внутренний голос.

«Рассказы о Богах, которые для нее – сказки? Показные вспышки магии, что гаснут, едва родившись? Свою готовность умереть? Это все, что у тебя осталось?»

Готовность к гибели – это жалкая валюта для того, кто принимает такое решение. Он чувствовал под ребрами тупой, живой жар осколка – наследие, которое должно было сделать его Великим. Сейчас оно казалось лишь клеймом, отметиной бесполезного избранничества.

И самый горький парадокс: чтобы защитить мир, ему нужно было найти того, кто научит его не быть обузой. И для этого вести ее в самую сердцевину опасности.

Его пальцы сжались в бессильных кулаках. В горле стоял ком. Не от страха. От стыда.

Он поклялся себе в ту же секунду: если хоть одна тень, хоть одна угроза коснется ее – он станет стеной. Плотью, кровью, костьми. Даже если это будет последнее, что он сможет для нее сделать.

Акт III. Вечное разрушение

Когда он услышал, что рыжеволосой нужно починить какую-то штуку, называемую «автомобилем», заклинатель робко шагнул вперед.

– Я могу помочь, – сказал он, стараясь придать голосу уверенность.

Отказ пришел мгновенно, резкий и неоспоримый. Энтузиазм на лице тут же погас. Он безвольно опустился на прежнее место, плечи поникли.

Несколько секунд он молча смотрел, как она копается с инструментами, чувствуя жгучую бесполезность каждой клеточки своего тела. Потом поднялся снова, набравши крохи смелости.

– А могу ли я хотя бы пойти с тобой? – Его голос прозвучал тише. – Мало ли, вдруг чем-нибудь пригожусь…

В глазах читалась не просто надежда быть полезным, а отчаянная потребность перестать быть лишним. Даже если всего лишь как молчаливая тень позади. Даже если только для того, чтобы подать инструмент или просто быть рядом.

Леона замерла на мгновение, гаечный ключ застыл в руке. Она вздохнула. Не раздраженно, а скорее устало, и, не оборачиваясь, нехотя качнула головой.

Но для Тейна и этого было достаточно. Он весь встрепенулся, словно получил не тихий кивок, а царскую милость. Плечи распрямились, тень беспомощности отступила на шаг.

– Спасибо, – выдохнул он, хотя она вряд ли поняла значение слова.

Юноша поспешил за ней, стараясь не путаться под ногами, но и не отставать.

Ру́вик, наблюдавший за этой немой сценой, тихо фыркнул. Иногда самое большое сражение не с Богами или Ха́осом, а с собственной ненужностью. И пока что Тейн хоть и проигрывал, но еще не сдавался.

Троица вышла из подъезда на улицу, где у стены стояла машина – странная блестящая повозка без лошадей. Тейн сдержанно поморщился, оценивая ее угловатые формы. Когда Леона откинула какую-то крышку, обнажив внутренности, он осторожно заглянул внутрь.

То, что он увидел, заставило его отпрянуть.

– Ч-что… Что это все такое? – Его голос сорвался на хриплый шепот.

Заклинатель отступил на шаг, глаза расширились от неподдельного ужаса.

Леона что-то ответила, но слова доносились будто сквозь воду – «двигатель», «ремонт». Тейн недоверчиво покосился на сплетение металла, проводов и трубок. Это не было похоже ни на одну магическую конструкцию, которую он знал. Здесь не чувствовалось ни пульсации энергии, ни намека на эфирную гармонию. Только холодный, бездушный механизм.

Он не решился подойти ближе. Остался стоять поодаль, сжимая посох так, будто тот мог защитить его от этого чуждого технологического чуда. Даже фамильяр, видавший многое, смотрел на машину с подозрительным прищуром.

Тейн почувствовал себя не просто чужим – он ощутил себя пришельцем из другого времени, иной вселенной, где законы реальности были высечены на скрижалях, а не заключены в железные коробки.

Юный заклинатель стоял, беспомощно переминаясь с ноги на ногу. Его взгляд скользил по окружающему миру, цепляясь за детали, которые казались одновременно и знакомыми, и абсолютно чужими.

Странного вида дома без резных украшений, без защитных рун на порогах, лишь ровные линии и гладкие поверхности. Странного вида повозки, не издающие ни гула магии, ни скрипа колес, лишь тихий рокот непонятного механизма. Странного вида одежда на людях, спешащих по своим делам.

Его особенно поразило одно: здесь женщины носили мужскую одежду. Брюки, облегающие фигуру, грубые рубашки, даже нечто, отдаленно напоминающее фраки. В Эльгра́сии такое было бы немыслимо – строгие кодексы сословий, традиционные одеяния… А здесь – свобода. Странная, пугающая своей непривычностью.

Это был не просто другой мир. Это был совершенно иной уровень бытия. Воздух пах не пылью древних библиотек и не дымом ритуальных свечей, а чем-то неуловимо чуждым. Звуки – не перешептывания заклинателей, а гул моторов, трель странных устройств, быстрая, отрывистая речь.

Он чувствовал себя слепцом, заброшенным в середину сложнейшего спектакля, где все знали свои роли, кроме него. Его пальцы снова сжали посох – единственную знакомую, твердую точку в этом калейдоскопе чуждости. Даже Ру́вик притих, устроившись на его плече, пытаясь анализировать новый мир.

Тейн понимал: чтобы выжить здесь, ему предстоит не просто выучить новый язык. Ему придется заново научиться существовать.

Он завороженно наблюдал за мужчиной, который шел, уткнувшись в небольшой светящийся прямоугольник.

«Плоский камень?» – мелькнула догадка, но тут незнакомец, не отрывая взгляда от мерцающей поверхности, споткнулся о кочку и едва не грохнулся на землю.

Юноша непроизвольно шагнул вперед, чтобы помочь, но застыл на месте, увидев новое чудо: другой прохожий поднес такой же предмет к уху и… заговорил с ним. Громко, эмоционально, жестикулируя свободной рукой, будто общался с невидимым собеседником.

Тейн отшатнулся, в глазах отразился неподдельный ужас. В его мире так вели себя лишь одержимые или безумцы, изгнанные за городские стены.

– Они… они разговаривают с духами, заключенными в эти камни? – прошептал он Ру́вику, не в силах отвести взгляд. – Или это новый вид колдовства?

Фамильяр ничего внятного ответить не смог. Он тоже был удивлен.

Это было пугающе. Люди добровольно отдавали свое внимание бездушным предметам, предпочитая их живому миру вокруг. Они шли, не видя дороги, не замечая друг друга, погруженные в холодный свет предметов.

Возможно, Ха́ос был не единственной угрозой в этом мире. Возможно, здесь существовала другая, более тихая и коварная опасность – добровольное затворничество души в клетке из металла.

Тейн, не отрывая озадаченного взгляда от людей, осторожно дернул Леону за рукав.

– В твоем мире так много безумцев, – прошептал он, прищурившись с подлинным беспокойством. – Зачем они разговаривают сами с собой? Они что, правда больны?

Леона сначала недоуменно посмотрела на него, а потом вдруг рассмеялась – коротко, звонко, будто он сказал нечто невероятно забавное.

Ла́йбрик насупился. Его брови сдвинулись, а губы плотно сжались. Он фыркнул, чувствуя, как по щекам разливается краска от легкого раздражения.

– Что смешного? – пробурчал он, уже явно обидевшись.

В тоне сквозила не просто досада, а искреннее непонимание, почему ее веселит столь очевидная, по его мнению, аномалия.

Для него это был не бытовой жест, а признак глубокого помешательства или могущественной магии, что в контексте этого странного мира было почти одно и то же.

– Это телефоны, – перевел Ру́вик. – Они используют их для общения на расстоянии.

Глаза Тейна широко распахнулись, в них вспыхнул неподдельный интерес.

– Ничего себе… – тихо проговорил он, впечатленно покачивая головой. – В моем мире люди общаются на дальних расстояниях при помощи магических писем.

Он сделал паузу, словно сравнивая два непохожих мира в своей голове.

– Запечатываешь конверт печатью, сжигаешь его особым образом, и… оп! – Он щелкнул пальцами. – Оно уже у нужного человека в этот же день. Не всегда так быстро, конечно, зависит от расстояния и других факторов… но все же…

Непонятный механизм под капотом машины внезапно издал резкий металлический звук. Нечто среднее между шипением и хриплым кашлем. Тейн отпрянул как ошпаренный, инстинктивно выставив перед собой посох. Древко дрожало в руках, наконечник слабо вспыхнул тусклым светом.

– Что это было?! – Его голос прозвучал громче, чем он планировал, срываясь на высокой ноте паники. Несколько прохожих обернулись, с любопытством разглядывая взволнованного юношу с посохом. – Оно что, живое?! Оно сейчас нападет?!

Глаза бегали по отсеку с двигателем, выискивая признаки угрозы. Его дыхание участилось. Ру́вик лишь тяжко вздохнул, явно привыкший к подобным реакциям.

Леона, до половины скрытая под капотом, медленно вынырнула, вытирая руки о тряпку.

– Это просто стартер, – сказала она, стараясь говорить максимально спокойно. – Он так заводится. Не живое. Не укусит.

Но Тейн не сразу расслабился. Он еще несколько секунд вглядывался в клубящийся дымок, прежде чем неуверенно опустить посох. Его сердце все еще бешено колотилось. В Эльгра́сии так звучали только отродья. А здесь… здесь это было «нормально».

– Столько мороки с этими штуками, – недовольно пробурчал он себе под нос.

В этот момент что-то мокрое и холодное ткнулось в его ладонь. Тейн вздрогнул и резко обернулся. Прямо перед ним, высунув длинный розовый язык и виляя хвостом, стояло большое лохматое существо. Оно смотрело на юношу с безграничным дружелюбием и любопытством.

– А это кто? – растерянно спросил Тейн, застыв на месте.

Он медленно протянул руку, готовый в любой момент отпрянуть. Существо ответило громким влажным вздохом и ткнулось мордой в его пальцы, явно ожидая ласки.

Ру́вик, наблюдавший за сценой, фыркнул и пренебрежительно покачался из стороны в сторону.

– Это собака, – донесся до Ла́йбрика голос фамильяра. – Безобидная. Хотя и странная. Здесь такие часто бывают.

Тейн осторожно коснулся шерсти животного, и оно ответило восторженным вилянием хвоста. Казалось, между ними возникла хрупкая связь… Но в следующее мгновение мир перевернулся с ног на голову.

Существо внезапно встало на задние лапы и всей своей массой обрушилось на юношу, сбив его с ног. Тейн грохнулся на землю с коротким вскриком, а лохматый гигант, игриво рыча, принялся усердно вылизывать его лицо шершавым языком.

– Уйди! Уйди, отродье! – закричал Хранитель, отчаянно пытаясь вывернуться из-под теплого тяжелого тела.

Он барахтался, зажмурившись от брызг слюны, одежда мгновенно покрылась пылью и собачьей шерстью.

Ру́вик издал нечто среднее между вздохом и хихиканьем.

– Прекрати! Сию же секунду!

Тейн пытался придать голосу повелительные ноты, но получалось лишь испуганно-фальшиво. Он судорожно упирался ладонями в мохнатую грудь, но собака лишь воспринимала это как новую игру.

Леона, услышав шум, выглянула из-под капота. Увидев заклинателя, побежденного местным псом, она не смогла сдержать улыбки.

Тут же налетела какая-то женщина, вцепилась в ошалевшего зверя и оттащила прочь от Тейна. Громко, с надтреснутой, виноватой нотой в голосе, она извинялась, пятясь и уволакивая свое неугомонное чадо. Ее фигура, сливаясь с тенью стены одного из ближайших домов, становилась все меньше, пока не растаяла за поворотом окончательно, унося с собой тревожную суету.

Ла́йбрик сидел на земле, словно птица, попавшая в ураган, весь взъерошенный и растерянный. Медленным жестом он провел ладонью по щекам, стирая следы собачьей ласки, принюхался и поморщился, будто уловил запах не просто животного, а целого чужеродного мира.

– Ну и гадость! – вырвалось у него, на этот раз с горьким послевкусием отвращения. Затем его взгляд, полный немого укора, упал на Леону. – В вашем мире тоже водятся подобные отродья?

Этот зверь, бестолково-восторженное создание под названием «собака», навсегда оставило в его душе горький осадок и стойкое предубеждение против всего его вида. В тот миг Ла́йбрик дал себе молчаливый зарок: держаться от этих тварей на расстоянии самого длинного копья.

– Черт побери… – выдохнул он, с отвращением разглядывая пыльные разводы на штанах. – Вся одежда в грязи, а щека… щека теперь воняет слюнями этого… этого четвероногого хама. – Посох был подобран с таким видом, будто это был единственный друг в этом враждебном мире. – Я в дом. Привести себя в человеческий вид. Если, конечно, в этом мире еще осталось на это понятие.

И, резко развернувшись, он направился к подъезду, яростно отряхивая одежду.

***

Эргра́д лежал в руинах. Воздух гудел от звенящей тишины, нарушаемой лишь тихим шелестом пепла. Повсюду тела. Женщины, прижимающие к груди бездыханных детей. Старики, застывшие в последней мольбе. Воины, так и не успевшие обнажить мечи. Их лица, обращенные к небу, застыли в маске единого ужаса, словно сама смерть заглянула им в глаза и выжгла все, кроме отчаяния.

Боги молчали. Их храмы стояли нетронутыми. Уцелевшие стены цитадели насмешливо сияли под кровавым закатом. Священные алтари были пусты. Ни ответа на молитвы, ни утешения, ни гнева, лишь равнодушное эхо под сводами, где еще вчера кипела жизнь.

Земля пропиталась смертью. Тяжелый, горький смрад горелой плоти висел над городом. Кровь впитывалась в камни, темнея и прилипая к подошвам тех, кто осмеливался ступить сюда. Ручейки ее стекали по мостовым, сливаясь в черные лужи у сточных канав.

Последний огонь догорал где-то на окраине, выбрасывая в небо тонкие струйки дыма, будто души погибших никак не могут найти дорогу на небеса и кружат над пеплом своих домов.

Здесь не осталось ни надежды, ни веры. Лишь приговор, вынесенный тем, кто когда-то верил, что боги слышат их голоса.

Ха́ос медленно шел по улице некогда оживленного рынка, его шаги были легки и почти невесомы, будто он ступал не по щебню и костям, а по лепесткам цветов. Он улыбался, руки были раскинуты в стороны, как будто он жаждал обнять весь этот мрак, который сам же и создал.

– Как вам, мои братья и сестры? – Голос прозвучал громко, пронзительно, разрывая мертвую тишину. Он обращался к небесам, к пустым алтарям, к тем, кого когда-то называли богами. – Вы же тоже видите, как мир, который вы так упорно создавали, сгорает в гехе́ннском пламени?

Он поднял руки к кровавому небу, к тучам, что клубились, словно стыдясь смотреть вниз. Пальцы сжались в кулаки, будто ловя невидимые нити судеб, которые он только что оборвал.

Мужчина закрыл глаза и глубоко вдохнул. Воздух, пропитанный смертью. Сладковатый запах горелого мяса, железный привкус крови, едкая горечь пепла. Аромат обволакивал легкие, как дорогое вино.

– Вы так хотели порядка? Вот он. Великий покой. Вечное равновесие.

Его взгляд, пустой и бездонный, будто просверливал дыру в самой реальности, устремляясь туда, где когда-то обитали те, кого он называл семьей.

– Вы ведь страдаете там, в Небытии? – Голос стал шепотом, полным ядовитой нежности. Он прищурился, пытаясь разглядеть их муки сквозь пелену миров. – Молите о вечном покое? Хотите почувствовать долгожданное забвение? А ведь все это… плата за ваше высокомерие.

Его руки, словно у тряпичной куклы, бессильно опустились вдоль тела. Пальцы задели холодную руку мертвого дитя, но он даже не вздрогнул.

– Цра́лхел… – Имя сорвалось с губ, обжигая их горечью. – Ты ведь страдаешь так же, как страдал я? Харóд, а ты? Смеешься ли ты все так же громко или твой смех наконец захлебнулся кровью погибших?

Он медленно шагал по дороге, наступая на руки, головы, лица тех, кто когда-то дышал, любил, надеялся.

– Вы ненавидели меня лишь за мое существование. Стыдились. Отрицали. – Его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. – А теперь… Теперь я – единственное, что осталось. Ваше творение. Ваше наследие. Ваш вечный позор.

В голове бога возник образ, словно луч света, пронзивший кровавую мглу. Девушка с волосами цвета злата и глазами, ясными, как утреннее небо. Ее голос, мелодичный и теплый, отзывался в памяти тихой песней.

– Моя милая Адела́ри… – прошептал Ха́ос, внезапно лишившись всей прежней ярости. Холодная маска вселенского разрушителя на мгновение дала трещину, и сквозь нее проглянула старая, незаживающая рана. – Лишь для тебя одной я не желал такой участи… Но ты пошла против меня.

Он провел рукой по воздуху, будто пытаясь коснуться ее призрака, но пальцы встретили лишь пустоту.

– Не волнуйся, моя любимая сестра. – Слова прозвучали с нежностью, от которой стыла кровь. – Обладателя твоего сердца я пока не трону.

На его губах снова появилась улыбка, но теперь она была иной, то ли скорбной, то ли безумной.

– Она мне еще нужна.

Ха́ос взмахнул руками, и мир вокруг отозвался. Из-за руин, из переулков, с окраин донеслись крики. Не человеческие, а животные, полные ярости и боли. Оглушительный рев отродий доносился отовсюду. Он стоял в центре этого хаоса, словно дирижер, ведущий свой ужасный оркестр, тихо напевая под нос давно забытую мелодию.

Сбоку послышались четкие шаги.

– Ты нашла мальчишку? – спросил Ха́ос, не оборачиваясь.

Его пальцы все еще плавно двигались в воздухе, будто продолжая дирижировать симфонией разрушения.

Джафи́т остановилась в почтительной позе, склонив голову. Ее тень легла на окровавленные камни.

– Да, Великий. – Голос ее был холоден и лишен эмоций, как отточенный клинок. – За ним уже установлена слежка. Он не уйдет.

Ха́ос медленно повернулся. Его глаза, еще секунду назад мягкие от воспоминаний, снова стали пустыми.

– Хорошо, – произнес он, – Пусть бежит. Пусть надеется. Пусть ищет защиты у того, кто сам едва держится. – Губы искривились в улыбке. – Игры перед финалом всегда самые увлекательные.

Он снова взмахнул рукой, и где-то вдали прозвучал новый, еще более душераздирающий крик.

– Надежда сделает его падение лишь… вкуснее.

Акт III. Насекомое

Зайдя обратно в квартиру, Тейн ощутил непривычную тишину, контрастирующую с уличным хаосом. Его взгляд сразу упал на тумбу у стены. Там, аккуратно сложенная, лежала его одежда. Не та, в которой он прибыл сюда, порванная и пропахшая дымом битв, а чистая, отглаженная.

Он осторожно взял в руки рубаху. Ткань была мягкой, пахнущей свежестью и чем-то цветочным, словно ее сушили на ветру среди луговых трав. Легкая улыбка тронула губы. А потом он заметил швы. Аккуратные, почти невидимые стежки там, где раньше зияли дыры.

«Леона такая умелая», – промелькнуло в голове с теплой благодарностью.

За дверью послышались шаги. Леона вошла в комнату, и Тейн сразу подошел к ней, все еще держа в руках свою обновленную одежду.

– Мы уже можем отправляться?

– Да, – кивнула девушка, протирая ладонью лоб и оставляя на коже темный след. – Мне нужно лишь собрать некоторые вещи.

Ее руки были измазаны в машинном масле почти до самых локтей, а густые огненные локоны, собранные в растрепанный пучок, казались еще более неуклюжими из-за непокорных прядей, выбившихся из-под повязки. Она выглядела уставшей, но собранной, как воин, готовящийся к долгой дороге.

Леона наскоро сгребала вещи в старую спортивную сумку, забытую на антресолях. Ткань была протерта до дыр в нескольких местах, но это ее не заботило. Лишь бы не развалилась в дороге. Она совала внутрь все подряд, почти не глядя: свернутые в комок футболки, джинсы, носки, зубную щетку в полиэтиленовом пакете. Действовала на автомате, словно собиралась не в рискованное путешествие с инопланетным заклинателем, а в обычный поход на выходные.

Бутылка с водой громко булькнула, ударившись о что-то твердое на дне. Телефон она швырнула в сумку с таким видом, будто это был не гаджет, а надоевший камень. Он так и не включился с того самого дня. Зарядное устройство полетело следом, безнадежно запутавшись в лямке рюкзака.

Леона замерла у шкафа, ее пальцы наткнулись на что-то длинное и упругое, скрытое в гуще старых пальто и забытых коробок. Она вытащила тканевый чехол. Узкий, плотный, похожий на тубус для чертежей, но более мягкий. Пыльный, но целый.

Она крутила его в руках, ощущая грубую ткань под пальцами. Как это преподнести?

Сказать прямо: «Спрячь свой магический артефакт, а то люди подумают, что ты ненормальный»?

Вздохнув, она повернулась к Тейну и осторожно протянула чехол, избегая прямого взгляда.

– У нас немного не принято разгуливать с посохом на виду у чужих глаз. – Говорить такое вслух было странно, будто она признавалась в абсурдном секрете всего человечества. – Так у окружающих возникнет гораздо меньше странных мыслей о тебе.

Она стояла, держа чехол в воздухе, как дипломат, предлагающий перемирие между двумя мирами. Она не могла позволить ему разгуливать по улице как вышедшему со средневекового фестиваля.

– Он… скроет его, – добавила она тише, уже почти извиняясь. – Люди здесь боятся того, что не могут объяснить. А твой посох… Он определенно из этой категории.

Тейн принял чехол с внешним спокойствием, но Леона уловила мгновенное сужение его глаз. Легкая тень недоверия скользнула по лицу. Его пальцы медленно провели по грубой ткани, словно ощупывая не просто материал, а новую реальность, где его посох должен был скрываться, как нечто постыдное.

Он молча кивнул, смиряясь с необходимостью. Леона, чувствуя его напряженную сдержанность, мягко взяла чехол из его рук.

– Вот так, – тихо сказала она, продемонстрировала, как продеть ремень через плечо, чтобы чехол лег вдоль спины. – Никто не обратит внимания.

Ее пальцы аккуратно поправили лямку, случайно коснувшись его плеча. Тейн не отстранился, но его поза оставалась скованной, будто он надевал не чехол, а клетку на часть самого себя.

– Готово. – Девушка отступила на шаг.

Посох, скрытый тканью, теперь выглядел как ничего не значащий сверток. Ее мир диктовал свои правила. И пока Ла́йбрик здесь, ему придется им следовать.

Молния со скрипом сошлась, едва сдерживая набитый до отказа объем. Сумка стала бесформенной и уродливой, но своей. Проверенной. Хэнсон резко закинула ее на плечо, привычно оценивая вес и баланс. Никаких лишних мыслей, только дело. Нужно было двигаться, пока этот странный тип в ее гостиной не передумал или не натворил чего-нибудь еще.

– Теперь можем выдвигаться. – Леона махнула рукой Ру́вику, который все это время лениво перекатывался по столу, бормоча переводы с одного языка на другой.

– Эх, что бы вы без меня делали, – пробурчал фамильяр, растягивая слова, будто размышляя вслух о вселенской неблагодарности.

Леона, уже стоя на пороге с ключами в руке, обернулась. Уголки губ дрогнули в легкой, почти невесомой улыбке.

– Сошли бы с ума, наверное, – тихо ответила она, поворачивая ключ в замке.

Щелчок затвора прозвучал неожиданно громко в тишине прихожей. Дверь закрылась, отсекая привычный мир квартиры от того, что ждал их снаружи.

Ру́вик, наконец сползший со стола, устроился на плече у Тейна и фыркнул, но уже без прежнего раздражения.

Они вышли на лестничную площадку, и Леона на мгновение задержалась, проверяя, хорошо ли заперта дверь. Не столько от воров, сколько от чувства, что возвращаться будет уже некуда. Потом решительно кивнула и двинулась вниз по ступеням, шаги эхом отдавались в подъездной тишине.

Путешествие началось.

***

Машина медленно плыла по шоссе, будто нехотя покидая городскую суету. Пальцы Леоны сжимали руль с такой силой, что тонкие прожилки на тыльной стороне ладоней проступили голубыми тенями. Каждый ее сустав казался выточенным из слоновой кости. Хрупким и невероятно прочным одновременно.

За окном мелькали последние многоэтажки, похожие на пожелтевшие зубы великана. Неоновые вывески мигали неестественно яркими розовыми и синими огнями, отражаясь в лужах на асфальте. А потом… вдруг распахнулось пространство.

Бескрайние зеленые равнины уходили за горизонт, сливаясь со свинцовым небом. Одинокие деревья застыли в немом ожидании, их ветви тянулись к низким облакам, словно пытаясь достать до небес. Стая птиц поднялась с поля, вычерчивая в воздухе причудливый узор, который тут же распался под порывом ветра.

Леона сделала глубокий вдох. Воздух в салоне наполнился запахами скошенной травы, влажной земли и чего-то неуловимо сладкого.

Ее пальцы постепенно разжались. Сначала мизинец, потом безымянный… Руль больше не был якорем, спасающим от шторма. Теперь он был просто частью пути.

Миновав всего с десяток миль, машина плавно свернула с шоссе. Шины мягко зашуршали по щебню обочины. Перед ними возникла заправка – одинокий островок в море асфальта.

Белое одноэтажное здание с плоской крышей выглядело приземистым и усталым. Неоновая вывеска «Sam's Gas» мигала тревожным розовым светом, отражаясь в редких лужах на вытоптанных тропинках. Рядом стояли старые бензоколонки – красные, облезлые, с потрескавшимися шлангами, похожие на гигантских насекомых, застывших в ожидании добычи.

На площадке толпились несколько машин. Ржавый пикап с прицепом, полным дров. Минивэн с заляпанными грязью стеклами. Два мотоциклиста в кожанках курили у стены, их лица скрывали темные очки. Воздух гудел от работающих моторов, треска рации заправщика и далекой кантри-музыки из открытой двери магазина.

– Я сейчас вернусь, – бросила Леона через плечо, уже выходя из машины. – Побудь здесь немного.

Дверца захлопнулась с глухим стуком. Она проворно подключила пистолет к топливному баку и быстрым шагом направилась в сторону здания.

В воздухе повис запах. Странный и резкий, он ворвался в сознание внезапно и безжалостно. Тейна передернуло, мурашки побежали по коже, в висках застучало.

Перед глазами поплыла картинка, выжженная в памяти. Маленькая комнатушка в большом отчем доме. Пыльные лучи редкого дневного света, лениво ползущие по потертому ковру. И он сам, пригвожденный к полу, а перед ним – Та́ргназ. Высокий, суровый, вытесанный из гранита и льда. В его протянутой руке застыл маленький стеклянный бутылек, где колыхалась темная, почти черная жидкость.

– Понюхай, – прозвучал голос отца. Он был похож не на человеческую речь, а на скрежет по камню в глубине заброшенной шахты. – Запомни этот запах. Это не просто вонь. Это дыхание предательства. Его душа.

Маленький Тейн взял бутылек дрожащими неловкими пальцами. Поднес к носу. Сделал робкий, предательский вдох. И запах тут же ударил в ноздри. Едкий, липкий, с горьким осадком разочарования и металлическим привкусом крови на губах от закушенной губы.

Одного вдоха оказалось достаточно. Горло сжалось спазмом, мир поплыл, застилаемый водянистой пеленой. Воздух в легких внезапно стал обжигающим ядом.

– Ты должен это выпить, – произнес мужчина.

Его голос стал твердым, как закаленная сталь, а тень накрыла мальчика с головой, как погребальный саван. Холодная, тяжелая туча отчаяния.

– Я не буду! – вырвался у Тейна крик, больше похожий на испуганный визг. – Зачем? Зачем ты хочешь меня отравить?! Ты ненавидишь меня настолько, что решил растянуть мою смерть?!

Слезы, предательские и горячие, катились по щекам, оставляя соленые дорожки на беззащитной смуглой коже. Но взгляд он не отводил. Смотрел в глаза отца, ища в них хоть крупицу тепла, трещину в ледяной скале.

– Ненависть – роскошь, которую мы не можем себе позволить. – Голос Та́ргназа был пуст. – Это необходимость. В нашем мире враги – это воздух, которым мы дышим. Они не станут церемониться. Их яд будет слаще. И ты не заметишь, как проглотишь его.

Он сделал шаг вперед. Мальчик отступил, прижавшись спиной к холодной стене. Бежать было некуда. Ловушка захлопнулась.

Та́ргназ выхватил бутылек. Его пальцы сомкнулись на тонком стекле с такой силой, что тот издал жалобный хрустальный звон. Еще мгновение – и он треснет.

– Хватит истерик! – Его голос рассек воздух, как удар хлыста.

Левая рука впилась в волосы Тейна, резко, болезненно откинув голову назад. Мальчик ахнул, и его рот непроизвольно открылся в беззвучном крике.

– Это не пожелание. Это приказ.

Горькая обжигающая жижа хлынула в горло. Густая, как деготь, с невыносимой горечью и привкусом старой монеты на языке. Тейн захлебывался, пытался вырваться, бился в железной хватке. Та́ргназ вливал яд методично, до последней капли, не обращая внимания на судорожные попытки сына выжить. Даже когда склянка опустела, он держал его еще несколько секунд, заглядывая в залитые слезами глаза, убеждаясь, что урок усвоен. Что яд проник в самую суть.

И в глазах отца он не увидел ни любви, ни заботы. Лишь холодное, бездушное удовлетворение экспериментатора, наблюдающего за удавшимся опытом. Не любовь. Не забота. Всего лишь суровая необходимость. Испытание на прочность. И тихая ненависть ко всему миру, которую следовало усвоить.

Словно отшвырнув ненужный сверток с тряпьем, Та́ргназ силой отбросил Тейна на жесткую кровать. Мальчик бессильно отскочил и замер, охваченный судорогами. Та́ргназ не удостоил его больше ни взглядом.

В дверном проеме, растворяясь в тенях, стояла женщина. Ее лицо было маской безразличия, высеченной из желтоватой слоновой кости. Та́ргназ остановился рядом, не глядя на нее, и наклонился. Его шепот был тих, сух и колок, словно скольжение лезвия по точильному камню:

– Будь рядом. Не позволь ему потерять сознание. Он должен прочувствовать каждый миг.

– Как прикажете, господин. – Ее голос был безжизненным и глухим, точь-в-точь как стук земли о крышку гроба.

Она склонилась в низком, рабском поклоне уходящей спине хозяина.

Дверь закрылась беззвучно, оставив их в комнате одних. Жертву и тюремщика.

Женщина медленно повернулась к кровати. Ее взгляд, холодный и тяжелый, упал на маленькое тело, извивающееся в агонии. В ее глазах не было сострадания. Лишь скучающее отвращение, будто она наблюдала за противным насекомым, медленно умирающим в ядовитой капле.

Тейн закашлял, звук был ужасен. Хриплый, мокрый, разрывающий горло. Он скрючился, маленькие пальцы впились в шею, пытаясь остановить пламя, пожирающее его изнутри.

– Няня… – Голос был едва слышным оборванным шепотом, полным слез и невыносимой боли. – Пожалуйста… Мне так плохо…

Он попытался повернуться к ней, его глаза, застланные смертной мутью, искали спасения, хоть каплю жалости в ее каменном лице.

– Няня… больно… – Он захрипел, из уголка рта потекла тонкая струйка слюны. – Помогите…

Женщина не шевельнулась. Она лишь скрестила руки на груди, наблюдая, как яд выполняет свою работу. Она была здесь не для утешения. Она была здесь для того, чтобы убедиться, что урок усвоен.

Равновесие изменило ему, и он рухнул на пол, словно подкошенный. Инстинктивно свернувшись в позе эмбриона, он пытался стать меньше, спрятаться от неумолимой агонии, что выжигала его изнутри. Его тщедушное тело, обтянутое кожей, сотрясали конвульсии.

Он ловил ртом воздух, но легкие отказывались повиноваться. Казалось, внутри него разлили раскаленный металл. Он пожирал плоть, прожигал горло, выедал внутренности.

Не в силах вынести это пекло, он впился ногтями в собственную шею, пытаясь вскрыть кожу, выпустить тьму наружу. Из его горла вырвался не детский крик, а хриплый звериный вопль, полный такой первобытной муки, что стены, казалось, сжимались в отвращении.

Тошнота, внезапная и едкая, подкатила к самому горлу уже взрослого Ла́йбрика. Мир на мгновение поплыл, заместившись призрачными тенями прошлого. Он резко заморгал, пытаясь сфокусироваться на реальности, и с силой тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Или призрака, что коснулся ледяными пальцами его сознания.

Он ушел в пучину воспоминаний так глубоко, что внешний мир перестал существовать. Гулкий стук собственного сердца в ушах заглушал все – шелест листьев, дальний гул города, даже звук подъезжающей машины. Он не заметил, как Леона вернулась, не услышал ее шагов. Лишь когда тень упала на него и яркий беззаботный голос прорезал морок прошлого, Тейн вздрогнул, с трудом возвращаясь в настоящее.

– Проголодался?

Ее улыбка была ослепительной и чужеродной, как яркий свет в подземелье. Она протянула ему странный сверток.

Сознание Тейна медленно, с ленцой, переключалось с образов боли и предательства на эту простую, бытовую сцену. Он машинально принял сверток из ее рук, пальцы едва ощущали шершавую бумагу. Губы сами собой, по давно заученной схеме, прошептали что-то вежливое, похожее на благодарность.

Затем до него донесся запах – теплый, аппетитный, живой. Он повернул голову и увидел, как Леона уже уплетает свою порцию с таким безмятежным, животным наслаждением, что это выглядело почти кощунственно на фоне его внутренней тьмы. И в этот миг мысль, острая и отточенная, пронзила его мозг:

«А вдруг там яд?»

Он опешил. Эта параноидальная искра, высеченная годами мучительных «уроков», вспыхнула сама собой, рефлекторно, при виде простой еды и доброты. Он с отвращением осознал, что подозрение – его первая, базовая реакция на проявление заботы. Не благодарность, не доверие, а холодный, липкий страх, что за улыбкой скрывается лезвие, а в хлебе – отрава.

Он осторожно принюхался, а затем, почти с вызовом, откусил большой кусок. И мир перевернулся. Его глаза, привыкшие к полумраку подозрений, внезапно широко распахнулись и вспыхнули изумленным, почти детским восторгом. И он уже не ел, а уплетал. Жадно, стремительно, забыв о всякой осторожности, о всех уроках прошлого.

Вкус был настолько ярким и полным жизни, что он показался ему волшебством, едва уловимой алхимией счастья, превращенной в пищу.

«Неужели… Неужели в этом мире и правда существует нечто настолько прекрасное?» – пронеслось в сознании, пока он с почти животной благодарностью отправлял в рот последний, драгоценный крошащийся кусочек.

И тогда на его лице, обычно напряженном, расцвела улыбка. Не осторожная, не кривая, а самая что ни на есть настоящая. Робкая, удивленная, но безудержная.

В Эльгра́сии к нему каждый второй относился если не с откровенным презрением, то с ледяным унизительным безразличием. Но был один человек, чья забота была единственным лучом света в этом царстве холода, – его дядя.

Его то травили ядами, приучая тело к боли, которую именовали «закалкой». То кормили серой похлебкой, лишенной не только вкуса, но, казалось, и самой жизненной силы. Словно пищей для скота, которую бросают в корыто не глядя. То и вовсе забывали покормить, оставляя наедине с рвущим скулы голодом, который становился его единственным верным спутником.

Но он не смел жаловаться. Страх врос в него глубже костей, стал его второй натурой.

Даже няня, чье положение было немногим выше слуги, смотрела на него свысока. Ее прикосновения были холодны, а в глазах читалась брезгливая обязанность.

Почему? Этот вопрос жег его изнутри тише, но вернее любого яда. Он ничего плохого не делал. Он не роптал. Не требовал. Он лишь старался выжить. Он съеживался, старался стать меньше, тише, лишь бы не вызвать очередную волну чужого раздражения или гнева.

Но, казалось, сам факт его существования был достаточной провинностью. Он был ошибкой, пятном на безупречном гербе рода, живым упреком, который все хотели бы забыть. Он дышал, и уже этим был виноват.

Но стоило юному хранителю ступить на земли этого мира, как его, ошалелого от неожиданности, тут же окружили несвойственной ему заботой и вниманием. Для Тейна, чья душа была выкована в суровой Эльгра́сии, эта перемена казалась зловещей, почти неестественной. Каждый жест доброты отзывался в нем глухим тревожным звонком. Каждая улыбка Леоны казалась слишком яркой, чтобы быть настоящей.

Чем он заслужил эту внезапную благодать? Ничем. А раз так, значит, за ней непременно скрывается расчет. Наверняка эта рыжеволосая помогает ему лишь для того, чтобы однажды предъявить счет. Она прикармливает его, приручает, как дикого зверька, чтобы потом потребовать плату. И явно немалую. Да, возможно, и так…

Но что с того? Если вся эта показная забота, вся эта подозрительная ласка, все это душащее внимание – лишь тонко сплетенная сеть. Уловка, чтобы в итоге получить то, чего она хочет… Что ж, юный заклинатель был готов играть по этим правилам. Он примет ее дары, стерпит ее прикосновения, сделает вид, что верит в ее искренность. А когда настанет час расплаты, он выполнит ее условие. Как всегда делал то, что от него требовали.

Он с юных лет усвоил главное: за все в этом мире нужно платить. И если цена за мимолетное ощущение тепла – его мастерство, его силы или даже его жизнь… Это честная сделка. Гораздо честнее, чем яд, поданный с улыбкой заботы.

Акт III. Зеркало души

– Какой он? – внезапно выпалила Хэнсон, нарушив привычный ход мыслей Тейна. Она посмотрела на него с искренним, ненасытным любопытством. – Твой мир. Здесь все для тебя кажется слишком… чужим. Тогда как живете вы? – Она на мгновение замолчала, перебирая в голове слова, стараясь отшлифовать грубый вопрос до чего-то более тонкого. – Я имею в виду не великую историю Эльгра́сии и не ваших богов. А жизнь. Простых существ в вашем мире. Какая она?

Тейн замер. Вопрос оказался для него сложнее любого заклинания. Он отвел взгляд, пальцы непроизвольно сжали край мантии. Казалось, он вглядывается куда-то внутрь себя, в тусклые зеркала воспоминаний.

– Я… никогда не покидал границы Эргра́да, – наконец произнес он. – В других местах мне пока не удалось побывать.

Он сделал паузу, собирая воедино обрывки чужих рассказов.

– Но я знаю, что есть и другие континенты. Другие города. Я видел их… на холстах странствующих художников, что иногда появлялись на площадях. – Его взгляд стал отсутствующим, будто он в самом деле видел эти полотна перед собой. – Мой родной город – Эргра́д, что вознес свои стены в сердце империи Э́льрии. Наша держава получила свою славу несметными богатствами – драгоценными и магическими камнями, что добываются лишь в наших шахтах. Помимо сего, земли Э́льрии обладают самой высокой в Эльгра́сии концентрацией серебряной пыли. Ходят слухи, что она породила на окраинах империи преступные синдикаты, что торгуют отравой – неочищенной серебряной пылью. В своем первозданном виде она пагубна для человека, так как действует подобно дурману, несет неминуемую погибель уже после первого приобщения к нему. За глубоким оврагом Гехе́нн начинаются владения густого леса Ха́йзел, принадлежащего королевству Ха́йлендэф. Столица королевства, Ле́арс, окружена неприступными стенами, и, по рассказам, попасть за них – задача почти что невыполнимая. Разве что по прямому приглашению короля Зе́рдера хэль А́но Ве́рндэса или иной высокой особы. Ха́йлендэф славится на весь мир своими клинками, выкованными из гехеннской стали, и именно это королевство стояло у истоков великого общества кузнецов. Само королевство утопает в лесной чаще. Древесные исполины вздымаются так высоко, что в ненастную погоду вершины их теряются в небесах, уходя за самые облака. Древесина их невероятно прочна и столь же дорога. Знаю и о том, что империя Э́льрия и королевство Ха́йлендэф пребывают в состоянии многовекового конфликта. Поскольку Э́льрия является средоточием всех магических материалов, а могущество ее зиждется на несметной армии магов, чародеев, чернокнижников и ведьм, многие трепещут перед нашей мощью. Ха́йлендэф же жаждет верховенства во всех аспектах, что, увы, для них недостижимо. Не знаю, какая сила могла бы вознести королевство Ха́йлендэф над империей Э́льрия. Разве что Новые боги снизойдут к ним своей милостью. Или же Хаос… Но это представляется маловероятным, – произнес Тейн, однако в груди его зашевелилось смутное беспокойство.

Он с силой тряхнул головой, словно отгоняя дурные мысли, и продолжил:

– С иной стороны Ха́йлендэф огражден величественной грядой гор, нареченных Вечным Хладом. В народе же их кличут Реквием Банши. Это мрачное имя родилось из рассказов тех немногих искателей приключений, которым удалось вернуться с ледяных склонов. Они поведали, что многие их товарищи, обреченные на гибель в ледяных пустошах, пред кончиной своей слышали жалобный женский плач, а затем тихую, печальную и надрывную песнь. «Словно реквием по их потерянным и заблудшим душам», – так говорили они. Тем же, кто смог пересечь гибельные пики, довелось лицезреть бескрайние снега, свирепых хищников и ледяных великанов, что неусыпно стерегут свои владения. Суровый климат, опасные твари и агрессия исполинов не позволяют до сей поры изведать эту землю до конца. За вечно бушующим морем лежит королевство Шуэ́йнь, столица там – Нэйчжу́. Прославилось оно изысканными шелками и жемчужинами кристальной белизны. Среди его жителей бытует предание, будто жемчуг не что иное, как слезы девы по имени Си Лие́н. Была она первой красавицей во всем королевстве, рождена простолюдинкой. Молва о дивной девушке из маленькой деревушки достигла ушей короля Лун Янша́о, и он повелел доставить ее ко двору. Узрев Си Лие́н, король в мгновение ока был сражен ее красотой и воспылал страстью. Увы, законы не дозволяли ему взять ее в супруги, и она стала десятой наложницей. Во дворце кроткая Си Лие́н скоро снискала всеобщую любовь, включая благосклонность прочих наложниц. Лишь королева Мин возненавидела ее, снедаемая ревностью к красоте юной девы и к той безраздельной страсти, что питал к ней Янша́о. Шло время, и Си Лие́н родила младенца – мальчика с васильковыми очами и пламенеющими рыжими волосами. Тогда-то всем и открылось, что Си Лие́н – прямой потомок Великого Цра́лхела, бога огня и солнца. Ее стали почитать как святую, воздавая ей поклонение. Жгучая ненависть королевы Мин вспыхнула с новой силой. На закате одного из дней она сама явилась в покои Си Лие́н и вонзила кинжал в ее горло, а тело приказала сбросить в пучину вечно бушующего моря. Убить дитя Си Лие́н королева не посмела – рука ее дрогнула перед невинной колыбелью. Король Янша́о, обезумев от горя, учинил над коварной Мин публичную казнь. Вскоре же поползли слухи, будто у бурного побережья являлся призрак прекрасной девы: она танцевала на гребнях волн, а слезы, струившиеся по ее щекам, падая в воду, обращались в белоснежный жемчуг. До конца своих дней король Янша́о вместе с сыном Си Лие́н, Чинже́, приходил на берег, тщетно вглядываясь в пенную даль, в надежде вновь узреть свою возлюбленную.

На некоторое время воцарилась тишина. Тейн тяжело вздохнул и вновь прервал молчание:

– По ту сторону реки Гунэ́й раскинула свои знойные просторы империя Шаиса́й, столица – Ахиджи́л. Властвуют там вечные пески, а земли коварны и непредсказуемы: зыбучие трясины и чудовищные песчаные черви норовят увлечь неосторожного путника в глубокие подземные катакомбы, откуда нет возврата. Люди там с подозрением взирают на чужаков. Днем палит невыносимый зной, а в иных местах не утихают песчаные бури. С наступлением же ночи по пустыням начинают бродить мстительные духи А́ргю, чей шепот способен помрачить рассудок и вытянуть душу из человека сломленного, дабы вернуться в мир живых. Множество заброшенных городов стоят там немыми памятниками древним народам. Где-то в Мертвом океане дрейфует пиратский остров Крубе́н. Те, кому довелось ненароком наткнуться на него, живыми не возвращались. Известно о нем до обидного мало, так что едва ли смогу рассказать что-либо дельное. Если бы удалось пройти сквозь вечные водовороты Океана Душ, можно было бы достичь материка, где расположено королевство Хорсте́к со столицей Тенда́йк. Слышно, что люди тамошние давно отвернулись от богов, возложив упование на научные изыскания. Мне доводилось слышать, что это королевство – оплот прогресса, и все новейшие технологии и открытия рождаются именно в его стенах. К слову, в Эргра́д некогда наведались послы из Хорсте́ка. В знак сотрудничества они преподнесли нам песочные часы, однако далеко не все встретили их дар с воодушевлением. Народ у нас, по большей части, верующий и жителей Хорсте́ка считает еретиками. Что до меня, я всегда рад познанию нового, пусть даже прогресс порой внушает страх. Вообще, в наших краях еще много чего не изведано. Однажды от странствующего барда я услыхал, будто бы из Поющего моря восстал огромный остров, что, по преданию, скрылся под водой во времена Великого Бедствия. Возможно, это всего лишь очередная сказка.

Он замолчал. Взгляд скользнул по стенам машины, будто ища точку опоры в этом чужом мире. Юноша медленно потянулся к своему посоху, высвободил древний артефакт из потертого чехла. Нанесенные на него руны на миг дрогнули тусклым серебристым светом.

– К сожалению, кроме Эргра́да, показать я тебе ничего не смогу. – В голосе прозвучала не столько досада, сколько древняя, неизбывная усталость. – Elfantastic Tuez.

Окружение переменилось. Стены автомобиля растаяли, уступив место простору каменной площади.

Вокруг Тейна и Леоны моментально возник шум. Не громкий и агрессивный, но плотный, живой гул десятков голосов, сливающихся в единый поток. Застроили улицы, взметнулись ввысь крыши домов из темного дерева и серого, почти серебристого камня. Резные ставни были распахнуты, на подоконниках красовались горшки с цветами.

Площадь кипела жизнью. Мимо них спешили горожане. Кто в простых практичных одеждах, кто в плащах с пестрыми, хоть и потускневшими от времени нашивками, обозначающими род или гильдию.

Знакомые перекликались через всю мостовую, обмениваясь новостями. У лотков с товарами кипели нешуточные страсти: торговец с луковицами в яростном, но уже привычном споре тыкал пальцем в раскрасневшееся лицо зазевавшейся хозяйки, доказывая, что второй мешок дешевле не будет.

Где-то рядом резвилась свора ребятишек. Их звонкие, хотя и неистовые крики оглашали переулки, пока они гоняли по мостовой, с грохотом пугая стайку ручных птиц. А из-под арки старого моста доносилась ритмичная и бойкая музыка. Трое музыкантов, не обращая внимания на скудные монетки в футляре, азартно выводили залихватскую мелодию на дудочке, под которую пританцовывала пара прохожих.

И тогда в конце главной улицы, за кружевными фасадами домов и пестрыми крышами рынка, показалась она. Величественная, суровая крепость. Центр и опора этого мира. Мощные стены, помнящие не одну осаду, вздымались от самой земли. А над ними, уходя своим шпилем в низкие облака, высокая башня – безмолвный страж и символ Эргра́да.

– Это цитадель, – тихо произнес Тейн, следуя за взглядом девушки. – Место, где я должен был остаться. Где мне надлежало жить в ожидании. – Он сделал небольшую паузу, глядя на неприступные стены, за которыми прошла его жизнь. – До тех пор, пока осколок не избрал бы нового Хранителя… или же пока не появился бы тот, кто сумеет принять частицу силы Цра́лхела и продолжить путь.

В его словах не было сожаления, лишь констатация неумолимого правила, которое определяло все его существование. Цитадель была воплощением его судьбы, от которой он теперь, по воле случая или высших сил, оказался оторван.

Все вокруг дышало такой абсолютной, обманчиво-совершенной реальностью, что по коже бежали мурашки. Ветер трепал волосы, неся с собой целый ворох запахов – от горячего воска до свежести мшистого камня. Даже земля под ногами отдавала едва заметной вибрацией, когда мимо, громыхая колесами по булыжнику, проезжала тяжелая груженая повозка, запряженная невиданным зверьем.

Ла́йбрик наблюдал за своей спутницей. Он видел, как широко распахнулись глаза Леоны, как ее взгляд, живой и жадный до впечатлений, перескакивал с резного балкона на кричащего торговца, с уличного музыканта на играющих в переулке детей. На ее лице читалось чистое, неподдельное восхищение, будто она попала на страницы ожившей сказки, суровой и прекрасной одновременно.

И тут Тейн поймал себя на том, что на его собственных обычно поджатых и серьезных губах играет непривычно мягкая, почти что застенчивая улыбка. Он не сразу осознал ее появление. Но было невероятно приятно наблюдать за тем, как кто-то другой, словно дитя, увидевшее диковинную игрушку, так прямо и искренне радуется тому, что для него самого было лишь фоном жизни, привычным и порой тягостным. Ее восторг делал его родной город, его мир, чуть более ценным, чуть более… особенным в его собственных глазах.

Тейн не мог отвести от нее взгляда. Вся ее фигура, каждый мускул выражали неподдельное, детское любопытство и бьющую через край радость. Она была такой… живой. Настолько отличной от всего, что он знал. Такая счастливая, такая наивная в своем непосредственном восхищении. Такая добрая. Она исходила от Леоны почти физически, словно теплое сияние, противостоящее серому сумраку Эрграда.

И в нем, привыкшем к расчету, холодной целесообразности и вечной настороженности, что-то шевельнулось. Щемящее чувство нежности и желания… защитить. Защитить эту светлую непорочную душу от всей грязи, боли и предательств, что таились в мирах, в том числе и в его собственном. Он смотрел на нее и видел не просто спутницу, а живое воплощение всего того, о чем в Эргра́де лишь шептались в легендах. Чистоты, не требующей награды, и радости, не ищущей подвоха.

В этот миг иллюзия родного города померкла, стала всего лишь блеклыми декорациями к ее сиянию.

«Нам было предначертано встретиться».

Внутри все перевернулось и застыло. По его щекам разлился густой предательский румянец. Жар прокатился по коже, став безмолвным свидетелем его смятения. С поспешностью, граничащей с паникой, он резко отвел взгляд в сторону, делая вид, что его поглотило изучение резьбы на каменной стене соседнего дома. Длинные пряди волос, будто живые, послушно упали вперед, создав спасительную завесу, скрывающую пылающее лицо от всего мира.

Заметив на своем плече фамильяра, который смотрел на него непереносимо хитрыми и прищуренными глазами, Тейн с раздражением цокнул. Он недовольно пробурчал, стараясь сохранить остатки достоинства:

– Прекрати смотреть на меня таким взглядом.

– А каким мне еще смотреть? – невозмутимо парировал Ру́вик. Его голосок звучал нагло и доносился прямо до сознания Тейна, минуя уши. – Я же не только вижу, я еще и чувствую. А чувствую я, что она тебе определенно нравится. Очень.

– Да ничего она мне не нравится! – Тейн возмутился, щеки вновь предательски покраснели. Он нервно поправил прядь волос. – Она… Она приятный человек. Как личность. Да. И я… я просто испытываю к ней чувство благодарности. За все. Вот и все.

– Мне-то это зачем рассказывать? – фыркнул комочек меха, явно наслаждаясь ситуацией. – Оправдывайся лучше перед самим собой. А я тебя насквозь вижу. И твою благодарность тоже.

– Мы знакомы всего ничего, какие-то жалкие дни! – прошипел Тейн, стараясь, чтобы его слова не долетели до ушей Леоны, словно она хоть что-то смогла бы понять. – О какой вообще симпатии может идти речь? Это абсурд!

– Ох уж эти мне смертные, – с преувеличенной тоской вздохнул Ру́вик, удобнее устраиваясь на плече. – Неужели ты не веришь в любовь с первого взгляда? – Он лениво перевел свой блестящий взгляд на Леону. Ей явно было не до их тихой перепалки.

Тейн фыркнул, скептически поджав губы. Он уперся рукой в бедро, приняв позу, полную недоверия.

– Нет, не верю. Это детские сказки для наивных мечтателей. Чувства не могут возникнуть из ниоткуда, им нужно время, чтобы… укорениться. Провериться реальностью.

Ру́вик лишь многозначительно хмыкнул в ответ, но продолжать спор не стал. Какой в этом был смысл? Этот малец был упрям и слеп. Фамильяр лишь прикрыл глаза, сделав вид, что дремлет. Он-то знал, что самые прочные стены рушатся от самого тихого шепота судьбы. А некоторые уже явно дали трещину.

Хоть их недолгий обмен репликами и вызвал у Тейна легкую, почти привычную волну раздражения, ядовитые семена, брошенные фамильяром, уже упали на благодатную почву. После ехидных слов Ру́вика воцарилось молчание, и юный заклинатель погрузился в себя, вглубь внезапно нахлынувших сомнений.

Его сердце, вопреки всем доводам рассудка, продолжало вести себя предательски неспокойно, отстукивая нервную, сбившуюся с ритма дробь где-то в самом горле. Любовь с первого взгляда? Что за наивный, слащавый бред, достойный дешевых баллад, что распевают уличные менестрели для легковерных простаков? Уж у кого-кого, но точно не у него, Тейна из рода Ла́йбриков, с детства познавшего цену доверия и силу предательства. Не у того, чье сердце было заковано в лед суровых уроков и обожжено ядом подозрительности.

Он с силой, почти решительно кивнул сам себе, словно пытаясь физическим действием утвердить незыблемость этой мысли, загнать обратно, в самые темные уголки сознания, тот назойливый тихий голос, что шептал нечто совершенно противоположное. Это был кивок не согласия, а отрицания. Попытка убедить самого себя, заклинание, произнесенное против собственной внезапно проявившейся слабости. Но даже этот жест уверенности выглядел со стороны скорее вымученным. Жестом человека, который отчаянно старается поверить в собственную ложь.

В его голове проскользнула спонтанная, почти безумная идея. Она родилась не из разума, а из чего-то глубинного, инстинктивного, что рвалось наружу, опережая все доводы логики.

– Хочешь, покажу тебе свое тайное место? – внезапно выпалил он.

И только тогда, увидев легкое удивление на ее лице, после того как Ру́вик нехотя перевел его слова, до Тейна начало медленно доходить, что он только что сказал. Внутренний голос теперь поднял оглушительный крик, вопя о том, что это ужасная, непоправимо плохая идея. Это было нарушением всех его же правил, сломом защитных барьеров, возведенных годами.

Но было уже поздно. Ее глаза загорелись любопытством, и девушка, не раздумывая, кивнула: «Конечно!»

В тот же миг все внутри него затрепетало странной смесью паники и предвкушения. Сердце забилось чаще, ударяя где-то в основание горла. Он сглотнул, попытался взять себя в руки и неестественно громко, почти нарочито прочистил горло, стараясь придать своему голосу твердость, которой не было внутри.

– Так вот… – Он отвел смущенный взгляд в сторону, изучая трещины на ближайшей каменной плитке, словно в них был заключен величайший секрет мироздания. – О нем никто не знает. Никто. Поэтому… – он сделал паузу, собираясь с духом, – поэтому ты станешь первой. Первой, кому я его покажу.

Эти слова прозвучали как величайшее признание и как акт немыслимого доверия, которое он сам себе не мог объяснить.

Легкий, почти невесомый удар посоха о каменную плиту прозвучал как щелчок замка, отпирающего дверь в иное измерение. Мир вокруг дрогнул, поплыл и растворился. Пейзаж преобразился мгновенно. Давящая каменная теснота улиц Эргра́да сменилась влажной прохладной свободой. Они стояли на небольшой поляне, утопающей в густом ковре изумрудного мха и нежных светящихся цветов.

А в центре поляны, словно драгоценная сапфировая чаша, оправленная в изумрудный бархат, лежало маленькое озеро. Вода в нем была не просто чистой – она была абсолютно прозрачной, кристальной, невесомой. Казалось, ее нет вовсе и можно запросто ступить на гладкое, отполированное веками каменное дно, усыпанное белоснежным песком.

Но самое завораживающее скрывалось ниже поверхности. Со дна и со стенок, сложенных из темного гладкого камня, росли кристаллы. Они были разной величины и формы. Одни похожи на заточенные обелиски, другие – на ветвистые кораллы, третьи – на причудливые цветы. И каждый из них излучал мягкий фосфоресцирующий свет. Они переливались нежным сиянием, окрашивая толщу воды в мистические живые тона.

С гибких, свисающих над водой веток деревьев с щебетом, похожим на звон хрустальных колокольчиков, перепрыгивали маленькие птицы. Их оперение переливалось разными цветами, а длинные, похожие на ленты хвосты оставляли в воздухе светящиеся следы.

Тишину поляны, нарушаемую лишь щебетом волшебных птиц и легким шелестом листьев, внезапно раскололо настойчивое тревожное шуршание в густых зарослях у кромки леса. Ветви раздвинулись, и на поляну, спотыкаясь о корни и влажный мох, выбрался маленький мальчик.

Вид у него был потрепанный и жалкий. Его одежда была испачкана землей и порвана в нескольких местах. На коже проступали свежие синяки лилового и багрового цветов, а через ссадины на коленках и локтях виднелись капельки крови. Плечи мелко подрагивали от сдерживаемых рыданий. Он шел, низко опустив голову, и крупные, тяжелые слезы катились по его щекам, оставляя чистые дорожки на грязной коже. Он утирал их кулачками, пытаясь подавить всхлипы, но это плохо удавалось. Его появление было настолько внезапным и диссонирующим с умиротворяющей красотой этого места.

Тейн замер, разум отказывался складывать разрозненные детали в единую пугающую картину. Он смотрел на этого избитого плачущего ребенка с тупым, неприятным чувством дежавю, будто видел его во сне, от которого остался лишь горький осадок. Какое-то смутное тревожное чувство, похожее на холодный укол в самое сердце, заставило юношу встрепенуться.

И в следующий миг осознание обрушилось на него с сокрушительной, физической силой. Это не просто мальчик. Это был он.

Вся кровь отхлынула от лица. Он испуганно, почти что панически посмотрел на Леону, ища в ее глазах хоть каплю неведения. Но она не отводила взгляда от маленькой страдающей фигурки, на ее лице застыла смесь жалости, боли и вопроса. Она видела это. Видела самое его дно, его самую незащищенную и унизительную боль, выставленную напоказ, как древний экспонат.

Внутри все оборвалось. Этот тайный уголок его души, это единственное место, куда не ступала нога другого человека, теперь было осквернено. Оно не просто стало общим – оно вывернуло наружу все, что он так тщательно скрывал годами. Он стоял, парализованный ужасом и стыдом, чувствуя, как стены этого райского уголка начинают рушиться, погребая его под обломками собственного прошлого.

Мальчик, не замечая никого вокруг, подошел к самой кромке озера. Его маленькие, испачканные землей руки с трудом сложились в горсть, чтобы зачерпнуть живительной влаги. Он пил жадно, с отчаянием, словно пытался смыть с себя не только пыль и горечь слез, но и всю боль этого дня. Вода стекала по подбородку, смешиваясь со слезами.

Утолив жажду, он не ушел. Медленно опустился на мягкий мох, прижал колени к груди и обхватил их руками, стараясь стать как можно меньше. Его пустой взгляд устремился вверх, где сквозь разрывы в листве гигантских деревьев открывалась бескрайняя полоса ночного неба.

В этот день оно было усыпано мириадами звезд, каждая из которых горела своим собственным цветом. Сапфировым, алым, изумрудным, золотым. Они переливались, мерцали, словно живые драгоценности, рассыпанные по бархату вечности.

Раньше Тейн свято верил, что каждая новая звезда на этом небе – это душа того, кто покинул мир живых. Она возносится ввысь, чтобы обрести покой и вечно наблюдать за теми, кто остался внизу. Вернее, ему об этом когда-то, очень давно, рассказал дядя. И для маленького Ла́йбрика, одинокого и несчастного, это стало единственным утешением, последним якорем в бушующем море жестокости.

Потому он и приходил сюда каждую ночь. Это место было его исповедальней, а сияющие огоньки, что изредка проглядывали сквозь разрывы тяжелых туч, – безмолвными, но верными слушателями. Он садился у воды, поднимал голову к мерцающему хаосу вселенной и начинал говорить. Он рассказывал небу о своей боли, о страхах, о том, как его обидели сегодня, как ему было одиноко и холодно. Он рассказывал все это своей матери. Верил, что ее душа, самая яркая из всех звезд, слышит его. Надеялся, что ее свет – это знак, что она наблюдает за ним. И в самые горькие минуты ему казалось, что этот тихий холодный свет согревает его, оберегая от полного отчаяния.

Но по мере того как мальчик взрослел, а синяки на его душе становились прочнее и невыносимее, та наивная детская вера начинала угасать, словно звезда, медленно тонущая в тумане. Она таяла с каждым безответным шепотом, с каждой новой ночью, проведенной в горьких слезах. Сколько бы Тейн ни приходил на эту поляну, сколько бы ни вглядывался в холодное сияние, умоляя, чтобы его забрали, чтобы этот немой свидетель его страданий наконец явил хоть какое-то знамение, – его мольбы оставались без ответа. Небеса хранили величественное безразличное молчание.

Вера ушла, растворилась. Но привычка, эта цепкая, прочная нить, связывающая его с тем одиноким ребенком, осталась. Она вросла в него глубже, чем разочарование. Поэтому, вопреки всему, уже повзрослевший Тейн продолжал приходить сюда. Он больше не плакал и не просил. Он просто сидел, подолгу глядя на звезды, которые из живых, вселяющих надежду духов превратились в просто красивые далекие огни.

И это место, лишенное прежней магии, обрело для него новую, более земную ценность. Оно стало его убежищем. На несколько тихих часов поляна превращалась в единственное пространство, где он мог отключиться от суровых уроков, от тягостных взглядов, от вечного ожидания подвоха. Здесь, под холодным, но прекрасным небом, в окружении безмолвных кристаллов и поющих птиц, он мог наконец перевести дух, отпустить напряжение в плечах и привести в порядок свои израненные хаотичные мысли. Это была не святыня, а тихая комната в огромном враждебном мире, принадлежащая только ему.

Заметив, как губы мальчика дрогнули, а рот приоткрылся, готовый излить в тишину еще одну порцию детской, никому не слышной мольбы, Ла́йбрик с силой, граничащей с отчаянием, стукнул посохом о землю.

Все. Поляна, сияющее озеро, маленькая фигурка у воды – исчезли, будто и не было их вовсе. Их снова сжали стены салона, уныло гудел мотор, а за пыльным стеклом – привычный безликий пейзаж.

Заклинатель резко отвернулся, уставившись в окно, но видел он не унылые поля, а отражение собственного смущенного и раздраженного лица. Все настроение, тот мимолетный порыв откровенности, что заставил его приоткрыть завесу прошлого, – бесследно испарилось, оставив после лишь горький осадок стыда и досады.

И зачем?.. Зачем он только это предложил? Какой нелепый ослепляющий порыв заставил его выставить напоказ самую уязвимую часть своей души? Теперь она видела. Видела его не хранителем, не заклинателем, а тем самым перепачканным плачущим ребенком, который взывал к пустоте. Он чувствовал себя обнаженным, ограбленным и невероятно глупым. Это была еще одна худшая идея в его жизни.

– Тебе бы лучше отдохнуть, выглядишь уставшей. – Его голос прозвучал неестественно громко и резко. – Я… Я ненадолго выйду. Пройдусь, а то ноги затекли.

Ему требовалось пространство. Воздух. Дистанция от этого внезапного давящего стыда. Тейн потянулся к ручке двери, но пальцы предательски дрожали, не слушались. С первого раза он промахнулся, со второго ручка выскользнула из рук. Лишь с третьей унизительной попытки дверь с глухим щелчком поддалась, впустив внутрь поток прохладного воздуха. Этот мелкий провал лишь усугубил его внутреннее смятение.

Выйдя на улицу, он тут же наткнулся на ту самую знакомую стену неприятного запаха – едкой химии, бензина и пыли. Казалось, этот мир намеренно отравлен. Сжавшись, он почти побежал прочь, стараясь уйти от этого ужасного места, от самого себя, от ее молчаливого, полного жалости взгляда.

Ноги сами понесли его вперед, через обочину, в спасительную даль. Через несколько минут тяжелого, прерывистого дыхания он осознал, что забрел в лес. Под ногами захрустели сухие ветки, а воздух наконец очистился, наполнившись влажным ароматом хвои, прелой листвы и свободы. Он обернулся. Вдалеке мерцали размытые пятна проезжающих машин. Тот мир, чужой и шумный, остался позади.

Только тогда Тейн позволил себе облегченно выдохнуть. Все напряжение разом отпустило его, и он почти рухнул на корточки, спиной к стволу старого дерева. Он опустил голову на колени, и в тишине леса его, наконец, настигли все те эмоции, от которых он так отчаянно бежал.

– Ты коришь себя за то, что показал ей то место, – констатировал Ру́вик, вынырнув из-за пряди угольно-черных волос. Его большие глазки щурились в дневном свете, словно две булавочные головки.

– Да ты просто мистер Очевидность, – раздраженно бросил юный Ла́йбрик и фыркнул, отворачиваясь.

Он сжал пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

– Но ведь это не единственная причина. Есть же что-то еще, что гложет тебя изнутри, – настаивал фамильяр.

Его голосок звучал на удивление мягко, почти растворяясь в щебете птиц.

– Пустое! – резко, почти выкрикнул юноша и шумно выдохнул, пытаясь сбросить с себя это давящее чувство. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву, казались ему сейчас назойливыми и неуместными. – Просто… неприятные воспоминания. Ничего более.

Ру́вик не стал спорить. Он лишь молча отвел взгляд и уставился куда-то в глубь леса, в таинственную, пронизанную зеленоватым светом чащу.

Тишина повисла тяжелым плотным покрывалом, сквозь которое лишь изредка доносилось пение невидимой птицы. И в этой тишине, под аккомпанемент собственного стучащего сердца, Тейн не выдержал.

– Я даже понятия не имею, что меня сподвигло на это! – вырвалось у него сдавленно, с горькой досадой. Он запустил пальцы в собственные волосы, сжимая их так, будто хотел вырвать с корнем эту глупую, необдуманную импульсивность. – Я же знал! Знал, что это плохая идея. Знал, что если покажу… то привяжусь. Привяжусь к ней, к ее взгляду, к этому ее… удивлению. Но нет! Я все равно это сделал! Я, как последний дурак, распахнул дверь в самое сокровенное! Какой же я безнадежный, беспросветный идиот…

– Тейн, потом попричитаешь на себя. За нами кто-то наблюдает, – нервно, оборвав монолог хозяина, прошипел фамильяр. Вся его маленькая фигурка напряглась.

Юный заклинатель мгновенно умолк. Все его раздражение развеялось, уступив место холодной отточенной внимательности. Он нахмурился и уставился в ту же сторону, что и Ру́вик, – в густую, подсвеченную солнцем чащу. Глаза выискивали движение, тень, любой намек на присутствие. Но между стволами сосен было пусто и безмятежно.

– Зверь какой-то? Люди? – почти бесшумно, одним движением губ спросил он, не отводя взгляда от леса.

– Нет, – так же тихо, но с нарастающей тревогой ответил Ру́вик. Его крошечное тельце слегка дрожало. – Здесь что-то… другое.

Внезапно глаза фамильяра округлились, наполняясь чистым ужасом.

– Я чувствую энергию Хаоса! – выкрикнул он, и его тонкий голос сорвался до визга. – Здесь отродье! Прямо здесь!

Воздух вокруг словно сгустился, и сквозь мирный дневной шум леса Тейн тоже почувствовал это – тонкий, извращенный вибрационный гул, порочный и чужеродный, будто сама реальность начинала тихо трещать по швам.

В ту же секунду, будто сама тень ожила и обрела форму, из-за сосен на них вышло нечто.

Существо было огромным, неестественно вытянутым, искажая перспективу своим присутствием. Его тело, худощавое до болезненности, было покрыто бледной землистой кожей, на которой клочьями росли мелкие слипшиеся волоски, словно плесень на трухлявой древесине. Конечности были до безобразия длинными и тонкими, заканчивающимися не кистями и стопами, а заостренными, почти кинжалообразными костяными наростами, оставляющими на мягкой земле глубокие рваные следы.

Но самым жутким были его голова и лицо. Из оскаленной пасти, растянутой в немом рыке, торчали изогнутые желтоватые клыки, с которых капала вязкая слюна. А над ней – четыре черных, бездонных глаза, лишенных всякого выражения, кроме голодной, животной пустоты. Они были расположены в два ряда и неподвижно уставились на двоицу, впитывая их образ с холодной, неумолимой точностью.

Оно не просто стояло там. Оно искривляло пространство вокруг себя, и от него исходил тот самый вибрационный гул чистой, неразбавленной ненависти ко всему живому – воплощенная энергия Хаоса.

Существо издало оглушительный, разрывающий слух рев. Звук, в котором слышался скрежет камней и свист рассекаемого ветра. Его неестественно длинная костлявая конечность взметнулась и с силой обрушилась вниз, туда, где только что стоял Тейн. Но брюнет успел отпрыгнуть назад, ощущая, как воздух рассекает смертоносная дуга.

Пыль взметнулась. Тейн приземлился в низкую стойку, его пальцы крепче сжали древний посох, ощущая знакомую тяжесть и прохладу дерева. Ладонь второй руки он резко упер в шершавый ствол сосны позади, чтобы сохранить шаткое равновесие.

– Что оно здесь забыло?! – крикнул он, пытаясь перекрыть пронзительный, леденящий душу вой твари.

Его взгляд на мгновение метнулся к Ру́вику, прижавшемуся к его плечу.

– А мне почем знать?! – пронзительно, на грани визга, отозвался фамильяр. – Может, пришло так же, как и ты, – через портал!

Отродье сделало новый выпад, его когти прочертили глубокие борозды в земле. Ру́вик, отскакивая по руке хозяина, чтобы не быть сброшенным, крикнул уже с оттенком паники:

– Справишься?!

Тейн, не отводя глаз от противника, резко выпрямился. На его губах, вопреки всему, промелькнула кривая, почти дерзкая усмешка.

– А куда мне деваться? – бросил он сквозь стиснутые зубы.

Выбора не было. Значит, придется справляться.

Ру́вик, словно испуганная птица, нырнул в густую гриву хозяина, стараясь стать невидимым. Тейн же, перенеся вес тела на переднюю ногу, приготовился к атаке. Он уже открыл рот, и на кончике языка зазвучали первые слоги древнего заклинания, как вдруг…

Внезапный шелест травы и громкий треск сучьев разорвали напряженную тишину, заставив вздрогнуть и заклинателя, и отродье. Оба синхронно повернули головы к источнику звука.

Из-за деревьев, беззаботно смеясь, вышли молодая девушка и парень. В руках у нее болталась плетеная корзинка, доверху наполненная какими-то диковинами. Безмятежные улыбки мгновенно исчезли, сменившись шоком, когда их взгляды упали на исполинскую фигуру чудовища. Девушка резко вскрикнула и в ужасе шарахнулась за спину парня, выронив свою драгоценную добычу. Содержимое тут же рассыпалось по земле.

Парень же, напротив, не испугался. Он с любопытством с ног до головы оглядел тварь, присвистнул от удивления и… расхохотался.

– Ничего себе костюм! – с нескрываемым восхищением выдохнул он. – Вы тут что, какой-то ролик снимаете? Суперский грим!

Тейн замер с полуоткрытым ртом, заклинание забыто. Он медленно перевел взгляд с хихикающего парня на рычащее отродье, чьи четыре черных глаза сузились от нового раздражителя.

– Чего?.. – невнятно пробормотал заклинатель, приподняв одну бровь в немом вопросе.

Он чувствовал, как реальность вокруг начинает терять всякую логику.

– А, я понял! – продолжал догадываться парень, явно гордый своей проницательностью. – Вы из этих… ну, как их… блогеров, что ли? Которые делают такие крутые видео в стиле фильмов ужасов? Спецэффекты просто огонь! А этот звук, – он кивнул в сторону низкого рычания твари, – это вы на компьютере потом наложите, да?

В воздухе повисла нелепая, сюрреалистичная пауза. Даже отродье, казалось, на мгновение опешило от такой реакции.

Парень с довольным видом достал из кармана смартфон, быстрым движением пальца разблокировал экран и нажал на иконку приложения. Тотчас же на дисплее появилось его собственное улыбающееся лицо, а в верхнем углу замигал алый значок записи. Совершенно игнорируя потенциальную опасность, он повернулся спиной к рычащему отродью и ошеломленному Тейну, поднял телефон и начал вещать с пафосом:

– Привет, ребята! С вами снова Джордж, и вы не поверите! Мы тут в лесу с Лили по грибы шли и наткнулись на съемки! Похоже, ребята только начинают. Новички, но, блин, посмотрите, какая работа! – Он виртуозно развернул камеру, чтобы в кадр позади него попала фигура чудовища. – Просто вживую не передать, какой тут крутой костюм! Каждая деталька! Респект артистам!

Тейн стоял в полном ступоре, его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Он перевел недоумевающий взгляд на отродье, пытаясь понять, видят ли они одно и то же. Существо тяжело и хрипло дышало, его бочкообразная грудь ходила ходуном. Из оскаленной пасти обильно капала вязкая, тягучая слюна, издающая легкое шипение при попадании на сухую хвою. Его глаза были прикованы к спине Джорджа, и в них горел неприкрытый первобытный голод. Оно уже не видело в парне человека – лишь кусок мяса, который нагло вертится перед самым носом.

В груди Ла́йбрика похолодело. Тревога, острая и леденящая, сжала его сердце в тиски. Эта идиотская бравада сейчас обернется кровавой бойней.

Тем временем парень сделал несколько шагов вперед и вплотную приблизился к отродью. Он без тени страха протянул руку и пощупал кожу на его неестественно длинной конечности.

– Ахренеть! – с неподдельным восхищением воскликнул он. – На ощупь – как настоящая! Эй, дружище, – он фамильярно ткнул локтем существо в бок, словно старого приятеля, – признавайся, из какого материала тебе эту красоту сшили? Силикон? Латекс?

Существо в ответ издало низкий булькающий хрип, и его пасть распахнулась еще шире, обнажая ряды загнутых клыков. Зловонное горячее дыхание окутало голову парня.

– А, понимаю, не можешь выйти из образа, да? – с легкой досадой произнес парень и цыкнул, явно разочарованный отсутствием реакции. – Серьезный метод, уважаю.

– Джордж, мне кажется, что это… что это не костюм… – дрожащим голосом проговорила девушка. Ее глаза были полны настоящего животного страха. – Пожалуйста, пойдем отсюда. Мне страшно.

– Какая же ты пугливая, Лили! Очевидно же, что это просто очень качественный реквизит! – с снисхождением в голосе воскликнул Джордж и, наконец, отступил от чудовища, чтобы направить камеру на Тейна. – А ты, я смотрю, в роли какого-то чародея, да? Классный посох, кстати, очень атмосферный. Где заказывал?

Тейн, все еще не веря своим глазам, почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод. Он видел, как мускулы на ногах твари напряглись, готовясь к прыжку. Эти идиоты сами подписали себе смертный приговор.

В этот момент отродье издало новый рев, но на этот раз это был не просто звук, а физическая волна силы, обрушившаяся на мир. Воздух задрожал и сгустился, заставляя листья на деревьях хлопать, как от внезапного шквала.

Троица инстинктивно вжала головы в плечи и закрыла уши ладонями, но это не было защитой. Казалось, сам череп вот-вот треснет под этим давлением. В ушах зазвенело, а затем возникла острая режущая боль, будто внутрь вогнали раскаленные иглы. Барабанные перепонки готовы были лопнуть.

Почувствовав во рту теплый медный привкус и едва уловимый запах железа, Тейн инстинктивно убрал руки от головы и посмотрел на ладони. На коже алели яркие капли. Его собственная кровь.

Мир вокруг поплыл. На несколько секунд Тейн полностью потерял ориентацию. Все звуки исчезли, поглощенные оглушительным звоном в ушах. Зрение помутнело, краски слились в серую мутную пелену, в которой лишь смутно угадывались очертания деревьев.

Стиснув зубы и превозмогая тошноту, он заставил глаза сфокусироваться. В метре от него, на примятой траве, лежали два неподвижных тела. Джордж и Лили. Их лица были бледны, из ушей и носа сочилась алая кровь. По всей видимости, их сознание не выдержало акустического удара.

– Черт… – тихо, с усилием выругался Ла́йбрик, чувствуя, как холодная ярость начинает пробиваться сквозь боль и дезориентацию.

Теперь он был один на один с тварью, и на кону была уже не только его жизнь.

Существо наклонилось к бесчувственному телу Джорджа, его тень накрыла парня целиком. Пасть разошлась в мерзкой пародии на зевок, обнажая пульсирующую глотку. Вязкая чернильная слюна капнула на щеку юноши, оставив на коже дымящийся ожог.

И в тот же миг, вгрызаясь посохом в землю для опоры, Тейн выкрикнул заклинание. Его голос, сорванный и хриплый, был полон не столько ярости, сколько холодной, безжалостной решимости:

– Elvinkul!

Воздух вокруг твари сгустился и вспыхнул ослепительным серебристым светом. Мгновенно с лязгом, рождающимся из самой пустоты, его тело опутали тяжелые сияющие цепи. Они не просто сковывали – они впивались в плоть, как раскаленное железо. Там, где металл касался серой кожи, поднимался едкий черный дым и раздавалось зловещее шипение. Пахло паленым мясом и серой.

Существо взвыло. Уже не яростно, а с пронзительной животной агонией. Его костлявое тело затряслось в конвульсиях и с грохотом рухнуло наземь, подняв облако пыли. Теперь оно лишь противно скулило, съежившись в тщетной попытке вырваться из испепеляющих пут.

Тейн, тяжело дыша, наблюдал за этим несколько мгновений. Боль в ушах отступала, сменяясь ледяной концентрацией. Он понимал – сдерживающее заклинание не убьет тварь. Хаос нельзя просто сковать. Его можно только уничтожить.

Он медленно поднял посох, голос прозвучал уже тише, но с непререкаемой финальной твердостью, не оставляющей места для пощады:

– Earendet.

Огонь родился не вокруг, а внутри существа. Не ослепительно-белый, а глубокий, фиолетово-черный, пожирающий саму суть отродья. Пламя вырвалось из его пасти, глаз, из каждой поры его тела, бесшумное и безвоздушное. Оно не горело, оно пожирало, обращая плоть в прах, а кости – в пепел. Существо не кричало. Оно лишь судорожно извивалось в этой беззвучной агонии, его очертания расплывались, таяли на глазах.

Юноша стоял не шелохнувшись, его лицо было непроницаемой маской. Он наблюдал, как плоть пузырится и чернеет, как огонь выполняет свою работу – безжалостную, но необходимую. И через несколько мгновений все было кончено. На земле, там, где только что билось в муках создание Хаоса, осталась лишь небольшая кучка серого, еще дымящегося пепла.

Парень и девушка начали приходить в себя. Джордж застонал, сжимая виски пальцами, его лицо исказила гримаса боли. Лили беспомощно моргала, в ее глазах плавали слезы и недоумение. Заклинатель бесшумно подошел к ним и опустился на корточки.

– Чувак, что это было? – прохрипел Джордж, пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд на Тейне. – Какие-то новые… звуковые эффекты? Ощущение, будто мне в уши…

Тейн смотрел на него с невозмутимым, почти ледяным спокойствием.

– Я не знаю, о каких «эффектах» ты говоришь, – твердо произнес он. В его голосе не было ни злобы, ни раздражения, лишь усталая необходимость.

Не вставая с корточек, он провел по воздуху навершием посоха и тихо, словно доверительную тайну, произнес:

– Elivio.

Пространство вокруг троицы дрогнуло, и их накрыл мерцающий полупрозрачный купол света. Звуки леса – щебет птиц, шелест листвы – мгновенно стихли, сменившись гулкой безвоздушной тишиной.

– А теперь послушайте меня очень внимательно. – Голос Тейна приобрел гипнотическую ритмичную плавность, каждый звук врезая в сознание. – Вы никогда не видели того, что здесь произошло. Вы никогда не видели ни меня, ни того существа. Вы забрели в лес, и на вас напали мародеры. Они ударили вас, отобрали ценности, поэтому сейчас вам так плохо и в памяти – лишь путаница.

Взгляды Джорджа и Лили стали пустыми и стеклянными. Они смотрели сквозь Тейна, разум покорно поглощал новую версию реальности. На каждое его слово они медленно, как марионетки, кивали в знак согласия.

– А теперь уходите домой. – Тейн поднялся, его фигура вновь вытянулась в полный рост. – И лучше бы вам больше не гулять в этих частях леса.

Он сделал едва заметное движение посохом. Светящийся купол дрогнул и рассыпался на мириады искр, исчезнувших, не долетев до земли.

Увидев, как из ушей девушки и парня струится алая кровь, Тейн едва заметно поморщился. В основе этой гримасы лежала не брезгливость, а внезапно нахлынувшее чувство вины, терзавшее его изнутри. Осознание того, что малейшее его промедление в поединке с тварью стало причиной столь тяжких страданий этих людей, вызвало в нем горькое сожаление.

«Вероятно, невыносимо больно», – прошептал он, и слова затерялись в тишине.

Затем, совершив взмах рукой, юноша произнес заклинание:

– Elmyrius lavelle.

И вновь, подчиняясь незримой силе, действительность преобразилась: звуки мира вернулись, а телесные повреждения исчезли без следа, словно их и не было. Двое пострадавших, медленно поднимаясь на ноги, с потухшим, ничего не выражающим взором и обновленной памятью, покорно и безмолвно побрели прочь, даже не удостоив своего спасителя беглым взглядом.

Акт III. Точка отсчета

Рядом с заправкой, в отдалении от основного здания, одиноко стояла телефонная будка. Она была похожа на призрака из другого времени. Ее красная, или, скорее, выцветшая до грязно-розовой, краска облупилась, обнажив ржавеющую сталь, а стекла были мутными от пыли.

Такие сооружения уже стали подобны памятникам самим себе, немым свидетелям эпохи, когда мир не был опутан невидимой паутиной сигналов. Давно в них отпала всякая необходимость, и все же их изредка еще можно было встретить, словно упрямые артефакты, застрявшие на обочине прогресса, в таких вот забытых богом и людьми местах.

Хэнсон достала из кармана потертую монету, на мгновение задержав ее в пальцах. Ловким движением она закинула ее в узкую, почти незаметную щель аппарата. Монета прокатилась внутри с глухим одиноким лязгом.

Затем ее палец, уже по памяти, безошибочно нажал на ряд поржавевших кнопок. Цифры едва угадывались, их рельеф стерся тысячами таких же звонков в далеком прошлом. Но механизм, скрытый внутри, сработал.

И послышались гудки. Звонкие, металлические, с легким шипением на заднем плане. Сам факт того, что этот архаичный аппарат все еще был жив, казался чудом – маленьким упрямым анахронизмом, бросившим вызов самому времени.

– Алло?

На другом конце провода послышался женский голос, знакомый до боли, до слез. Он, усиленный акустикой будки, пронзил Леону насквозь, пронесясь гулом по всему телу и заставив сердце сжаться.

– Мам… – лишь выдавила она, сжимая пальцами холодную трубку так, что костяшки побелели.

Она отчаянно пыталась унять предательскую дрожь, пробивающуюся в голос.

– О боже, милая! – воскликнула Эмма, и в ее тоне сквозь помехи ясно читалась смесь облегчения и накопившейся тревоги. – Где ты была? Я не могла дозвониться до тебя уже который день! Я думала, что… что что-то случилось. С тобой все в порядке? Ты цела?

– Прости… – Рыжеволосая нервно улыбнулась, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Она быстро смахнула ее тыльной стороной ладони. – Мой телефон сломался и… как-то не было времени купить новый. Мне так жаль, что заставила тебя так волноваться.

– Главное, что ты в порядке, – прозвучал ответ, и даже через искажения, сквозь шипение и хрип давно отжившего свой век таксофона было слышно – мать улыбалась.

Она была счастлива уже тому, что слышит голос дочери, пусть и с таким опозданием. Эта простая, безоговорочная радость была таким ярким контрастом всему, что происходило вокруг, что у Леоны снова перехватило дыхание.

– У тебя все хорошо, милая?

Простые слова матери повисли в тишине будки, натыкаясь на плотную стену всего несказанного. Хэнсон, сама того не заметив, замолчала. Слишком много всего накопилось внутри. Целый водоворот событий, в котором она сама едва не утонула. Лео даже не знала, с чего начать. А главное – стоило ли?

– Да, – наконец выдохнула она, кивая, словно пытаясь убедить в этом не только мать, но и саму себя. Голос прозвучал приглушенно, но твердо. – Я… я еду к вам сейчас. Буду через пару дней.

С той стороны провода послышался сдавленный счастливый вздох, а затем безудержная сияющая радость.

– Правда? – воскликнула Эмма, и Леона сквозь помехи ясно представила ее улыбку, ту самую, теплую и беззаботную, что всегда согревала ее в детстве.

– Правда, – тихо подтвердила девушка.

Собственные губы непроизвольно потянулись вверх в ответ.

– Мы будем очень сильно ждать тебя, родная. Очень.

Пусть даже этот неловкий, скомканный и до смешного короткий разговор длился всего несколько минут, он смог сделать почти невозможное – усмирить бушующий внутри ураган эмоций. Словно нашлась та единственная точка опоры, за которую можно ухватиться, чтобы не утонуть в хаосе.

Страх от встречи с семьей, скопившийся за долгие годы разлуки, от обилия невысказанного и наболевшего, никуда не исчез. Он по-прежнему сжимал горло холодным комом, шепча о неловких паузах, о вопросах, на которые нет правдивых ответов, о пропасти, которая, возможно, успела образоваться за это время.

Но сквозь этот страх теперь пробивалось что-то иное. Что-то теплое и прочное. И Лео, прислонившись лбом к прохладному стеклу будки, наконец выдохнула. Она чувствовала себя не просто спасшейся – она чувствовала себя… лучше.

Девушка вернулась к машине, и ощущение легкости, дарованное звонком, стало быстро испаряться, вытесняемое томительным, ползучим беспокойством. Оно снова сжало ее внутренности холодными пальцами.

Сколько прошло времени? Она посмотрела на наручные часы, и сердце неприятно екнуло. Тейна не было уже слишком долго. Слишком для простой прогулки, чтобы размять ноги. Хоть он и не был беспомощным ребенком, но этот мир был для него полон своих неизвестных опасностей.

Правильно ли она поступила, позволив ему уйти одному? Для мага, выросшего в стенах цитадели, все здесь было новым, чужим и непонятным. Каждая тень, каждый звук могли таить угрозу, которую он не сумеет распознать. А его собственная ранимая, израненная прошлым душа могла вновь подвести его в самый неподходящий момент.

Тревога накатывала с новой силой. Девушка вглядывалась в опушку леса, куда он ушел, ожидая увидеть знакомую стройную фигуру в темной одежде. Но из-за деревьев никто не выходил.

Леона уже потянулась к ручке двери, ее пальцы сжали холодный металл, когда за окном что-то зашевелилось. Прерывистые шаги, и Тейн буквально ввалился в салон, тяжело рухнув на пассажирское сиденье.

Воздух тут же наполнился запахом леса, пыли и чего-то еще – едкого, чуждого. Вслед за ним прозвучал сдавленный болезненный стон, вырвавшийся из самой глубины его груди. Он откинул голову, закрыв глаза, а пальцы непроизвольно потянулись к ушам, скользнув по коже, на которой алели пятна засохшей темной крови.

Он почувствовал на себе взгляд и медленно повернул голову. Леона смотрела на него, застыв в полуобороте. В ее глазах читался не просто испуг, а целая буря недоумения, тревоги и немого вопроса, который висел в воздухе громче любого крика:

«Что с тобой опять произошло?»

Этот взгляд был словно ударом. В нем не было осуждения, лишь растерянность и отчаянная попытка понять, что за новые шрамы, видимые и невидимые, он принес с собой на этот раз.

– Похоже, что за мной началась охота. – Его голос прозвучал глухо, без единой ноты сомнения, лишь как констатация мрачного, неоспоримого факта. Он не смотрел на нее, уставившись в потолок салона, но каждый мускул на его лице был напряжен. – Мне самому от этого не радостно. Не хочу подвергать тебя опасности. Так что если ты уже немного отдохнула… то нам нужно выдвигаться. Сейчас же.

Его пальцы сжали край сиденья, выдавая внутреннее напряжение, которое он старался не показывать.

– Чем скорее мы доберемся до твоей деревни, тем лучше. Для всех.

Леона не отвечала. Она застыла, как изваяние, и смотрела на него с широко распахнутыми глазами. Воздух в салоне будто откачали, оставив лишь вакуум невысказанного шока. Она преувеличенно медленно моргнула, не отводя взгляда, пытаясь совместить в голове знакомые черты с тем, что только что услышала.

– С каких пор… – ее голос был тихим, почти шепотом, и каждое слово она выталкивала наружу с усилием, – …ты говоришь на моем языке?

Тейн замер. Его собственные мысли, еще секунду назад выстроенные в четкий план бегства, вдруг налетели друг на друга и рассыпались в прах. На ее языке? С чего бы это? Он не мог выучить его так скоро… И почему он понял каждое слово, вылетевшее из ее уст, без малейшего усилия, без той привычной задержки, когда Ру́вик переводил обрывки фраз? Это было… естественно. Как будто он слышал ее речь всю свою жизнь.

Ошеломленный, он поднял руку и коснулся своих губ, словно пытаясь на ощупь обнаружить чужеродное знание, затаившееся внутри. В его глазах отразилась та же глубокая, первобытная растерянность, что и в ее взгляде. Они сидели в гробовой тишине, разделенные внезапно рухнувшей между ними стеной, которую никто из них не возводил и не пытался разрушить.

***

– Тейн?

Но ответа не последовало. Только ровный гул двигателя да свист ветра в щелях заполняли тишину. Леона на мгновение отвела взгляд от дороги, устремленной в сумеречный горизонт, и скользнула взглядом по пассажирскому креслу.

Прошло уже несколько часов с их побега с заправки. Пейзаж за окном медленно менялся, уступая равнины редким перелескам, а небо окрасилось в глубокие вечерние тона. Леона, не выпуская руль из уставших рук, все это время украдкой наблюдала за ним. Она видела, как первоначальное напряжение постепенно покидало его плечи, как веки начали тяжелеть, а кивающая голова – все ниже склоняться к стеклу. Ла́йбрик окончательно сдался натиску изнеможения. Он крепко задремал, его дыхание стало глубоким и ровным. Отблески проезжающих фонарей скользили по его лицу, на мгновение высвечивая размытые тени под глазами и невероятную, почти детскую беззащитность в чертах.

– Ру́вик, ты здесь?

Ее голос прозвучал чуть громче шепота, приглушенного рокотом двигателя. Она боялась даже дыханием потревожить истощенный сон Тейна.

– Конечно, благородная Леона. – Из-за вороха темных волос пассажира выполз маленький комок света. – Я всегда здесь.

Девушка на мгновение отвела взгляд от дороги, погруженной в сумерки, и встретилась с двумя сияющими голубыми глазками.

– Ты можешь рассказать мне… что произошло?

Ру́вик замялся, его тельце сжалось, будто нехотя.

– Мы столкнулись с отродьем Хаоса, – наконец начал он. – Оно пришло, видимо, по тому же следу, что и мы.

Пока фамильяр неохотно выкладывал детали, пальцы Леоны все крепче сжимали обивку руля. Она вслушивалась в каждое слово, и с каждым новым предложением в ее голове роились все более тревожные мысли.

Откуда они взялись? Все ли теперь будет в порядке с теми людьми? Не осталось ли каких-то последствий? Что, если слухи все же разлетятся по округе? Внутренний голос язвительно шептал, что новых проблем, вроде расследований или паникующих обывателей, им сейчас не хватало больше всего на свете. Дорога вперед казалась уже не просто путем к спасению, а бегством с места преступления.

– Мне тебя за ручку теперь везде водить, что ли? – прошептала она в никуда, в сторону запотевшего лобового стекла, за которым плясали отражения одиноких фонарей. В ее голосе не было злости, лишь глубокая вымотавшая печаль и сожаление, пронизанное материнской тревогой. – Не нужно было отпускать тебя одного… Я же чувствовала, что это плохая идея.

Эти слова висели в салоне не как упрек ему, а как укор самой себе. Она представила его, вступающего в бой с чудовищем из кошмаров, пока она мирно разговаривала по телефону. И эта мысль была невыносимой. Его мир, со всеми его опасностями, не отпускал их. Он следовал за ними по пятам, и наивно было надеяться, что несколько часов дороги могут это изменить.

Плечи одеревенели, спина затекла, а веки наливались свинцовой тяжестью. С тихим покорным стоном девушка медленно свернула на обочину. Шины мягко зашуршали по гравию, и машина, наконец, замерла, ее двигатель продолжал тихо постукивать, нарушая звенящую тишину ночи.

Леона открыла дверь и вышла наружу. Холодный ночной воздух обжег легкие, заставив вздрогнуть. Она закинула руки за голову и потянулась, чувствуя, как мускулы спины и плеч протестуют, издавая тихое похрустывание. Она стояла так несколько мгновений, запрокинув лицо к небу, пытаясь вдохнуть в себя хоть каплю бодрости, хоть толику сил, чтобы продолжить этот бесконечный путь.

Пустое шоссе простиралось вперед, как бесконечная черная лента, растворенная в бездонном мраке. Асфальт, подсвеченный тусклым оранжевым светом редких фонарей, казался маслянистым и влажным, местами отражая бледный серебристый серп луны, висевший в зените. Царившую тишину изредка нарушал отдаленный рокот одинокой машины. Он нарастал, превращаясь в оглушительный рев, и так же внезапно стихал, растворяясь в глубине спящего леса, словно призрак, унесенный ветром.

С обеих сторон дорогу обступали густые леса, погруженные в непроглядный мрак. Деревья стояли как безмолвные исполинские стражи, их иссиня-черные силуэты едва проступали из тьмы, создавая гнетущее ощущение древней дремлющей силы. Ветер шептал в их спутанных кронах, и этот легкий непрерывный шелест был полон необъяснимой таинственности, словно сами тени перешептывались о чем-то ведомом лишь им.

Порой вдали, на гребне холма, возникала одинокая пара светящихся точек. Они медленно приближались, словно блуждающие огни, на мгновение выхватывая из тьмы клочок обочины и стволы сосен, чтобы затем с рокотом умчаться прочь и кануть в темноте, оставив после себя лишь звенящую пустоту.

И над всем этим – над дорогой, лесом и одинокой машиной – раскинулось безоблачное небо, усеянное мириадами холодных, беспощадно ярких звезд. Они сияли с таким ледяным равнодушием, словно были не просто светилами, а бесчисленными очами, взирающими с непостижимой высоты на затерянную в ночи пылинку, бегущую по тонкой нити асфальта через спящий мир.

Хэнсон бесшумно вернулась на водительское место, притворив дверь с тихим щелчком. Ее взгляд снова прилип к спутнику. В тусклом свете приборной панели его густые темные ресницы отбрасывали легкую дрожь на скулы, словно в такт невидимым сновидениям, что бродили под веками. Тихий, размеренный звук его дыхания казался теперь самым громким, самым важным звуком во вселенной. Ровный такт, под который, казалось, затаилось и стучало само сердце ночи. Бледный лунный свет, пробивавшийся сквозь стекло, мягко ложился на его лицо, выхватывая из полумрака скулы, нос и упрямый подбородок, делая черты одновременно хрупкими и отточенными, как у спящего эльфа из старой сказки.

Рука Леоны сама потянулась к бардачку. Нащупав знакомую упаковку, она осторожно достала несколько влажных салфеток. Аромат зеленого чая, нежный и чистый, едва уловимо вспыхнул в спертом воздухе салона.

Она наклонилась ближе, задерживая дыхание. Кончиками пальцев, боясь прикоснуться и разбудить, она повела прохладной салфеткой по его щеке, смывая засохшие темные дорожки крови. Будь он обычным человеком, вряд ли бы сейчас так спокойно дремал после схватки с порождением кошмара. Но ему, казалось, было все нипочем. Будто боль и усталость были для него старыми, привычными спутниками.

И тогда ее рука, словно обретя собственную волю, снова потянулась к его лицу. Она аккуратно, почти с благоговением, откинула непослушную черную прядь, упавшую на его лоб, и заправила ее за ухо.

– И за что ты мне на голову такой свалился? – тихо выдохнула Лео, больше не в силах сдерживать смесь нежности, усталости и легкого отчаяния.

Скомканные испачканные салфетки она закинула в боковое отделение двери, словно пытаясь избавиться не только от следов крови, но и от тяжести сегодняшнего дня.

Она откинула спинку кресла до упора, и все ее тело с облегчением отозвалось ноющей болью в мышцах. Веки налились свинцом. Прикрыв глаза, она прошептала в темноту салона:

– Ру́вик, я очень устала. Ты же сможешь разбудить нас, если… если что-то пойдёт не так? Верно?

Маленький комочек, притаившийся на приборной панели, захлопал глазами.

– Конечно, благородная Леона, – прозвучал ответ. – Спите спокойно. Я буду бдеть. Прослежу, чтобы все было в порядке.

– Спасибо. – Это короткое слово, полное безграничного доверия, сорвалось с ее губ чуть слышно.

Пока Тейн спал, отдавшись полностью исцеляющей силе покоя, Леона позволила себе последовать его примеру. Она погрузилась в сон. Тяжелый, без сновидений, но столь необходимый, что каждая клетка ее тела жаждала этой забытой пустоты.

Акт III. Тень могущества

Тейн резко дернулся, как от толчка, и его сознание прорвалось сквозь пелену тяжелого беспробудного сна. Он не знал, сколько прошло времени, минуты или часы. В салоне царил полумрак, но стекло уже не было черным. Его прорезали первые, жидкие лучи восходящего солнца, окрашивающие горизонт в бледные акварельные тона. Рассвет.

Инстинктивная, животная паника, знакомая каждому, кто просыпается в незнакомом месте, сжала его горло. Он метнул взгляд по сторонам, сердце заколотилось в груди, отдаваясь глухим стуком в висках.

И тогда он увидел ее. Леона спала на водительском сиденье, откинувшись назад. Ее рыжие волосы растрепались, а на лице застыло выражение глубокой, почти детской умиротворенности.

И эта простая картина подействовала на него сильнее любого успокоительного зелья. Все напряжение разом покинуло тело, плечи бессильно обмякли. Он медленно выдохнул, позволив спине вжаться в кресло.

– Она очень переживала за тебя, – послышался где-то сбоку тихий, словно шелест, голос Ру́вика. – Я ей рассказал о том, что произошло.

– Вот как… – задумчиво, почти про себя произнес Лáйбрик. Он прикрыл глаза, будто вновь переживая вчерашнюю схватку. – Благодарю. Леона не по своей воле оказалась втянута во все это. Она имеет право знать, какие бури следуют за нами по пятам.

– И даже имеет право знать, – с легким ехидным прищуром сияющих глазок продолжил Ру́вик, плавно перелетая на плечо хозяина, – почему ты так странно себя вел, когда показывал ей проекцию своего тайного места? Будто прикоснулся к раскаленному железу.

Тейн замер. Его взгляд уперся в потолок салона, где уже играли солнечные зайчики.

– Возможно, когда-нибудь, – наконец, сдержанно выдохнул он. – Но точно не сейчас. Мы не настолько близки, чтобы ворошить прошлое и вываливать друг на друга личные секреты. Некоторые двери лучше держать на замке.

Из его рта, будто легкое привидение, вырвался маленький клубок пара, тут же растворившийся в холодном воздухе. Утро было по-настоящему морозным, и стужа медленно, но верно просачивалась внутрь, наполняя пространство ледяной свежестью.

Его взгляд снова скользнул к Леоне. И теперь он заметил то, что упустил в первый миг, – легкую, едва уловимую дрожь, пробегающую по ее плечам. Сонная гримаса дискомфорта исказила ее спокойные черты.

Не раздумывая, Тейн сбросил с себя длинную темную рясу. Ткань, мягкая и плотная, была еще теплой от его тела. Он наклонился и бережно накрыл девушку, стараясь не потревожить ее сон.

И тогда ее обоняние, даже во сне, должно было уловить этот запах. Не просто запах ткани – это был его след. Аромат свежего ментола, чистый и резкий, как горный ветер, вплетенный в теплую глубокую ноту мускуса. Это был запах его магии, его энергии, его сути. Его собственный, ни на что не похожий запах, который теперь, как безмолвное признание, оставался сторожить ее сон.

Поймав себя на том, что застыл, словно завороженный, и слишком долго, слишком пристально смотрит на спящую девушку, Тейн резко отвернулся, будто уклоняясь от незримого удара. Внутри все сжалось от странной смущающей теплоты. Ему требовалось пространство. Воздух. Дистанция.

Он бесшумно вышел из машины, притворив дверь с таким расчетом, чтобы щелчок замка был не громче падения швейной иглы. Затем одно плавное, почти не требующее усилия движение – и он взмыл вверх, невидимой силой оттолкнувшись от земли. Он приземлился на покрытую росой холодную крышу автомобиля так мягко, что даже гравий на обочине не шелохнулся.

Устроившись поудобнее, он поджал колени и уставился на восток. Туда, где ночь медленно, но неумолимо отступала под натиском рассвета. Небо на горизонте превращалось в густо-синее, затем в лиловое, и вот уже первые по-настоящему золотые лучи прорезали пелену, окрашивая кромки облаков в алые и персиковые тона. Юноша сидел недвижимо, впитывая тишину и холодок утра, пытаясь в этом величественном спокойствии природы найти ответы на вопросы, что беспокойно роились в его сердце.

***

– Черт… Эти мародеры знатно нам всыпали. Голова до сих пор раскалывается, – пробурчал Джордж, с трудом приподнимаясь на локте и потирая затылок.

В висках отдавалась тупая знакомая боль, а в памяти – лишь обрывки: темные силуэты, удар, падение…

– Джордж, – тихо, но настойчиво позвала его девушка, появляясь в дверях с подносом в руках. Ее лицо было бледным, а в глазах застыла неотступная тревога. – Мы больше не пойдем в тот лес. Никогда. Ты слышишь меня?

Она поставила на небольшой столик тарелку с двумя аккуратными сэндвичами и кружку дымящегося кофе, аромат которого должен был бы утешить, но сейчас казался чужим и горьким.

– Да знаю я, знаю, – отмахнулся парень, стараясь не встречаться с ее взглядом. – Успокойся, больше ни ногой. Обещаю.

Его пальцы потянулись к смартфону, лежавшему на тумбочке. Джордж включил его, и экран осветил его лицо неестественным синим светом.

– Но зато… – в голосе прорвалась странная, почти виноватая нота, смешанная с непонятным для него самого возбуждением, – …фотки получились шикарные.

Он пролистал галерею в поисках тех самых шикарных лесных пейзажей, как вдруг его внимание привлекло одно видео. Иконка смазана. Оно явно было записано вчера, примерно в то время, когда, по его смутным воспоминаниям, они уже должны были лежать без сознания.

– Что?.. – тихо выдохнул парень. – Откуда? Не припомню, чтобы я что-то записывал…

Его палец, движимый внезапным холодным предчувствием, дрогнул и нажал на воспроизведение. Экран залило качающимся изображением. Высокая неестественная фигура, мелькавшая среди деревьев. Резкий нечеловеческий рык, от которого динамик захрипел. И главное – он сам, Джордж, на видео, уже падающий, но его рука с телефоном по инерции была поднята вверх, продолжая снимать. С каждой секундой его глаза открывались все шире, наполняясь не пониманием, а леденящим животным ужасом. Это не были мародеры.

– Да ладно… – Его голос сорвался на шепот. Затем, найдя в себе силы, он крикнул: – Лили! Лили! Иди сюда! Посмотри скорее!

Девушка выбежала из кухни, снимая на ходу фартук, и стремительно подошла к парню. Джордж, не говоря ни слова, с силой сунул телефон ей в руки. Лили скептически покосилась на экран, но стоило видео начаться, как все ее сомнения начали рушиться с пугающей скоростью. Сначала недоумение, затем нарастающее смятение. И, наконец, ужас, заставивший ее руку дрогнуть.

– Это же… Это мы? – прошептала она. – Это… не похоже на монтаж…

Она подняла на Джорджа широко раскрытые глаза, в которых читался немой вопрос и мольба о том, чтобы он все опроверг.

В этот момент на видео пошли резкие помехи, экран заполонили зеленые и фиолетовые полосы, и запись оборвалась, оставив после себя лишь гнетущую тишину.

Джордж резко вырвал телефон из ее ослабевших пальцев. Его глаза горели лихорадочным, почти безумным блеском.

– Я должен это выложить! – выкрикнул он. Пальцы с яростью забегали по экрану, тыкая в иконки соцсетей. – Ты понимаешь? Такое не снимешь постановочно! С этим видео я взорву интернет! Я стану популярным!

Он был уже не просто напуган – он был одержим. Опасность, которую они едва пережили, в его воспаленном сознании мгновенно превратилась в билет к славе.

Зайдя в свой аккаунт, где под ником гордо красовалось «2,750 подписчиков», он с лихорадочной скоростью вбил провокационное название: «ПРИШЕЛЬЦЫ в нашем лесу? ШОК! НАСТОЯЩИЕ КАДРЫ!» Загрузил злосчастное видео, палец замер на долю секунды над кнопкой «Опубликовать», а затем нажал ее с чувством, сродни тому, как сбрасывают бомбу с самолета.

– Ешь свой завтрак, а то на работу опоздаешь, – с усталостью в голосе сказала Лили и направилась на кухню.

Ее голос звучал как отдаленное эхо из другого, нормального мира, который уже начал рушиться.

Джордж, окрыленный своим «подвигом», с внезапно проснувшимся зверским аппетитом принялся уплетать сэндвич, который она для него приготовила. Он заглатывал куски, почти не пережевывая, и тут же тянулся к телефону, чтобы проверить – не пошли ли первые лайки, не появились ли комментарии. Он не видел в экране отражения собственного испуганного и жадного лица, он видел лишь будущую виральность и заветную галочку «проверенного автора». Буря, которую он сам и вызвал, была для него пока лишь приятным бризом грядущей славы.

***

Богиня скользнула вглубь цитадели, едва касаясь подошвами камня, и растворилась в вечном полумраке. Она без колебаний направилась к массивной, но неприметной лестнице, что вела в подземелья. Шаги эхом отдавались в сыром воздухе, пока она не оказалась перед монолитной каменной дверью, испещренной потускневшими рунами. Легким движением руки Джафи́т открыла ее, и тяжелый камень отъехал в сторону с глухим скрежетом.

Внутри открылась небольшая круглая комната, освещенная лишь призрачным сиянием, исходящим от огромной каменной чаши в центре. Над ней в воздухе медленно вращалась ослепительная сфера, пульсирующая скрытой мощью.

Сбоку раздался резкий металлический лязг, нарушивший гнетущую тишину. Джафи́т равнодушно, с холодным любопытством окинула взглядом помещение. Вдоль одной стены, скованные магическими серебряными цепями, сидели практически все, в ком текла кровь Лáйбриков. Их позы выражали как яростное сопротивление, так и горькое бессилие. Напротив них, вдоль другой стены, сидели, прикованные теми же цепями, несколько божеств. Их сияние померкло, силы иссякли.

– Мерзкая предательница… – прошипела одна из них, Эли́шва.

Ее голос, некогда подобный колоколу, теперь был хриплым и полным ненависти, словно она выплюнула эти слова, как яд.

Джафи́т не удостоила ее даже взглядом. Она бесшумно скользнула мимо остальных пленников, остановившись перед потрепанным Ви́лмотом. Он сидел чуть поодаль, склонив голову так низко, что его лицо было скрыто в тени, а поза выражала не столько поражение, сколько глубочайшую, сосредоточенную усталость.

– Прошу, не сопротивляйся. – Ее голос прозвучал холодно и ровно, без намека на сострадание, словно она диктовала неизменный закон природы. – Будет больно. Но, если воспротивишься, станет еще невыносимее.

Ви́лмот медленно поднял на нее взгляд. В его глазах, помутневших от боли и усталости, не было страха. Вместо этого на его исхудавших пересохших губах проступила кривая усмешка, полная неизбывной горечи и странного прозрения.

– Что бы ты и твой новый господин ни замышляли, – прохрипел он, и каждый звук давался ему с усилием, – знай… что ничего у вас не выйдет. – Он сделал паузу, чтобы перевести дух, и его взгляд стал пронзительным, словно он видел насквозь ее саму. – И тебя… он использует лишь в качестве своего инструмента. И выкинет в ту же секунду, когда ты выполнишь свое предназначение. Ты для него всего лишь расходный материал в великом уравнении власти.

Пальцы Джафи́т впились в волосы мужчины и резко оттянули голову назад, натягивая кожу на лбу. Она оказалась так близко, что он чувствовал ее дыхание, и сквозь стиснутые зубы с шипящей яростью процедила:

– Говори что хочешь, жалкий Хранитель. Но Хáос… Хаос ценит меня. Я – его самый преданный слуга, его правая рука. Я не предам его, как вы все когда-то предали самих себя. И он сдержит обещание, данное мне тысячи лет назад! В этом – единственная истина!

Ви́лмот, испытывая боль, не отвел взгляда. Его глаза, полные не физической муки, а невыразимой жалости и знания, что тяжелее любой пытки, смотрели ей прямо в душу.

– Я знаю, чего ты хочешь, Джафи́т, – прохрипел он. – Я знаю ту пустоту, что ты пытаешься заполнить. Но у всего… у всего есть своя цена. А то, о чем ты молишь его… имеет цену столь высокую, что даже Хáос не в силах ее заплатить. Его природа – разрушение, а не созидание. А даже если бы и мог… – Ви́лмот горько усмехнулся, – …то не стал бы так рисковать ради одной-единственной, пусть и самой ревностной, последовательницы. Ты для него – всего лишь средство. И ты себя исчерпаешь.

– Ты смеешь сомневаться в его могуществе?!

Ее голос прозвучал как удар хлыста, оглушительный и яростный. Пальцы впились в его волосы с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвут их с корнем, пытаясь физически вытравить из него саму мысль о возможности иного исхода.

– Нисколько. – Ответ оставался ледяным и невозмутимым, контрастируя с его исступлением. Он не сопротивлялся хватке, принимая боль как данность. – Я не сомневаюсь в его силе. Я сомневаюсь в его власти над тем, что уже обрело свою форму. Мир, что создали Старые Боги, давно живет по своим нерушимым правилам. Он развивается. Он растет. Он дышит. И нарушить законы его мироздания уже не под силу никому. Даже его создателю.

Он замолк на мгновение, давая ей вновь прочувствовать всю тяжесть этих слов.

– Жизнь за жизнь. Душа за душу, – проговорил Ви́лмот. Голос его приобрел вес вечного пророчества. – Таков порядок. И таков нерушимый закон самого Небытия, что древнее и твоего Хáоса, и Старых Богов. Ничто не возникает из ничего и не уходит в никуда. Все имеет свою цену.

Девушка в ярости и разочаровании отшвырнула Ви́лмота от себя. Не в силах удержаться, он рухнул на холодные камни. Джафи́т же резко выпрямилась во весь рост, ее фигура, озаренная зловещим светом сферы, выражала не сломленную волю, но кипящее бешенство того, кто услышал горькую правду и отказывается ее принять.

– Я и Хáос используем друг друга для достижения наших целей, – провозгласила она и брезгливо отряхнула руку, словно смахивая с пальцев не только прикосновение к его волосам, но и пыль его сомнений. – Это союз равных сил, преследующих общее видение.

– Слышал бы тебя сейчас твой «равный» союзник, – снова тихо и горько усмехнулся Ви́лмот. В его усмешке не было злорадства, лишь бездна сожаления к ее ослеплению. Он видел пропасть, в которую она с такой гордыней шагала, и знал, что никакие предостережения уже не остановят ее падения. – Услышь он эти слова… они стали бы твоим последним кощунством.

– Мне незачем бояться его гнева, – отрезала Джафи́т, высоко вскинув подбородок. – Я – Богиня. Я вознеслась и стою наравне с ним. Моя воля – закон, моя сила – основа мироздания. Он нуждается во мне.

– Новые Боги… Вы никогда и не были богами. Вы – лишь сосуды. Удобные вместилища для угасших сил Старых Богов. И те, чью мощь вы в себе несете, никогда не признавали вас истинными правителями. Им были нужны не преемники, а проводники. Одушевленные оболочки.

Он медленно, с огромным усилием, повернул голову, и взгляд скользнул по прикованным вдоль стены божествам – когда-то величественным, а ныне истощенным и обесчещенным.

– Осколки их сердец, что пылают в ваших грудьях… – прошептал он, – …могут даровать силу, но могут и отнять ее, умертвив носителя в одно мгновение. Вы никогда не были и не будете истинными богами. Вы все… всего лишь искусные фальшивки. Подделки, созданные для чужой цели. – Он замолк, чтобы перевести дыхание. – Каррáос… постиг эту истину. Но к тому времени было уже поздно. Ибо тьма уже точила его разум, и прозрение стало для него не свободой, а началом конца.

Джафи́т застыла, ее надменность на мгновение сменилась ледяным пронизывающим изумлением.

– Откуда… – Ее голос сорвался, и в нем впервые зазвучало не просто раздражение, а настоящая глубокая тревога, граничащая с яростью: – Откуда тебе все это известно?

– Все Хранители знают об этом. Это была не просто тайна. Это был наш долг. Молчание, которое рано или поздно кто-то из нас должен был нарушить, чтобы раскрыть вам глаза. Мой брат, Гервéрут, – имя прозвучало как стон, полный старой боли, – хоть и не стал Хранителем, но сам дошел до этой истины. И вместо того, чтобы возненавидеть вас за ваше неведение, он… пожалел.

Ви́лмот с трудом поднял взгляд, в его глазах стояла тень того давнего решения.

– Он попытался развить ваши способности. Укрепить связь между сосудом и силой, сделать ее неразрывной. Он искренне верил, что вы достойны звания истинных богов. Мой брат хотел доказать самим создателям, что они ошиблись, что вы не просто оболочки, а равные им сущности, рожденные из их же воли. А вы… Вы прокляли его. Нарекли ему вечные муки бессмертия и изгнали в чужой безжалостный мир. За то, что он осмелился показать вам путь к настоящей свободе. Вы предпочли остаться красивыми марионетками в ослепительных чертогах, чем последовать за тем, кто предлагал вам перерезать нити.

Мужчина медленно обвел взглядом богов, сидевших вдоль стены. Они не смели встретиться с ним глазами, их головы были низко склонены, а позы выражали не просто поражение, но и тяжкое, невыносимое бремя стыда. Затем его взгляд упал на Джафи́т, которая стояла, нервно сжимая и разжимая кулаки.

– Мой брат ошибся на ваш счет, – прозвучало тихо, но так, что каждый слог отдавался эхом. – Он видел в вас потенциал, искру, способную разгореться. Но вы… вы все недостойны не то чтобы называться богами – вы недостойны даже прикасаться к силам, что вам доверили.

Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в самое нутро каждого присутствующего.

– Пока ваш народ молил о помощи и погибал в огне… пока мой род, один за другим, ложился костьми, пытаясь защитить ни в чем не повинные души… вы прятались в своей обители. Для всей Эльгрáсии вы навсегда останетесь не Великими, а трусами, которые даже не попытались вступить в бой за тех, кто верил в вас. Вера в вас угасла не тогда, когда пал Эргрáд. Она умерла в тот миг, когда вы позволили ему превратиться в руины, предпочтя безопасность своих тронов долгу.

Боги по-прежнему ничего не говорили. Их молчание было красноречивее любых оправданий. Оно было признанием. Признанием самой горькой и унизительной правды.

– Что молчите? – раздался новый голос, резкий и насмешливый, будто скрежет стали по камню. Тáргназ, до этого хранивший гневное молчание, ухмыльнулся. – Где же вся ваша показная напыщенность? Великие небожители, взывающие к поклонению? Или правда вонзилась вам в глотки и не дает излить поток оправданий?

– Пусто тебе, брат мой, – тихо проговорил Ви́лмот, останавливая его. – Они ничего не ответят. Ибо любое их слово будет лишь подтверждением их позора. – Его иссякающие силы, казалось, сосредоточились теперь лишь в одном – в пронзительном, всевидящем взгляде, который он устремил на Джафи́т. – Но ты… Хоть ты и носишь титул Богини, но тьмы и порока в тебе скопилось столько, что хватило бы осквернить всю Эльгрáсию. Твоя любовь не преданность, а болезнь. Ты одержима химерой, что твой больной разум вылепил из страха и гордыни. Ты нестабильна и потому… – он сделал паузу, – …ты умрешь самой жалкой и забытой смертью. И никто ни в одном мире не будет хранить о тебе память. Твое имя станет прахом на ветру истории.

Джафи́т стояла, опустив голову, ее фигура казалась неестественно скованной. Плечи подрагивали мелкими частыми судорогами, а из груди вырывались странные прерывистые звуки. Нечто среднее между сдавленным хихиканьем и удушающим всхлипом. Казалось, ее разум, доведенный до предела, не мог решить, плакать ей или смеяться над всей этой нелепой трагедией.

И тогда комната содрогнулась. Не от удара, а от звука – оглушительного, раздирающего слух хохота, в котором не было ни капли веселья. Это был хохот чистейшего безумия, рвущийся из самой глубины ее искалеченной души. Великая обхватила себя за плечи, впиваясь пальцами в собственную плоть, и запрокинула голову так, что жилы на ее шее натянулись. Ее смех, больше похожий на вопль затравленного зверя, эхом отражался от каменных стен, и от этого леденящего душу звука по коже бежали мурашки даже у тех, кто давно забыл, что такое страх.

Смех резко оборвался, будто кто-то выключил звук. На смену ему пришла тишина, от которой закладывало уши, – куда более жуткая, чем предшествующий ей шум. Джафи́т выпрямилась, дыхание было ровным, а лицо – спокойным. Она аккуратно, почти небрежно, кончиками пальцев стерла единственную слезинку, выкатившуюся из уголка ее глаза.

– Знаешь, а тебе ведь почти удалось напугать меня, – отдышавшись, проговорила девушка. На ее губах играла слабая, почти безмятежная улыбка, от которой становилось еще страшнее. – Думаю, разговоров на сегодня достаточно.

Она резко выставила вперед ладонь. Невидимый удар заставил Ви́лмота прогнуться в дугу, словно его сломали пополам. Из его полуоткрытого рта, из самой сердцевины его существа стала сочиться пурпурная дымка. Густая, наполненная искрами угасающей жизни. Эта субстанция медленно, но неумолимо тянулась к руке Джафи́т и впитывалась в ее кожу, оставляя на мгновение слабые сияющие прожилки.

Мужчина дернулся в безмолвных конвульсиях, издавая лишь хриплые захлебывающиеся звуки. Улыбка Джафи́т становилась все шире, обнажая ровные белые зубы. Она наслаждалась этим. Не просто поглощением силы, а самим процессом страдания, каждой секундой агонии, что читалась в его глазах.

Она чувствовала запах его энергии – терпкий, как мускат, с дымным пряным шлейфом, словно аромат дорогого старого вина, которое томно испаряется на огне.

Увидев, как взгляд Ви́лмота закатывается, а тело обмякает, теряя последние признаки сознания, богиня остановилась. Она медленно, с наслаждением облизнула губы, словно пробуя на вкус остатки его мощи, и повернулась к сфере.

Подойдя вплотную, она протянула руку, и та самая пурпурная дымка, что она поглотила, теперь тонкой послушной струйкой потекла из ее ладони, обволакивая сияющий шар. Энергия вплеталась в его структуру, заставляя пульсировать чаще и ярче, пока последняя ее частица не исчезла внутри, не оставив и следа.

Джафи́т медленно наклонилась к сфере, и ее шепот был полон ядовитого торжества:

– Покажи мне юного Тейна.

Услышав это имя, воздух в камере словно наэлектризовался. Даже обессиленные боги встрепенулись, а цепи зазвенели тихим тревожным хором. Но самым резким был вздох Ви́лмота. Преодолевая невыносимую боль и опустошение, он с нечеловеческим усилием резко поднял голову и уставился на сияющий шар.

Поверхность сферы задрожала, затем прояснилась, показав изображение уютной, залитой солнцем деревни. Картинка сменилась, и вот он – Тейн. Не изможденный беглец, не сломленный юноша, а живой, настоящий. Он стоял, разговаривая с какой-то рыжеволосой девушкой, и на его лице, которое Ви́лмот помнил лишь сосредоточенным или скорбным, сияла беззаботная открытая улыбка. Он смеялся, и этот звук, долетевший сквозь магический инструмент, был самым болезненным ударом.

В груди Ви́лмота сжалось, но не от новой боли, а от внезапного всепоглощающего облегчения, столь острого, что оно стало почти невыносимым. Тейн жив. Он цел. Он в полном порядке. И этот миг безмятежного счастья на его лице был одновременно величайшим утешением и самой изощренной пыткой, ведь теперь Джафи́т видела его тоже.

Тáргназ, не отрываясь, смотрел на сферу, и его обычно непроницаемое лицо исказила гримаса сдавленной агонии. Губы его сжались в тонкую белую линию. Почему-то именно сейчас, глядя на беззаботного сына, которого он не видел таким никогда, его накрыла волна такого всепоглощающего стыда.

Он любил своего сына. Эта любовь всегда горела в нем яростным неугасимым пламенем. Но он не умел заботиться. Не умел проявлять нежность. В его мире, выкованном из льда и стали, любовь выражалась лишь в готовности сделать объект этой любви сильным, несокрушимым, способным выжить в любых условиях. И потому он был жесток.

Каждый крик Тейна от боли, каждый слезный взгляд, каждый подавленный стон – все это разрывало его собственную душу на клочья. Но он стоял недвижимо с каменным лицом, веря, что каждый глоток яда и каждая унизительная насмешка куют в мальчике тот самый стальной стержень, без которого род Лáйбриков падет.

И лишь сейчас, видя, как его сын по-настоящему счастлив вдали от него, Тáргназ с ужасающей ясностью понял, насколько же он был слеп и глуп. Он принял шлак за сталь, а слом – за закалку. Он пытался построить неприступную крепость, а возвел лишь холодную пустую башню одиночества, из которой его сокровище сбежало при первой же возможности.

Но сделанного не воротишь. Ни один яд не мог сравниться по горечи с этим осознанием. Его сын, его чадо, его надежда и наследие… теперь терпеть не может собственного отца. И этот приговор, вынесенный ему его же прошлым, был страшнее любых цепей.

Слабым здесь был только Тáргназ, скованный тисками собственных извращенных представлений о силе и долге. А Тейн, вопреки всей этой жестокости, вырос по-настоящему сильным. Но сила эта была куплена непомерной ценой.

Ценой глубоких неисцелимых травм и всепоглощающего одиночества, что стало его второй кожей.

Даже его родной дядя, Ви́лмот, со всей своей искренней заботой не смог заполнить эту зияющую пустоту. Его попытки были островком тепла в ледяном океане, но они не были способны растопить лед, намерзший за годы. Быть с юным заклинателем постоянно Ви́лмот не мог. Узы долга и иные обязательства разводили их по разным углам жестокого мира. И он не знал всего. Не знал всей полноты ужаса, что день за днем разворачивался в стенах большого, холодного и по-настоящему страшного дома Лáйбриков.

А когда узнал – было уже слишком поздно. Юный хранитель к тому моменту уже прошел через все в одиночку. Он выстроил свои собственные, неприступные стены и научился обходиться без помощи и спасения. Предложение поддержки теперь было бы не спасением, а лишь горьким напоминанием о том, что прийти она могла лишь тогда, когда в ней уже не было нужды.

Джафи́т тихо хихикнула. Она бросила последний томный взгляд на застывшее в сфере изображение, на улыбку, которую она была намерена стереть.

– Скоро встретимся, мой милый Тейн, – промурлыкала она, развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь на своих пленников.

Тяжелая каменная дверь с грохотом захлопнулась за ее спиной, оставляя позади лишь отзвук шагов, зловещее эхо ее обещаний и леденящий душу страх за судьбу юного заклинателя.

Акт III. Невинный цветок

Они остановились в небольшом неприметном городке, что попался им на пути, словно мираж на пыльной ленте шоссе.

Ру́вик сидел на плече хозяина, искусно прячась в чаще его темных волос от любопытных и потенциально опасных взглядов местных жителей.

– Почему я начал понимать их язык? – тихо, почти себе под нос, спросил Тейн, склонив голову к фамильяру, чтобы его не услышали прохожие.

В его голосе сквозило не столько недоумение, сколько настороженность, будто он обнаружил в себе необъяснимый и, возможно, нежелательный симптом.

– Довольно занимательный вопрос. – Сияние фамильяра слегка пульсировало в такт размышлениям. – Твое тело и разум… адаптируются. Медленно, но верно привыкают к новым условиям. Со стороны может показаться, что все происходит стремительно, но на самом деле процесс идет в разы медленнее, чем должен бы при правильном, контролируемом переходе через портал. – Ру́вик сделал паузу. – А тебя, если уж на то пошло, просто швырнули. И теперь твоя сущность инстинктивно учится выживать в новой среде, впитывая ее правила, включая речь.

– Вот как… – Хранитель хмыкнул, его пальцы задумчиво потянулись к подбородку.

Это открытие не принесло облегчения. Оно означало, что границы между ним и этим миром начали стираться, и он не мог контролировать, что именно его сущность решит впитать в себя дальше.

Пока они шли по улице, Тейн все отчетливее замечал на себе тяжелые изучающие взгляды прохожих. Некоторые, встретившись с ним глазами, тут же отворачивались и начинали возбужденно шептаться. Дети, не обремененные нормами приличия, и вовсе показывали на него пальцами, громко спрашивая что-то у родителей.

Внезапно к нему, почти выпрыгнув из толпы, подбежала молодая девушка. Ее глаза горели возбужденным любопытством.

– Это же ведь вы на видео? – радостно выпалила она, не скрывая восторга.

Тейн замер, ощущая, как по спине пробежал холодок. Ру́вик на его плече напрягся.

– Что? – переспросил юноша, медленно поднимая одну бровь. – Что значит «видео»?

Девушка, не обращая внимания на его настороженность, лихорадочно провела пальцем по экрану своего смартфона, подошла еще ближе и сунула телефон ему прямо под нос.

– Вот же, смотрите!

На экране, под размытым кричащим заголовком, замерло изображение. И это был он. Четко и неоспоримо. Он сам, в том самом лесу, с посохом в руке, а на заднем плане – смутные очертания отродья. Кадр был снят с дрожащей, неустойчивой руки, но его лицо, искаженное концентрацией, было узнаваемо с первого взгляда. Юноша искоса посмотрел на незнакомку с телефоном в руках.

«Неужели это иллюзия? – мелькнуло в сознании заклинателя. – Но как такое возможно, если я был убежден, что местные жители не ведают магического искусства?.. Эта девушка – подруга того парня? Но когда он умудрился показать ей это, ведь мы находимся далеко от места, где все произошло… Или же это сродни магическим письмам – иллюзорный образ, что можно передать сквозь пространство?»

В тот миг мир для Тейна сузился до этого маленького светящегося прямоугольника. Тихий шепот за спиной, любопытные взгляды – все это обрело новый, зловещий смысл. Они были не просто странными. Они были узнанными. И его тайна, его существование в этом мире, только что перестала быть тайной.

«Почему все уставились на меня? Неужто и они видели? – металась мысль, звуча в голове срывающимся, дрожащим отзвуком. – Может, подменить их воспоминания? Едва ли они вновь увидят эту иллюзию. Наверное…»

Он инстинктивно перевел взгляд на Леону, ища в ее лице поддержки или ответа, но увидел лишь панику.

– Скажите, это ведь вы? – вновь, уже настойчивее, переспросила девушка, тыча пальцем в экран и с любопытством разглядывая хранителя.

– А… Ну… – Тейн попытался что-то вымолвить, но язык заплетался, а в голове звенела тревога.

Внезапно он почувствовал резкий рывок за руку. Леона, не говоря ни слова, с силой потянула его за собой, стремительно пускаясь почти что в бег.

– Чего?.. Эй, Леона! В чем дело? – воскликнул он, спотыкаясь и пытаясь освободить руку, но ее хватка была стальной.

Он на ходу перевел взгляд через плечо. Девушка стояла на том же месте, с немым вопросом и разочарованием провожая их взглядом. Затем он снова посмотрел на затылок рыжеволосой, упрямо пробивающей путь сквозь редких прохожих.

– Что такое, Леона? – продолжал он, его голос дрогнул от смеси растерянности и нарастающего раздражения. – Ответь же!

Но в ответ ему была лишь тишина, прерываемая ее тяжелым учащенным дыханием. Это молчание раскаляло тревогу внутри него, превращая ее в колючее беспомощное раздражение. Юноша еле поспевал за стремительным шагом, пару раз его нога заплеталась о неровности тротуара, но, прежде чем он мог упасть, ее мертвая хватка на запястье вытягивала его вперед, заставляя снова нагонять неумолимый ритм.

Двоица влетела в грязный, заставленный мусорными баками переулок. Тейн с силой вырвал свою руку из ее сжимающих пальцев и нервно, почти яростно поправил складки своей рясы, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства.

– Может, объяснишь уже наконец, что происходит? – Его голос прозвучал резко, с явной толикой накопленного гнева и недоумения.

– Что происходит? – почти истерично встревоженным голосом вторила его вопросу Хэнсон. – Что происходит?! Почему ты не стер видео? Ты же видел, что тебя снимают!

После недолгой напряженной паузы в ее голове туман немного рассеялся. Леона тяжело, сдавленно выдохнула, и все силы разом покинули ее. Она почти рухнула на корточки, спина со стуком ударилась о шершавую холодную стену. Ладони вцепились в собственное лицо, пальцы впились в кожу, словно она пыталась спрятаться, скрыть его и себя от всего этого кошмара.

Тейн ничего не знает. Абсолютно ничего о мире, в котором ему теперь приходится существовать. О силе, которую имеют эти маленькие светящиеся коробочки. О том, как одно случайное видео может вмиг разнести его образ по всему свету, превратив в сенсацию, в мишень. Он был могущественным заклинателем в своем мире, но здесь оказался беспомощным ребенком, не знающим самых простых и самых страшных правил игры.

– Прости, – тихо, почти шепотом пробормотала рыжеволосая, так и не поднимая головы. – Я не должна была на тебя злиться…

Тейн завел руку за спину и с легким смущением почесал затылок.

– Да ладно… – пробормотал он, отводя взгляд в сторону. – Тебе не за что извиняться. Это я… я должен просить прощения. За то, что поставил тебя в такое неудобное положение.

Девушка глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями, и наконец опустила руки.

– Но теперь у нас большие проблемы, Тейн. Те люди, которых ты встретил в лесу… они записали все на видео. – Она ненадолго замолкла, подбирая слова, чтобы объяснить. – Видео – это… как способ сохранить кусочки жизни. Моменты, которые хочешь запомнить. Почти как иллюзия Эльграсии, которую ты мне показывал. Представь, что ты можешь поймать лучший момент и сохранить его, чтобы пересматривать снова и снова. Это то же самое, только в моем мире для этого используется не магия, а специальные устройства. Телефон или камера. И этот записанный момент можно… разослать. Показать тысячам, миллионам других людей за считаные секунды.

Немного успокоившись, Хэнсон с усилием поднялась на ноги.

– Как же все сложно… – тихо, словно делая неутешительное открытие, пробормотал себе под нос заклинатель.

Глубина пропасти между их мирами становилась все очевиднее и опаснее.

– Просто… не уходи больше один, ладно? – Леона мягко улыбнулась, но эта улыбка не дотянулась до ее глаз, в которых по-прежнему плавала тревога. – Ни на шаг. Пока мы не найдем того, кто тебе нужен.

Ее слова повисли в воздухе не просьбой, а мольбой и единственно возможным планом в сложившемся хаосе.

Теперь им было необходимо найти пути к отступлению. Мысль о том, что запись уже гуляет по сети, отзывалась ледяным ужасом. И только богу, или богам, было известно, сколько глаз уже уставилось на его лицо, на его посох, на неестественное сияние заклинаний.

Все, конечно, можно было списать на монтаж, спецэффекты и прочие диковинки ее мира. Но кто знает, что скажут те самые двое, Джордж и Лили, если их найдут? Согласятся ли они играть по этой удобной версии? Или их память даст сбой и выдаст что-то еще более невероятное?

От этих мыслей, бегающих по замкнутому кругу, голова буквально разрывалась на части. Они стояли на краю, где один неверный шаг мог обрушить на них весь интерес, а затем и гнев целого мира.

– А сейчас… просто подожди меня здесь, – задумчиво, уже отходя к выходу из переулка, бросила Леона. Ее взгляд был прикован к оживленной улице. – И никуда не уходи. Ру́вик, – ее голос стал тверже, – ты здесь за главного.

Когда же она вновь, уже на прощание, велела ему оставаться на месте, юноша лишь молча кивнул в ответ. Он отошел к глухой заляпанной граффити стене дома и прислонился к ней, стараясь слиться с бетонной поверхностью.

Одним только своим внешним видом Тейн привлекал слишком много внимания. От предложения переодеться в одежду Леоны он наотрез отказался еще в самом начале пути – его ряса и посох были не просто одеянием, а частью его идентичности, доспехами души. Но здесь его образ, который в Эльгрáсии, возможно, и считался чем-то обыденным для хранителя, выглядел как костюм для съемок в фэнтези. Одеяния вызывали уйму вопросов, недоуменных взглядов, и, в чем они только что убедились, это могло привести к серьезным последствиям. Он был как яркая птица, залетевшая в стаю воробьев, – прекрасный, но чужой.

– Ну и хлопот же от тебя, хранитель, – пробурчал Ру́вик, его сияние мерцало раздраженными всполохами.

– Не моя вина, что я оказался в мире, про который не знаю ровным счетом ничего! – парировал Лáйбрик.

Он скрестил руки на груди, отгораживаясь от упреков.

– Вот именно! – воскликнул фамильяр, запрыгав на его плече так, что пряди волос колыхнулись. – Ты, считай, один в совершенно чужом и враждебном месте! И при этом умудрился потерять бдительность! Позволил какому-то щенку с коробочкой запечатлеть себя!

– Раз уж ты такой умный, – обиженно пробормотал заклинатель, отводя взгляд в сторону, – вот и направляй меня. Я же ничего не понимаю в этих… технологиях и обычаях.

– Мне тебя что, всю жизнь поучать? – возмутился комочек, и его голос на мгновение стал громче и пронзительнее. – Не забывай, кем я являюсь! Я – часть твоей же души, твоя отраженная мудрость, которой рано или поздно придется снова слиться с тобой воедино! Сегодня я есть, а завтра… завтра меня уже может и не быть. Ты уже давно не тот ребенок, что прятался в библиотеке. Ты должен сам учиться! Набивать шишки, ошибаться, падать и делать из всего этого выводы! Я могу быть твоим компасом, но идти ты должен сам!

Тейн промолчал. Гнет этой тишины был красноречивее любых слов. Он понимал, что Ру́вик прав. Каждая нота в его голосе звучала горькой истиной, от которой некуда было деться. Но от этих слов на душе стало тяжко и тоскливо, будто на нее опустилась свинцовая пелена.

За время, проведенное вместе, фамильяр стал для него куда большим, чем просто духовным проводником. Он был вторым, пусть и ехидным, наставником, голосом разума в кромешной тьме и, что самое главное, первым и единственным настоящим другом. В тех ледяных залах Эргрáда, где каждое слово оборачивалось ловушкой, а каждое доверие – ошибкой, лишь этот сияющий комочек света оставался единственным существом, с которым он мог быть собой. Без масок, без страха, без необходимости казаться сильным.

И мысль о том, что в один не самый прекрасный день этот насмешливый мудрый голос должен будет раствориться в его собственной душе, – пугала его до дрожи. Лáйбрик отчаянно не хотел об этом думать, отгонял эти мысли, как назойливых мух. Ведь сам факт, что Ру́вик не исчез мгновенно после того, как осколок сердца Црáлхела слился с его собственным, уже был аномалией. Нарушением всех известных ему законов и пророчеств. Эта странность, эта отсрочка была одновременно и подарком, и самым изощренным мучением. Ведь она давала ему вкус дружбы, которую он однажды будет обязан похоронить в себе самом.

– Не печалься ты так. – Голосок Ру́вика прозвучал мягче, потеряв свой привычный ехидный оттенок. Он прильнул к щеке Тейна. – Пока я здесь, буду помогать тебе всем, чем смогу. Но тебе все равно нужно учиться. Учиться стоять без чьей-либо поддержки. Быть независимым не только от чужой помощи, но и от чужого мнения.

– Я знаю, знаю, – тихо ответил юноша. – Благодарю за наставления.

– Не стоит, – прозвучал ответ. – Это мой долг. Как верного помощника… и друга.

В этих словах не было высокомерия или покорности. Было простое, ясное признание: их связь – не только магия, но и выбор. Выбор быть рядом, несмотря ни на что. И в этой хрупкой сияющей точке, затерянной в грязном переулке чужого мира, Тейн почувствовал, что, пока Ру́вик с ним, он способен вынести даже мысль о грядущем расставании.

Лео вернулась в переулок спустя от силы минут двадцать, ее шаги отдавались от стен быстрым эхом. Увидев, что юноша все еще ждет на месте, прислонившись к стене в тени, как она и велела, девушка облегченно выдохнула, сбрасывая с плеч невидимое напряжение. Молча она протянула ему бумажный пакет.

– Я купила тебе одежду. Тебе стоит переодеться. Сейчас.

Тейн отшатнулся, будто ему предложили примерить ядовитые лианы. Его лицо выразило полное и немое непонимание. Что могло быть не так с его рясой?

– Зачем мне это? – Его голос прозвучал резко, он скрестил руки на груди. – Что не так с моей одеждой?

– Послушай, – вздохнула Леона, в голосе зазвучали нотки усталого терпения, с каким говорят с капризным ребенком, не видящим очевидной опасности. – Ты слишком сильно выделяешься. Я пытаюсь сделать как лучше, чтобы не навлечь на нас еще больше проблем. – Она выудила из пакета толстовку темно-серого, мышиного оттенка. – Может, поначалу тебе это покажется непривычным и не таким удобным, но так будет безопаснее. Я постаралась выбрать что-то нейтральное. Смотри, – она тряхнула вещью, – здесь даже есть капюшон. Если ты накинешь его на голову, это поможет скрыть твое лицо. Тебя будет сложнее узнать, понимаешь?

Одежда этого мира казалась ему не просто чужой – она была воплощением вульгарной практичности, лишенной какого-либо намека на достоинство и символику. Сам факт того, что ему придется облачиться в эти мягкие безликие тряпки, воспринимался как личное оскорбление и болезненный удар по его гордости.

– Моя одежда не выглядит такой уж и грязной, – возразил он, в его голосе звенела обида. Он с вызовом посмотрел на Леону, приподняв бровь. – А свое лицо я могу скрыть при помощи иллюзии. Это куда надежнее любого капюшона.

– Ага, – тут же вклинился Ру́вик. – Вот только сколько ты продержишь это заклинание? Пусть ты и сильный заклинатель, но постоянное поддержание иллюзии – это как нести на плечах полный воз гранита. Оно вытянет из тебя все силы до последней капли. Или ты хочешь ни с того ни с сего рухнуть без чувств посреди улицы? Будет очень неловко, когда это случится и твое заклинание рассеется, показав на всеобщее обозрение то самое лицо, которое разлетелось по всему свету.

Двое против одного – бой заведомо нечестный. Леона смотрела с настойчивой мольбой, Ру́вик – с неоспоримой логикой. Тейн сморщил нос, словно учуяв неприятный запах, и раздраженно фыркнул, понимая, что его загнали в угол.

– Ладно, – сдавленно, сквозь зубы выдохнул он, смиряясь с неизбежным. – Я переоденусь.

– Тогда переодевайся, – кивнула Леона, все еще настойчиво держа пакет в вытянутой руке.

– Прямо здесь? – Его голос сорвался на пол-октавы выше, в нем плескалось неподдельное возмущение. – Ты обезумела? А если кто-то увидит? – Он окинул взглядом грязные стены переулка, словно в каждой тени ему мерещился зритель. – Ты хоть представляешь, как это… унизительно?

– Никто тебя не увидит. – Она говорила спокойно, но ее слова лишь сильнее распаляли его. – Я отвернусь, если тебе так будет спокойнее.

С каждым ее разумным, практичным предложением последние опоры его достоинства рушились, как подточенные столбы. Его гордость, и без того уязвленная необходимостью носить чужую одежду, была растоптана в прах. И сама мысль раздеться прямо здесь, на глазах у мира, была глубоко отвратительна. Он с горечью вспомнил, что девушка уже видела его беспомощным, окровавленным, едва ли не в неглиже, а это… это было унижением. Нет. Это было выше его сил.

– Нет! – вырвалось у него, и это было уже не возмущение, а почти отчаянный крик. – Нет, нет и еще раз нет! – Его лицо и шея залились густым румянцем, а кончики ушей пылали, словно раскаленные угли. – Дойдем до твоей машины, и там… там я переоденусь. Там будут стекла. И двери.

– Конечно. А по пути к машине привлечешь еще больше внимания в этом, – снова вклинился Ру́вик.

– А ты вообще на чьей стороне?! – уже по-настоящему обиженно возмутился брюнет, уставившись на фамильяра горящим взглядом.

– Я на стороне здравого смысла, – невозмутимо парировал комочек.

– Да тут нет никакого здравого смысла! – почти выкрикнул Тейн, разводя руками в отчаянии.

– Признай, что ты просто стесняешься, – продолжил подначивать Ру́вик, и его сияющие глазки-бусинки лукаво прищурились. – Невинный цветочек, никогда не раздевавшийся у кого-то на глазах.

Последнее замечание достигло цели. Тейн вспыхнул так, будто его подожгли. Щеки пылали алым пожаром; казалось, еще немного – и от переполняющего стыда и ярости над его головой действительно пойдет пар.

– Ладно! – выдохнул он, сдаваясь под натиском неумолимой логики и едких насмешек. – Я переоденусь. Только… – он сердито, почти яростно ткнул пальцем в сторону Леоны, – …отвернись!

Акт III. Полевые цветы после дождя

Из-за всей суматохи они напрочь забыли об изначальной цели своего заезда в этот город. И лишь громкое предательское урчание, прозвучавшее из живота Тейна и тут же подхваченное тихим откликом из желудка Леоны, оглушительно напомнило: с самого утра они и куска хлеба во рту не держали.

– Чуть дальше будет еще один городок, совсем недалеко, – вслух задумалась девушка, сворачивая с основной трассы на пустынную дорогу. Ее плечи болезненно ныли от многочасового напряжения. – Там и остановимся немного передохнуть, иначе я умру раньше, чем мы доберемся до деревни.

Она одной рукой потерла затекшую шею, недовольно морщась от простреливающей боли. И тут же, поймав на себе взгляд Тейна, спохватилась.

– Это шутка, – поспешно пояснила она, чувствуя, как нарастает знакомая усталость от необходимости постоянно фильтровать свою речь. – Я просто… очень устала. Не в буквальном смысле.

– Хорошо, – кивнул Тейн, с облегчением отмечая, что напряжение немного спало. Его собственный желудок скрипнул, напоминая о пустоте. – Отдохнуть… это разумно.

Он наблюдал, как Леона потирает шею, и впервые за день заметил темные круги под ее глазами.

«Она действительно на пределе», – мелькнуло у него в голове.

В Эльгра́сии он редко задумывался о таких простых вещах, как еда и сон для себя, а уж тем более для кого-то другого.

Солнечные лучи, словно растопленное золото, играли на поверхности лобового стекла, ослепляя и создавая призрачные блики. Дорога впереди простиралась утомительно ровно, а небо над головой было неестественно ясным, синим, без единого облачка. Оно растворялось в мареве у горизонта, словно бездонная альтановая лента. Слишком чистое, почти стерильное, будто его выкрасили за ночь, стараясь скрыть все следы грязи и хаоса.

Окна машины были слегка приоткрыты, и в салон, смешиваясь со спертым воздухом, врывался настырный свежий ветерок. Он нес с собой густой, пьянящий коктейль ароматов: пыльной полевой полыни, сладковатого клевера и едкой, но приятной свежести скошенной у обочины травы.

– Ты не против? – Девушка мельком, оторвав глаза от дороги, бросила взгляд в сторону Тейна. Ее пальцы потянулись к панели магнитолы.

Тихий щелчок – и ненавязчивая мелодия мягко наполнила собой все свободное пространство салона, заглушая ровный гул мотора. Неосознанно все ее тело начало откликаться на ритм: голова едва заметно покачивалась, а подушечки пальцев, лежащие на руле, отстукивали неслышный барабанный бой. Она на мгновение закрылась от всего. От бесконечной дороги, от тревог, от молчаливого спутника, полностью погрузившись в простую, бездумную гармонию момента.

За окном мелькали тени от придорожных деревьев. Они сплетались на раскаленном асфальте в причудливый, постоянно меняющийся узор. Будто темный танец, который, казалось, пульсировал и извивался в такт ритму из динамиков.

Возникало странное, почти обманчивое ощущение. Эта беззаботная поездка на машине казалась таким простым, таким обыденным чудом. Словно никакие тени не нависали над их будущим. Словно не существовало трещин между мирами, готовых изрыгнуть порождения древнего Хаоса. Словно сами боги, вершащие свои игры, и не думали сходить с небес. На мгновение можно было поверить, что единственная вселенная – это та, что ограничена лобовым стеклом, а величайшая угроза – это засыпать за рулем от убаюкивающего жужжания шин.

Это была иллюзия, хрупкая, как мыльный пузырь, но так сладостно было позволить ей окутать себя хотя бы на эти несколько миль.

Тейн сидел неподвижно, его профиль четко вырисовывался на фоне мелькающего за окном пейзажа. Спокойное, почти отрешенное выражение лица, устремленного к горизонту, заставило ее задуматься. Щемящее, несвоевременное «что, если?..» пронеслось в сознании.

Что, если бы их встреча произошла при других обстоятельствах? Если бы Тейн родился и вырос здесь, в ее мире, где законы физики незыблемы, а магия – удел книг и фильмов? Его жизнь сложилась бы иначе. Возможно, он жил бы в стеклянном каньоне мегаполиса, где небоскребы пронзают дымчатое небо, а улицы гудят бесконечным потоком машин и людских голосов.

В этом мире он мог бы быть студентом. Таким же, как тысячи других, с рюкзаком за плечами и наушниками в ушах. Он мог бы просиживать ночи в библиотеке, уставившись в экран ноутбука, или увлеченно спорить на семинарах по квантовой физике, а его главной заботой были бы предстоящие экзамены, а не судьбы вселенных.

Его пытливый ум, лишенный необходимости выживать, нашел бы себя в науке. Астрономия, космология – что-то, что позволяло бы ему, как и сейчас, устремлять взгляд за пределы известного. Только вместо того, чтобы сражаться с тварями из иных измерений, он вычислял бы траектории далеких комет или моделировал рождение звезд в тиши университетской обсерватории.

Его вселенная была бы полна не магических угроз, а неразгаданных тайн, каждая из которых открывала бы новые горизонты. Это существование напоминало бы плавание по безбрежному звездному океану, где каждое открытие рождало чистое, пьянящее вдохновение.

Уголки губ Леоны непроизвольно дрогнули в легкой печальной улыбке. Но фантазия рассыпалась так же быстро, как и возникла. Она не могла представить его иным. Слишком уж чуждым, слишком инородным телом выглядел он в этом мире. Он был песчинкой из иной реальности, занесенной в ее мир случайным вихрем, и никакие альтернативные сценарии не могли этого изменить.

Машина, сбавив ход, начала вползать в объятия спящего городка. Пейзаж за окном медленно преображался: сочные зеленые поля и перелески отступали, уступая место скромным, немного обветшалым домикам с покатыми крышами и аккуратными палисадниками.

И вот, впереди, словно возникнув из воздуха, показалась их цель – гостиница. Небольшое приземистое здание из темного кирпича. Оно утопало в зелени разросшегося сада, клумб с полевыми цветами и нескольких старых кленов, отбрасывающих длинные тени.

Машина плавно свернула на подъездную дорожку, и тут же изменился звук – ровный гул асфальта сменился настороженным шуршанием шин по серому гравию. Она медленно проползла несколько метров и замерла на почти пустынной парковке, где стояла всего пара машин. Тейн и Леона зашли внутрь гостиницы и подошли к стойке администратора. Девушка протянула несколько мятых купюр:

– Нам один номер. На день.

Она почувствовала, как по щекам разливается горячий румянец, и, потупив взгляд, торопливо добавила:

– С отдельными кроватями.

Послышался монотонный стук пальцев по клавиатуре, пока администраторша, щурясь, водила взглядом по экрану. Воздух в маленьком фойе пах пылью и старым ковром. Наконец, раздался финальный щелчок, и девушка, не глядя, протянула Леоне два ключа с массивными брелоками и жестом указала вглубь коридора.

Их пристанищем на ближайшее время оказалась небольшая комнатка, где будто сам воздух был экономно распределен. Белоснежные, чуть пожелтевшие у потолка стены отражали мягкий безжизненный свет от единственной лампы под абажуром. Деревянный пол, храня память о тысячах шагов, предательски поскрипывал на нескольких половицах, но все же пытался создать иллюзию домашнего тепла.

Две аккуратно застеленные кровати стояли вдоль стен, словно не решаясь приблизиться друг к другу, разделенные окном, которое находилось ровно по центру. Через него в комнату просачивался приглушенный свет угасающего дня, ложась бледным прямоугольником на округлый столик, заваленный глянцевыми брошюрами с улыбающимися лицами. Постели были застелены безмятежно-белым накрахмаленным бельем, а в изголовьях лежали сложенные пушистые пледы.

– Я скоро вернусь, – бросила Леона через плечо, уже доставая из спортивной сумки сверток с чистой одеждой.

Дверь ванной комнаты закрылась за ней с тихим щелчком, отсекая внешний мир.

Под прохладными струями душа она, наконец, позволила себе расслабиться. Вода омывала кожу, смывая не только дорожную пыль и пот, но и липкую пленку накопившегося стресса. Она стояла, запрокинув голову, чувствуя, как капли, словно крошечные массажеры, стекают по онемевшим плечам и спине, унося с собой тяжесть последних дней.

Этот монотонный шум воды стал белым шумом, заглушающим навязчивый гул тревожных мыслей. Здесь, в этой кафельной клетке, не было ни чужих вселенных, ни преследующих взглядов, ни ответственности за мага за стеной. Лишь она, вода и сиюминутное, хрупкое ощущение свежести и легкости, медленно заполнявшее ее изнутри.

Она не спешила, растягивая момент, зная, что это ее личное крошечное убежище. Краткая передышка, чтобы стряхнуть с себя груз происходящего, перевести дух и снова надеть маску собранности, прежде чем выйти обратно к реальности, полной новых вызовов.

Дверь ванной открылась, выпустив клубы пара, в которых танцевали ароматы мыла и шампуня. Леона вышла, ощущая кожей прохладу комнатного воздуха. Она чувствовала себя не просто чистой, а перерожденной. Длинные рыжие волосы были закручены в тюрбан из белого ворсистого полотенца, с которого на плечи и спину медленно скатывались тяжелые капли, оставляя темные расплывчатые следы на ее просторной, бесформенной футболке.

– Как же… хорошо. – Она рухнула на ближайшую кровать, пружины жалобно заскрипели под весом. – Сейчас немного передохнем и сходим перекусить, хорошо?

Ее голос был приглушенным, уставшим, но в нем уже не было прежней дрожи.

Тейн, до этого молча наблюдавший за пейзажами за окном, повернулся. Его взгляд скользнул по мокрым пятнам на ее футболке, по капле, застывшей на ключице.

– Хочешь, я высушу твои волосы?

Не дожидаясь ответа, он скользнул с кровати и извлек свой посох из потертого чехла. Дерево на мгновение впитало в себя тусклый свет комнаты. Он не произнес ни слова, лишь слегка, почти невесомо, стукнул навершием о скрипучую половицу.

И в тот же миг влага испарилась. Не с шумом фена и вихрем горячего воздуха, а тихо и мгновенно. Полотенце на голове Леоны внезапно стало просто сухим куском материи, а ее волосы, теперь легкие и рассыпчатые, мягко упали на плечи, излучая едва уловимый запах чистоты.

Тейн так же молча убрал посох обратно и лег на свою кровать, уставившись в потолок. В воздухе повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь тихим дыханием и отдаленным гулом машин за окном.

– Леона… – Его голос прозвучал тихо, но четко, разрезая тягостную тишину. Он повернул голову на подушке, и его взгляд упал на нее. – Скажи… ты не хочешь ехать в свою деревню?

Леона замерла. Секунда, другая – и ее плечи слегка сжались, как будто от внезапного холода.

– Откуда… – Ее шепот был едва слышен, словно сорвавшийся против воли. Она не смотрела на него, уставившись в стену. – Как ты узнал?

Тейн не изменил позы, лежа на спине, но его внимание было полностью приковано к ней.

– Каждый раз, когда ты в стрессе, даже самом легком… запах твоей энергии меняется, – объяснил он. – Вернее, твой собственный, человеческий запах. Когда ты спокойна, от тебя исходит аромат, похожий на полевые цветы после дождя. Свежий и теплый. – Он ненадолго замолк, будто припоминая. – Но стоит тебе заволноваться… и он становится другим. Резким. Ярким. Как будто пахнет… горьким миндалем и перегретым металлом. Сейчас от тебя пахнет именно так. С того самого момента, как мы заговорили о деревне.

Девушка медленно поднялась, усаживаясь на краешек кровати. Ее взгляд, тяжелый и отсутствующий, утонул в рисунке деревянных половиц, будто в этих темных трещинах она надеялась разглядеть ответы. Пальцы впились в край матраса, сжимая ткань.

– Мне так сложно объяснить, что именно творится у меня внутри… – начала она тихо, и слова будто цеплялись за ее губы, не желая выходить наружу. – Наверное… я просто боюсь. – Ее голос дрогнул, стал тоньше, и в этой хрупкости Тейн уловил не просто волнение, а глухое отчаяние. – Когда я уезжала, моя семья изо всех сил старалась меня отговорить. Они боялись, что я еще слишком зеленая, а уже рвусь в чужой город. Слишком далеко от дома… – Лео сделала паузу, тяжелый вздох вырвался из груди. – И случилось именно то, чего они так опасались. У меня ничего не вышло. А я… Я побоялась в этом признаться. А теперь… – ее голос окончательно оборвался, – …теперь прошло так много времени, и я чувствую, что окончательно заблудилась. В себе.

Погружаясь в пучину собственных тревог, Леона ощущала, как почва уходит из-под ног. Ее внутренний мир, когда-то такой прочный, теперь рушился, обнажая бездну неуверенности. Она была скована не просто тенью сомнений, а целой стеной, что с каждым днем становилась все плотнее, непроницаемее, не оставляя просвета. Мысли метались, как перепуганные птицы в запертой комнате, ударяясь о стены сознания и усиливая хаос.

И вдруг – прикосновение. Легкое, но уверенное тепло чужой руки на ее сжатых кулаках. Оно действовало не как утешение, а как якорь, резко и безоговорочно выдергивающий ее из бушующего водоворота мыслей. Девушка подняла голову и встретилась взглядом с Тейном. Он сидел рядом на корточках, его голубые глаза смотрели на нее без тени осуждения.

– Я тебя понимаю, – наконец проговорил он, и его голос звучал приглушенно и почти… мягко. – Раньше я каждую ночь просыпался в холодном поту от одной мысли: а что, если я окажусь недостоин? Не оправдаю надежд рода, доверия дяди, чаяний всего народа Эльгра́сии. Мне казалось, что нет тяжести страшнее, чем груз чужих ожиданий.

Он медленно покачал головой, его взгляд стал отрешенным, будто он смотрел куда-то сквозь стены этой убогой комнатки, в свое собственное прошлое.

– Но сейчас… Сейчас эти переживания кажутся мне такими мелочными. Словно я боялся укола булавки, а теперь передо мной обнажилась бездна, готовая поглотить миры. Реальная угроза, в эпицентре которой я оказался, перечеркивает все. Она заставляет по-новому смотреть на понятия «успех» и «неудача».

Он снова повернулся к Леоне, и в его глазах горела странная смесь отчужденной мудрости и зарождающейся теплоты.

– Пусть мы и знакомы недолго. Пусть мы едва знаем друг друга. Но… – Он замолчал, тщательно подбирая слова, будто они были хрупкими и могучими заклинаниями одновременно. – …Я, вслушиваясь в твой рассказ, понял одну вещь. Твои родители не разочаруются в тебе. Я чувствую это. Так, как ты говорила об их страхах, с какой болью вспоминала их слова… Это исходит лишь от тех, кто любит безмерно. Они дорожат тобой. А такая любовь… – он сделал паузу, – …она не знает слова «разочарование». Они будут просто счастливы, что ты жива и в порядке. Все остальное не имеет значения.

Леона медленно выдохнула, ее пальцы разжали край матраса, плечи немного расслабились.

– Ты так говоришь, словно это так просто. «Вернуться». А что я скажу? «Привет, я вернулась. И за все эти годы у меня нет ни карьеры, ни сбережений, только пара чемоданов и…» – Ее голос снова дрогнул, и она замолчала, сжимая веки, будто пытаясь удержать нахлынувшие чувства. – Я даже не знаю, как описать тебя. «Парень из другого мира, за которым охотятся твари из кошмаров»? Звучит как бред сумасшедшей.

– Ты скажешь, что вернулась домой. Что нашла силы признаться. А все остальное… – он слегка пожал плечами, – …можно объяснять постепенно. Или не объяснять вовсе. Разве твое возвращение не главное?

– Но они будут задавать вопросы! – В голосе снова промелькнула паника. – Об учебе. О работе. О жизни. О будущем. А какое у меня будущее? Я даже не представляю, что будет завтра!

– Никто не представляет, что будет завтра, – отозвался Тейн. – Даже я со всей своей магией. Будущее – это туман, будь то в Эльгра́сии или здесь. Мы можем лишь выбирать, с кем идти через этот туман. – Он ненадолго замолк. – Ты боишься их осуждения. Но разве то, что ты пережила, пройдя через все это со мной… разве это не сделало тебя сильнее? Силу не всегда измеряют золотом или статусом.

– А… а если они не поймут? Если решат, что я сошла с ума?

– Тогда, – Тейн произнес это с легкой, едва уловимой улыбкой, – у тебя есть надежное алиби. Ты можешь попросить меня продемонстрировать пару заклинаний. Думаю, это станет весьма… убедительным аргументом.

Хэнсон фыркнула сквозь слезы, и в воздухе на мгновение повеяло той самой цветочной свежестью.

– Ужасный совет, – прошептала она, но уголки ее губ дрогнули. – Ладно. Ладно, может, ты и прав. Может… Может, я просто слишком долго бежала. Пора остановиться.

– Мы остановимся, – поправил он мягко. – Ты не одна теперь. Помнишь?

Она кивнула, снова уронив взгляд на свои руки, но теперь уже с другим выражением – не безысходности, а тихого, трудного принятия.

– Спасибо, – выдохнула она. – За то, что выслушал. И… за то, что веришь.

– Это ведь то, что я и должен делать. Как верный спутник. И… – он ненадолго замолчал, – …возможно, друг.

Акт III. Иллюзия покоя

Солнечный свет падал из окна ровным прямоугольником на пол, задевая край кровати, где лежал Тейн. В его руке, поднятой на уровень глаз, медленно вращалась изумрудная брошь. Лучи играли в глубине камня, высекая из него теплые, живые блики. Тейн перевел взгляд на спящую Леону. Она лежала на боку, отвернувшись к стене, ее плечи поднимались и опускались в медленном, умиротворенном ритме. Прядь рыжих волос, выбившаяся из-под одеяла, казалась почти огненной в потоке дневного света. В этой тихой, залитой солнцем комнате, где в воздухе висели пылинки, танцующие в световых столбах, его мысль обрела болезненную четкость.

В Эльгра́сии у Тейна была лишь краткая, обманчивая передышка – иллюзия свободы, растянувшаяся до десяти лет. Но в тот день, когда осколок сердца Цра́лхела избрал его своим новым хранителем, детство мальчика было похоронено заживо. Его прервали и аккуратно извлекли из него, как ненужный орган, заменив грузом тяжелее любых лет.

Пока его братья и сестры, такие же Ла́йбрики по крови, но свободные от клейма избранности, предавались обычным радостям, Тейн уже учил язык тишины в библиотечных залах. Его «игры» были расшифровкой древних свитков, а «приключения» – странствиями по выцветшим картам. Его родня могла путешествовать к сияющим шпилям или бродить по туманным долинам. Для него же весь мир сузился до страниц фолиантов и полотен бродячих художников, что изредка появлялись при дворе. Города, которые он не посетит, и моря, бриз которых не почувствует на своей коже, жили лишь в чужих описаниях и мазках краски на холсте.

Но он не жаловался. Жалоба была бы непозволительной слабостью, трещиной в броне. «Так нужно» – эта фраза стала мантрой, колыбельной и приговором. Ее вбивали в его сознание методично, день за днем, словно вдалбливая клин в молодое дерево, чтобы задать ему «правильное» направление роста. Нужно роду. Нужно Эльгра́сии. Нужно для равновесия сил. Его личные «хочу» растворились в всепоглощающем «должен», даже не успев сформироваться. И к семидесяти годам он уже не мог отделить одно от другого. Желание стало синонимом долга, а мечта – синонимом предопределенного пути. Он смотрел на картину города и чувствовал не тоску, а обязанность однажды его защитить. Он читал о древних битвах и видел не драму, а учебное пособие. Его детство не украли – его перепрограммировали. И самым страшным было то, что он искренне верил, что так и должно быть.

А этот мир… Здесь день начинался не с молитвы или тренировки, а с миллиона возможностей. Человек мог быть кем угодно. Неопределенность была не проклятием, а нормой. Эта мысль ослепляла и пугала одновременно. Как выбрать путь, когда перед тобой не коридор, а бескрайнее поле? И как потом не сломаться, осознав, что выбрал не ту тропу, и винить в этом лишь себя, а не волю богов?

Он снова посмотрел на брошь, затем на Леону. Она бежала от бремени своего выбора, от страха ошибиться. А он… Он, возможно, бежал бы от этой оглушительной свободы. Потому что груз собственных решений тяжелее любого предначертания.

За окном слышался отдаленный гул машин, чьи-то голоса, жизнь, которая шла своим чередом, не требуя эпических подвигов. Впервые вопрос в его голове звучал не «как выжить?», а «кем я мог бы стать?». Ответа не было. Лишь теплый солнечный луч на полу, ровное дыхание спящей девушки и тихий незнакомый покой обычного дня.

– Ты можешь отказаться от этого всего, – послышался голос Ру́вика.

Комочек света спрыгнул с плеча юноши на прохладное покрывало, устроился напротив и пристально, снизу вверх, всматривался в хозяина – прямо в душу.

– О чем ты? – спросил Тейн, отводя взгляд от броши к фамильяру. В его голосе прозвучало усталое раздражение.

– От своего предназначения. От долга. От всей этой ноши по спасению Эльгра́сии. Ты можешь просто… перестать, – пояснил Ру́вик.

– Не могу. – Голос Тейна был плоским, выжженным. Он сунул брошь в карман штанов, словно пытаясь спрятать и этот разговор. – У меня нет выбора.

– Ты так говоришь потому, что тебе это вбили в голову с пеленок? – не отступал комочек, его голос стал тише, но острее. – Или потому, что ты сам этого хочешь? Скажи честно. Только себе.

Тейн издал хриплый сдавленный стон, словно от физической боли. Он откинулся на подушки и накрыл лицо ладонями, пальцы впились в кожу лба. В залитой солнцем комнате его фигура вдруг сжалась, стала меньше.

– Я не знаю, ясно?! – Его голос прорвался сквозь пальцы, полный неожиданной кипящей ярости, направленной не на Ру́вика, а на самого себя. – Не знаю! Я делаю это потому, что так надо. Потому, что иначе нельзя. Потому, что если не я, то кто?

Он замолк, тяжело дыша. Сказанное вслух «не знаю» повисло в воздухе – страшное и облегчающее одновременно. Эти два слова разрушали все здание его личности, возведенное годами послушания.

– Кому это «надо»? – Каждое слово било точно в цель. – Тем, кто всю жизнь вытирал о тебя ноги? Всему роду Ла́йбриков, который смотрел сквозь тебя, как сквозь пустое место? Отцу, который с малых лет вливал в тебя яд, не моргнув глазом?

Тейн снова сжался, его пальцы впились в ткань капюшона, натянутого до переносицы. Он зажмурился, пытаясь отгородиться от этих слов, от этой правды, что резала глубже любого клинка.

В голове гудело, билось, выстукивая одну мысль: «Не хочу слышать, не хочу, не хочу!»

Мир, и без того расколотый, теперь сходил с ума изнутри, и в этом хаосе не оставалось ни одной прочной точки опоры.

Затем в его сознании, вопреки всему, возник образ: суровые, но мягкие глаза, рука, легшая на плечо в редкий миг одобрения. Дядя Ви́лмот. Тейн разжал пальцы, опустил руки на живот, стараясь унять дрожь.

– Я делаю это… для одного человека, – выдохнул он. Голос был тихим, но уже без прежней ярости. Он посмотрел на Ру́вика сквозь ткань капюшона. – Ты знаешь, о ком я. Потому что он… он верит в Эльгра́сию и любит ее.

– А ты уверен в этом? Уверен, что его любовь была к миру, а не к идее мира? К порядку, который он знал, а не к тому, что могло бы быть?

– Не знаю, но…

Тейн замолчал, закусив губу до боли. Он снова достал из кармана брошь. Зеленый камень, теплый от его тела, лежал на ладони, отражая скупой солнечный свет. В его глубине не было ответов, лишь молчаливое напоминание.

– Мне кажется… все так и есть.

Он говорил не разумом, а израненным сердцем, цепляясь за эту веру как за последний обломок в бушующем море.

– «Кажется» – слабая опора для судьбы мира, хранитель, – мягко произнес фамильяр. – Но если эта опора – все, что у тебя есть… то, возможно, пока ее достаточно. Просто помни, что однажды тебе придется проверить ее на прочность. И ответить себе не «кажется», а «знаю».

Они спустились перекусить в столовую на первом этаже гостиницы – длинное низкое помещение с запотевшими окнами в рамах, которые, кажется, не открывались с прошлого десятилетия. Воздух был густым и неподвижным, пропитанным запахом старого растительного масла, пережаренного лука и слабой попыткой перебить все это хлоркой. Пластиковые скатерти в мелкий синий цветочек местами побелели от многочисленных протираний, а ноги слегка липли к линолеумной плитке с потускневшим узором. Заказав у сонной официантки два незамысловатых блюда, они заняли столик в углу, под полкой с искусственным плющом.

Пока Леона рассеянно просматривала меню, Тейн погрузился в созерцание окружающей его действительности. Массивные темные балки под потолком, грубая штукатурка на стенах, тусклые бра в виде фальшивых светильников. Архитектура была бледной, уродливой пародией на популярную таверну в Эргра́де. Там балки были настоящими, вековыми, пропитанными дымом очага и запахом хмеля. Там шум стоял такой, что слова тонули в общем гуле, а не висели в воздухе тяжелым неловким молчанием, как здесь.

Воспоминание нахлынуло само, яркое и горькое. Вирги́л, его старший брат, однажды протащил юношу туда под предлогом «испытания характера». Впервые Тейн попробовал темный эль с горьковатым послевкусием, от которого щипало язык. Он выпил не так много, но достаточно, чтобы мир накренился и стал теплее, а скованность в плечах – чуть меньше. Тейн вернулся домой не то чтобы пьяным, но… легким. Одурманенным не столько хмелем, сколько чувством принадлежности к чему-то простому и шумному. Последовавшее наказание было суровым, но даже под ударами розог он, стиснув зубы, ни о чем не жалел. Тот вечер был одним из редких щелей в броне его предназначения, через которые пробился луч чужой, нормальной жизни.

Почти неуловимая улыбка тронула его губы, но тут же растаяла, как пятно света на грязном полу. Леона заметила вспышку эмоции на его лице и ее мгновенное угасание, но ничего не сказала.

Вскоре официантка принесла их заказ, поставив тарелки с глухим стуком о пластиковую поверхность стола. Перед Тейном оказалась стопка золотистых вафель, от которых исходил легкий пар, и небольшая пиала с густым рубиновым клубничным джемом, сверкавшим словно драгоценный камень. Рядом стояла кружка с травяным чаем, от которого тянуло тонким ароматом чего-то цветочного – запах, совершенно чуждый тяжелым пряным отварам Эргра́да.

Тейн на мгновение замер, его взгляд скользнул с тарелки на Леону. Она ела спокойно, погруженная в свои мысли. Он же, прежде чем начать, снова тихо принюхался, как бы проверяя еду на скрытую угрозу, – старая привычка, въевшаяся в плоть. Затем, с непривычной осторожностью, он отломил вилкой небольшой треугольник вафли, обмакнул его в джем, следя, чтобы капля не упала, и поднес ко рту.

Первым пришло ощущение текстуры – хрустящей корочки снаружи и мягкой, почти воздушной сердцевины внутри. Затем вкус. Сладкий, но не приторный, с легкой кислинкой ягод и ванильной нотой теста. Это был взрыв простого, ничем не омраченного удовольствия на его языке, привыкшем к безвкусной похлебке, лечебным отварам или строго дозированной функциональной пище хранителя.

Его глаза, широко распахнувшись, сверкнули чистым, почти детским изумлением. Он замер на секунду, будто пытаясь осмыслить это ощущение. А потом, отбросив всю осторожность и остатки чопорности, просто набросился на еду. Он с жадным, искренним наслаждением погружался в каждый кусок, отламывая новые, макая их в джем, запивая глотками ароматного чая. В этот момент он не был хранителем, беглецом или носителем древней силы. Он был просто голодным юношей, впервые познавшим радость горячих вафель с клубничным вареньем в придорожной забегаловке.

– Осторожнее, а то подавишься еще. – Леона, наблюдавшая за ним украдкой, не смогла сдержать легкой, теплой улыбки. – Мы никуда не торопимся.

Тейн, услышав ее слова, замедлил свой порыв, но глаза его все еще сияли. Он аккуратно положил вилку, сделал глоток чая, чтобы прочистить горло, и снова посмотрел на остатки вафли на тарелке с почтительным изумлением.

– Это просто… – Он покачал головой. – Я не знаю таких слов. В Эргра́де еда была тем, что поддерживало жизнь. Или просто лекарством. Или испытанием. Она не была… вот этим.

Он ткнул вилкой в сторону тарелки, как бы указывая на сам феномен вкуса, не обремененного скрытым смыслом.

– Рада, что тебе нравится. – Ее улыбка стала шире, теплее. В голосе звучала неподдельная радость, ей нравилось дарить ему эти простые открытия. – Если захочешь – можешь заказать еще порцию. Или попробовать что-то другое.

Тейн задумался, взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он взвешивал не возможность съесть больше, а само право на такую бездумную роскошь. Затем он тихо выдохнул и отодвинул тарелку, почти очищенную до блеска.

– Нет, я наелся. Спасибо. Было вкусно.

– Пф, это ты еще не пробовал яблочный пирог моей мамы, – махнула девушка рукой, стараясь говорить небрежно. – Вот там уж точно за уши не оттащишь. Он тает во рту, а корица…

Она замолчала, поймав его внимательный, заинтересованный взгляд. И тут же спохватилась, что снова заговорила о доме. Но на этот раз не с тоской, а с чем-то вроде тихой гордости и предвкушения.

Тейн не ответил, лишь кивнул, представляя себе этот невиданный пирог. В его груди, рядом с привычной тяжестью долга и тревоги, появилось новое, крошечное и теплое чувство – смутное, почти пугающее желание однажды этот пирог попробовать.

Внезапный грохот, похожий на удар гигантского кулака по земле, и последующий пронзительный человеческий крик разорвали унылую тишину гостиницы. Все, кто находился в столовой, вздрогнули, застыв на месте. Тейн инстинктивно рванулся к окну и увидел, как на улице в панике разбегаются люди, спотыкаясь и оглядываясь через плечо на что-то невидимое из-за угла.

– Здесь отродья, – тихо, но с леденящей уверенностью прошипел Ру́вик, вынырнув из-за пряди волос Тейна.

И в ту же секунду мир взорвался. Стена столовой с противоположной стороны не выдержала чудовищного удара и рухнула с оглушительным ревом. Обломки штукатурки, кирпича и дерева полетели внутрь, подняв удушливое облако пыли, которое тут же поглотило свет и звук. Тейн действовал на чистом рефлексе. Он резко подскочил, подхватил Леону со стула и прижал ее к себе, развернувшись спиной к эпицентру разрушения. Согнувшись, он накрыл ее собой, чувствуя, как обломки и щебень бьют по спине и плечам, застревая в складках ткани.

На мгновение воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь кашлем и звоном в ушах. Пыль оседала, медленно открывая картину хаоса. Тейн, все еще прижимая к себе Леону, отстранился, чтобы увидеть ее лицо. Ладони легли на ее щеки, пальцы впились в кожу, поворачивая ее голову, чтобы осмотреть.

– Ты в порядке? – Его голос звучал резко, почти грубо от адреналина, но в глазах читалась настоящая паника. – Говори! Ты ранена?

Леона, все еще не до конца осознавшая, что произошло, судорожно замотала головой, вырываясь из его хватки не от страха перед ним, а от шока. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Нет… Нет, я… я в порядке, – выдохнула она прерывисто, переводя взгляд на его плечо, где ткань была порвана и присыпана белой пылью.

Только убедившись, что на ее лице и открытых участках кожи нет ни царапины, Тейн позволил себе короткий сдавленный выдох. Его собственные руки слегка дрожали. Он резко поднял голову, вглядываясь в пыльное марево на месте рухнувшей стены, откуда уже доносился низкий угрожающий рев. Его пальцы потянулись к чехлу с посохом. Передышка окончилась.

Внезапный женский крик, переходящий в визг, и сразу за ним – пронзительный детский плач заставили Тейна резко обернуться. Но он не успел ничего разглядеть. В бок ему врезалась тупая, чудовищная сила, словно его сбил скачущий галопом тяжелый всадник.

Его отбросило через весь зал. Он чувствовал, как воздух со свистом вырывается из легких, как мелькают в глазах перевернутые потолок, обломки столов, чьи-то испуганные лица. Затем – глухой удар, хруст досок, и яркий дневной свет ударил в глаза. Он вылетел на улицу, тяжело шлепнувшись спиной на асфальт. Падение выбило из него все до последней капли воздуха. На миг мир померк и заполнился белой звонкой пустотой.

Он лежал, хрипло, судорожно ловя ртом воздух, который словно отказывался заполнять легкие. Инстинктивно его рука потянулась за спину – к привычной тяжести, к ядру его силы. Но там была лишь порванная ткань. Паника, острая и леденящая, пронзила его яснее любой боли. Он поднял голову, превозмогая тошноту.

Чехол с посохом лежал на запыленном полу столовой, в двух шагах от Леоны. А над ней, перекрывая свет, нависало оно. Существо, похожее на кошмар, вылезший из трещины в самой реальности. Около трех метров искривленного костлявого тела, покрытого щетиной, словно гнилой мох. Его несоразмерно длинные руки с когтями, похожими на ржавые серпы, безвольно свисали. Из оскаленной пасти, усеянной сломанными почерневшими клыками, сочилась мутная слюна, капая на пол и шипя, как кислота. Воздух вокруг него выл от зловония разложения и немой ненависти. Оно тихо рычало, издавая низкий звук, похожий на скрежет камней в желудке гиганта, и медленно, почти любопытно склонялось к застывшей фигуре девушки. Его черные пустые глаза смотрели на нее без мысли, лишь с бесконечным инстинктивным голодом.

Хриплый, сорванный крик вырвался из груди Тейна прежде, чем он успел подумать:

– Леона!

Рычание оборвалось. Чудовище замерло, затем с противным костным хрустом повернуло свою массивную голову в его сторону. В этих пустых глазах на миг мелькнуло нечто вроде тупого удивления.

И этого мига Тейну хватило. Адреналин ударил в виски, заглушая боль. Он оттолкнулся от асфальта, кидаясь вперед. Никакой магии – только сжатый кулак, весь вес тела, вложенный в отчаянный бросок.

Удар пришелся точно в боковую часть морды твари. Раздался глухой влажный хруст, словно ломали старую ветку. Тейн почувствовал, как костяшки его пальцев погружаются во что-то твердое и скользкое одновременно. Боль пронзила руку до плеча.

Существо, застигнутое врасплох, отшатнулось и с тяжелым грохотом рухнуло на бок, отброшенное на несколько метров. Оно завизжало. Уже не угрожающе, а с болью и яростью.

Тейн стоял, тяжело дыша, его кулак был окровавлен. Боль пульсировала в руке, наверняка что-то было сломано. Но он не обращал на это внимания. Его взгляд был прикован к Леоне. Посох все еще лежал на полу. Между ним и его хозяином было от силы два шага.

Лайбрик схватил девушку за плечи, пытаясь поймать ее бегающий стеклянный взгляд.

– Ты как?

Но она была словно изваяние. Он видел в ее зрачках чистый, животный ужас, который парализовал волю; чувствовал этот страх – энергия колыхалась вокруг нее резкими, хаотичными всполохами. Поняв, что Леона в оцепенении, он действовал молниеносно: одним движением сорвал с пола чехол с посохом, перекинул его за спину, а затем подхватил девушку на руки.

Он вынес ее на улицу, где царил хаос – крики, бегущие люди, рев чудовищ из-за стен гостиницы. Собрав волю в кулак, Тейн с силой оттолкнулся ногами от земли. Магия рванула его вперед неестественно длинным прыжком. Он преодолел расстояние до машины за одно мучительное для мышц мгновение и поставил Леону на ноги.

Ее тело била мелкая неконтролируемая дрожь, как в лихорадке. Колени подкашивались, и ему пришлось крепко держать ее, служа единственной опорой в рушащемся мире.

– Садись в машину, – его голос прозвучал тихо, но с железной непреклонностью, перекрывая окружающий гам, – уезжай как можно дальше. Я тебя догоню.

– Ты с ума сошел? – В ее глазах наконец-то вспыхнула искра осознания, но это была ярость отчаяния. Пальцы впились в ткань его толстовки, цепляясь, как утопающий. – Давай просто уедем. Мы не будем останавливаться, найдем Герве́рута и… – Леона судорожно бормотала, голос предательски дрожал. – Тейн, пожалуйста.

Заклинатель мягко накрыл ее ледяные дрожащие ладони своими. Он заставил ее встретиться с ним взглядом.

– Они пришли за мной, Леона. Каждая тварь, каждый коготь направлены ко мне. Ты в опасности, только когда находишься рядом. – Он говорил ласково, но в каждой букве звучала непоколебимая решимость. – Я буду в порядке. И я найду тебя. Обещаю.

Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала не просьба, а мольба, обнажающая всю глубину его страха – не за себя, а за нее:

– Я не хочу, чтобы ты пострадала из-за меня. Пожалуйста… Уезжай. Пока этот город не скроется за горизонтом. – Он кивнул в сторону гостиницы, откуда донесся новый рев и звук ломающегося стекла. – Эти люди… они тоже в ловушке из-за моего присутствия. Я не могу их бросить. И не могу подвергать тебя еще большей опасности, держа рядом.

Его взгляд говорил яснее слов: это не геройство. Это ответственность. И горькое осознание того, что он сам – магнит для беды.

Юноша еще несколько секунд стоял, наблюдая, как пыльное облако за машиной Леоны медленно рассеивается на пустынной дороге. Затем Тейн вынул посох из чехла. Дерево пульсировало в его руках сдерживаемой мощью, словно живое сердце бури.

Он взмыл вверх, отталкиваясь от воздуха с силой, захватывающей дух. Город раскинулся под ним, как игрушечный. Маленький, хрупкий, с клубами дыма, поднимающимися из точек, где хозяйничали твари. Он видел крошечные фигурки, бегущие по улицам, слышал далекие, искаженные расстоянием крики. Ярость, холодная и целеустремленная, заструилась по его жилам. Это был его след и его война, приведенная на порог невинных людей.

Сделав глубокий ровный вдох, он поднял посох над головой. Глаза его зажглись холодным бирюзовым сиянием, и воздух вокруг затрепетал.

– Eolgur!

Словно в ответ на его зов, небо над городом начало сжиматься, темнеть. Из ничего, разрывая голубизну, выползали тяжелые, свинцовые тучи, сбиваясь в грозовое чудовище. Громыхнуло сначала отдаленно, потом ближе, и вот уже раскаты гремели, не умолкая, сотрясая воздух. Вспышки молний, ослепительно-белые, резали темноту. Каждый удар был хирургически точен, сокрушая костяные тела тварей, обращая их в клубы дыма и пепла, не задевая ни одного человека. Он чувствовал каждое попадание – двадцать три вспышки, двадцать три искры чужеродного хаоса, погашенные чистым гневом небес.

Когда последнее чудовище рассыпалось, начался дождь. Теплый, очищающий, смывающий сажу и страх с улиц. Тейн, все еще паря в воздухе, прикрыл глаза.

– Elfectio.

И тогда произошло невозможное. Осколки кирпичей поползли назад, к своим местам. Развороченные стены складывались, как пазл, подгоняемые невидимой рукой. Разбитые окна собирались из осколков, и стекла становились целыми. Это было завораживающее сюрреалистичное зрелище – город, залечивающий свои раны на глазах у ошеломленных жителей.

– Что происходит?.. – прошептал снизу кто-то.

– Смотрите! Наверху!

Все взгляды, полные страха, благодарности и суеверного трепета, устремились к нему, одинокой фигуре на фоне рассеивающихся туч.

– Кто он?.. Ангел? Бог?

Когда последний кирпич встал на место, Тейн, чувствуя начинающуюся дрожь в руках от непомерного расхода сил, произнес последнее заклинание. Его голос прозвучал на весь город, ровный и безличный:

– Elivio.

Светящийся купол накрыл городок.

– Забудьте все, что видели. Живите дальше, будто ничего и не было.

Но тут в его сознании, ярко и болезненно, вспыхнул образ Леоны. Ее испуганное лицо, ее слова о видео, о том, как одна запись может разрушить все. Хладнокровие дало трещину. Он прочистил горло, и его голос, сорвавшись, зазвучал с новой, почти панической настойчивостью:

– И удалите все, что успели заснять! Немедленно! Сотрите так, чтобы ничего не осталось! Сейчас же!

Купол мягко мерцал, вбирая в себя этот приказ. Лица внизу стали пустыми. Память стиралась, замещалась мирной обыденностью.

Силы покидали юношу. Тейн опустился на землю, едва касаясь ее, и, шатаясь, как пьяный, зашел в гостиницу. В номере он собрал их жалкие пожитки, бросил взгляд на две аккуратно заправленные кровати, где еще час назад царила хрупкая иллюзия покоя.

На стойке регистрации он положил ключ с глухим стуком.

– Благодарю за гостеприимство! – Его голос прозвучал неестественно бодро, фальшиво, заставив администраторшу вздрогнуть и вымученно улыбнуться в ответ.

Он вышел на пустынную улицу. Дождь кончился. Город был цел, чист и тих. И абсолютно пуст для него. Где-то впереди мчалась машина, увозящая единственного человека, который знал его здесь.

– Доволен собой, спаситель? – прозвучал уставший голос Ру́вика.

– Молчи, – бросил Тейн.

Сил не было вовсе. Лишь бесконечная усталость и холодное предчувствие, что эта битва была не последней. А только началом.