Дария Каравацкая
Когда зацветает волчий коготь

Глава 1. Цветочница

Часть I. Пыль дорог

– Вы пытаетесь подсунуть мне лопух, Рий. Оставьте эти уловки. – Женский молодой голос прозвучал ровно и отчасти строго. – Лучше покажите, что у вас есть из действительно… ценных товаров.

– Госпожа, я аптекарь и цветовод! – Мужчина всплеснул тощими руками с показным возмущением, но его глаза уже метались по толпе, выискивая синюю форму стражи.

– Да-да, – Эвтилия с усмешкой кивнула на горшок в углу, где среди зелени прятались знакомые фиолетовые цветы. – А кустик белладонны в том горшке на деле – целебные колокольчики?

Худощавый мужчина прищурился и наконец понял, что перед ним не просто девица, а знаток своего дела. Во взгляде вспыхнул азарт коллекционера, который нашел в толпе того, кто по достоинству оценит его трофеи. Будь Рий осторожнее со своими травами, он бы вспомнил, что эта девушка приходит к нему не впервые и имеет удивительную привычку каждый раз брать на пробу что-то особенно редкое, ценное.

– Вот, вот это вам должно понравиться! – Рий достал из-под стола холщовый мешочек. – Дурман. Помогает старцам усмирять боль, наполняя мысли сказочными видениями. Но будьте осторожны, он легко сведет вас с ума. Буквально. – Затем он бережно выложил на прилавок что-то, обернутое в лоскут ткани. – А это… Моя личная гордость! – Он развернул нечто, напоминающее скукоженного человечка из глины. – Мандрагора! Сложно он мне достался, конечно, один мальчишка даже потерял сознание… Говорят, мандрагора кричит, когда ее вырывают из земли, и этот крик пробирает до костей. Но она того стоит. – Мужчина чуть наклонился вперед, говоря почти шепотом: – В Ран-Уайате поговаривают, что особо находчивые, кхм, юноши добавляют его в напиток горделивых дам. Сам не делал, но люди говорят… – Он многозначительно поднял бровь. – А переборщишь… – Рий резко провел пальцем по горлу. – И поминай как звали, если вы понимаете… А вы, госпожа, точно понимаете меня.

Эва молча рассматривала полки торговца, перекидывая холодный, оценивающий взгляд с мешочка дурмана на мандрагору, затем на прочее содержимое палатки. Ее пальцы бессознательно накручивали прядь выбившихся светлых волос, пока разум, как точные весы, оценивал соотношение риска к пользе. Научный потенциал дурмана, конечно, хорош… Но его незаконное применение быстро заметят из-за этого неприятного, приторно-сладкого аромата. Зато вот этот чудо-корешок не распознает даже натасканная ищейка. Решение принято.

– Мандрагору. Ее беру. И еще по мешочку чабреца, мяты, зверобоя, – Эва говорила привычно четко и уверенно, кидая последний изучающий взгляд на травы.

– Может, еще… – Мужчина напряженно обернулся, вновь высматривая в шумной толпе стражников, затем кивнул в сторону злополучного горшка и шепотом добавил: – Тот «целебный колокольчик»?

– Нет, спасибо, Рий. На этот раз достаточно будет и мандрагоры. Сколько?

– Серебром одну монету. Благодарю, бывайте, госпожа! – Он почтительно склонил голову, принимая плату, но тут же оживился, схватив Эву за рукав до того, как она успела развернуться. – Ах да! Вы же видели… что он цветет?

– Кто цветет? – Эва нахмурилась, пытаясь высвободить руку.

– Волчий коготь!

– Ох… Рий, побольше отдыхайте, кажется, вы совсем заработались. Сейчас конец весны, волчий коготь отцвел больше месяца назад.

– Вы не поняли… – Мужчина наклонился так близко, что Эва почувствовала запах дешевого вина и чесночного хлеба. Его глаза неестественно широко распахнулись, пытаясь передать немыслимую истину: – Он. Зацвел!

Рий так старательно выпучивал глаза, будто пытался передать какую-то важную весть. Всё это было абсолютно непонятно, хоть и зрелищно. Эве оставалось лишь сдержанно вздохнуть, пожать плечами перед этим театром абсурда, аккуратно сложить драгоценный корень и мешочки с травами в свою холщовую сумку и попрощаться с торговцем, чьи бредни сегодня явно перешли все границы.

Рынок Дункая гудел, как табун лошадей. Вонь лаванды, специй и рыбы липла к телу. Со всех сторон доносились бурные разговоры. Кто-то пытался продать свежую, еще пахнущую кровью и лесом шкуру, кто-то торговал грубыми поделками из дуба, кто-то пихал прямо в руки свои изделия из кожи, смердящие ваксой. Такой какофонический шум порядком надоел Эве, она резко свернула в узкие, чуть менее людные улочки между домами, чтобы поскорее добраться до умиротворяющего спокойствия дворцовых стен. Пару минут быстрого шага по неровной мостовой и перед ней открылся вид на реку Дун, через которую проходил массивный каменный мост.

Едва Эва ступила на широкие плиты, шум рынка начал отступать, сменяясь рокотом Дуна. Серебристая лента воды мерцала в весеннем солнце, отражая небо и силуэт здания, который стал ей домом – дворца Дункая. Он один возвышался на противоположном берегу меж традиционно низких домов, как каменная громада, высеченная временем и волей поколений бертенских царей. Его башни, увенчанные серебристыми гербами с волками, буквально впивались в небо, а стены из темного камня дышали холодным величием и незыблемостью. Напоминая о бесчисленных войнах. Напоминая о силе.

Чем ближе Эва подходила к дому, тем больше ощущала гнетущую торжественность места. Массивные врата, окованные железом и украшенные теми же волчьими силуэтами, что и на башнях, были распахнуты. Царские гвардейцы в синих плащах и начищенных до зеркального блеска кирасах стояли неподвижно, как изваяния, лишь пристально следили за всеми входящими. Их взгляды скользнули по ее скромному зеленому платью с белоснежным рабочим фартуком и холщовой сумке, но не задержались – царский лекарь была здесь своим человеком.

Переступив порог, Эва ощутила этот привычный, но тяжелый контраст. Шум города окончательно стих, сменившись гулкой, почти священной тишиной парадных залов. Воздух здесь пах не потрохами и потом, а воском, камнем и едва уловимой, сладковатой отдушкой дорогих масел. Широкие окна заливали пространство потоками света, в которых золотистой пылью танцевали мириады пылинок. Ее шаги глухо отдавались по мраморным плитам, инкрустированным синей смальтой в виде волн и завитков ветра.

Но взгляд Эвы, вопреки общему великолепию, невольно цеплялся не за роскошную лепнину на потолках и не за дорогущие гобелены с историческими сценами. Ее всегда притягивала здешняя мебель. Она мысленно проводила пальцами по гладкой, как шелк, поверхности полированного дуба. Ведь кровь отца-мебельщика текла и в ее жилах. Он научил ее видеть изящество дерева, ценить труд мастера, вложенный в каждую линию, каждый изгиб. Эта красота, практичная и вечная, трогала ее куда глубже позолоты и пышных драпировок.

Однако ее покои находились не в этих сияющих галереях. Свернув в неприметный арочный проход, Эва спустилась по узкой винтовой лестнице, где камень стен был грубее, а воздух прохладнее и плотнее. Она вошла в лабиринт служебных коридоров Западного крыла. Здесь пахло по-другому: щами из общей кухни, кожей, лошадиной сбруей, пылью и крахмалом – запахи дворцовой изнанки, кипучей и невидимой для господ. Пол здесь был выложен простым, добротным булыжником, стены побелены. Мимо сновали служанки с корзинами белья, конюхи, кухарки, вовсю кипела своя, непарадная жизнь. Эва ловко лавировала в этом потоке, кивая знакомым лицам. Здесь она была не лекарем при дворе, а просто соседкой, и это приносило странное, почти семейное ощущение внутри.

Наконец она свернула в короткий тупиковый коридор, где было тише. Ее покои располагались в конце. Только Эва протянула руку к железной скобе двери, как из тени вышла плотная фигура в скромном сером платье и накрахмаленном чепце.

– Эвтилия, радость моя! Долго вы сегодня, – слова кормилицы прозвучали, как всегда, с ноткой упрёка и заботы.

– Добрый день, матушка Ноэль, проходите, – девушка открыла дверь, пропуская старушку вперед.

Эта крепкая женщина не была ей ни матерью, ни родственницей. Но во дворце кормилицу царевен все звали «матушкой Ноэль». И, вопреки образу скромной, заботливой и тихой дамочки, она была настоящим сводом всех дворцовых вестей и сплетен.

– Вы не замёрзли сегодня, милая? – Ноэль прошла в покои и устроилась на кушетке у входа. – Лето хоть и на носу, но что-то ж оно не балует нас жарким солнцем. Видала я вчера, что небо стихло, дождями пахнет. – Она вздохнула, переходя к главному. – Мои ноги совсем разболелись, кожа вон потрескалась как! Скажите, милая, от этого я умру? Мне предсказывала знахарка одна, что я умру молодой. Набрехала мне ведьма, а я ведь из-за неё и замуж-то не пошла…

– Сейчас осмотрю ваши ноги, – Эва указала на смотровой стол у окна, задумавшись, стоит ли сейчас, из побуждения лести, назвать Ноэль «ого-го какой молодой». Но решила не идти против себя, отдав предпочтение профессионализму. – Снимайте обувь, чулки и присядьте сюда… Мне тоже знахарка когда-то ерунду нагадала, ещё в Лекарне, меньше слушайте этих нездоровых. А умирать рано вам! Не позволю.

– Да, вот прямо что нездоровые, – согласилась кормилица, с трудом взобравшись на смотровой стол. – Так а что ж нагадала-то? Тоже про смерть?

– Хуже. Про любовь. – Эва подошла, внимательно глядя на потрескавшуюся кожу на щиколотках Ноэль. – Не шевелитесь.

– Тю, про любовь! – фыркнула кормилица. – Так плохого тут и нет. Любовь – это дело душевное, главное, чтоб взаимная! Вон наша царевна, бедняжка, совсем помешалась на принце этом молоденьком. Всё вздыхает и написывает письма свои: «Этьен, Этьен…». Хотя видала она этого уайатского мальчика лишь раз, полгода назад на том балу. Ну пусть пишет, я считаю. Главное, чтоб эти письма дальше её светлицы не пошли. А то совсем уж неприлично выйдет…

– Матушка Ноэль, вы посидите здесь, я принесу вам бальзам. – Эва направилась в кладовую, хотя нужный бальзам давно был подготовлен на комоде. Сейчас она была готова сбежать куда угодно, лишь бы оказаться от бесконечных сплетен о каждом жителе дворца подальше. Но голос Ноэль все равно доносился сквозь двери кладовой.

– …Вы главное послушайте, как он мне это сказал! «Золотой лучик души моей», с придыханием! Вот вы думали прежде, что наш советник Бруэнс такой чуткий и романтичный человек? И это в свои почти пятьдесят! Ох, тяжело ему сейчас. Поговаривают во дворце, что Морхейм снова распоясался. Может, и война скоро случится… Хоть бы наш дорогой Бруэнс не допустил этого, вместе с Владыкой и Советом, конечно…

– Война? – Сердце Эвы на миг дрогнуло. Девушка замерла на пороге кладовой. – Откуда такие известия?

– Так один наш город приграничный, Миадет, говорят, снова окружён. – Ноэль махнула рукой. – Но я-то точно не знаю, так просто. Слышала… А вы откуда к нам приехали, не оттуда ль?

– Из Миадета… – вырвалось у Эвы.

– Ах, заюшка! – Кормилица от неожиданности закрыла рот руками. – Не слушайте тётку! Я ж так, то там услыхала, то тут. Ждём официальных вестей, да не берём все эти бредни в голову, как всегда… А вы что там, закончили уже? – Она поспешно стала спускаться со стола. – Спасибо, милая. Даже чутоньку меньше болит. Ну, всего хорошего, пока-пока! – Матушка Ноэль поцеловала Эву в щеку на прощанье, но на пороге обернулась: – Так а что нагадали-то вам? Про любовь-то.

– Что моя судьба – это молодой светловолосый мужчина с россыпью веснушек на лице, – Эва ответила с нарочитой легкостью и легким смешком. – И только с ним я обрету и любовь, и счастье, и покой, и так далее, и так далее…

– Н-да, – разочарованно протянула Ноэль, – а я ожидала чего-то более… пикантного. Ну всё, ладушки, я пошла, милая.

Дверь закрылась. «Молодой светловолосый мужчина с веснушками…»... Здравый рассудок Эвы твердил, что сплетни о Миадете – вздор. Если бы случилось что-то ужасное, сестра непременно бы написала ей. Еще совсем свежее письмо лежало в бюро, вскрытое сегодня до завтрака. Но почему-то в голове всплыл не Миадет, а… Лекарня, место, где она обучалась своему мастерству. И тот самый «светловолосый с россыпью веснушек» – Зейн Вальроз. Она совершенно точно знала, что все эти гадания и предсказания – чушь и вздор! Но внутри что-то наивно и трепетно верило, что ее первая влюбленность и есть та самая истинная судьба.

К щекам жгуче подступила краска. От стыда, от злобы к себе же! Как же она тогда так глупо решила, что сможет заинтересовать его! Не давалось ей никогда эта роль игривой и кокетливой барышни. Ни с соседскими мальчишками в поместье, ни уж тем более в Лекарне. Пока одни дамы хлопали ресничками, кружа головы юношам, Эва смотрела на них с ноткой зависти. Нет, она не была угрюмой или уродливой. Скорее даже наоборот. Но тонкости кокетства и флирта были выше ее сил. Как назло, невинное девичье сердце втрескалось в этого хитреца, мастера очаровывать дам и получать даже от наставников желаемого – Зейна. Он так ловко перекладывал свою учебную рутину на других взамен на теплые слова. И замечал ее только тогда, когда искал напарника для опытов в мастерской снадобий. Ох, как же она искренне надеялась, что их «партнерство» в приготовлении бальзамов – начало чего-то большего! И как болезненно разбились сладкие фантазии, когда она догадалась, что он лишь пользовался ее умом и навыками, чтобы самому наслаждаться своим свободным временем, сваливая скучную грязную работу на чужие плечи.

Глупость, какая жалостливая глупость! Сейчас Эва лишь устало усмехнулась над своими же мечтами о случайной встрече с Зейном, где он наконец «увидит ее настоящую ценность и душевную красоту». Ее ценность была здесь – в ремесле, в знании трав, в умении спасать жизни. Именно сюда Эва шла упрямо и гордо несколько лет. И дошла не абы куда, а до самого дворца царя! Эта жизнь, пусть без толп женихов, без Зейна Вальроза, без смазливых графов и влюбленных баронов, но полная значимости и уважения, ее полностью устраивала.

Чтобы все-таки успокоить мысли, она достала письмо сестры из дубового бюро:

«Дорогая Эва. Спасибо тебе за беспокойства, с нами всё хорошо. Мигрень мамочку больше не тревожит. Но она по-прежнему делает компрессы из смолы и каких-то вонючих капель. Услышала в городе, что так лечатся в Дункае, и всё, ее не переубедить больше. Отец наш в полном здравии, проводит всё время в своих бумагах, его торговля идет по силам славно.

Мы с супругом пока живем здесь, со всеми, в Миадет. Нам так удобнее и проще. Сама понимаешь, пока он с нами, мы под защитой, к нам его сослуживцы морхеймские не полезут. Да и сейчас он стал чаще дома бывать, настали времена поспокойнее, видимо.

Как я счастлива с ним, Эва! Он называет меня красивой и очаровательной. И знаешь, наша мамочка была права, когда говорила, что любовь к мужчине не нужна для счастья в браке. Мне сейчас так хорошо, что я теперь верю, что именно в браке его и полюблю.

Надеюсь, ты во дворце тоже присмотрела себе партию. Родители больше не интересуются твоими успехами, отец считает, что ты безнадежно одинокая. Но я верю, что какой-нибудь камердинер на тебя обязательно обратит свое внимание, ты у нас все-таки хорошенькая. Не краше меня, конечно, но тоже достойная. Не забывай улыбаться и, прошу, научись молчать – мужчины такое любят. Поверь замужней женщине. Целую, обнимаю! Твоя Рамина».

«Времена поспокойнее пришли». Сейчас это звучит как припарка для души. Матушка Ноэль, возможно, что-то перепутала. Девушка убрала письмо и решила присесть за бюро, внести расходы на травы в учетную книгу.

Ее покои в Западном крыле формально числились за прислугой, но были гораздо лучше. Три комнаты! Настоящая роскошь для лекаря. Главная комната служила и кабинетом, и приемной. К ней примыкала небольшая, но идеально организованная кладовая. А за плотной дубовой дверью скрывались маленькая спальня и дамская комната. Эва усмехнулась, глядя в сторону спальни. Дамская комната… Звучало так изящно, навевая мысли о будуарах с туалетными столиками и флаконами духов. Но на деле же это помещение давно превратилось в импровизированную операционную. Именно там она промывала самые грязные раны, вправляла вывихи и принимала роды. Запах крови и обеззараживающих отваров давно вытеснил ароматы цветочных масел и парфюма.

В самих покоях всё дышало чистотой. Стены, выкрашенные в светлый, нежный бирюзовый цвет, гармонично сочетались с видом из высокого окошка на царский сад. Рядом с этим окном стоял крепкий невысокий стол из тёмного мореного дуба, застланный грубым, но чистым холстом. Здесь она выслушивала стенания, осматривала хвори, накладывала повязки. Рядом, на подносе, лежали верные слуги: иглы из гибкого китового уса, заточенные острые скальпели, щипцы разной меры и ножницы в потёртом кожаном чехле. У самого входа притулилась невысокая скамья из светлой липы с мягкой подушкой, где обычно ютились ожидающие больные. Её подлокотники уже лоснились от прикосновений всех этих взволнованных рук.

Как же приятно было заниматься спокойным и умиротворяющим делом здесь, в своей светлице!

Эва прошла мимо массивного шкафа, туго набитого книгами и свитками, к своему бюро. Сделав шаг, она остановилась у двери в спальню. Комнатка за ней была невелика и проста – чего ждать от места, где лишь спят урывками? Она решила сменить свое зеленое платье с белоснежным фартуком, которое она надевала для неприметного похода в город, на хлопковое летнее платье в тонкую голубую полоску. Практично, просто, но все еще красиво.

Прямо под высоким окном спальни раздался отчетливый женский смех на фоне тихих, низких голосов где-то за живой изгородью. И тут же – резкий, сухой треск веток. Эва подошла к окну поближе. Две фрейлины! Одна безжалостно срывала ветки буддлеи, другая наспех запихивала украденные цветы в прическу. Великолепный куст, ее отрада, стоял изуродованным, как сельское пугало. Цветы устилали землю, обломанные ветви торчали, как кости. Эва стиснула зубы, виски сжала горячая волна гнева. Она схватила секатор и корзинку. Знатные девы! Родились в шелках, а ведут себя как варвары, руша чужой труд. Травница быстрым шагом вышла в сад, такой дорогой и важный сердцу со всеми этими дорожками, клумбами и фруктовыми деревьями по периметру.

Эва направилась прямиком к буддлее. Ее движения были четкими: она подрезала секатором торчащие обломки, собирала в корзинку еще не увядшие цветы. «И что с этими дамами делать? Может, наконец подарить каждой по секатору, чтобы они так не мучили ветки? Или разок-другой заставить прополоть грядки?» – мысли яростно кружились, как осы в банке.

– Прелестная картинка, – раздался за спиной низкий, чуть хрипловатый голос. – Красота!

Девушка резко обернулась, чуть не выронив секатор. Прямо за ней, нарушив уединение сада, стояли трое мужчин. Двое из них – в алых с позолотой шелковых рубахах – были явно из Морхейма. Полный, с медвежьей подвеской на груди, нервно теребил бородку. Его тощий спутник, тяжело дыша, вытирал платком лоб, покрытый испариной. Желтизна кожи и мутные белки глаз верно доложили Эве о хроническом поражении печени тощего мужчины. От обоих тянуло табаком и тяжелым парфюмом, что вызывало сильное отторжение у девушки.

Третий, чуть в стороне, на их фоне казался воплощением мрака. Он был моложе, одет в строгий черный камзол без излишеств, лишь серебристые пуговицы добавляли образу каплю света. Его лицо было бесстрастно, ни один мускул не дрогнул при виде Эвы. Лишь холодные, как речной камень, глаза скользнули по ней и тут же вернулись к какому-то далекому горизонту. На фоне морхеймской крикливости его молчаливая сдержанность казалась почти элегантной, но и отстраненной до высокомерия.

– Буддлея Давида. Ложная сирень, – произнесла Эва после паузы, едва сдерживая раздражение.

– Ложная сирень, наложная сирень, буддлея, – хрипло махнул рукой желтушный. – Да какая разница?

– Сирень лечит лихорадку и ломоту. Буддлея – бесполезный, но красивый куст. – Голос Эвы был острее скальпеля, хоть она и пыталась скрыть свое раздражение за вежливой улыбкой.

– Да оставьте ваши кусты в покое, я о вас, золотце! – Желтушный сделал шаг вперед, тяжелое дыхание с винным шлейфом накрыло Эву волной.

Полный морхеймец кашлянул, прикрыв рот пухлой рукой, но его липкий, скользящий по фигуре Эвы взгляд был откровенно мерзок.

– Может быть, такая умничка… подскажет и лучший сорт винограда? Для дегустации на закате. Совместной. Господин Сен-Мор, – он повернулся к мужчине в черном, – будьте любезны представить нам очаровательную незнакомку. Как нам приглашать даму на вечернюю дегустацию, если мы все еще с ней не знакомы?

Сен-Мор повернул голову ровно настолько, чтобы его жесткий взгляд коснулся Эвы. В нем чувствовалось легкое раздражение от происходящего, которое он профессионально маскировал отрешенным выражением лица, лишь рука в черных кожаных перчатках выдавала напряжение, сжимаясь в кулак. Кажется, это имя мелькало где-то в дворцовых сплетнях, но его самого она точно видела впервые.

– Госпожа Амелинда. Старшая цветочница Его Величества, – его спокойный голос звучал безупречно, а жест был вежлив и лаконичен.

Девушка едва не сломала ручку корзинки от недоумения. Цветочница? Амелинда? Абсурд! Но годы при дворе научили ее каким-то внутренним чутьем распознавать «игру». Сен-Мор явно сделал свой обдуманный ход, пусть и ценой ее гордости. Впрочем, не велика потеря. Знакомиться с этими двумя – все равно что принять яд добровольно.

– Чем же занята старшая цветочница в этих кустах, собирает букетики? – ехидно спросил худой, его взгляд нагло уставился на безобразные обломки веток.

Сен-Мор отвечал все так же спокойно, но его слова прозвучали как укол:

– Составляет токсикологический садовый атлас. В образовательных целях. – Он звучал ровно. – Вы ведь знаете, господа, насколько опасен сок буддлеи из свежих срезов? Верно, Амелинда? – Эва мгновенно уловила игру и кивнула, стараясь выглядеть убедительной.

– Ого, так наша дамочка с колючками! – фыркнул «желтушный», его потное лицо расплылось в ухмылке. – Но мордашка-то всё равно сладкая…

– Господа, – Сен-Мор сделал едва заметный, но весьма выразительный жест в сторону дворца, – вас ожидают. Рекомендую сегодня не испытывать великодушия царского Совета.

Морхеймцы, поправив свои алые кафтаны, нехотя поплелись в сторону дворца, закинув напоследок пару оценивающих взглядов в адрес «цветочницы». Эва инстинктивно ждала хоть намека – кивка, взгляда, малейшего признака соучастия в мистификации. Напрасно. Сен-Мор развернулся с безупречной выправкой и пошел прочь, не оглядываясь…

Цветы были собраны, ветки подрезаны. Эва глубоко вдохнула воздух, наполненный запахом трав и влажной земли, словно пытаясь смыть с себя налет морхеймского внимания. Она аккуратно собрала последние уцелевшие цветки буддлеи в корзинку. «Поставлю в вазочку на бюро», – мелькнула практичная мысль, но тут же уступила место другой. «Цветочница Амелинда?»

Почему, зачем этому… Сен-Мору понадобилось ее прикрывать? Кем бы он ни был. Черный камзол, безупречная выправка, взгляд холоднее дворцового мрамора. Она точно не видела его прежде? Может, мельком в коридорах Совета? Но имя… Наверняка матушка Ноэль что-то о нем говорила. Она же обо всех говорила! Какой же абсурд все его вмешательство. Эва резко встряхнула головой, отгоняя эти мысли прочь. Достаточно на сегодня. Пора в покои.

Она бросила последний взгляд в сторону, где растворился черный силуэт. Ни звука, ни намека. И все же внутри что-то дрогнуло от повисшей в саду интриги. Тени сада уже сгущались, поглощая аллеи. Никого. Лишь тишина, нарушаемая вечерним щебетом. Возвращаясь, Эва изо всех сил пыталась отвлечься, потому особенно остро ощутила прохладу ручки двери, знакомый скрип половицы и запах трав из сумки.

Впрочем, в остальном, это был весьма обычный день. Она разложила покупки на рабочем столе: мешочки с чабрецом, мятой, зверобоем. И отдельно, с почтительным трепетом – корень мандрагоры. Открыла учетную книгу, окунула перо в чернила. Строки расходов выстраивались ровными колонками: «чабрец – два медяка, мята – медяк, зверобой – три медяка… Мандрагора – серебро». Перо замерло над страницей. В голове снова всплыл тот монотонный голос, отчеканивший: «Госпожа Амелинда. Старшая цветочница Его Величества». Эва нахмурилась, выводя последнюю цифру. Обычный день. Но почему-то тишина в светлице звенела по-новому, а имя «Сен-Мор» теперь врезалось в сознание тяжелым нераскрытым вопросом…

Глава 2. Царский Совет

На следующий день Эва решила к концу дня чуть посидеть да отдохнуть, пока дел лекарских немного. Но не успела она допить любимый чай с чабрецом и мятой, как в дверь ее светлицы постучали:

– Госпожа Эвтилия, вас вызывают на заседание царского Совета. Просили явиться незамедлительно.

Сердце Эвы неприятно сжалось. Совет? Что им надо на этот раз? Девушка шустро поднялась с кресла и принялась приводить себя в приемлемый вид. В спешке она поправляла складки изумрудного муслинового платья, опускала грубо закатанные рукава, снимала рабочий передник, в котором она еще пару минут назад варила пищеварительный отвар из стеблей и семян подорожника. Перед выходом она ловко заплела свои вьющиеся волосы в тугой пучок, царские советники – люди старой закалки и не терпят беспорядка ни на голове, ни в речи.

У массивных дубовых дверей зала стоял гвардеец в серо-синей форме и начищенных латах – представитель внутренней защиты дворца. Эва узнала его: на прошлой неделе именно он жаловался ей на жгучую изжогу.

– Госпожа Эвтилия, вы готовы? Объявить о вашем визите? – спросил он, вытягиваясь.

– Да, конечно, – кивнула Эва. – А как ваш желудок, Симон?

– Ох, уже намного легче, благодарю! Моя жена подойдет к вам в конце дня за отваром, если позволите.

– Да, пусть подходит, уже всё готово и к вечеру как раз настоится.

На этих словах гвардеец распахнул тяжелую дверь и громко возвестил:

– По вашему указу, госпожа Эвтилия Бовель!

Голос главного советника Бруэнса донесся из глубины зала:

– Проходите, добро пожаловать. Присаживайтесь на свободное кресло, мы сейчас закончим и перейдём к нашему вопросу.

Мысли Эвы метались, как перепуганные птицы. Зачем она здесь теперь? Последний раз ее приглашали на заседание совета, когда по деревням к востоку от Дункая бушевала эпидемия – тошнота и рвота от зараженных колодцев, которые саботировали повстанцы приграничных деревень. Сколько раз она тогда пожалела о том, что заняла место царского лекаря, ведь именно на ее плечи свалилась задача по восстановлению почти третьей части царства! И сегодня лица в зале были все те же, словно сошедшие с того же мрачного периода. Главный советник Бруэнс, властно поглаживающий свою седую бороду. Канцлер, заведовавший внутренней и внешней разведкой, а сейчас напряженно ходивший из угла в угол. Казначей с вечно подозрительным и сонным взглядом. Верховный духовник в скромных одеждах. Констебль, ведущий все армейские дела и открыто презирающий все бумажные заседания. Тихий верховный судья и молоденькая писарица, чье перо так неприятно скрипело по пергаменту. Из всех присутствующих она помнила лишь имя Бруэнса – да и то во многом из-за нескончаемых восхищений матушки Ноэль.

Зал совета и тогда, и сейчас казался Эве мрачной ловушкой. Синие стены были увешаны портретами прошлых монархов с равнодушными взглядами. Щиты с гербом серебристого волка и раритетные мечи висели на стенах давящим грузом – напоминанием о цене власти. Плотные белые шторы обволакивали высокие окна, приглушая каждый лучик солнца, словно боялись, что что-то светлое и доброе просочится в это место.

– …На этом, господа, прошу встречу Совета закончить, всем спасибо, – голос Бруэнса, твердый и властный, вернул Эву к действительности. – Прошу остаться вас, господин Орлан, и вас, дорогой Луин, ещё на пару минут. Наш царский лекарь уже ожидает решения по дипломатической миссии, но где же ваши люди?

– Выбранный мной дипломат подойдёт, как только закончит приём с послами, – ответил энергичный брюнет с густой, тщательно ухоженной бородой – канцлер Орлан. Эва еще в прошлый раз запомнила его беспокойные глаза и привычку перешагивать из стороны в сторону.

– Этот ваш дипломат, к слову, уже запросил человека из моей гвардии. Своё разрешение я дал, все бумажки подписаны. Моё присутствие далее излишне, – крепкий мужчина с проседью в коротко стриженных волосах, констебль Луин, поднялся. – Прошу меня простить, пора в срочном порядке нахлобучить этим псам на границах по полной программе! – Он стремительным шагом направился к выходу, кивнув Эве на прощание. Его осанка и резкие движения выдавали человека действия, которому не терпелось сбежать подальше от залов и документов.

– Ваш человек вообще знает, что мы ожидаем его на встречу? – спросил Бруэнс у Орлана, который все еще шагал вдоль зала.

– Он будет с минуты на минуту, не сомневайтесь, дружище.

– Что ж, а пока мы ждём… Эвтилия, не желаете ли чаю? – наконец обратился Бруэнс к девушке, его тон стал чуть мягче, но не терял официальности.

– Благодарю, – вежливо ответила Эва, хотя предпочла бы любой местной чашке с самыми изысканными травами ту свою, уже давно остывшую, с чабрецом и мятой.

Гулкие удары дорогих ботинок главного советника эхом раздавались по залу, пока он наливал чай в фарфоровые чашки. Орлан продолжал свою прогулку от стены к стене, словно загнанный зверь. Внезапно дверь снова открылась, и голос знакомого гвардейца прозвучал четко:

– По вашему указу, господин Томас Сен-Мор. О… и капитан Адам Тибаль.

В зал поочередно вошли две мужские фигуры, резко контрастирующие друг с другом. Первого Эва узнала мгновенно – вчерашний мужчина в черном, ее невольный «спаситель» от морхеймских послов. Он вошел, как появляется тень в ночи – плавно, бесшумно, с безупречной дворянской осанкой. Как и вчера, он был практически весь в черном, лишь белая рубашка и черный жилет с едва заметной вышивкой серебристыми нитями по краям слегка оттеняли его образ. Даже глаза казались сделанными из темной древесной коры. Черные, слегка вьющиеся волосы выглядели так же аккуратно и аристократично, как и короткая густая щетина. Вторая фигура дышала военной выправкой. Крепкие плечи, твердый, отмеренный шаг, сине-серая офицерская форма без доспехов и аксельбантов. Эве сразу бросился в глаза глубокий шрам, рассекающий правый глаз от скулы почти до середины лба, минуя само глазное яблоко. Работа полевого лекаря, и не лучшая – шрам был грубоват, края неровные, явно зашивали наспех. Оба мужчины заняли места за столом напротив Эвы.

– Цветочница? – Томас Сен-Мор едва заметно приподнял бровь.

– Да, «Амелинда» к вашим услугам, – парировала Эва, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри же притаился нервный смешок.

– Хм, – он откинулся на спинку стула, и в уголке его губ дрогнула едва заметная улыбка. В его взгляде Эва отчетливо почувствовала вызов. – Надеюсь, сегодняшнее собрание не помешает вашим… ботаническим развлечениям?

– Томас, вы уже знакомы с нашим царским лекарем? – вмешался Бруэнс, расставляя чашки. Аромат такой ненавистной для Эвы лаванды тут же поплыл в воздухе.

– Мы пересеклись вчера в дворцовом саду, пока я сопровождал морхеймских послов на встречу Совета, – Сен-Мор отвел взгляд и начал с безупречной аккуратностью снимать черные кожаные перчатки, чтобы взять чашку. – Надо же, точно лекарь?

– Увы, всё так, – ответила Эва. – К сожалению, ремесло цветочницы не моя стезя. Но кто знает, может, однажды мне доверят и за бутонами смотреть, – чуть саркастично ответила девушка.

– А разве не подобной цветочной чепухой вы вчера и занимались? – колко бросил Сен-Мор. Ну наглость!

– Сегодня вы говорите про цветочную чепуху, а вчера про опасные травы для токсикологического атласа, – усмехнулась Эва, ее голос был неожиданно уверенным даже для нее самой. – Прошу определиться в версиях, иначе я не смогу подыгрывать вам в этой словесной перепалке.

– Цветы, травы, яды – да все это об одном и том же, – он аккуратно поставил чашку на блюдце и принялся ритмично отбивать подушечками пальцев по краю стола.

– О, вы правы, это действительно одно и тоже, – Эва уловила ритм его пальцев, что-то такое играли музыканты в поместье во времена ее юности, это чувство ностальгии придало ей уверенности. – Как и политика, шпионаж, предательства, не находите?

Она с легкой, почти невинной улыбкой поправила складки платья, но краем глаза заметила, как пальцы Сен-Мора замерли в воздухе перед следующим ударом. На долю секунды ей даже показалось, что он вновь сдерживал улыбку.

– Какая проницательность, – тихо заметил он. – Рекомендую вам оставить цветочки и уйти в политику.

– Довольно пассажей, – властно прервал Бруэнс. – Раз уж мы в полном сборе, приступим. Ситуация с Морхеймом накалена, вы все в курсе. Эвтилия, вы, если верно помню, прибыли к нам из приграничного Миадета?

– Да, всё так, – подтвердила Эва, внутренне вновь напрягаясь. Куда он клонит? При чём здесь может быть Миадет? Мысль о родном городе, зажатом в тиски, заставила ее внутренности сжаться.

– Значит, не понаслышке знакомы с тяжестью их угроз. Морхейм нужен Бертену как сильный союзник. Конфликт необходимо разрешить дипломатично, и советом принято решение направить миссию для заключения брачного договора между нашей царевной и принцем Морхейма. Мир, скрепленный родственными узами, – самый прочный.

– Дорогой Бруэнс, – Орлан снова вскочил, продолжая свою тревожную прогулку вокруг стола. – Все еще считаю ваше решение полным… поспешным. Да морхеймские короли своих родных братьев на завтрак съедают, что уж про жен говорить! Брак с их принцем – не щит. Они используют его как подставу, чтобы поглотить Бертен изнутри. Навяжут свои законы, отожмут ресурсы под видом «союзничества». А как же Ран-Уайат? Принц все еще холост, как мне доложили источники. Или знать Анарая… Они…

– Орлан, да усядьтесь вы в конце концов и успокойтесь! – голос Бруэнса зазвенел раздражением, после глубокого вдоха он продолжил. – Мы топчемся на месте. Повторяю, брак с Анараем исключен из-за их диких нравов. Вы уже не помните, как их королева провела пять лет в подземной пещере просто ради соблюдения «местных традиций»? Владыка этого не допустит. Оставьте эти земли дикарям и варварам. А Ран-Уайат вообще ненадежен, их возможный отказ поставит царевну в унизительное положение. Есть лишь один стабильный и оправданный путь – Морхейм. Родня не пойдет войной на родню.

– Не пойдет, но вот поставить нож к горлу… – начал было Орлан.

– Мои источники уверяют в излишности ваших опасений, – перебил его Бруэнс. – Путь в Морхейм утвержден царем и точка. В отличие от Ран-Уайата, монархи Морхейма уже начали подыскивать невесту принцу. Промедление смерти подобно! Канцлер, прошу детали миссии.

– Что ж, – Орлан повернулся к Сен-Мору, его взгляд стал более спокойным, но по-прежнему деловым. – Томас, друг мой, такую задачу я могу доверить только тебе. – Сен-Мор в ответ лишь сдержанно кивнул. – Капитан гвардии Адам Тибаль и наш лекарь Эвтилия Бовель – вся твоя компания. Как и оговаривали, никаких слуг, пажей, обоза и прочего. Один гвардеец, один лекарь на случай инцидентов. Скорость и незаметность на этот раз главное. Маршрут идет через Царский тракт до Великой горы. – Орлан сделал паузу, пристально глядя на Томаса. В зале повисла тишина. – Там пересечете границу и направитесь в столицу. А для вас, госпожа Бовель, уточню, – он повернулся к Эве, – маршрут пролегает через трактиры и деревни. Ночевать в лесу придется лишь в самом крайнем случае. За вашу безопасность можете не беспокоиться. – Эти слова о ночлеге с двумя малознакомыми мужчинами, сказанные с деловой отстраненностью, все равно вогнали Эву в смущение. Она опустила глаза, разглядывая узор на столешнице, но тут же подняла голову, решив перевести разговор.

– Поняла, господин Орлан, спасибо за беспокойство. Залог успешной миссии кроется в доверии, верно? Хотя подобные походы для меня в новинку… Каково текущее состояние здоровья господина Сен-Мора и капитана Тибаля? И, возможно, у вас будут личные рекомендации по аптечке и сборам, мне бы пригодился ваш совет, – спросила она, обращаясь скорее к Орлану и Бруэнсу, чем к своим новым спутникам.

– Поменьше платьев и побрякушек. Сделайте упор на свое ремесло, – играючи отрезал Томас.

– Благодарю за совет, – парировала Эва, поймав его взгляд. – Как цветочница уточню: какие бутоны вы предпочитаете в этом сезоне? Полагаю, самые ядовитые?

– Если они эффективно сработают, то да, конечно, – ответил Сен-Мор, оценивающе рассматривая ее, чуть запрокинув голову.

– …А у меня от мороза руки зудят и шелушатся, еще старые раны тянет к непогоде, – громко и добродушно вступил Адам, словно разряжая напряжение. – Вы много вещей не берите, только самое необходимое. Если что-то будет непонятно – спрашивайте у меня. Помогу, чем смогу.

– Спасибо, – наличие искреннего союзника под боком дало Эве чувство облегчения и спокойствия. Она настолько осмелела, что задала тот самый вопрос, который пришел на ум самым первым после постановки цели миссии: – Господа, но почему… выбрали меня? Без опыта в таких вопросах.

Девушка четко понимала, что в Совете не место отказу и спорам. Но узнать, существует ли хоть призрачный шанс передать дело в более компетентные руки, чтобы дать реальные гарантии родному Миадету, было для нее важно. Пусть уж «дипломатические покатушки» пройдут как надо, и весь этот бардак на границах поскорее закончится…

– Кхм, отличный вопрос, Орлан. Чем тебе не угодил наш травник Гарольд? Он же был с вашими людьми в Анарае пару лет назад, – Бруэнс действительно задумывался о разумности выбора канцлера.

– Господин Бруэнс, Гарольд так стар, что давно ослеп на один глаз и слышит через слово, – холодно отвечал Сен-Мор, пока Орлан нервно искал нужные слова. – Есть подозрение, что возможная хворь не испугается его дряхлой руки и придется лечить по-настоящему. Госпожу Бовель проверяли наши люди, она подходит для миссии. В отличие от Гарольда, она обладает необходимой остротой зрения, слуха. Этого будет достаточно, чтобы предпочесть ее старику, – Эва почувствовала, как от этих слов неприятно кольнуло внутри. Она не до конца понимала, дипломат пытался принизить ее уровень мастерства, оскорбить или сделать сомнительный комплимент, но напряженное отношение к Сен-Мору не заставило себя ждать.

Следующий час прошел в обсуждении сухих деталей маршрута: пункты смены лошадей, расчет трат, места ночлега на пути до Великой горы. Эва чувствовала, как скука тяжелым грузом оседает на плечи. Сидеть здесь, в этом душном зале под взглядами удручающих портретов, в то время как больные могут пожаловать в ее покои… Взгляд Эвы блуждал по окружению. Бруэнс и Орлан склонились над картами, их голоса сливались в монотонный гул. Писарица, сосредоточенно хмуря брови, продолжала царапать пером по пергаменту. Томас Сен-Мор сидел теперь чуть более вальяжно, чем в начале заседания. Видимо, скука и занудство ему не чужды. Его глаза, карие и невероятно живые, постоянно двигались, всматриваясь в лица, жесты, улавливая малейшие изменения в позах собеседников. Эти глаза, как у дикого кота, выслеживающего добычу, замечали каждую мелочь.

Капитан Адам, напротив, казалось, теперь не мог усидеть на месте. То он подходил к огромной настенной карте, внимательно изучая города и деревни Бертена, то задумчиво смотрел в окно, чуть отодвигая тяжелые гардины. Эва заметила, что манжет его мундира украшала мелкая, едва заметная вышивка гладью: белые цветочки и зеленые искорки. Странный, трогательно-неуместный орнамент для боевого командира. В профиль его лицо казалось грубоватым: густые пшеничные брови нависали над светлыми голубыми глазами, колючая щетина покрывала широкую челюсть, а нос с горбинкой напоминал, что здесь стоит человек, который близко знаком с драками. Но когда он поворачивался лицом, Эва видела усталость в его глазах и что-то… удивительно добродушное. Его взгляд словно говорил: «Понимаю, здесь скучно. Держимся, еще чуть-чуть».

– …Это не будет проблемой. Если нам придется заехать в пограничную деревню, я развею их потенциальные подозрения, это не сложно, – говорил Томас своим низким, ровным голосом, который гулко прервал бубнеж советников. – Ни повстанцы, ни морхеймские патрули не сорвут миссию. Мечу Адама я доверяю как своему слову. А наша цв… госпожа Бовель, – он чуть запнулся на слове, явно намеренно, – или ловко промолчит, или подсобит припрятанным рабочим ядом. Возьмите что-нибудь этакое в дорогу. Вы вообще здесь, госпожа цветочница? – Его строгий взгляд вонзился в Эву.

– Да, прошу прощения… – Она вздрогнула, пойманная врасплох. Оказывается, на заседаниях надо слушать. – Яды, снотворное, слабительное, антидоты – всё необходимое будет собрано и, на всякий случай, подписано.

– Разумно, – кивнул Томас с легким одобрением. – Вам пора, уходите. Цветочки и больные нуждаются в вас больше, чем мы сейчас.

– Звучит грубовато, Сен-Мор, но вы правы, – сказал Бруэнс. – Госпожа Эвтилия, вы свободны. Держите, – он протянул ей сложенный листок. – Мои скромные рекомендации по аптечке, основанные на опыте прошлых миссий. Пожалуйте собираться. Выезжаете на рассвете.

Тяжелая дверь зала захлопнулась за спиной. Тихий шепоток ковров, мягкий блеск канделябров и аромат начищенных воском полов вернули Эву к жизни. Словно она вынырнула из гремучего болота в свой милый сад. Листок от Бруэнса она сунула в карман платья, не глядя. В голове гудело. Тревога за Миадет, о котором так неосторожно упомянул Бруэнс, ныла тупой болью где-то под сердцем.

Солнце уже клонилось к западу, когда она поспешила в свою светлицу – нужно было собрать не только «платья и побрякушки», но и целый арсенал снадобий, трав и инструментов. Весь остаток вечера прошел в лихорадочных сборах. Эва подготовила практичное дорожное темно-зеленое платье. Вместо изящной ленточки для волос – простой кожаный шнур. Чехол с инструментами, среди которых были скальпели, иглы, щипцы, а также несколько тщательно подписанных склянок с ядами, в том числе свежеприготовленную «Ночную тень» из мандрагоры Рия, противоядиями и сильнодействующими снадобьями, мешочки с сушеными травами, бинты, перевязочные средства – всё это уместилось в прочную кожаную сумку и переметную суму для седла. Особое внимание она уделила рекомендациям из списка Бруэнса: антидоты к любимым ядам морхеймцев, а также настойка от бессонницы для дипломата были аккуратно сложены и перепроверены.

Укладывая инструменты, Эва вспомнила свой последний дальний путь года три назад, из Лекарни в Дункай. Тогда она ехала в сопровождении большого экипажа из торговцев и ремесленников. И если тот путь ощущался как светлое начало новой, долгожданной жизни, то сейчас у всего похода был какой-то тревожный, пугающий привкус.

Еще до рассвета Эва в спешке встала и, витая в своих мыслях, кое-как дошла до хозяйственных построек. В дворцовых конюшнях перед рассветом пахли овсом и влажным деревом. Солнце лишь начало золотить верхушки башен Дункая, окрашивая камень в розовато-золотистые тона. Конюх выделил ей смирного гнедого мерина, тот был уже оседлан. Эва возилась с последними шнурами, теребя в руках ушки бантика, стараясь закрепить все как следует.

– Если завяжешь бантиком, через час опять развяжется, – раздался спокойный голос за спиной.

Над ней возвышался гвардеец в серо-синем мундире и крепком кожаном доспехе.

– А как надо? – растерянно спросила Эва.

Он молча опустился на одно колено и ловко затянул шнур особым узлом.

– Младшие сестры… Пока не научился этому узлу, полдня проводил, завязывая им бантики, – Эва рассмеялась. – Адам, – представился он, широко улыбаясь.

– Помню, мы с вами вчера виделись в зале Совета. А я Эвтилия, Эва.

– Точно! У меня с именами совсем худо, но я постараюсь запомнить…

– Капитан, к отъезду!, – прозвучал знакомый строгий голос. Сен-Мор уже сидевший в седле вороного коня, наблюдал за ними.

Адам, прежде чем двинуться к лошади, тихо сказал:

– Не переживай. Он не такой жесткий, каким кажется. Просто всегда… вот такой.

– Я и не переживаю, – буркнула Эва.

– Тогда почему сжимаешь кулаки?

Она посмотрела на свои белые костяшки и неожиданно растерялась.

– Потому что устала завязывать бантики. Как там вяжется твой узел? – отшутилась она.

Адам улыбнулся и вдруг сказал совершенно серьезно:

– Если что – я рядом. В походе без поддержки всем туго, так что, зови, обращайся.

– Трогаемся, – отдал команду Сен-Мор.

– Так точно, – отчеканил Адам, легко вскочив в седло.

Эва кивнула, взбираясь на своего коня. Трое всадников двинулись по мощеным улицам Дункая, миновали главные ворота под бесстрастными взглядами гвардейцев, которые едва заметно отдали честь капитану Тибалю, и выехали на широкий Царский тракт. Городские стены остались позади, сменившись холмистыми лугами, перелесками и полями, во всю зеленевшими под ласковым весенним солнцем. Воздух стал чище, он пах землей и молодой травой. Эва глубоко вдохнула. Всё, путь начался. Впереди – недели незнакомых дорог, чужая земля и двое спутников: добродушный вояка, чей шрам говорил о жестокости мира, и загадочный дипломат, холодный, как дворцовый мрамор. Впервые оставаться на месте было невозможно.

Глава 3. «Ключики»

Дорога на запад от Дункая тянулась утомительно, хоть солнце только-только миновало зенит. Царский тракт, сначала широкий и ухоженный, постепенно сужался, обрамленный бесконечными холмистыми лугами, лишь изредка прерываемыми борами молодых берез. Воздух, чистый после городской вони, теперь казался слишком тихим, наполненным лишь цокотом копыт, скрипом седел и собственными мыслями. Эва ехала посередине: впереди, как главный караульный, ехал Адам. Его широкая спина в сине-сером мундире казалась невероятно жесткой и непробиваемой. А сзади, на почтительной дистанции, двигался Томас Сен-Мор, его черный силуэт сливался с тенью от высоких крон, но дворянская посадка в седле все же придавала его фигуре какое-то особое мужественное очертание. Они почти не разговаривали с момента выезда из дворцовых конюшен. Все общение свелось к необходимым коротким фразам о смене темпа. Напряжение висело в воздухе совсем как недавний утренний туман.

Эва вслушивалась в шум, доносящийся слева, – низкий, нарастающий гул. Это была лесная речушка. Они приближались к тому месту, где тракт шел почти по самому берегу. Вода здесь была суетливее, шустрее, чем у Дуна. И вот он, тот запах – влажной глины, ила и… да, несомненно! Сладковато-терпкий аромат речной мяты смешивался с горьковатой ноткой золототысячника. Редкие и такие ценные травы росли прямо здесь, у их ног! Ее профессиональное чутье зазвенело.

– Господа, – голос Эвы прозвучал в тишине куда громче, чем она планировала. Адам обернулся, вопросительно приподняв густые брови. Томас лишь чуть пришпорил коня, поравнявшись с ней, его оценивающий взгляд скользнул по ее лицу. – Мы можем остановиться? Ненадолго. Вон там, у самой кромки воды, видите заросли ивняка? Там растут ценные травы. Собрать их – дело получаса, позвольте устроить небольшой привал.

Адам уже начал придерживать коня, его лицо расплылось в одобрительной улыбке:

– Времечко найдём. Кони отдохнут как раз…

– Полчаса. – Голос Томаса, ровный, но с явной стальной ноткой, перебил капитана. Он не смотрел на Эву, его взгляд был устремлен куда-то вперед, на дорогу. – Это полчаса запаса дневного света. Полчаса лишнего шума у воды, где нас легко заметить. Полчаса задержки к ночлегу в трактире. Мы едем не на ботаническую прогулку, госпожа цветочница Бовель. Наш груз и так включает ваш… арсенал. Неужели этих трав нет в ваших запасах или их нельзя заменить?

Эва почувствовала, как жар ударил в щеки. Его тон, эта сухая логика, ставящая под сомнение ее профессиональную позицию, выбивали из колеи.

– В запасах есть, но не в таком качестве и не в таком количестве. Свежие, собранные у реки в сезон цветения – они в разы эффективнее сушеных аналогов. Это не каприз, господин Сен-Мор, а разумная забота о здоровье компании в пути. Особенно если учесть, что у капитана, – она кивнула в сторону Адама, – есть предрасположенность к холодовой аллергии, а также многочисленные старые раны, а у вас… – она запнулась, не решаясь упомянуть перед Адамом его бессонницу, о которой прочитала вчера в записке Бруэнса, – …тоже ведь могут возникнуть непредвиденные потребности. Профилактика дешевле лечения.

Томас медленно повернул голову, его карие глаза наконец встретились с ее взглядом. В них читалось раздражение, смешанное с досадливым пониманием.

– Двадцать минут на ваши травы. Ни секундой больше, госпожа Бовель. Адам, будьте настороже. – Не дожидаясь ответа, он резко развернул коня и направился к невысокому пригорку в стороне от дороги, откуда открывался хороший обзор окрестностей. Спешившись, дипломат достал из переметной сумы небольшую книгу в темном переплете. На корешке, как успела заметить Эва, мерцал белоснежный силуэт волка.

Адам уже помогал Эве спешиться.

– Не переживай, – спокойно сказал он, отчего его низкий голос звучал как тихий лесной ветер. – Он просто… зависим от режима. Как и все эти дипломаты да советники. А травы – дело нужное. Я пока коней напою. Собирай свои сокровища.

Эва кивнула, благодаря за его простую поддержку. С платочком и небольшим ножом она спустилась к воде. Прохлада речного воздуха окутала ее, запах ила и растений заглушил на мгновение внутреннее напряжение. Она работала быстро, ловко: срезала верхушки мяты, аккуратно выкапывала нежные розетки золототысячника на расстеленный платок. Каждое движение было мастерски отточенным.

Рядом с речной мятой Эва подметила кустик юной полыни, путь к которому перекрывали стебли крапивы. Годы практики и ожогов научили травницу с ней обращаться. Девушка присмотрелась к стеблю и нашла часть, где ворсинки самые-самые короткие, аккуратно взяла голыми пальцами и оторвала ту часть крапивы, которая не давала подлезть к полыни, а сами листочки бережно сложила в платок. Лишним не будет.

– Ты в порядке? К-как ты это сделала? – прозвучал низкий голос сзади.

– Знаешь, как говорят? Каждая травница должна иметь загадку. – Эва рассмеялась, увидев лицо Адама, который по-детски наивно рассматривал крапиву в ее руках, совершенно не слушая слов. – Да не больно мне! Мы с травками говорим на одном языке.

– Тебе правда не больно?

– Да, конечно. Ты же не режешь руки, когда хватаешься за меч. Здесь, считай, то же самое.

– Ну даешь! – Адам, усмехнувшись, покачал головой.

После диалога девушка продолжила аккуратно укладывать растения, краем глаза наблюдая за путниками. Адам, удивленно усмехаясь, вернулся к коням, позволяя им пить и щипать молодую травку. Он что-то негромко говорил своему жеребцу, гладя того по крутой шее. Движения его рук были такими простыми, уверенными, без вычурности. Видно было, что с животными он на «ты» с детства. А Томас тем временем стоял, прислонившись спиной к стволу осины, погруженный в чтение. Солнечный луч пробивался сквозь листву, золотя страницы книги. Его лицо было сосредоточенным, темные брови чуть сведены. Что он читал? Исторический трактат, мемуары? Его лицо, казалось, слегка оживилось, губы шевелились, будто он что-то повторял про себя. Это выглядело слишком… увлеченно для сухого отчета.

– Мне, разумеется, льстит, когда девушки с таким интересом рассматривают мое лицо. Но сперва отпустите из рук крапиву, – сказал Томас с едва заметной ухмылкой, даже не глядя на Эву.

Подойдя чуть ближе к своему коню, Эва не удержалась:

– Интересная книга, господин Сен-Мор? Волк на корешке выглядит… необычно для романа. Читаете историю Бертена? – Она старалась звучать нейтрально, даже с легкой долей иронии. Весь этот лед и напряжение в пути казались невыносимыми, она изо всех сил, переступая гордость, пыталась найти к Сен-Мору подход.

Томас замер на мгновение. Затем сложил книгу, его взгляд сразу подметил платок с травами и намеренное любопытство девушки.

– Волк? Ах да, здесь… Нет, госпожа цветочница Бовель, не история. Просто… так, какие-то слова в рифму. Или, может, роман со слезливым концом, – его пальцы ритмично постукивали по корешку книги. – Про любовную любовь и бесстрашных рыцарей, что-то такое. Дипломатам тоже дозволено читать для удовольствия, верите ли? Чтобы не зачахнуть от скуки. – Его губы тронула короткая усмешка, а в тоне звучала нарочитая легкость. Но Эва уловила напряженность Сен-Мора, едва заметную оборонительную ноту. Он явно не хотел говорить о книге, и эта попытка отшутиться, принизить ее значение, вызвала у Эвы странное чувство – смесь досады, любопытства и даже стыда, словно она вторгалась куда-то в очень личное. Стихи, роман? Очень сомнительно.

– Конечно, – сухо ответила она, отворачиваясь, чтобы аккуратно уложить платок с добычей. – У каждого свой способ не зачахнуть… – Она почувствовала, как он на мгновение задержал на ней взгляд, прежде чем двинуться к седлу.

– В путь, – скомандовал Томас, уже обращаясь к Адаму. – Нам нужно наверстать время. «Ключики» ждут.

Трактир «Ключики» стоял на развилке, уютный и крепкий, из темного бревна, с яркой вывеской, изображавшей два скрещенных ключа. Запах жареного мяса, свежего пшеничного хлеба и сладкого дыма встречал путников еще на подъезде. После долгой дороги трактир казался верхом блаженства! Им выделили три небольшие, но чистые комнаты наверху. Пока Адам и Томас переносили вещи, Эва успела умыться ледяной водой из колодца во дворе, смывая пыль и следы речного ила.

В трапезной царило оживление. Запахи стали почти осязаемыми: шкварчащее рагу, свежий хрустящий каравай, запеченная птица с молодой зеленушкой и тертым перцем. Адам, уже сидевший за столом, широко улыбнулся Эве:

– Садись сюда! Здесь очень знатно кормят. И мед у них – просто песня! Хоть чуточку попробуй.

Кивнув, девушка села. Усталость давала о себе знать, да и голод был зверски силен. Вскоре на столе появился кувшин с золотистой жидкостью. Адам налил себе и ей в глиняные кружки.

– Пробуй. Настоящий, с травами.

Эва сделала осторожный глоток. Сладкий, обволакивающий вкус мгновенно сменился терпкой, почти горькой волной, которая обожгла горло и ударила в нос. Она сглотнула с усилием, едва сдержав кашель. Это было ужасно… Решив перебить послевкусие, она быстро откусила кусок хлеба.

– Это было… неожиданно, – прокомментировала Эва, стараясь быть вежливой.

Адам засмеялся:

– Крепковато, да? Но мед славный.

– Цветочница явно не из робкого десятка, раз согласилась пить эту жижу, – раздался голос Томаса, подошедшего к столу. – Но всё же рекомендую не увлекаться подобным в дороге. Особенно здесь. Местный мёд знаменит своей… прошибаемостью. – Он налил себе воды.

Томас быстро поел и удалился «для бумажной работы» за соседний стол. Адам, осушив еще пару кубков, погрузился в задумчивое созерцание дальнего угла трапезной. Его лицо сильно изменилось, словно в этот миг он вспоминал что-то действительно ужасающее из его жизни. Взгляд уходил в никуда, брови так нахмурились, что почти перекрывали ему обзор, а губы сжались в тонкую полосу. Эва не решилась спросить его о происходящем, решив уделить внимание атмосфере в «Ключиках».

Музыканты заиграли что-то бойкое, народ потянулся плясать. Отодвинув свою еду подальше, Эва пыталась изо всех сил расслабиться, но ее внимание привлек разговор за соседним столом. Двое мужчин грубой внешности, громко спорили.

– А я тебе говорю, дурачье там осталось! – бубнил один, стуча кулаком по столу. Лицо у него было красное, потное. – Миадет, тьфу ты! Кому нужны эти земли теперь? Ни Бертену толком, ни Морхейму. Сидят как крысы в ловушке. Надо было валить, пока границы не сторожили! А они ждут незнамо чего, видать, пока их царек-батюшка вызволит. Ха!

– Да уж, – поддакнул второй, с хитрым взглядом. – Был бы я там, каждому в лицо сказал бы, что только дуралей будет сидеть в этой гнили.

– Хитросделанные туда-ма понаехали со всех щелей, пока город торговым был. А теперь-то кто они? Ни свои, ни чужие. Дурачье безмозглое, потаскухи да оборванцы, тошно думать про эти тупые рожи.

Слова прозвучали как пощечина. Эва сжала кулаки под столом. Жар гнева прилил к лицу. Ее Миадет. Ее люди. Ее семья!

– Ну! – Она резко вскрикнула, подойдя к их столу. – Что, как вам моя рожа? Достаточно тупая и безмозглая?

Мужики опешили. Краснолицый оправился первым, презрительно оглядев ее с ног до головы.

– А тебе-то что, девка? Иди других донимай, не мешкайся здесь…

– Попятились? – перебила Эва. – Минуту назад рвались орать в лицо миадетцам. Какой шанс! Так выскажитесь! – Мужики ошалело смотрели на Эву, та решила воспользоваться их промедлением и продолжила. – «Был бы я там» – да ведь и не был. И не видел. Не знаешь, каково это, когда твой город сперва грабят и разоряют, а затем приходят люди в форме с развернутой грамотой, в которой стоит печать короля Морхейма. «Были земли ваши, стали наши». А Бертен говорит: «Не ваши, но уже и не наши». Ничьи в итоге! И не забрать их обратно, и не отдать. Не выйти, не войти. Жить охота? Значит, сидишь и приспосабливаешься!

– Да что ты тут заливаешь? Раз так оно всё, ты-то откуда здесь упала? Ты же не там. А такую песню начала, ля… Вы посмотрите! Говорю же, дурачье. Так и передай своей родне миадетской, что было бы всем проще и лучше, если б они все сдо…

Краснолицый не договорил. Эва, не помня себя от ярости, схватила его полупустую кружку и плеснула тому в лицо всё содержимое. Ее рука дрожала от распирающей ярости. В трапезной на секунду повисла тишина, затем раздались перешептывания и возмущенные крики. Липкая пряная жидкость залила мужику глаза, стекая по бороде. Он взревел от бешенства и боли, отшвырнув посуду. Его компаньон резко встал из-за стола. Эва инстинктивно отпрянула, но споткнулась о ножку лавки. Сильная, грубая рука краснолицего схватила ее за запястье, сжимая до боли, впиваясь ногтями. Она вскрикнула сквозь зубы.

– Амелинда! Родная, что случилось? – Голос Томаса, резкий и властный, разрезал гвалт. Он стремительно пересек зал, плавно встав между Эвой и разъярённым мужиком. Он возвышался над краснолицым, его осанка и холодный взгляд заставили мужчину мигом сесть обратно на лавку. Рука дипломата легла на плечо девушке, твёрдо защищая. Тот с красным лицом, вытирая глаза, бушевал. – Твоя баба с ума сошла! Облила меня ни за что!

– Ни за что, пф… – фыркнула Эва, выдирая руку из цепкой хватки. Боль в миг пронзила запястье. – Они оскорбляли…

– Молчи, – тихо, но с невероятной силой приказал Томас, не глядя на нее. Его глаза были прикованы к нападавшим. Взгляд был тяжёлым, изучающим. – Мы оплатим ваш счёт и весь ущерб. Всё разлитое, побитое – более не ваша забота. – Он сделал паузу, его пальцы слегка сжали плечо Эвы, будто предупреждая. Мужики всё ещё пылали, но что-то в тоне и осанке Томаса заставило их притихнуть. – А теперь слушайте оба… – Томас наклонился чуть ближе к краснолицему, его голос стал тише, но оттого только пугающе. – Я знаю, откуда вы. Откуда сбежали и куда едете. И знаю, что здесь неподалёку до сих пор ждут не дождутся двух дезертиров. Царскую казну обокрали, а золотых монет у них при задержании не нашли. Странно, да? – Он выдержал паузу, глядя, как кровь отливает от лица мужика, сменяя гнев животным страхом. – Возьмите эти медяки. – Томас бросил на стол три звонкие монеты, одна из которых была с едва заметным белым волком на гурте. Взгляд одного из мужиков в миг округлился. – Исчезните. Сейчас же. Пока я не передумал и не отправил гонца к ближайшим патрульным. С такими приметами вас найти – час работы.

Сперва они молча замерли. Затем мужики, бормоча что-то невнятное, схватили монеты и бросились к выходу, оставив на столе недопитые кувшины и остатки трапезы.

Томас отпустил руку с плеча Эвы, но тут же предложил ей свой локоть, сказав властное «пройдемся», не предполагающее выбора со стороны девушки. Она неловко взяла его за локоть, едва дотрагиваясь до складок дорожного черного камзола. Эва шла рядом с Томасом дрожа, чувствуя жгучую боль в запястье и леденящий стыд. Он вывел ее во двор, к колодцу, в прохладную ночную тишину, подальше от любопытных глаз. Отпустил руку. Его лицо в лунном свете казалось особенно мрачным.

– Они вас тронули? Ударили? – спросил он резко, его взгляд тщательно изучал ее, остановившись на запястье, где уже проступали красно-синие пятна от сильных пальцев и ногтей мужика.

– Всё в порядке, только схватили… – ее голос дрожал. – Они оскорбляли мою семью и мой город. Он сказал… Он сказал, что там живут…

– И что вы решили сделать? Доказать обратное своей пылкой речью? Как успехи? – Томас живо перебил ее. Эва опустила глаза вниз, подобно наказанному ребенку. Ей нечего было сказать, она прекрасно понимала, что поступила безрассудно. – Что делал Адам?

– Сидел за столом. Может, он не заметил потасовку сразу… – Эва хотела добавить, что Адам в это время был в своих странных мыслях. Она четко помнила, как его взгляд был направлен вдаль, словно он видел там что-то, чего не видел никто. Но решила оставить такое наблюдение при себе.

– Не заметил? – Томас сжал кулаки, его скула резко дернулась. – Тибаль – гвардеец! Это его обязанность – заметить. Его «не заметил» чуть не стало угрозой для вас и для всей миссии! – Он резко выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Его взгляд вновь коснулся ее запястья. На долю секунды в его лице мелькнула жалость, но тут же погасла, сменившись спокойным непроницаемым видом. – Приложите что-нибудь холодное к руке. – Он отвернулся, заговорив ровно, но невероятно устало. – А теперь слушайте меня внимательно, «Амелинда». То, что я скажу сейчас, вам точно не понравится. Но я всё равно скажу. Вы поступили безрассудно. Лезть в разговор беглых каторжников, провоцировать их на скандал, рисковать быть опознанной, избитой, а то и того хуже.

– Каторжников? – ногти Эвы впились ей в ладони, сдерживая нарастающий страх.

– В следующий раз, когда вам захочется поспорить с пьяным мужиком, проверьте, нет ли у него наколок на костяшках пальцев или следов от кандалов…

– И всё же они унизили мою семью! А затем и всех жителей Миадета, – вырвалось у Эвы, слезы наконец подступили к глазам. – Разве я могла промолчать?!

– Да! – Его ответ прозвучал как удар. – Промолчать! Потому что вы сейчас – не Эвтилия Бовель из Миадета. Вы – часть дипломатической миссии короны Бертена. Большинство гостей «Ключиков» давно догадались, что мы едем из Дункая, а наиболее разумные смекнули по нашему виду, что мы едем из дворца. Каждое ваше слово, каждый жест – это их мнение о нас, о царе, о государстве, которое эти люди составляют прямо сейчас в своих умах после вот такой мимолетной встречи с нами. А затем они понесут это мнение дальше, в свои города и села. Вы хотите, чтобы по трактирам пошла молва, что особа из царской столицы чуть не подралась с пьяными дебоширами, защищая честь политически спорного оккупированного города? Это безрассудство для дворянина, для политика – смерть. Наша задача – быть безупречными, незаметными, благородными и тихими. Не нарываться. Не обливать людей хмельным. Иначе… – Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. – Иначе вы станете угрозой миссии. И я буду вынужден оставить вас здесь, вернув с попутчиками в Дункай. Долго ли вы там задержитесь после такого? – Он не ждал ответа. – Приложите холодное к руке. И ложитесь спать. Завтра рано утром встаем.

Эва стояла во дворе, дрожа от обиды, стыда и страха. Боль в запястье пульсировала. Слёзы наполнили глаза, но она старательно скрывала их от дипломата. Что-то заставило его вновь развернуться к девушке. Лунный свет подчеркивал не только достоинства внешности, но и его мрачные тени под глазами. Когда Томас вновь заговорил, его голос потерял ту непробивную строгость, став более… человечным.

– Ваш поступок, в каком-то смысле, делает вам честь. Это смело и многое говорит о вашем чувстве преданности родным землям. При других обстоятельствах я бы поступил также, – он запустил пальцы в свои чёрные густые волосы, затем добавил: – К счастью, это не худшее, что могло произойти с вами сегодня. И я уверен, вы понимаете, почему я вынужден был провести с вами всю эту нравоучительную беседу. В пути мы играем свои роли. Можете молчать, как Адам. Мой способ вам вряд ли подойдёт, ищите свой. Давайте попробуем обойтись в пути без драк с бандитами. И прошу, будьте осмотрительнее с напитками.

На этих словах дипломат Сен-Мор оставил легкий поклон на прощание, развернулся и ушел в трактир. Он был прав. Ужасно, невыносимо прав. Ярость Эвы поставила под удар не только ее жизнь, но и всю миссию. Она подошла к колодцу, зачерпнула пригоршню ледяной воды и прижала мокрую ладонь к воспаленной коже. Холод притупил боль. Девушка смотрела на освещенные окна трактира, за которыми слышались смех и музыка. Там был Адам, который не защитил. Там был Томас, который защитил, но унизительно отругал. Там были люди, для которых родной Миадет был просто притоном уродов.

Она поднялась в свою комнату. За дверью бушевала музыка, но здесь царила гнетущая тишина. Разбирая вещи, чтобы сделать перевязку запястья с лечебным бальзамом, ее пальцы наткнулись на маленький пузырек из темного стекла, спрятанный в глубине сумки с инструментами. «Ночная тень». Бесцветная, почти без запаха жидкость на основе корня мандрагоры. Капля – глубокий сон. Три капли, и сон станет вечным. Ее рука дрогнула. Она смотрела на пузырек, этот крошечный, холодный символ абсолютного контроля, абсолютной защиты. И абсолютной тьмы. Мысли о Миадете, о сестре, о родителях, запертых, как крысы, о морхеймских солдатах у их ворот внезапно поглотили целиком… Холодная ярость смешалась со страхом. Отнимать чужую жизнь – это неправильно. Кому бы она ни принадлежала, но… Что, если «Тень» станет единственным способом защитить себя и свою семью? Уж лучше притворство и игры дипломата, чем это.

И все же с пузырьком в руке она чувствовала себя чуть сильнее. Чуть спокойнее. Она бережно положила его обратно, в самый дальний угол сумки, с надеждой, что никогда не придется им воспользоваться. Но знать, что он есть… было необходимо.

Обработав запястье, она погасила свечу. В темноте, под шум голосов снизу, она думала о словах Томаса. «Безупречными. Незаметными. Благородными. И тихими». Может, ей и правда лучше молчать, как Адам? Или… учиться врать и выкручиваться, как Томас? Как вообще можно притворяться другим человеком, которым ты не являешься? Эва не понимала. Знала лишь, что путь в Морхейм ощущался теперь еще длиннее и опаснее. И она теперь была готова на многое, чтобы пройти его до конца. Для Бертена. Для себя. Возможно, даже для Миадета. Теперь она знала: чтобы быть «безупречной, незаметной, благородной и тихой», ей придется надевать маски и знать, что в сумке лежит «Ночная тень», дающая жуткую силу. И покой.

Глава 4. С россыпью веснушек…

Дорога на запад тянулась уныло. После инцидента в «Ключиках» напряжение между путниками сгустилось, как грозовая туча перед ливнем. Эва ехала, уткнувшись взглядом в грифву коня. Запястье под бинтом ныло жестоким напоминанием о ее глупости, а слова Томаса жгли изнутри. Прошло всего два дня, но ей искренне казалось, что за плечами годы смирения, не уступающие по тяжести Великой горе, вогруженной на плечи. Всей душой она рвалась отсюда и очутиться в родных покоях, среди своих любимых стеллажей, драгоценных больных и окошка с видом на царский сад. Лишь напоминания о важности их миссии для Бертена и особенно для Миадета давали ей силы идти дальше.

Адам, обычно такой разговорчивый, тоже молчал, погруженный в свои мысли, изредка бросая на Эву виноватый взгляд. Сен-Мор был непроницаем, о чем он думал после той стычки, можно лишь догадываться. Но Эва чувствовала его недоверие, его пристальное наблюдение за каждым ее шагом. Он неизменно оказывался рядом, стоило кому-то в трактире заговорить с ней. Лучше бы взяли какого-то полевого лекаря, а ее оставили в покое. Какая от нее польза, когда единственный раненый здесь – она сама?

Кони сбавили темп. Именно Адам первым заметил неладное… Он резко поднял руку, подавая знак остановиться. Впереди, у развилки, где по карте должен был стоять трактир «Золотое кольцо», в серое небо уперся тонкий столб дыма. Не тот уютный дымок очага, а тяжелый, едкий, с запахом горелого дерева и железа.

– Останьтесь здесь, – приказал Адам, его голос был тише обычного, но жестче. Он двинулся вперед, оставив Эву с Томасом в небольшой рощице. Сен-Мор нахмурился и достал свою дорожную карту, чтобы еще раз сверить маршрут.

Минуты тянулись мучительно. Воздух был пропитан гарью. Лишь тревожное карканье ворон и шелест переворачиваемой Томасом карты нарушали гнетущее молчание. Когда Адам вернулся, лицо его было мертвенно-бледным. Он мог бы ничего и не говорить, но всё же произнес:

– Трактир сгорел. Совсем недавно, сегодня. Стены еще дымятся. Внутри… следы боя. Много крови. Ни тел, ни живых… Нужен другой путь.

Холодный страх сжал сердце Эвы. Морхеймские патрули? Повстанцы? Грабители? Любая версия сулила беду.

– Ближайшее пристанище – деревня Акариос, к югу от тракта, за час управимся, – сказал Томас, сворачивая карту. – Пойдем через лес. Будет медленнее, но явно безопаснее ночевки на пепелище или продолжения пути по открытой дороге. Решено?

Адам и Эва молча кивнули.

Лес окутал их сырой прохладой и густеющими сумерками. Запах гари остался позади. Царский тракт сменила узкая, разбитая телегами колея. Эва едва поспевала за уверенным шагом коня Адама. Страх за людей из трактира смешивался с тревогой, усугубляемой гнетущим молчанием спутников. Присутствие Томаса позади ощущалось как постоянный, бдительный надзор.

Когда сквозь деревья показались первые покосившиеся избы Акариоса, Томас подъехал ближе к Эве.

– Госпожа Бовель, – его голос был низким, почти шепотом, но каждое слово звучало тяжело и отчетливо. – Помните «Ключики». Здесь мы не царские послы. Я – купец Седрик Флинт. Это Адам, мой охранник… Не удивляйтесь, имя капитану оставляем, иначе он не вживется в образ. Вы – его сестра, скажем, Алтея. Запомните это. Ложь сейчас наш щит. Раскрытие правды погубит миссию и нас самих. Будьте осторожны в словах, наблюдайте, помогайте, если сможете, но не раскрывайтесь. Деревня Акариос может таить больше опасностей, чем кажется.

Эва кивнула, чувствуя, как пересыхает в горле. Алтея… Ладно, пусть так.

Над крышами деревенских домов струился дым, но, к облегчению, печной, жилой. У колодца толпились женщины с осунувшимися лицами, дети жались к юбкам, их глаза были большими и испуганными, а бровки и носики красными от недавнего плача. Возле самой большой избы, видимо, дома старосты, стояли телеги, на которых лежали люди – перевязанные, бледные, стонавшие. В воздухе горько пахло кровью, потом и гарью. Но Эва тут же уловила знакомые ароматы зверобоя, календулы, лаванды и, кажется, еще ромашки. Признаки борьбы за жизнь.

К путникам направился старик с длинной бородой, собранной в узел. Томас спешилсяи пошел навстречу к мужичку.

– А вы кто такие, а? Нет у нас торговцев, трактиров, ступайте, людцы. Горе у нас…

– Да куда ж нам ступать, дедушка, ваш трактир… впрочем, вижу, что вы и так знаете, что с ним, —Эва отчетливо видела, как Томас старался незаметно уловить каждый изгиб брови, каждый тяжелый вздох собеседника, изучая его словно карту.

– Верно. Нет больше трактира! Спалили гады морхеймские… Так а вы кто, что надо вам здесь?

– Нам бы переночевать у вас, мы поможем чем сможем. Меня зовут Седрик, я из купцов, слыхали про моего отца – Олафа Флинта, нет? Едем вот на ярмарку, спешим к самому началу. А это Адам, моя охрана. Та блондинка – его сестра Алте…

– Эвтилия? Бовель, это ты? – не успел Томас договорить, как из толпы вышел он.

Эва не могла поверить своим глазам. Высокий, статный, светлые пряди спадали на лицо, всё ещё миловидное, с той самой россыпью веснушек на скулах, что когда-то так пленяли её. Зейн Вальроз. Лицо его осунулось, в глазах залегли тени усталости, вокруг губ прорезались глубокие складки. Но это был он! Одежда была простой, испачканной землёй и тёмными пятнами, похожими на кровь или настои трав. На шее, как всегда, поблескивали амулеты и медальоны: змеи, лунные символы – и прочие знахарские атрибуты.

– Неужели это и правда ты? Здесь, в Акариосе? – радость в его голосе звучала так звонко, что на миг затмила окружающий кошмар.

Сердце Эвы учащенно забилось, кровь прилила к лицу. Весь мир сузился до этого знакомого лица. Смятение, тревога, давно забытая вспышка чего-то старого – всё смешалось внутри. Она сползла с коня, чувствуя, как подкашиваются ноги. Вот она, встреча, о которой когда-то так мечтала, – и в такой момент…

– З-Зейн? – ее собственный голос прозвучал чужим. – Что… Что ты здесь делаешь?

Он уже был рядом. Схватил ее за руку; пальцы его были горячими и липкими от травяного настоя. Он ласково погладил ее ладонь, как что-то бесценное.

– Работаю, – он махнул рукой в сторону телег. – Знахарем. После Лекарни… Осел, знаешь ли, здесь, в глуши. Обычно в Акариосе скучно и стабильно: то баба рожает, то дед помирает. Но ты приехала как раз на… веселье, – он с горькой усмешкой оглядел суету. – А ты? Царский лекарь, слышал! Каким ветром занесло? – Его взгляд скользнул по Адаму и Томасу, оценивающий и настороженный. Всё тот же хищный прищур, что Эва помнила по академии.

Эва почувствовала, как рука Томаса мягко легла ей на локоть, едва заметно, но уверенно и твердо. Это было напоминание. Купец, охранник, сестра и далее по легенде…

– Мы… Мы с братом Адамом, – Эва кивнула на капитана, который уже спешился и внимательно наблюдал, – сопровождаем господина Седрика. Купца. Сбились с пути… После того трактира. Искали ночлег.

– Вы видели тот мрак, что остался от «Золотого кольца»? – лицо Зейна потемнело. – Да, там были… Морхеймские уроды. Напали втихую. Кто-то успел бежать сюда, к нам. – Он снова повернулся к Эве, и в его глазах вспыхнул прежний, знакомый игривый блеск, но теперь он казался скорее пугающим, чем чарующим. – Но ты-то здесь! Какое счастье! Твои знания… они сейчас бесценны! Пойдем, поможешь. Эй, староста! – он обернулся. – Глянь-ка на чудо! Чем заслужил, что в нашу дыру пожаловала сама Эвтилия Бовель, лучший травник Лекарни, лучший во всем Бертенском царстве!

Осторожно взглянув на Томаса, который все еще держал ее за локоть, Эва едва заметно кивнула ему, давая понять, что ей можно доверять. Сценическая постановка, в которой Эвтилия Бовель «классическая» играет Эвтилию Бовель «с нюансами», началась. Дипломат с пониманием кивнул ей в ответ, отпуская руку.

Разумеется, она не смогла отказать просьбе Зейна. Профессиональный долг охотно пересилил страх и неловкость. Она взглянула на старосту и уверенно направилась к телегам. Адам, не дожидаясь просьб и приказов, сосредоточенно последовал за ней. Томас же остался со стариком, его проницательный взгляд изучал деревню, внимательно рассматривал людей вокруг, задерживаясь подольше на Зейне. Дипломат, а вернее, купец, сложил свои руки в черных кожаных перчатках и начал заводить какие-то свои непростые беседы со старостой.

Картина была мрачной. Раненые жители деревни и постояльцы сгоревшего трактира лежали повсюду: на телегах, на земле, на импровизированных подстилках. На окраине деревни народ оплакивал погибших. У одних были глубокие раны от сабель и стрел, у других – ожоги, третьи метались в горячке. Вокруг раздавались стоны, крики и всхлипы… Вдруг Эва подметила группку морхеймских солдат в алых мундирах. Ее ноги на миг парализовал животный страх. Двое из них особенно привлекли её внимание: один был с перебинтованной головой, а у другого не хватало кисти руки, вместо нее была намотана бурая страшная тряпка. Его глаза, полные боли и ненависти, лихорадочно метались по сторонам.

Отбросив все личные переживания, травница решительно двинулась к своим сумкам и достала сокровенные припасы: перевязочный материал, припарки, порошки и склянки с бальзамами. Адам, видя ее действия, начал аккуратно переворачивать тяжелораненых, чтобы ей было удобнее обрабатывать такие сложные раны, приносил воду из колодца, оттаскивал в сторону мусор. Его движения были сильными, уверенными, но необычайно бережными, без типичной грубой силы солдата. Эва заметила, как он во всей этой суете на мгновение задержался возле растерянной маленькой девочки. Он порылся в своем поясном мешочке, достал обрывок чистого полотна и пару ниток. Несколько ловких движений – и в его больших, грубых руках родилась незамысловатая, но милая тряпичная куколка. Адам молча протянул ее девочке. Та робко взяла игрушку и прижала к груди, крупные слезы наконец потекли по ее чумазым щечкам. Адам ласково кивнул девочке и вернулся к работе. Казалось, что внутри этого большого гвардейца с жутким уродливым шрамом только что разгорелся мягкий и нежный огонек.

Работа шла быстро и слаженно. Раны были обработаны и перевязаны целебным бальзамом с эфиром лаванды, которая хоть и противна Эве до глубины души, но все же эффективно обеззараживает раны. А тем, кто бредил от испуга и боли, дали успокоительный настой из валерианы и пустырника. Травница не делала различий – ее помощь доставалась и селянину, и купцу, и тому самому морхеймскому солдату с культей. Когда она склонилась над ним, промывая страшную рану, он зарычал что-то на своем языке, плюнув в ее сторону. Девушка лишь гордо стиснула зубы, продолжая работу, а ее движения оставались точными и аккуратными. «Он просто человек. В таких обстоятельствах. Он уже лишен руки. На его долю достаточно». Вдох-выдох, и мы опять возвращаемся к работе. Томас тоже не терял время даром. Помогая пострадавшим перебраться с одной лавки на другую, он умело расспрашивал их о деталях случившегося, о жизни в деревне, о самих местных жителях. Его диалог был настолько тонко выстроен, что ни один из его собеседников не догадался, что имел дело с высококлассным профессионалом разведки. Единственное, что его чуть не выдало – неподдельное удивление бескорыстной помощи «сестры его охранника» истинным врагам.

Тем временем, Зейн сновал рядом с Эвой, словно тень. Он подавал инструменты, комментировал состояния больных, но его помощь была порывистой и неловкой, словно он и не был знахарем со стажем. Резкий запах Зейна не мог уйти от внимания Эвы. Что-то с ним было не так, но шлейф из лечебных трав все никак не давал ей понять причину таких подозрений. Она мельком ловила его пристальный взгляд на себе – то оценивающий, то растерянный, то местами звериный, нездоровый.

– Видишь этого? – Зейн наклонился к Эве, кивнув в сторону морхеймца с перевязанной головой. Его голос был низким, хриповатым, – Этот орущий, он там, в трактире… – Зейн сжал кулаки, – Я слышал от спасшихся как он веселился во всю то с факелом, то с маслом… Еле сдерживаю себя, чтобы не дать ему грибной настойки. Всего один глоток и все, а причину никто не найдет, даже по запаху. Подумают, урод истек кровью и все тут.

Скальпель чуть не упал из рук травницы после такого признания соратника. Перед ней стоял человек, планировавший убийство. Хладнокровно. Используя их общие знания, цель которых – спасать жизни.

– Зейн… – ее голос прозвучал тверже, чем она ожидала. Закончив перевязку, продолжила. – Поверь, он и так пострадал. Понимаю, что тебе сейчас так не кажется, но посмотри, он ведь самый обычный человек. Теперь еще и калека. Думаешь, этих наказаний ему мало будет? Убийство – это не справедливость. Это просто убийство.

Зейн смотрел сквозь нее куда-то в землю, а его лицо сделалось задумчивым и непроницаемым. Затем он фыркнул и махнул рукой.

– Всегда ты такая правильная, мягкосердечная. Эва, мир васильками не спасешь. Иногда лишь яд исцеляет от гнили… – Он отвернулся и направился к хижине, где, видимо, сам и проживал.

Проводив его взглядом, травница заметила, что красота его профиля, так трепетно волновавшая ее когда-то, теперь казалась холодной, почти чужеродной. Но стоило ему обернуться, взглянуть ей в глаза лисьим взглядом, улыбнуться краешком губ и еле заметно подмигнуть, как ноги предательски подкашивались, а в животе пролетали леденящие бабочки.

Сен-Мор тем временем закончил свои разговоры. Он подошел к травнице, когда та мыла руки в воде, которую принес Адам.

– Как у вас дела? – тихо спросил он. Его взгляд задержался на ее лице, скользнул по запястью, где виднелся бинт, и остановился на Адаме, который помогал перекладывать старуху в избу.

– Стабилизируем, – ответила Эва, вытирая руки. – У самых тяжелых шансов немного, но я сделала все возможное, может, и выкарабкаются. Остальные справятся точно, там испуг больше дел натворил, чем огонь и стрелы. Деревня сегодня переполнена, запасы истощены, этим людям несказанно повезло, что мы оказались здесь.

– Кто бы мог подумать, что предложение Орлана взять с собой в путь лекаря окажется настолько прозорливым. О, прошу прощения, цветочницу! – Томас с легкой улыбкой взял ведро с грязной водой и вылил его в ближайшие кусты калины. – Староста говорит, что местные верят, что вот теперь пришла настоящая война. Считают это провокацией. А еще верят в силу нашего царя, что похвально, – глаза дипломата задумчиво наблюдали за Зейном, через окно скрывшимся в хижине. – Зейн Вальроз… Он здесь что-то вроде местного целителя, да? Староста намекнул, что он не просто травник… Говорит, что тот «иногда едет крышей от своих корешков». Всё собирался уехать в Дункай, но деньжат пока не нашел. Мне он не нравится, госпожа Бовель. Будьте осторожны.

Эва вздохнула.

– Я знаю его давно. Зейн – знахарь. Это как лекари и травники, только верят в мистическую силу духов, амулетов и прочих штук… Но Зейн не верит. Не верил. Ему нравилось, какой эффект все эти атрибуты оказывают на горожан… В юности он был взбалмошным, сложным. Думаю, сейчас он поумнел, да и, скорее всего, он очень даже безобидный человек. Может быть, староста просто не понял его подходов в изучении кореньев и трав… – Томас хмыкнул, явно не соглашаясь.

– Прошу, будьте начеку. У меня есть серьезные основания сомневаться в благородстве этого человека.

Воспоминание о намерении отравить морхеймца неприятно кольнуло в памяти. Но разве можно судить о старом знакомом на основе сплетен какого-то старика? Именно на этих размышлениях из хижины вышел Зейн. Он направился к Эве, а его лицо озарилось спокойствием и радостью.

– Эвтилия! – воскликнул он. – Ты просто чудо, только посмотри на всех этих людей! Спасибо за помощь. Вся эта деревушка вовек будет тебе благодарна, лично я в том числе. Слушай, староста выделил вам с братом и тем купцом место в сенях. А я… – он сделал паузу, его взгляд стал томным, каким Эва помнила его в Лекарне, когда тот пытался что-то выпрашивать у симпатичных девчонок. – Я так соскучился по разговорам о былом! О Лекарне, наших мастерах, лабораториях. Хочу поговорить о наших соратниках, да о тебе самой в конце концов. Приходи ко мне, как освободишься. Вот там мой дом. Подходи, отдохнешь, поужинаешь после дороги, отвлечешься от этих ожогов. Вспомним былое, а! Твои спутники пусть устраиваются. – Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то жалящее. – У меня, кстати, есть отличное вино из Анарая!

Сердце Эвы стучало так оглушительно, что она едва слышала слова Зейна. Старая привычка – млеть от его внимания – вновь шевельнулась, но была тут же подавлена волной тревоги. Это приглашение звучало уж очень неуместно. Но отказаться… Правильный ли ход? Не вызовет ли это обиду, может, какие-то лишние подозрения в ее адрес? И, что ж скрывать, любопытство и те самые бабочки берут свое.

– Я… – начала Эва.

– Всё, всё, всё! Буду ждать, – задорно перебил ее Зейн, следом повернувшись к Адаму и Томасу. – Не беспокойтесь, господа, ваша приятельница вернется целой и невредимой, обещаю!

Эва увидела, как глаза Томаса резко сощурились. Он шагнул вперед.

– Господин… Вальроз, – произнес он с тяжелой вежливостью. – Вы так гостеприимны. Мы все, а в особенности госпожа Бовель, так устали с дороги. Думаю, вы понимаете, что я как наниматель этого охранника несу ответственность и за нее в том числе, – он повернулся к Адаму. – Проводи позже сестрицу до хижины господина Вальроза и подожди ее там неподалеку. Чтобы потом вместе вернуться. Надеюсь, это не обременительно? – Его тяжелый взгляд, устремленный на Зейна, не предполагал возражений.

Знахарь замер, его улыбка слетела с лица.

– Как угодно, купец, – процедил он. – Охраняйте. Хотя в нашей глуши было б от кого… – Он пожал плечами и скрылся в хижине.

Томас наклонился к Эве, его губы почти коснулись ее волос, дыхание было теплым, но слова – леденящими:

– Будьте настороже. Доверьтесь моему чутью. Его глаза… С ним что-то не так. Адам будет под окном. Любой шум – он ворвется. Не пейте ничего, не ешьте.

Эва кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Страх и волнение намертво сковали ее язык.

Позже, в полумраке сеней старосты, Эва аккуратно поправила волосы, стянув кожаный шнур из прически, заменив его белоснежной лентой. По силам вернула платью пригожий вид, стряхнув с него пыль и завесив пятна крови тонкой поневкой. Казалось, это были бессмысленные жесты, чтобы оттянуть момент встречи. В маленьком осколке зеркала она увидела свое лицо – бледное, с огромной тенью усталости под глазами. Эвтилия Бовель «с нюансом». Идущая на ужин к человеку, который когда-то был ее мечтой, а теперь внушал смятение и, пожалуй, легкий страх.

Она вышла. Адам ждал у ворот к хижине, опираясь на тонкий деревянный столб. Его фигура в сумерках казалась еще массивнее, надежнее. Он молча указал головой в сторону входной двери дома.

– Я буду тут, – просто сказал он, – Шуми, кричи и я ворвусь.

Эва кивнула и пошла по тропинке. Каждый шаг давался с трудом. Запах дыма и трав из хижины Зейна становился сильнее, смешиваясь с запахом сырой земли. Она подошла к двери, подняла руку, чтобы постучать.

Дверь распахнулась раньше, чем ее кулак коснулся дерева. Зейн стоял на пороге, залитый теплым светом очага. Он улыбался, но его глаза в свете огня горели каким-то необычным, жутким блеском. В руке он держал кубок, который наполнял густой темно-бордовый напиток с терпким ароматом.

– Входи, дорогая Эвтилия, – прозвучал его голос, мягкий и вязкий. – Входи. Я ждал тебя. У нас так много тем для разговора. И столько времени. Вечер, считай, маленькая вечность.

Он шагнул назад, приглашая войти. За его спиной, в глубине хижины, Эва мельком увидела убранный простенький липовый стол, накрытый парадной скатертью с вышивкой, тарелки с фруктами, ягодами, медом и медными столовыми приборами. А еще – полки, заставленные такими знакомыми и понятными ей склянками и банками с мутными жидкостями и сушеными растениями, во многих из которых она узнала сильнодействующие яды. Воздух был густым, сладковато-удушливым.

Эва переступила порог. Дверь мягко захлопнулась за ней.

Глава 5. Настоящий дурман

Дверь хижины Зейна захлопнулась за Эвой с глухим стуком. Внутри воздух стоял густой, неподвижный – копоть печи смешалась с ароматами трав, настоек, зажаристой дичи и кисловатого вина. Большая общая комната, служившая и кухней, и столовой, и кабинетом, да и гостевой, наполнилась тускловатым светом от очага и трех оплывших свечей, украшавших стол посредине. Танцующие узоры пламени выхватывали из мрака призраки былого величия: резные панели и некогда дорогую мебель, давно покрытую черной паутиной копоти, осколки изразцов на печи и массивный рабочий стол – все это напоминало о временах, когда кто-то так заботливо продумывал детали интерьеров. Сейчас же былое величие было изъедено глубокими царапинами и пренебрежением. Контраст прежнего богатства и нынешнего увядания вызывал в душе жгучую грусть.

– Проходи, присаживайся сюда, – голос Зейна прозвучал вежливо и даже нежно. Он пододвинул ей стул, поставил напротив кубок с анарайским вином. Сам сел рядом. Глаза его, блестящие в полумраке, не отпускали из виду Эву, он продолжал жадно рассматривать ее, словно толком не веря, что она здесь. – Дичь свежая, вот только из печи. Коренья свои. Скромно, но от души, будь уверена.

Профессионализм опередил поплывший разум: прежде чем пригубить, она поднесла кубок к носу. Терпкость дешёвого спирта, кислинка забродившего сока и… Её плечи рефлекторно напряглись. Что-то в этом доме пахнет не так.

– Не бойся. Может, я и не «царский лекарь», но ума хватит не подмешивать лишнего лучшей травнице Бертена, – усмешка Зейна была кривой, туго натянутой на лицо. Он отхлебнул из своего кубка, по-прежнему не отрывая от нее глаз. – Не в моих интересах травить тебя, милая.

Помня предостережение Томаса, Эва решила воздержаться от напитка, лишь сделала вид, что пробует угощение хозяина хижины. Заполняя неловкую паузу, Зейн принялся разрезать дикую утку на порции, а Эва тем временем продолжала оценивать жилище. Подход Зейна к ремеслу решительно отличался от ее принципов. На бесчисленных полках комнаты стояли десятки, а может, и сотни пузырьков, баночек, мешочков с разным наполнением. В углу, на рабочем столе, лежала груда книг, какие-то атласы и манускрипты. Хаос царил не только на полках, но и в воздухе – смесь опасных запахов, один из которых, сладковато-приторный, гнилостный, Эва наконец узнала его, и сердце сжалось.

– Зейн… Почему у тебя в доме пахнет дурманом? – ее настороженный голос звучал жестко, а взгляд с опаской вцепился в лицо собеседника. Чего тянуть с таким острым вопросом, если он все равно лежит на поверхности.

– Это настой от нервов… – отмахнул рукой знахарь. – Когда жители трактира пришли в деревню, они так кричали от ужаса, не могли и минуты спокойно усидеть, сама понимаешь. Я приготовил Дурманис, как видишь, они теперь более сговорчивы, – такое легкое и несерьезное отношение к седативной траве Эву сильно насторожило, и она невольно отодвинулась на стуле чуть дальше от Зейна. – Кстати, о Дурманисе! Помнишь нашего мастера по эликсирам? Как там его звали… Петрецио? – он вспоминал учебу в Лекарне, мечтательно прикрыв глаза.

– Да, мастер Петрецио… Он, конечно, был ужасно строг, но рассказывал интересно. И еще он без конца злился на тебя, когда разоблачал в жульничестве и списывании, – «у меня», хотела добавить Эва, но придержала язык. Сейчас, здесь, чувствуя запах дурмана, видя так близко этот нездоровый блеск во взгляде, девушке больше всего хотелось обойти любые темы, которые хоть чуточку затрагивают глубокие нотки ее души.

– Ха, да, списывал… – Зейн с хитрой ухмылкой сделал еще глоток вина. – Но стоит отметить, что лучшие слова он говорил о моих работах только тогда, когда я списывал их у тебя, что было редко… Я боялся просить тебя о помощи слишком часто, милая. Знаешь, как это было ценно, когда ты выглядывала из своей неприступной крепости? Мне было страшно потерять твое маленькое расположение своей настойчивостью.

– Да ладно тебе, какая еще неприступная крепость? Я всегда помогала с работой, если ко мне обращались, – Эва задумчиво напрягла память. Неужели вся ее влюбленность упиралась в ее же гордость? Не могло же такого быть…

– Ну нет. Ты на всех смотрела надменно. И на меня. Словно твой взгляд шел куда-то сквозь, ни улыбки, ни намека, будто я и не стою рядом… Знаешь как это сложно, ведь ты мне всегда… всегда казалась родственной душой.

Тяжелый груз лег на плечи Эве. Может быть, та гадалка была права и он действительно ее судьба? Светлые волосы, россыпь веснушек на переносице и скулах – всё ведь подходит… И что же, получается, ее и правда ждет тогда вот такое будущее? В этой заброшенной хижине в куче грязи и копоти, рядом с человеком, который не видит ничего плохого в том, чтобы пичкать пострадавших дурманом просто ради их тишины и молчания? Рядом с человеком, который готов стать палачом калеке? Неужто ему все Настолько все равно на губительный эффект, который дурман оказывает на разум? Разлагая его изнутри. Да и как она могла смотреть сквозь него? Напротив, она видела его слишком четко. Харизматичный, обаятельный, мастер остроумного слова, вечный любимец девиц… А сейчас! Как же стыдно, что она не видела дальше своего носа и блаженно растекалась от его улыбок. Эва тяжело вздохнула и нервно поджала губы.

– А помнишь как нам гадали путевые бабки-знахарки? – Словно прочитав мысли продолжил Зейн, – Мне они тогда рассказали про жизнь в деревне и жену-красавицу. Видишь, их предсказания сбылись! Почти полностью. А что они рассказывали тогда тебе, а? Еще помнишь? – он с ухмылкой откинулся на спинку стула, деловито держа в одной руке кубок с вином, другой перебирая свои амулеты на шее.

– Да чепуху любовную нагадали и все… – Румянец залил щеки Эвы, что явно было отмечено Зейном, раз его улыбка расплылась еще шире, обнажая белоснежные зубы.

– Мне даже жаль, что ты не догадывалась о моих чувствах к тебе тогда, в Лекарне, – Зейн наклонился ближе. Запах от него стал гуще: спирт, пот и тот самый сладковатый шлейф дурмана. Он заговорил почти шепотом: – Я был влюблен в тебя, Эвтилия. По-настоящему. Все мои попытки списать… неуклюжий поиск ключика к твоему гордому сердцу. Запертому от меня наглухо.

Жар снова охватил лицо. Смущение боролось с нарастающей тревогой. Почему сейчас? Зачем? Она промолчала, нервно сжимая кулаки под столом.

– А теперь… Ты царский лекарь, живешь при дворце, – в голосе прозвучала горечь. Он вновь отпил из кубка. – Скажи, милая, неужели я тебе совсем не нравился тогда? Впрочем, опустим… Расскажи лучше про ремесло свое. Какие у лекарей покои, готов поспорить, не многим лучше моих хором, а? И знать правда такая капризная, как в кабачных байках?

Эва нехотя описывала скромные комнаты, добавила пару слов про хвори, про свои припарки и бальзамы. Она чувствовала, что Зейн насквозь пропитан завистью, потому старалась придать своим словам непринужденный и скучающий оттенок. Не сложно было подметить, как его пальцы впивались в край стола, как взгляд скользил по обшарпанным стенам, залатанному рукаву. Он ненавидел эту нищету, но играл роль равного. «Я не хуже ваших дворцовых, знаешь ли!» – вырвалось у него, но фраза повисла в воздухе фальшью. Взгляд девушки упал на лежащий вокруг беспорядок, на стопки литературы на столе. Среди которой теперь была замечена одна черная книга в потертом переплете. На корешке силуэт волка. Точь-в-точь как у Томаса. Но выглядит книга немного иначе, явно массивней и толще.

– Так куда путь держите, милая ? – вопрос прозвучал внезапно, громко. Зейн уловил ее взгляд на книги, но промолчал. – Ты меня еще слышишь или тебе книги интереснее хозяина дома? Расскажи, с тем купцом и братом своим… Судя по маршруту, вы шагаете в Морхейм, угадал?

Эва замерла.

– Да, – выдохнула она, понимая, что ложь не прозвучит так же убедительно из ее уст, как частичная правда.

Лицо Зейна исказилось. Вены на шее набухли.

– Гнездо гадюк… Морхейм. Ха! Да они понимают лишь звон монеты и вкус боли – Он вскочил, зашагал, его тень заметалась по стенам. – Не надо тебе туда, милая. Останься здесь, прошу! Брось эту глупость. Останешься в Акариос, саботируешь ваши торговые делишки, вместе вернемся во дворец. Или лучше! Вместе… раздавим их. Знаешь, пару недель назад я даже пытался, они остановили свой лагерь чуть ниже по реке, я хотел отравить воды, чтоб они не успели даже пикнуть перед смертью. Но концентрация вышла не та, они легко отделались. Но сейчас, с твоими навыками…– его глаза горели лихорадочным блеском. – Ты в разы умнее Петрецио, победа будет наша!

– Зейн, нет! – Эва вскочила следом, отпрянув в другой конец комнаты. Тошнота подкатила к горлу от этой бешеной ненависти. Так может, это нападение на трактир было не жестокой волей, а местью за его выходки? Может, все эти люди во дворе умирают из-за него? – Это обычные люди. Как ты, как я. А ниже по реке есть еще не одна деревушка, о них ты думал? А о своих соседях по деревне? Может, они сейчас…

– Обычные люди?! – почти шепотом перебил он, но, увидев ее бледное, отвращенное лицо, стиснул зубы и шумно выдохнул. – Ладно… не будем, прости за всё вот это. – Он вернулся на стул, провел рукой по лицу, приводя себя в какой-то порядок, затем продолжил, не отрывая глаз от Эвы: – Просто ты… не видела того, что видел я.

– Скажи, откуда вся эта… ярость? – Девушка вернулась за стол, ее голос обеспокоенно задрожал. Каким бы Зейн ни был сейчас, он оставался ее учебным соратником, от чего душа из жалости разрывалась на клочки.

Знахарь уставился в пламя свечи. Глаза стали пустыми.

– Где-то год назад они пришли в мой дом. Ворвались в наше поместье. – Голос сорвался на хрип. – Отца и мать они забрали с собой, сестра исчезла. А я… – Он опустил взгляд на свои ладони. – Сбежал. Теперь я здесь, один, в хижине, на которую обменял свои фамильные перстни. – Взгляд его скользнул к рабочему столу, возможно, к той самой книге. – Были те… кто предложил руку помощи. Но я… – Горькая усмешка проскользнула наружу. – Им не подошел. Не вписался в их… благородные игры. Выбросили. Как отработанный жмых.

– Зато сейчас ты нашел место, где люди в тебе нуждаются. Ты становишься для них спасением и утешением. Не забывай об этом.

– Ну да, конечно… Ты права, – Зейн направил взгляд в темное ночное окно. – Слушай, так кто эти твои спутники? Брат, видно, что из гвардии, а вот купец…

– Он работает в Дункае, – Эва решила пойти наопережение со своей тактикой полуправды. – С-седрик очень закрыт, я мало о нем знаю…

В воздухе вновь повисла неприятная пауза. Зейн ушел в свои размышления. А Эва решила встать и чуть пройтись, чтобы придумать повод быстрее все закончить и вернуться к спутникам. Но когда она подходила к рабочему столу, кивнула на ту черную книгу:

– Подскажи, а что вот это? Стихи? Роман? – прозвучало вслух, хотя в голове звинел вопрос: «Что за литературные пристрастия связывают такого падшего человека, как Зейн Вальроз, и стойкого, надменного и даже величественного Томаса Сен-Мора?»

Мужчина встал и, жадно изучая лицо девушки взглядом, начал отвечать протягивая слова мягко, тихо и нежно:

– Стихи? Нет. Это… штучка посложнее. Как и мои мысли, – Он подошел поближе, – Весь вечер репетировал как именно я расскажу тебе, милая, что ты поразила меня во время нашей утренней встречи. Ты изменилась, стала ярче, – Зейн обошел девушку стороной, проведя рукой по ее волосам, – И я очень рад, что ты согласилась прийти. А слов найти не могу, представляешь? Давай начнем с начала. Мне нужна лучшая травница Бертена. Есть один сложный атлас, вот там, на столе под книгами, только на твой острый ум осталась моя надежда. Подсобишь, а?

Теперь, когда он оказался рядом, запах сладкой гнили чувствовался до боли остро. Дурманис для бедствующего народа? Точно ли для него одного? Может, и морхеймцам он его подмешивал, чтобы те понемногу спятили… Эва медленно переставляла ноги, подходя ближе к столу с атласом и черной книгой с волком. Зейн неспешно подошел сзади. Они вместе наклонилась над схемами, стараясь сосредоточиться на рисунках аконита. Его дыхание прилипало к шее.

– Видишь манускрипт? – Его рука легла ей на плечо, пальцы впились в ткань, а тихий мурчащий голос звучал прямо в ухо. – Тут редкий алкалоид…

Эва плавно отвела руку, сделала шаг чуть в сторону, подальше от Зейна. Внутри все замерло от предчувствия надвигающегося ужаса.

– З-здесь дозировка спорная. Возможно, ошибка…

– Нет! – перебил он резко. Рука жестко обвила ее талию, грубо притягивая обратно, к стене, в угол. – Ты не так смотришь! Ближе! Надо… – Голос хриплый, животный. Он прижал ее к столу, надавив всем телом, весом, сковывая движения. Холодная поверхность дерева впилась в плечи и руки девушки сквозь легкую ткань платья. Дурманящий смрад заполнил легкие. Его левая рука рванулась вниз, цепко схватив складки юбки, грубо задирая. Липкая от пота ладонь скользнула по обнаженному бедру, оставляя омерзительный тактильный след. Правая рука схватила сзади за шею, опускаясь к ребрам, к корсету.

Оцепенение длилось миг. Взгляд прошелся по столу, по знакомым этикеткам: синий витреол, белый мышьяк… Нет, это будет насмерть. Вот! Тяжелая рука сквозь шок и страх схватила баночку с белесой пылью – толченый известняк, раздражитель слизистых. С рычащим воплем, в котором смешались ярость и первобытный ужас, она швырнула пыль ему прямо в лицо, целясь в опьяненные, безумные глаза.

– А–а-аргх! – Зейн взвыл, зажимая свое лицо руками. Известняк слепил, жег, вызывая гадкий кашель.

Эва кинулась к двери, дрожащей рукой дергая щеколду… Ледяной ночной воздух. Чистый. С запахом прелой травы ударил в лицо, обжигая легкие сладким освобождением. Она слепо вылетела на крыльцо и, не заметив порожек, упала на колени. Адам уже стоял у входа в дом.

– Эва! – Его низкий голос пробился сквозь звон в ушах. Он быстро и осторожно поднял ее. Лицо гвардейца, озаренное светом из двери, выглядело устрашающе грозно, оно было переполнено яростью. – Он тебя тронул?! Живьем сдеру шкуру с ублюдка!

Он отодвинул ее к стене: «Стой здесь!» – и ворвался внутрь. Эва, прижавшись к холодному бревну, слышала глухой удар, сдавленный стон и низкий, звериный рык Адама:

– Тронешь ее еще хоть один раз, и я обещаю, вернусь и отрежу твои похотливые руки у корня, тварь! Сгниешь здесь же, в своей вони и крови. Понял?!

Через мгновение Адам выскочил на крыльцо, дыхание хриплое. Взяв Эву под руку, крепко, но не больно, повёл ее к дому старосты.

В сенях ждал Томас. Он не спрашивал. Его каменный образ, подчеркнутое светом лампад, было красноречивее любых слов. Взгляд прошелся по бледному от страха лицу, грязной юбке, дрожащим рукам, следу крови на костяшках гвардейца. «Я же предупреждал», – говорили его ледяные, обеспокоенные глаза. Но вслух он не произнес ни слова.

Эва не выдержала такого осуждающего вида. Она развернулась и, хромая, вышла в кладовую, захлопнув следом дверь. Прислонившись спиной к стене, соскользнула вниз, на пол. Дрожь била, как в лихорадке – сначала мелкая, как от холода, потом крупная, сотрясающая все тело. Эва впивалась пальцами в плечи, пытаясь сдержать рыдания. Унижение, грязь, леденящий страх, гадкое чувство своей собственной глупости, наивности – всё смешалось в ком, перекрывающий дыхание. По лицу потекли горячие обжигающие слезы. Она задыхалась между беззвучными рыданиями, грудь судорожно вздымалась, а в ушах стоял звон.

Дверь скрипнула, и вошел Томас, держа в руке горящий подсвечник. Дипломат молча взглянул на этот сгусток боли и страданий. В его глазах не буря, ураган гнева, такого холодного и страшного, что стыла кровь.

– Что именно он сделал? – тихий вопрос повис между стен.

Она мотала головой, не в силах выдавить ни звука. Слёзы безостановочно катились по лицу. Она уткнулась лицом в колени, пытаясь спрятать своё уязвимое состояние, трясясь при этом всем телом, как бедная мушка в паутине.

Томас оставил подсвечник на сундуке и молча вышел. Через пару минут он вернулся с дымящейся чашей. Простой чай из сушеной мелиссы и листков смородины. Чистый, успокаивающий запах. Он опустился на корточки недалеко от Эвы, ставя неподалеку чашу с чаем.

– Пейте. Мало-помалу, – смесь просьбы и приказа прозвучала мягко, осторожно.

Томас хотел было встать и уйти, но Эва на миг подняла на него красные глаза. В них был такой немой ужас и беспомощность, что он внезапно замер. Сам не ожидая от себя, он сел на пол у стены, прислонившись к ней спиной, в полушаге от девушки.

Кладовая, выполняя свою непосредственную функцию, собрала в себе всё: и дрожь плеч, и растерянное молчание, и удивленный писк мышей. Томас не смотрел на нее, но принялся делать именно то, что умел лучше всего. Заговорил. Его голос был спокойный, монотонный, как успокаивающий шум дождя.

– Дорога завтра будет несложной, – начал он, глядя куда-то в угол на тень от подсвечника. – Лес тихий, старый. Дубняк сменится сосняком. Под ногами будет хвоя, мягкая, как ковер. А воздух… На рассвете он особенно хорош! Холодный, прозрачный, пахнет мхом и той самой хвоей, что под ногами. И влагой. Как будто весь мир только что родился и дышит впервые, – он сделал небольшую паузу, прислушиваясь к тишине кладовой, нарушаемой лишь ее прерывистым дыханием. – Вон тот флюгер на кузнице… Скрипит. Слышите? Как скулящий пес на привязи. Но скрипит так интересно. То он печально жалуется, то поет, да так тонко, словно лютня. Интересно, мастер забыл его смазать или нарочно оставил музыкантом? – Взгляд Томаса осторожно коснулся Эвы, затем прошелся по сундуку, подсвечнику. – Какой узор… Видите, здесь, на крышке? Похоже на карту. Не Бертена, нет. Горы какие-то фантастические, реки… Может, столяр видел такие во сне? Или просто доска с сучком так легла…

Он не ждал ответов. Просто заполнял пугающую тишину звуком своего ровного голоса, выстраивая мост из нейтральных, отстраненных образов обратно в реальность. Эва сидела, сжавшись в комок. Затем слова дипломата стали понемногу просачиваться в ее ум, отвлекая. Постепенно дрожь стала стихать. Дыхание выровнялось, стало глубже, хотя еще прерывалось едва слышными всхлипами. Накатила усталость, сменяя адреналиновую бурю. Чай она так и не пила, но теплый пар от чаши и знакомый запах мелиссы стали лучиком покоя в этом море стыда. Она оценила такой жест. Немного странный и неуклюжий. Сидеть здесь, в кладовой, с ней рядом на грязном полу. Она была уверена, что он придет с нотациями. Но нет. Ледяной ком под сердцем понемногу таял. Когда ее дыхание окончательно выровнялось, а плечи перестали вздрагивать, Томас замолчал. После нескольких минут в полной тишине под огарочком свечи, он встал.

– Позвольте, – сказал он, протягивая ей руку, помогая подняться. Эва взялась за его черную перчатку и про себя на миг обрадовалась, что это всего лишь перчатка. Не пальцы, не кожа, не руки. Все это сейчас в ее представлении было воплощением посягательства на ее тело… А тут, всего лишь перчатки.

Как только она встала, сразу же отпустила Сен-Мора. Он приоткрыл дверь, пропуская ее вперед.

– Доброй ночи, госпожа цветочница Бовель, – тише обычного, сказал он, добавив с тихой усмешкой: – И всё же зря вы воздержались от чая… Лучшего в этих краях, между прочим.

Утром Эва вышла раньше спутников, чтобы проверить раненых. Она передвигалась по деревне как завороженная, всячески избегая даже взгляда на хижину Зейна. Осмотрев повязки, она отдала распоряжения старосте о последующем уходе за тяжелыми больными. Наконец, она направилась к колодцу возле кузницы, чтобы пополнить флягу в дорогу. Подойдя ближе, застыла. У стены, возле лавок, стоял Зейн. Словно ждал. Лицо серое, землистое, глаза красные, ввалившиеся, с темными кругами. На скуле – лиловый синяк от кулака Адама.

Эва остолбенела, страх сжал глотку. Первым делом, она оглянулась – сзади, во дворе уже были люди. Адам стоял недалеко, у коновязи, настороженно наблюдая за ними.

– Эвтилия… – голос Зейна был хриплым, прерывистым. – Дай минуту, выслушай. Я… не переживу, если ты уйдешь, не послушав.

Она сделала шаг назад, рука медленно схватила складки платья. Взгляд уже подметил большой деревянный сук слева от колодца.

– Говори. Отсюда. Шаг ближе – закричу, – голос звучал уверенно и жестко, хотя внутри всё дрожало.

Сжав кулаки до побеления костяшек, Зейн кивнул.

– Вчера… Я был не в себе. Совсем. Дурманис… Я сомневался, работает ли, решил проверить на себе. Он проник в мой мозг, напомнил мне, что я остался… ни с чем. А затем встретил тебя… – голос сорвался, – ты въехала в нашу дыру как солнышко на небо, как мое спасение. И я тогда подумал: «Вот она, моя верная птичка, мой ключик к жизни». Ты живешь при дворце, такая нужная, умничка. И я… Я захотел частичку этого света себе. Мой мутный мозг не придумал ничего лучше… Получилось… мерзко. Знаю. – Он закрыл глаза, пошли слезы. – Прости меня… И ты сейчас уйдешь, исчезнешь навсегда, как и Орден! Волчий коготь уже зацветает, и мой мир рушится на глазах…

Волчий Коготь еще не цветет. Не должен… Слова Рия! Эти двое говорят о чем-то одном. По спине девушки пробежала дрожь.

– Не надо. Даже не начинай. Я не виновата, что ты во мне что-то там увидел. Я никогда не была твоим лучом, Вальроз, и ни за что не буду им, – голос Эвы звучал гордо, громко, как раскаты грозы. – Твой свет ищи в себе сам. Между решением травить свой мозг Дурманисом и чувством вины за смерти людей вчера вечером. Ты травил реку дурманом, морхеймцы здесь не случайные гости. Это ожидаемая плата за твои поступки, – она сделала шаг вперед, глаза горели. – Оглянись же! Вокруг люди с разорванными животами и отрубленными руками! Им нужны твои навыки! Твой ум! Сейчас! Пока ты строишь планы мести, они прямо сейчас умирают у тебя на глазах.

Она практически развернулась от его жалкого вида, чтобы направиться к путникам. Но он подал голос:

– Милая, но это же я… – провыл он вдруг виновато, по-собачьи. – Я подговорил тех гадалок. Хотел… чтобы ты, чтобы мы…

Он не успел договорить. Откровение настигло Эву. Все ее юношеские волнения, мечты, неловкий стыд… Его постановка и манипуляции?

– Довольно, – перебила она ледяным тоном. Резко развернувшись, она пошла прочь. Не оглядываясь. Пальцы впились в ладони так, что ногти оставили красные полумесяцы. Быстрым шагом Эва дошла к Томасу и Адаму, к коновязи. Дипломат изучал ее – оценивал результаты беседы со знахарем, ища возможные ущербы, трещинки. Но нашел в ее глазах блеск победы, притаившейся где-то там между горечью и грустью.

– Мы выезжаем? – бросила Эва, не глядя ни на кого. Голос прозвучал четко, как команда. – По коням.

Она не видела, как ее спутники обменялись взглядом. Но когда Адам подал ей поводья, в его глазах читалось молчаливое: «молодец». А Сен-Мор лишь кивнул, и пусть его лицо казалось бесстрастным, но уголки губ поднялись в едва уловимом уважении.

Путники тронулись, оставляя позади сам Акариос и тень человека, бывшего когда-то несбыточной мечтой, а ставшего горьким уроком. Дорога к Великой горе продолжалась, и теперь Эва ехала с новым колючим и в то же время успокаивающим знанием: юношеские иллюзии мертвы. Остались старые добрые долг, путь, вера в добро и ремесло, а всё остальное – шелуха и чепуха. Но… «Волчий коготь зацвел»? Что вообще это значило?

Глава 6. Между строк

Часть II. Больше тайн, меньше покоя

– Здесь, – Адам указал на полянку у ручья, зажатую стеной темных деревьев. Его голос хрипел от пыли. – Вода под боком, ельник густой. Безопасно и укромно. То, что надо.

Сен-Мор молча кивнул. Его взгляд оценивал местность, выискивая уязвимые проходы и возможные слепые зоны. Эва плавно слезла с коня. Ледянящая пустота после Акариоса все еще отдаленно сковывала изнутри, а стыд от воспоминаний о Зейне сжимал горло. Она принялась помогать Адаму развьючивать коней, делая все без задумки. Ее тело двигалось само по себе, а разум погряз среди запахов дурмана и ощущений грубой руки на бедре.

Пока Томас осматривал периметр временного лагеря, Адам осторожно положил руку на вьюк рядом с Эвой. Его голос, обычно такой уверенный, звучал негромко и сдержанно, словно он пробовал погладить беззащитного котенка:

– Эва… Прошла неделя. Ты почти не смотришь в глаза, постоянно молчишь. Как ты? – он тревожно посмотрел на нее, даже не надеясь на ответ.

Её пальцы замерли. Голос дрогнул:

– Лучше. Спасибо, – она тяжело вздохнула. – Эти… воспоминания. Каждый день внутри всё сжимается от одной мысли об этом всем. И стыд… Всё никак не могу понять, когда именно я ступила не туда. В какой момент оплошала… Платье скромное, никаких двусмысленных взглядов. Флирт и кокетство вообще не моё! Почему он решил со мной так… И я абсолютно не могу понять. Как? Как он, человек, которого я знала, в которого была даже… влюблена в юности. Как же такое могло случиться? – в её глазах читались не слёзы, а растерянность и тяжелый груз недоумения.

Адам отвернулся. Ему было сложно такое слушать – это читалось в напряженных плечах. Видеть Эву такой, подбирать слова… Он знал ее стойкость, мужество – это сближало их в пути. Сейчас же она напоминала раненого зверька. Он поправил седло и, сурово нахмурив брови, сказал:

– Грязь и стыд – на нём, Эва. Только на нём. Не придумывай себе вину, не было ее, – Адам повернулся к ней. В его обычно ясных глазах было что-то мягкое, защищающее. – Ты этого, наверное, не помнишь, но именно ты справилась тогда сама. Ты выбралась из его хватки, из дома! Сама! Своим умом и хладнокровием. Поверь моим словам, ты сильный воин, не добыча. – Он положил руку на её плечо, крепко и уверенно. – Забудь об этом уроде как о гадком сне. Ему еще повезло, что с руками остался тогда…

В этот момент вернулся Томас. Он явно слышал большую часть разговора. Его карие глаза, холодные и проницательные, внимательно изучали собеседников.

– Капитан прав, – произнес Томас ровно, проводя пальцем по шву перчатки. Его голос прозвучал привычно четко, но без надменной строгости. – Зейн Вальроз пал. Точка. Увы, но иногда случается… Уверяю, вашей вины в том нет и быть не могло, – он осторожно взглянул сперва на Эву, на ее растерянный вид, мельком взглянул на подол платья, который она теперь без конца поправляла, затем уставился куда-то вдаль, отстранённо. – Давайте рассуждать. Вальроз мог завидовать вашему положению, ведь вы теперь намного выше деревенского знахаря по статусу, хотя и начинали путь с одной точки. Он мог поддаться панике и жестокости вокруг, вымещая всю эту агрессию в такой грязный акт. Нарушение чувств эмпатии под действием дурмана, желание заполучить контроль хоть над чем-то в своей жизни… Причин может быть множество, согласны? И ни одна не оправдает его. Среди возможных причин точно нет влюблённости в вас или чего-то подобного, это не любовь… Знаете, люди иногда склонны идеализировать свои воспоминания о былом. Что-то мне подсказывает, что и в годы вашей учёбы он не был мужчиной чести. В этот раз, к несчастью, именно вы оказались под рукой, стали случайной жертвой… – Он сделал паузу, и на его лице мелькнула улыбка. – Хотя, должен признать, жертвой, проявившей поразительную смекалку в самозащите. Известняк! Умно. Не каждый лекарь догадается применить фармакопею как оружие. – Он кивнул, и в этом жесте было больше уважения, чем в сказанных словах. Затем он повернулся к Адаму и с улыбкой добавил приказ: – Капитан, разводите огонь. Мы умираем от желания отведать вашей армейской стряпни.

Костер разгорелся быстро, алые языки плясали, отбрасывая длинные тени на стволы деревьев. Запах дыма, смолистой хвои и земли смешивался с ароматом похлёбки. Эва сидела, поджав ноги, рассматривая огонь. Слова Адама и даже колючий комплимент Томаса согревали изнутри. Ненадолго, но дышать становилось легче. Кто бы мог подумать, что этот могучий воин со взглядом коршуна и этот хитрый высокомерный аристократ смогут смягчить боль внутри!

И всё равно в конце дня мысли начали метаться не туда. Вместо того, чтобы с головой утонуть в них, Эва силой заставляла ум перейти в другое русло, лишь бы избавиться от воспоминаний о Вальрозе. Пусть лучше это будут мысли о трактирах, о похлебке, об Акариосе, о родных в Миадет, о миссии. О Морхейме… И в голове внезапно всплыло слово. Как вовремя! Пусть будет слово.

– Когда-то в одной книге мне попалось слово, которое я всё никак не могла применить в жизни… – неуверенно начала Эва, нарушая лесную тишину. – Оно такое сложное, неказистое, все никак не могу вспомнить. Но, кажется, вот теперь я его поняла.

Адам шумно выдохнул, вернувшись к еде. Томас явно испытал интерес, раз решил прикрыть свою книгу и оставить внимательный взгляд на девушке.

– Эти морхеймские солдаты в Акариосе… Они же просто чьи-то фигурки в дурацкой игре. Им приказали – они идут, вот и всё. Может, даже верят, что они еще и правы.

Думаю, это результат запихивания чего-то определенного, «нужного», в мозги людей. Их растят с убеждениями, что они правы и их поступки имеют ценный вес. А вот жизнь «врагов» так, пустячок, бессмыслица… Жаль их почему-то. По-настоящему жаль… Как жаль и того юношу в Зейне, которого когда-то придумала я. Тоже жертву чьей-то лживой пропаганды, возможно? В её голосе прозвучало столько тяжелого сочувствия и усталости…

Гвардеец усмехнулся коротко, беззлобно. Он достал свой нож и принялся чистить им корень лугового хрена в похлебку, четким, отточенным движением.

– Тебе жаль солдата врага. Трогательно, конечно, но сразу видно, как далеко ты от поля боя, – он протянул миску Эве. – Нас учили: лучший враг – мёртвый враг. Легко и просто. Хотя знаешь… – он задумался, черты его лица в колеблющемся свете костра смягчились, стали моложе, даже грубый шрам словно чуть растворился. Он провел большим пальцем по лезвию и добавил: – …Один сержант у меня был. Говорил: «Самое главное оружие солдата – ножны. Если солдат умеет вовремя сдержать свой меч, сохранить жизнь, значит, он понимает свое назначение». Но это всё так непросто. Особенно в грязи и крови, когда вокруг ад… – голос Адама стал тише, а взгляд задумчиво ушел куда-то вглубь леса. – Он говорил, что вот тогда и узнаешь себя по-настоящему: мясник ты или человек, способный видеть человека даже в глазах врага. Редкой птицей был тот сержант… Нынче такие мысли не в почете, конечно. Тем более когда морхеймские псы бухтят на границах. Это очень опасное дело – быть милосердным на войне.

Томас тоже решил поддержать диалог, закрыв свою книгу в черной обложке.

– Ваша жалость, госпожа цветочница, понятна, – начал он. – Однако, это роскошь наблюдателя. Солдаты – лишь расходный материал политики. В особенности политики Морхейма… – Он сделал паузу, и в ней слышалось глубокое понимание вопроса, граничащее с отвращением. – …Морхейм как кузнечный мех у подлого соседа – ему так захотелось, и вот он раздувает пожар на участке неприятеля. А потом этот «сосед» так вовремя появляется с ведром воды, чтобы потушить пламя и потребовать за «помощь» кусок земли… Не сомневайтесь, серебро бертенских повстанцев морхеймской штамповки, а любые «защитные операции» Морхейма у наших границ – не жест доброй воли.

Он хмуро чертил веткой на влажной земле какую-то схему: линии, стрелки, страны.

– Люди везде люди. Они хотят сытно есть, удобно спать, растить своих детей. Многим совершенно не важно, откуда будет монета… А правительство Морхейма и радо, используя людей как свой ресурс. Их ценности так банальны: контроль, земли и золото. – Он резко стёр схему сапогом, напряжённо продолжая свои размышления. – Одни морхеймские монархи умели прикрывать свои манипуляции шёлком дипломатии, вполне талантливо, к слову. Достойные результаты и для Морхейма, и для их союзников. Нынешние же… – Колкая усмешка тронула его губы. – …предпочитают ум тонкими стратегиями не напрягать, идут от простого. И да, смею предположить, слово, которое вы хотели найти, видимо, индоктринация…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.