Александр Башкуев
Ловчий. Охотники и ловушка

© Башкуев А. Э., 2017

Серия 11
Расклад

1а

1801. Натура. Март. День. Павловск

По разбитой грязной серой дороге едет поезд из множества карет. Они одна за другой въезжают в ворота Павловского дворца и ползут по длинной аллее между рыхлыми тающими сугробами. Перед дворцом кареты останавливаются, и из первой выходит вдовствующая Государыня Мария Федоровна. Она в своем обычном наряде, разве что ради траура на нее накинута чья-то черная шаль. К ней навстречу из дворца выходит комендант Павловска, начальник ее личной охраны генерал Кристофер фон Бенкендорф. Государыня, всхлипывая, почти падает ему на грудь и заливается горючими слезами, а генерал одной рукой свою госпожу обнимает, а другой утирает ей слезы обратною стороною ладони. Вокруг них утро туманное, вороны кружат над дворцом и громко каркают. Из карет постепенно выходят прочие члены свиты вдовствующей царицы – тут и все юные Бенкендорфы, и Карловна с ее великими княжнами, и старенький Салтыков, и егеря Кристофера, и молодые офицеры-преображенцы, и прочие, прочие, прочие… Все эти люди сходятся к Государыне и образуют вокруг нее большое живое кольцо. Тем временем вороны перестают все же каркать, облака в хмуром небе потихоньку расходятся и становится чуть светлей. Государыня, вся заплаканная, будто очнувшись, оглядывает свою свиту, невольно улыбается, отходит от Кристофера и делает широкий жест, будто пытаясь их всех обнять. Ей приходится широко развести руки и поднять лицо. Траурная шаль с нее сама собою соскальзывает, Мария Федоровна смотрит вверх, а там ослепительно яркое солнце, бездонное голубое мартовское небо и – свет.

Государыня судорожно утирает слезы со своих пухлых щечек и громко на весь мир говорит.

Мария: Ну вот… Наконец-то мы – дома!

2а

11 марта 1801 года. Ночью до этого. Павильон.

Михайловский замок. Комнаты Александра

В коридорах и комнатах Наследника толпится много народу. Вокруг очень темно, сыро и холодно, и поэтому у всех изо ртов вырываются клубы белого пара. Он смешивается с копотью зажженных факелов. Все вместе они образуют сплошной серый туман, в котором тонут очертания и лица людей. Наследник не спит. Он, полностью одетый, сидит в своем кресле чуть ниже клубящегося, мерцающего огнями факелов темного тумана и чего-то ждет. К нему кто-то бежит, кто-то наклоняется и говорит что-то на ухо. Наследник в совершенном ужасе вскакивает.

Александр: Как же так? Что же это такое?! Я не хотел! Я не приказывал! Моя мать, она же безумная! Она за это убьет меня!

Ноги у Александра подламываются, и он падает на уже затоптанный людьми пол и, начиная биться в истерике, отчаянно и жалко кричит.

Александр: Нет! Ни за что! Скажите маме, что это – не я! Она же… Она убьет меня за отца! Я не хотел… Господи! (Трясется в рыданиях.)

Растерянные офицеры толпятся вокруг и не знают, что делать. Раздается сухой голос Бенигсена.

Бенигсен: Господа, немедленно выйдите! Император Александр предается отчаянию. Довольно натуральному, но неуместному!

3а

Павильон. Март. Ночь. Михайловский замок.

Комнаты Государыни

Из комнаты молодого Государя на карачках, стремясь скрыться в тенях, выползает перепуганная Елизавета Алексеевна. Она в ночном халате и растрепана; похоже, известие о смерти Павла застало ее врасплох. В своих тапочках на босу ногу она стремительно бежит по коридору, шарахаясь от всякого проходящего в темные углы, и тем самым, невидимая для всех, движется по замку все дальше и дальше – прочь от своих комнат. Наконец, добежав до нужной двери, жена Александра начинает истошно молотиться в нее и кричать.

Елизавета Алексеевна: Спасите, пустите! Убивают! Караул! Пощадите, прошу вас!

Дверь почти сразу распахивается. На пороге заплаканная и перепуганная Мария Федоровна, за ее спиной видны Доротея и Карловна. При виде невестки Государыня недовольно кривит рот.

Мария: Ты что здесь? Почто спать не даешь?

Принцесса Баденская, бросаясь ей в ноги, слезно молит.

Елизавета Алексеевна: Пощадите, матушка! В такую ночь ваш сын меня точно убьет. Придавит – так же, как уже придавил мою дитятку!

Мария (растерянно): Ты чего, дура?! Ты чё городишь? С чего ты решила, что сын мой желает тебя этой ночью… того?

Елизавета Алексеевна (лихорадочно): А он… Он еще не желает. Он пока что в истерике. Переживает – кто про него что подумает. А как опомнится, так и пошлет меня убивать – вот вам крест! Потому как ночь, кругом мгла и туман… Или вы своего сына не знаете?!

Пораженная Государыня смотрит с ужасом на невестку, а потом делает все же шаг в сторону и пригласительный жест. Елизавету Алексеевну не надо долго упрашивать, она стрелой проскальзывает внутрь комнаты, вслед за ней исчезает и Государыня. У двери остается лишь Карловна. Она с напряжением всматривается в клубы белого пара и черной копоти, которые коромыслом стоят во всех коридорах, потом с чувством плюет и тоже удаляется в покои, надежно запирая за собой дверь.

4а

Павильон. Март. Ночь. Михайловский замок.

Нижняя кухня

В дверь кухни начинают с силой стучать. Марин, Аргамаков и прочие с одеял вскакивают. Откуда-то появляются заряженные пистоли, начинают сверкать шпаги. Александр фон Бенкендорф и его латыши тоже встают в позицию перед печкой, на которой спят в колыбелях малолетние Михаил, Анна и Николай Павловичи. Девицы постарше сбиваются в кучку и затихают. Сергей Марин громко кричит.

Марин: Кого в ночи черти носят?! Все места заняты.

Глухой голос из-за двери: Царь тут – преставился. Приказано всех детей его перевезти в безопасное…

Марин: Это куда – в Ропшу? Великие княжны и здесь в безопасности!

Глухой голос из-за двери: Кто это?

Марин: Прапорщик Преображенского полка Сергей Марин! А вы кто?

Глухой голос из-за двери: Какого черта? Сегодня должны быть наши люди – семеновцы!

Марин (с легким смешком): А вашим семеновцам сюда не положено! У нас – дамы! Ваш Константин как узнает, так будет ругать!

Дверь кухни аж выгибается от могучего удара снаружи. Такое чувство, что ударили чем-то очень тяжелым, увесистым, вроде тарана. Марин не задумываясь стреляет в дверь из своего пистолета. Грохот, пороховой дым. С той стороны двери кто-то вскрикнул. Остальные преображен-цы, ловко пригибаясь, подтаскивают к двери кухонный шкаф и подпирают им дверь. Поручик Аргамаков, как пастушеская собака, начинает подталкивать всю кучку девиц и свирепо шепчет Александру Бенкендорфу.

Аргамаков: Что рот раззявили! Кроватки с детьми быстрее за печь! И всех девок туда же! Каменную печь они не прострелят!

Латыши начинают стаскивать кроватки с детьми за большую кухонную печь, дети просыпаются и плачут, великие княжны и прочие девицы забираются в тесный угол. На дверь начинают сыпаться тяжелые удары. Однако кухонный шкаф тяжел, и дверь теперь даже и не шевелится. Слышно, как с той стороны бросают на пол некую тяжелую вещь, которую использовали как таран. Кто-то ругается, затем раздается пара выстрелов. Тяжелый шкаф, которым заложена дверь, от пуль вздрагивает, от него идет во все стороны то ли пыль, то ли мука, но прострелить его невозможно. За дверью опять кто-то ругается, кто-то стонет, и затем там становится тихо. Марин, чуть еще подождав, опускает курки у своих пистолетов и, усмехаясь, приказывает Косте Бенкендорфу.

Марин: Похоже, что мы тут на всю ночь! Костик, а давай-ка еще раз всем дамам глинтвейн, а нам – грог! (Почти сразу:) И еще морсу! Деткам!

Екатерина Павловна (растерянно): А что?! Papa умер? И кто ж теперь правит?

Марин: А вот это интересный вопрос. Думаю, что покамест – никто. И пока никто правит, мы сидим здесь и будем отстреливаться.

5а

Павильон. Март. Ночь. Михайловский замок.

Коридоры

По коридору куда-то торопливо идут маг Пинетти и принцесса Анна Федоровна. Маг в полном, но неприметном одеянии. Его почти невозможно узнать. Анна Федоровна буквально на ходу одевается и все пытается выспросить у своего мага подробности.

Анна Федоровна: Но ты сам-то там был? При тебе его шпокнули?

Пинетти (с раздражением): Сколько раз повторять, я не успел. Я стоял с бутылкою наготове и должен был налить из нее ему в рот.

Он бы впал в кому, а потом…

Анна Федоровна (с изумлением): Вы чё, трехнутые? А кочергой по балде? Когда мозги наружу и всмятку – лишь тогда всем все ясно… А ты б еще клопов в постели отлавливал и давал им пить свое зелье, вместо того чтобы их давить ногтем!

Пинетти (с отчаянием): Дорогая, как ты не понимаешь? Кочергою по голове – это так грязно и низко, а когда зелье, клиент потом лежит как живой! Такой весь тихий и благостный…. А к тому же, и новый царь грязь не любит!

Анна Федоровна вдруг резко останавливается как вкопанная. Она упирает руки в бока и, сверля мага вглядом, его спрашивает.

Анна Федоровна: Погодь! Ты куда это, змей, меня тянешь?

Пи Нетти (растерянно): Дело сделали. Теперь домой – в Таганрог!

Анна Федоровна: А как же твое обещание, что после этого всего я сразу стану свободною?!

Пинетти: Ну, разумеется! Государь Александр обещал, что как только он станет царем, он тебе даст немедля развод!

Анна Федоровна (всплескивая руками): Ну ты, право, дурак! А еще маг называется! Да на хера ж мне развод?!

Пинетти (растерянно): А чего ж тебе надо, любимая?!

Анна Федоровна (решительно): А нужна мне вот такая – суматошная да мглистая ночь и надежная кочерга!

С этими словами Анна Федоровна прошмыгивает куда-то в туман и в нем совершенно вдруг растворяется. Маг в отчаянии пытается бежать за ней следом, но понять, куда делась крохотная женщина в этой холодной и призрачной мгле из белого пара и черной копоти, решительно невозможно.

6а

Павильон. Март. Ночь. Михайловский замок.

Комнаты Александра

В комнатах Александра скопление народу. Сам Государь сидит на диванчике, его отпаивают валерьянкой. Он пьет лекарство из небольшого стаканчика, и руки его ходуном ходят. Из-за спин людей возникает Пинетти, который пытается попасть к Александру. Пинетти останавливают Бенигсен и Платон Зубов. Им-то Пинетти что-то быстро докладывает. Генералы тут же жестами гонят мага куда-то прочь и с двух сторон наклоняются к молодому Государю.

Бенигсен: Маг доложил, что невестка ваша в ажитации с кочергой ищет вашего брата. Что скажете?

Александр (слабым голосом): А?! Что?! (Вдруг аж подскакивает.) Я совсем же про них забыл! (Платону Зубову:) Беги к нему, милый друг, и заставь присягнуть. И коль присягнет, пусть на виду у меня здесь и останется. А не захочет… (со странною ноткой) Что ж, пусть тогда его найдет Анна Федоровна!

Платон Зубов вскакивает и куда-то в туман и во тьму убегает. Александр провожает его взглядом, а потом жестом приказывает Бенигсену наклониться поближе.

Александр (еле слышно Бенигсену): А ты, либе фройнд, поди-ка да отыщи мою жену. Да только так, чтоб ДО тебя ее нашла безумная Анна Федоровна. (Со значеньем:) Ты меня верно понял?

7а

Павильон. Март. Ночь. Михайловский замок.

Комнаты Государыни

В комнатах Государыни немного натоплено и зажжены все свечи. Государыня сидит на своем кресле и тихонечко всхлипывает. За ее спиной огромная Карловна чуть разминает ей шею, а Доротея сидит в ногах. В руках у Доротеи кружка с отваром, которую она то и дело подает своей повелительнице, а та оттуда прихлебывает. В углу комнаты забилась Елизавета Алексеевна, вокруг которой суетится Салтыков, который и ее тоже чем-то отпаивает. Вдруг раздается стук в дверь. Доротея вскакивает и бежит открывать.

В комнату заглядывает Бенигсен.

Бенигсен: По приказу Государя Императора я ищу его жену. (Видит Елизавету в углу, и голос его становится злым и лязгающим:) Требую немедля мне ее выдать!

Елизавета Алексеевна (в ужасе): Не отдавайте меня ему, Ваше Величество! Я за вас весь век господа молить буду! Он же убьет меня в коридоре! Пить дать – убьет!

Мария Федоровна с удивлением смотрит на невестку, потом в голове ее будто бы что-то щелкает. Она почти выпрыгивает из своего кресла и начинает кричать.

Мария: Да кто ты такой, чтоб с меня что-то требовать! Я! Я теперь Государыня! А ты… Ты… Ты успел из той (тычет пальцем в закрытую дверь) комнаты выскочить, прежде чем убили там моего милого Пауля?! Коли нет – самолично повешу! Убийца!

Беннигсен (растерянно): То есть как?! Все же кругом… (В голосе его появляются нотки панические:) Никто, никто не хочет вас Государыней! Вы… Вы обязаны присягнуть сыну! Вы… Вы!

Мария (с яростью): Стало быть, вот как?! Переворот?! Отцеубийство?! Что ж – поглядим, за кем полков пойдет больше! За мною все егеря, вся Прибалтика! А за вами кто? Полторы калеки с поляками?! Да ты – хренов выкрест?! Стало быть, руку подняли на царя-батюшку?! Ну погодите вы у меня, я вам устрою…

Бенигсен стремительно выбегает из комнаты, а Государыня начинает визгливо смеяться. Смех ее переходит в икоту и сразу в рыдания. Мария Федоровна, всхлипывая и размазывая слезы у себя по щекам, бросается к верной Карловне и, падая ей на грудь, горько плачет.

Мария: Боже, ну почему? Почему меня все не любят?! Почему не хотят, чтоб я и дальше побыла Государыней? Что за притча?

Карловна (обнимая и утешая свою госпожу): Дык… А за что ж им тебя любить? Ты ж, мать, у нас – немка! Так за что ж любить тебя людям русским?

Мария (растерянно): Погоди, сверковка-то моя – тоже немка, а вон как ее все…

Карловна (почти весело): Не, погодь! Катерин Лексевна была баба русская, этого у ей не отнять. Даже муж твой, дурак, и тот порою был русский, а ты, мать, шалишь! Настоящая немка! (Пытаясь пояснить:) Ну сама посуди, о чем ты, мать, думаешь, про что душа у тебя всю дорогу болит?

Мария: Как о чем? О детках… Пока были живы – о маме и папе.

О вас обо всех… А о чем же мне еще думать?

Карловна (утешительно): Верно. Честная ты… А еще думаешь ты о Кристофере. Не красней. (Сухо:) Потому ты и немка. (Назидательно:) А Государыня Екатерина Великая всю жизнь только лишь о России и думала. Страною жила, о ней и заботилась. Потому она для всех для нас – русская…

Мария Федоровна начинает жалобно всхлипывать. Карловна обнимает ее с теплым чувством и шепчет.

Карловна: Какая же хорошая ты у нас баба, Машка! Достанься путный тебе мужик, цены бы тебе как Государыне не было б! В семье все накормлены, все ухожены, дети всему чему надо выучены, на столах блюдечко к блюдечку, ложечка к ложечке… А с твоим оболтусом – вон же как вышло. Э-эх!

И с этими словами огромная Карловна вместе с Государыней начинает вдруг плакать. Так они вместе сидят, обнявшись, и плачут. Горько и жалобно…

8а

Павильон. Март. Ночь. Михайловский замок.

Коридор

В смутном тумане, мгле и пелене коридора Платон Зубов тащит упирающегося и явно нетрезвого Наследника Константина. Руки у Наследника в кандалах, а от давеча выпитого его во все стороны постоянно пошатывает.

Платон Зубов: Следуйте за мной, молодой идиот, и принесите немедля присягу верности вашему брату! А не то ваша трехнутая жена этой ночью вам мозги вышибет!

Константин: А с чего это Анька за братца моего нанялась грязные его делишки проделывать? Анька хоть сука и стерва, но не из таковских!

Платон Зубов: Да плевать она из каковских! Не принесешь присягу своему брату – сразу и сдохнешь, а всем скажут: Анька тебя этой ночью нашла! Теперь понял?

Константин (немедля трезвея): Ты бы сразу так и сказал. Что ж я, басурман что ль какой?! Теперь – сразу понял. Присягну. Что ж я… Совсем что ли?

Вдруг из коридорного тумана возникает маленькая Анна Федоровна. В руках у нее кочерга.

Анна Федоровна: Так вот ты где… Гад! Ну, давай разводиться!

С этими словами маленькая женщина со всей дури бьет мужа по голове кочергой. Однако бывалый солдат ловко от удара выскальзывает, подставляя под него руки свои в кандалах. От сильного удара кочерга высекает искру из наручников. Женщина быстро отскакивает и бьет еще раз. Однако Наследник уже начеку и снова умело отбивает удар своими наручниками.

Константин: Козлы! Железа с меня скорее снимите!

Анна Федоровна (с ожесточением нанося удары): Врешь! Не уйдешь! Вот же, гад, прыткий!

Константин (с ненавистью): Я тебя, блин, голыми руками порву, сука! За две ноги и пополам – до пупа! Обещаю!

На шум и крики со всех сторон сбегаются люди. Среди них перепуганный донельзя Пинетти. Толпу раздвигает собой генерал Голенищев-Кутузов.

Голенищев-Кутузов: Отставить бардак! Я – сказал! ОТСТАВИТЬ!

Анна Федоровна: Да пошел ты, дядя…

В ответ звук смачного удара, как будто небольшой кусок мяса с размаху шлепнули со всей дури об стену.

Константин: Так ее! Дай еще я добавлю!

Голенищев-Кутузов: ОТСТАВИТЬ! Тупой?!

Константин: Ща я ей!

В ответ снова звук смачного удара, как будто с размаху шлепнули об стену кусок мяса побольше.

9а

Павильон. Март. Ночь. Михайловский замок.

Комнаты Александра

В комнате Александра народу все прибывает. Сам Государь в крайне расстроенных чувствах сидит на своем диванчике и бормочет.

Александр: Нет, нет, я этого не хотел! Это все произошло против моей воли. Что в Европах подумают?

Откуда-то появляется фон Пален.

Фон Пален: Ваше Величество, полно ребячиться, идите уж царствовать!

Александр (капризным голосом): Ну нет уж, я так не могу! Все подумают, что я приказал убить папеньку!

К императору подбегает откуда-то перепуганный Бенигсен.

Бенигсен: Ваше Величество, Ваша мать решилась упорствовать! Она говорит, что за нее войск будет больше. Мол, все егеря и Прибалтика! Меня вот обозвала – выкрест! А меня давно так никто и нигде не смел оскорблять!

В комнате возникает ошарашенное молчание. Александр резко вскакивает.

Александр: Все! Черт с ней! Всю жизнь, всю жизнь эта женщина встает у меня на пути! Она хочет драки?! Ну что ж – будет драка. Идите и приведите ее немедля к покорности или же… Или же принесите мне ее голову!

Фон Пален (бросаясь вперед): Ваше Величество, дозвольте мне! Клянусь вам, я… Я уговорю Государыню! Она меня точно послушает. Я сейчас… Быстро… (Стремительно убегает.)

Александр (обращаясь ко всем присутствующим): А мы же… Мы все немедля отбываем отсюда в мою резиденцию, в мой дворец – в Зимний! И запомните, я не буду иметь ни малейшего отношения ко всему, что в этой дыре еще вдруг случится! Я отбыл!

10а

Павильон. Март. Ночь. Михайловский замок.

Комнаты Государыни

В комнате Государыни все вроде бы успокоились. Мария Федоровна, Карловна и Доротея даже сели кружком, налили себе что-то, по-видимому горячительное, и поют теперь, обнявшись, тягучую немецкую песню.

Дамы:

Volga, Volga – Vater Volga!
Volga, Volga – deutsche Fluß…

Раздается стук в дверь, и Доротея бежит открывать.

В комнату входит немного смущенный фон Пален. Он, чуть разводя руками, бормочет.

Фон Пален: Ваше Величество, нам доложили, что вы объявили себя Государыней… Ваш сын… Он приказал или привести вас к покорности, ну… Или… В общем, он приказал мне вас убить.

Немая сцена. Затем Мария Федоровна растерянно смотрит на своих дам и трясущимися губами бормочет.

Мария: Господи, да не слушайте вы его! Он на Сашеньку наговаривает! Сына мой… Он хороший! Ведь правда же, Карловна?

Вместо ответа Карловна резко встает, широким шагом идет к печи, берет кочергу, уверенно ею взмахивает, а потом возвращается и, многозначительно вставая перед Государыней, произносит.

Карловна: Отож! Ясен пень, что хороший. Чего уж тут не понять?! А ты, Петр Алексеевич, не стесняйся. Я по молодости-то в лапту большой докой была. А еще в городки. Ты подходи, не менжуйся…

Доротея в это же время незаметною темною тенью скользит вдоль стены и будто случайно встает за спиной у фон Палена. Один отблеск от печки говорит нам, что она прячет у себя в рукаве что-то стальное и, видимо, острое. Фон Пален внимательно следит за кочергой в руках Карловны, которой та легко выписывает какие-то занимательные узоры в воздухе, а еще больше за тихою Доротеей за своею спиной. Та в ответ холодно, будто резиновыми губами, ему улыбается.

Фон Пален: Стоп! Погодите, дамы, вы меня не так поняли! Я ж не за этим пришел!

Вдруг от стены раздается старческий скрипучий голос Салтыкова.

Салтыков: Александр Павлович этой ночью перешел уж черту. Он отныне отцеубийца, и тут ничего не изменится. А убить одного отца иль до кучи и мать, разница несущественна. Вы от него пришли к нам с угрозами и оружием. Как еще нам вас понимать?!

Фон Пален (холодно): Я тайный слуга Эльзы Паулевны! У меня есть приказ – любою ценой оберечь Марию Федоровну как лучшую подругу ее госпожи! Я обязан жизнь положить за вас, Ваше Величество! Я – серьезно…

Салтыков (поднимаясь со своего места): Ах, Эльзы Паулевны… А ты, дружок, гляжу, ловко замаскировался. Ни за что не признать… И что же ты предлагаешь?

Фон Пален (осторожно): Государь… Ваш сын приказал привести вас к покорности. Или – убить. До сей ночи вы ни разу не выражали желания царствовать… Посему мы решили… Однако же, ежели вы готовы стать второю Екатериною, мы все как один… Исполним любой приказ!

Мария (отшатываясь и с чувством): Боже, какой же человек вы… Пластический! Сыну обещали, что убьете меня, мне сулите, что моего сыночка зарежете, а сами, небось, убивали моего Павлушу (тычет перстом в закрытую дверь) в той комнате!

Фон Пален (холодно): Я служу Эльзе Паулевне. Как прикажет она – так и будет.

Мария (с ненавистью): Ах так?! Тогда отправляйтесь к Эльзе тотчас и скажите ей, что я – никогда! Ни за что! Это – мой сыночка!!! Нужно ему мое сердце, пусть его вырвет, лишь бы ему стало лучше! Он же мой сын! А вас… Вас, исполнитель, видеть я не желаю! У меня… Вот такие мурашки от вас! Нелюдь!

11а

Натура. Март. Ночь. Михайловский замок.

Ворота

В городе идут массовые народные гулянья. Кто-то палит фейерверки. Люди самого разного сословия высыпали на улицу. Они обнимаются, целуются и пьют друг с другом на брудершафт. Прямо за воротами Михайловского замка на бочках из-под дегтя стоят ораторы, которые читают стихи. На ближайшей к замку бочке стоит генеральный казначей Гавриил Державин.

Державин: Век новый! Царь младой прекрасный

Пришел днесь к нам весны стезей! Мои предвестья велегласны Уже сбылись, сбылись судьбой…

Ему аплодируют слушатели поважней да постарше. Чуть дальше к реке другая бочка, и на ней молоденький выпускник Эзель Абвершуле Михаил Воронцов декламирует стихи Марина.

Воронцов:… Скажи ты мне, в странах Российских, Кто славный акцион завел, Чтоб кто хотел крестов Мальтийских, За денег в оном их нашел?

С французом кто два года дрался,
Чтоб остров Мальта нам достался,
На коем нет почти людей,
Дела то мудрости моей!
Возмог ли ты хотя б однажды,
Гоненье шляпам объявить,
Велеть россиянам, чтоб каждый
Престал бы круглую носить?
Пучки и сапоги с ушками
Указом истребя меж вами,
Изгнал потом с закосом фрак,
А все кричат: «Дурак, дурак!»

Его слушатели помоложе, они тоже смеются и аплодируют. Посреди всех этих радостей загадочные люди выносят из замка какой-то мешок. Следом за ними бежит маг Пинетти. К людям подъезжает карета с гербами царя Александра, в которой открыт задний сундук. Кучер с интересом спрашивает.

Кучер Митяй: А что, это и есть государь император? И куда его теперь? В Ропшу?!

Пинетти (с трудом переводя дух): Нет, к сожалению, а может, и к счастью, нет! Мы – в Таганрог! Надеюсь, к первой ямской избе она уже придет в чувство!

12а

Павильон. Март. Ночь. Петербург.

Салон мадам Шевалье

Страшные удары снаружи по двери. Мадам Шевалье в завлекательном неглиже отпирает входную дверь. Ее грубо отталкивают в сторону. В комнату врывается огромная толпа народу во главе с Платоном Зубовым. Платон хватает мадам за шею и, чуть ли не душа красавицу, притискивает ее к стене.

Платой Зубов: Что, сучка… Жить хочешь?! Говори, где дружок твой Кутайсов! У нас к нему дело есть…

ш евалье (пытаясь отодрать от себя липкие пальцы Зубова): А мне почем знать? Я ему – не жена… Какое вы имеете право?!

Яшвили (наваливаясь на мадам с другой стороны): Горячая штучка… Горячая! Что, грузин любишь?! Жить хочешь? Это ночью нам все дозволено!

Шевалье (с яростью): А наутро я кликну полицию! И Государю нажалуюсь! Он мне теперь должен!

Яшвили (хрипло и распаляясь): Никому и ничего он не должен! Я вот этой рукою вот позаботился! А к утру и дружок твой Кутайсов отмучается! И я буду твой следующий… Эй, братцы, подержите-ка барышню! Мне жениться приспичило!

Пьяные и злые убийцы Павла на бедную певицу толпою набрасываются. Похоже, что Кутайсова в доме нет и они так решили на девице свое зло и досаду выместить. Однако мадам дерется, кусается и царапается как дикая кошка. Тут раздается новый грохот и стук в многострадальную дверь. В комнату вваливаются офицеры полиции, во главе которых сам Кочубей.

Кочубей: Сдавайся, Кутайсов, ты арестованный!

Платон Зубов (от кучи малы вокруг Шевалье сразу отскакивая): Здесь его нет! Это я, Виктор Палыч!

Кочубей (хмурясь): А что это вы тут делаете?!

Платон Зубов (торопливо и будто от спутников открещиваясь): Да это… По их грузинским обычаям Яшвили с Кутайсова получает свой долг. На его девке в счет долга… так сказать… женится!

Кочубей (меняясь в лице): Так вы, сволочи, еще и насильники?! Взять всех! Всех в острог! (После первой кучи малы меж его людьми и убийцами Павла:) Кроме девки…

Еще через миг избитых и связанных убийц Павла полицейские выводят из комнаты. Мадам Шевалье в изодранном неглиже, с разбитым лицом с трудом поднимается и идет к зеркалу. Князь Кочубей на месте топчется и вдруг спрашивает.

Кочубей: А и впрямь твой Кутайсов этому Яшвили был должен?

Шевалье (грубым тоном): Я почем знаю? Коли так, хрен он у меня еще что получит, урод. А вся эта мразь и подавно.

Кочубей (решительно): Сей ночью эти люди уже совершили убийство. Если они еще раз придут, а вы им откажете… Мой приказ, собирайте-ка вещи и покидайте страну в двадцать четыре часа. Мои люди помогут вам вывезти из страны все нажитое. И еще. Я бы на вашем месте более с этими горными орлами не связывался.

Явно изумленная мадам Шевалье смотрит на министра внутренних дел, невольно улыбается и тихо спрашивает.

Шевалье: Может, останешься? А я сварю тебе кофе…

Кочубей (с сожалением покачивая головой): Пожалуй, был бы и рад… Однако ночь нынче страшная. Нельзя, чтобы воры да бандюки захватили бы улицу… А завтра вас уже увезут из империи. Может, к лучшему…

13а

Павильон. Март. Ночь. Михайловский замок.

Нижний этаж

По коридору в сырой серой мгле со всех ног бежит Мария Федоровна, за которой с трудом поспевают люди из ее свиты. Мария Федоровна взволнованно кричит.

Мария: То есть как?.. Все уехали?! А мои детки?!

Карловна (задыхаясь на бегу): Александр первым в Зимний усвистал, а за ним и вся его свита. Потом Костика на санитарной карете…

Мария (резко останавливаясь): То есть как это – на санитарной? Что, было еще покушение?!

Карловна (подпихивая госпожу): Да не… Это – так! Поскользнулся, упал, когда очнется – вся рожа в гипсе… Ну у него и до того с лица воду не пить…

Доротея (торопливо пытаясь отвлечь госпожу): В общем, все уехали. Так что мы теперь одни во дворце. А еще говорят, все великие княжны до сей поры сидят в нижней кухне!

Мария (опять ускоряясь и с чувством): Вот урод! Весь в папашу! Сам уже усвистал, а детки мои все в этой сырости да морозе оставлены! Будто они ему не сестры да братики!

Наконец они добегают нижней кухни. Вся дверь изуродована пистолетными выстрелами. Судя по пробоинам, стреляли и внутрь кухни, и из кухни отстреливались. Мария Федоровна совершенно бледнеет и почти шепчет.

Мария: Даша, Карловна, что это?! Они что… Они хотели поубивать моих деточек?!

Салтыков (откуда-то сзади): Скорее не поубивать, а взять их для торга. Я это обоим цесаревичам как-то рассказывал.

Мария (со всхлипом и надрывом): Маша!!! Катя!!! Вы там?!!! Вы живы?!!

Из-за двери шум двигаемой мебели. Наконец, дверь приоткрывается, и оттуда выглядывает Марин с пистолетом в руке. При виде Государыни он торопливо спускает курки и радостно рапортует.

Марин: Прапорщик Марин и мои преображенцы! Осада мной выдержана! Все дети в целости!

Мария Павловна (из-за спины Марина): Ой, мама, это мама! Мы живы! Мы такого страху тут натерпелись!

Екатерина Павловна (перебивая сестру): Это были семеновцы Костика! А наши преображенцы нас всех спасли!

Мария (в ажитации): Слава богу! (Строгим голосом:) Девочки, мы тотчас едем в Павловск! Вы почему не выходите?!

Марин (извиняющимся тоном): Простите, Ваше Величество, мы тут немного приготовились к штурму…

Мария (решительно): Все ясно! Я забираю вас к себе в штат. Вы так и будете считаться в Преображенском полку, но жить извольте в Павловске! Отныне вы все – мои охранники. Марин, командуйте!

Салтыков (откуда-то из-за спин осторожно): А может быть, сперва в Зимний?! Изъявить почтение, так сказать… Может быть, присягнуть новому Императору…

Мария (с чувством): Ага, бегу уже – волосы назад! Аж запыхалася… Тут сестер его убивали, а он первый сдристнул! Ах, боялся опоздать на свою коронацию! А как же сестры?! Сперва я девочек в сухость и тепло отвезу, а там уж…

1б

Натура. Март. День. Лондон. Сент-Джемсский дворец

По ступеням дворца стремительно сбегает вниз лорд Нельсон. Он явно возбужден и радостно счастлив. Внизу у кареты его ждет Эмма Гамильтон. Нельсон, размахивая руками, ей громко кричит.

Нельсон: А ты была права, заяц мой! У гармонии мира границы нет-нет, да находятся! (Чмокая Эмму в щечку.) Трусливая жаба Питт у нас нынче в оставке – пришла пора надрать русским задницу! Жаль, конечно, что наглец Ушаков у нас нынче на Каспии…

Гамильтон: Погоди, а мы-то куда? И почему русские лучшего флотоводца сослали на Каспий?

Нельсон: Предположительно, Ушаков занимается переброской русских войск в Индию. Согласно донесеньям разведки, все русские дивизии нынче брошены в неведомый Оренбург и оттуда идут походом на Агру. Санкт-Петербург очищен от войск, и мы за эту глупость их вздрюкнем! Сегодня же выходим из Ярмута!

Гамильтон (с восторгом): И ты будешь командовать всем нашим флотом в этой войне?!

Нельсон (мрачнея): Увы, нет. Флотом назначен командовать адмирал Гайд-парк. Это тот, в чью честь назван скверик. А я всего лишь командую ударной группой… Мне, дорогая, завидуют!

2б

Павильон. Март. Вечер. Санкт-Петербург.

Зимний дворец. Покои Государя

В покоях Александра весьма многолюдно. Многие курят, и поэтому дым как одеялом накрывает людей, висит темною пеленой и колышется. Посреди комнаты за столом сидит молодой Государь с Кочубеем и Александром Голицыным. Прочие вокруг них стоят тесным кольцом и о чем-то шепчутся. А так как таких шепотков больно много – гул стоит такой, что почти никого не слышно.

Александр: Итак, переходим к судейским. После снятия отцом Андрея Куракина там, как и везде, какой-то балаган и вертеп. Предлагаю во главу прокуратуры нашего нынешнего генерального казначея Гаврилу Державина.

Александр Голицын: Тю… Казначей… Так у него в казне сейчас ветер свищет! Совсем не умеет следить за деньгами.

Александр (со вздохом): Вот именно. Нам нужно срочно убирать его с казначейства. Но если просто убрать, скажут, что убрали мы его, потому что он был скверным слугой моего отца. Поэтому…

Кочубей (негодующе): Да за что ж к прокуратуре-то такая немилость?! Раз поэт, так пускай стихи пишет, а над прокуратурою-то издеваться за что?! Вон у нас в синодальной коллегии мест навалом. Пусть там средь святош и пиитствует. В прокуратуре дельные люди нужны, а не эти… писатели!

Александр (назидательно): А вот тут, Виктор, ты не прав. Синод мы тоже обязательно реформируем. Но посади мы пиита в Синод, как потом доказать, что он и в Синоде негож?! Ты ему слово, он тебе десять. Нет, ему такое место надо найти, чтобы дурь его была видна сразу же. Тогда и снимать его станет легче. Мол, прости, однако есть общее мнение, и народ требует.

Кочубей (с досадой): Ну, хорошо. (Немного спокойнее:) А пока суд да дело, объявить бы амнистию. Батюшка-то ваш в последние дни лютовал не по-детски.

В кругу за спинами Государя и его двух советников оживление. Слышны нестройные голоса.

Бецкой: Верно! Выпустить из острога Германна! Это же прекрасный инженер и строитель! А его с парадными частями в бой бросили!

Талызин: И молодого Алексея Ермолова! Ведь лучший командир был у Валерьяна Зубова! Лишь за это и взяли!

Хитрово: И атамана Платова отпустите из крепости!

Бецкой: Да вы в вашей мануфактур-коллегии отстали от жизни! Выпустили уж Матвея Ивановича… Еще Павел выпустил.

Хитрово: Так и что ж? Он уж все равно не жилец, на погибель сослан! Мы-то для похода и теплые и прохладные материалы для формы солдат, и смету на них уже подготовили, и солдатские рационы для войны на жаре посчитали, а царь-батюшка взял, да и послал их, бедолаг, без припасов. Ваше Величество! Верните донцов! А коли и вам уж приспичит вдруг в Индию, так мы нормально их снарядим. За государев заказ, за Царя и Отечество мы ж подрядимся со всей душой!

В толпе вокруг возникает движение. Появляется фон Пален, который подает Государю конверт.

Фон Пален: Срочное сообщение от нашего посла в Лондоне Семена Воронцова. Было экстренное заседанье парламента, на котором решено – тайно, без объявленья войны, напасть своим флотом на нашу страну.

Александр (аж от изумленья подскакивая): То есть как? Какой смысл?

Фон Пален: Приказано уничтожить наш флот на якорных стоянках, дабы мы не смогли отплыть в Индию. По словам Воронцова, англичане уверены, что все наши армии ушли в Оренбург и Петербург оголен.

Александр (шокированно): А у нас Петербург оголен? Я же только что переписывался со Сперанским, он сейчас как раз в Оренбурге. Там весь гарнизон – полтора инвалида! Какая к черту армия?!

Фон Пален (невозмутимо): Армия на местах. Англичанам сюрприз будет. В Оренбург движутся лишь донские казаки. Чтобы оттуда следовать в Индию.

Александр (с досадой): Что за чертовщина… (Вдруг ахая:) Боже, ведь мы уже объявили, что отца моего убили в результате английского заговора! Это что же получается – мы так хорошо все придумали, а англичане не в курсе?

Фон Пален (невозмутимо): То есть Панина, Платона Зубова и Бенигсена, а также простых исполнителей пора выпускать из-под ареста?!

Александр (стонущим голосом): Выпускайте. Немедленно. Объявите, что это был не английский заговор. Это (скорбно) папенька помер ударом. Апоплексическим! Вот! И это… Петр Алексеевич, срочно езжайте в Прибалтику. Флоту уйти со стоянок. А англичан надо встретить. Действуйте по понятию. Да, и просите помощи у Барклая и Витгенштейна, вы им не чужой!

Фон Пален в ответ козыряет и в толпе растворяется.

Голицын (голосом Павла): Ну, сынок. И что у нас по плану-то дальше?

Александр: Помните был у нас самый первый борец с коррупцией – Михаил Сперанский? Я ему уже написал. Просил его стать секретарем Андрею Куракину и все как есть в работе прокуратуры у него выведать. Вижу нашим следующим обер-прокурором именно Михаила Сперанского.

Кочубей (с радостью): Согласен. Он тогда хорошие материалы по всем министрам у нас подготовил.

Александр (сухо): Кроме Эльзы. Но с этой напастью нам жить и жить…

Из толпы возникают Наследник Константин со своей свитой, а также в окружении семеновцев генерал Голенищев-Кутузов. Глаз у Наследника заплыл, половина лица синяя как слива и слегка вмята. Генерал Воур торопливо докладывает.

Боур: Ваше Величество, ваш брат и Наследник к вам с жалобой. Этой ночью генерал Голенищев-Кутузов… рукоприкладствовал! Надобно его – в крепость!

Голенищев-Кутузов: Все наветы и враки! Меня там вообще не было!

Александр (с видимым интересом): А где же вы были?

Голенищев-Кутузов: Арестовывал моего начальника – Кологривова! Андрей Семеныч, подь сюды!

Из толпы выходит молоденький генерал Андрей Кологривов.

Вытянувшись в струнку, он бойко докладывает.

Кологривов: Мы дома у меня играли в карты. В вист…

Александр (в глазах которого загорается искра): В вист? Вдвоем?

Голенищев очень нехорошо смотрит на своего командира, и тот торопливо поясняет.

Кологривов: Ну это такой особый вариант. Для двоих. А как часы пробили полночь, Павел Васильевич меня и арестовал. А потом мы продолжили играть в карты.

Александр (с невинным лицом): Так вы арестованный? А где же кандалы?

Голенищев-Кутузов (радостным голосом): Дык на рассвете вдруг выяснилось, что все Андрюхины слова на прежнего государя – это не хула, а самая что ни на есть правда. Я его сразу и выпустил…

При этих словах Наследник Константин начинает что-то негодующе булькать, а Боур с Яновским наперебой выкрикивают.

Боур: Ложь это. Был он там в замке.

Яновский: Он бил Наследника. По лицу! Я – свидетель!

Кологривов (запальчиво): Да ладно вам! Ежели б Павел Васильевич его хоть бы раз, тот бы помер! Вот вам истинный крест! Паша, скажи!

Голенищев-Кутузов (срычанием): Да я покажу!

Камера в замедлении показывает нам, как Голенищев вдруг бьет Наследника Константина. Мы не видим момент удара, ибо Голенищев, оказывается, движется просто стремительно. Мы только слышим удар, а потом характерный шмяк – будто кто-то снова с размаху швырнул крупный кусок мяса об стену.

Кологривов (с гордостью): Вот видите! Павел Васильевич бьет всегда с правой, а у цесаревича морда была не с той стороны кем-то битая. Ищите левшу!

Яновский (растерянно): Господа, Ваше Величество! Рукоприкладство!

Кочубей (пряча усмешку): Это никакое не рукоприкладство! Это был следственный эксперимент!

Александр (разводя руками): Согласен. Ищите левшу. А Павел Васильевич бьет явно с правой.

3б

Павильон. Март. День. Рига. Дом Эльзы

В главном зале прямо на полу разложена большая карта Прибалтики. Вокруг нее стоят фон Пален, Эльза, Барклай и Петр фон Витгенштейн. Лица у всех угрюмо сосредоточены. Фон Пален докладывает.

Фон Пален: Враг идет в большой силе. Они и меньшим числом кораблей под командой штатного дипломата Вентворта сделали из Копенгагена гору пылающих углей, а нынче в бой брошен Ноте Fleet – лучшая их эскадра под командой самого лорда Нельсона.

Барклай: Я читал доклад Ушакова, этот Нельсон – редкостный gondon и maniacus vulgaris, но в бою с ним все ж лучше не связываться.

Фон Пален: Все так. Пока что этот отморозок не проиграл ни одного своего сражения.

Эльза: Я поняла. У них лучший на свете флот, самые быстрые корабли и самый тяжелый бортовой залп, а у нас – спасибо Павлу-лунатику – корабли тихоходны и неповоротливы, ибо их из сырой сосны выстроили. Я это усвоила. Полагаю, для флота нет выбора. Надобно отступать.

Барклай: Согласен. Однако бой все же дать им придется. Один лишь вопрос, как?!

Витгенштейн (с чувством): Чертовы корабли. Вот если мы их подловили на суше, я бы еще посмотрел, что тяжелее – их бортовой залп или залп моих полевых батарей. Но как же на сушу их выманить?

Эльза (с горечью): Была бы здесь наша Шарло, она бы сразу придумала. Помните, как она сумела перевести торговлю в Ригу из Митавы…

Барклай (встрепенувшись): И впрямь! Мы тогда все думали о свойствах реки, а Шарлотта Иоганновна вспомнила про пару спорных хуторов на границе. Так ведь и здесь то же самое. Мы думаем о том, как заставить их подойти ближе к суше, а они ведь и сами желают именно этого! У них приказ утопить весь наш флот, так и пусть приходят и топят!

Эльза (с угрозой в голосе): Михаил Богданович, потрудитесь объясниться! Это как – наш флот утопят?!

Барклай (возбужденно): Вы не поняли! Военный флот мы, конечно же, отведем весь в Кронштадт под защиту береговых батарей. Но у нас есть торговый флот! А как врагу издали выяснить, чьи паруса он видит на горизонте?

Витгенштейн: Торговые суда врагу лишь на зуб…

Барклай (размахивая руками): Да посмотрите же! Вот Эзельские острова. Фарватеры между ними извилистые, и кругом одни мели. Вы, Петр Христианнович, немедля перебрасываете всю свою артиллерию на острова и в кустах да деревьях все маскируете. Ежели враг залезет в проливы, идти в них они могут только гуськом и все время подставляя борта под ваши пушки. А куда стрелять им в ответ? По кустам да деревьям, из которых вы по ним палите?!

Витгенштейн: А ведь верно! Они же в этом узком лабиринте не смогут отойти от меня! Ба, да я же в них смогу стрелять не только лишь ядрами, но и картечью, а то и камнями! Набьем ямку на берегу порохом, наложим камней, да побольше, а как корабль по проливу пойдет, так – бдыщь! И все пространство меж островами – сплошной каменный дождь. Да по парусам их – навылет! А там пали уже по стоячему из кустов, а они против нас, как будто бы на ладони. Да только… (Задумывается.) Как же их в эти узкие проливы завести?

Эльза (светлея лицом): Поняла. У них приказ уничтожить наш флот. Из-за островов меж деревьями они видят множество парусов, но не могут разглядеть силуэтов судов, которые острова и лес от них загораживают. Они начинают подходить ближе, а наши паруса вглубь архипелага от них скорей прячутся. У джентльменов охотничий азарт разгорается, они пытаются догнать русские корабли и лезут в проливы. А там – Петин бдыщь по их парусам и оснастке. Сбили им паруса и начинаем работать в упор полевой артиллерией. Мне все понятно.

Фон Пален (подытоживая): Ну что ж, вот и славно. Осталось лишь разделить полномочия.

Эльза: Опять же понятно. Петр Христианнович на островах с его пушками. Я с этого бока в Риге, чтоб прикрыть южный фас, вы с того бока от эзельской позиции – в Ревеле, чтоб прикрыть всех нас с севера. А Михаил Богданович – на тех самых кораблях, которые врага у нас будут заманивать.

4б

Павильон. Март. Ночь. Санкт-Петербург.

Михайловский замок

В темном, сыром и холодном замке пусто и жутко. По длинным гулким коридорам идут поручик Аргамаков и генерал Талызин. В их руках зажженные факелы, которые чадят и трещат. Аргамаков испуганно шепчет.

Аргамаков: Да он это, он, вот вам истинный крест. Я когда в первый раз его увидал, со страху чуть не обделался!

Талызин (недоверчиво): Врешь, поди… Ты мне лучше скажи, чего это ты в полк вернулся из Павловска?

Аргамаков: А вы не в курсе? В ночь смены царствий об этом и не подумали, а после Государыня отказалась присягать сыну в верности. Сказала, раз, мол, она его родила да выкормила и вырастила, стало быть, она ему, как мать, верная. А нарочно клясться на Библии он ее не принудит. Ну и все. Кто верен Марии Федоровне, стало быть – не верны Александру. Я и подумал, что хорошим все это не кончится. Лучше я тут буду верен царю, чем там – не верен ему.

Талызин (одобрительно): Складно. А я вот… Что это?

Аргамаков (в ужасе): Вы видели? Видели?! Это он! Он… Тень отца царя Александра!

Талызин (хрипло): Да, да – он посмотрел на меня и покачал головой! А еще грозил пальцем!

Аргамаков (взвизгивая): Он! Он возвращается! Вы видите – он манит пальцем! Чур меня! Чур! Я за ним не пойду!

Талызин (с отчаянием): Кто ты?! Дух бесплотный… Зачем? Почему?! Мы ж не хотели! Сын твой лично мне обещал, что не станет он тебя убивать… Я лишь за этим… Что… Руку?! Ты просишь, чтобы я пожал тебе руку?! Чур меня! Чур!

5б

Павильон. Март. Вечер. Санкт-Петербург.

Зимний дворец. Покои Государя

В кабинет Государя входит князь Кочубей. Он оказывается в густом сизом облаке и от этого начинает сразу же кашлять. Откуда-то из клубов дыма раздается вдруг голос покойного Павла.

Голицын (голосом Павла): Кто ты, о несчастный, что посмел потревожить мой вечный сон и покой?!

Кочубей (пытаясь прокашляться): Да вы что, охренели вконец – жечь столько ладана?! А это что за душок?! Анаша?!

Александр (печально): Преображенцы докладывают, что папенька мой не умер, а в виде духа бесплотного всякую ночь бродит в Михайловском. А раз призраки – порождения тьмы, вот мы и жжем елей с ладаном, чтоб отогнать нечисть. А анаша и немножечко опия – это чтоб веселей сидеть было. А то от одного елея и ладана – тоска, брат…

Кочубей (ошарашенно): А ничего, что от опия – те еще глюки?!

Голицын (хихикая): Зато они ведь хорошие и успокоительные. Это не тень отца Александра с разбитою головой да затянутым вокруг горла шарфиком… Опять же от анаши у нас весело. Хи-хи! И не страшно!

Кочубей (растерянно): Ну да… На хихикс от нее здорово пробивает.

Александр (устало): Что там? Видишь, мы заняты.

Кочубей: Странная история. Германн Иван Иваныч. Его за пораженье в Голландии батюшка ваш упек на всю жизнь в острог. А он там головой тронулся. Сидит, все смеется да повторяет только одну фразу. «Тройка, семерка, туз».

Александр (с интересом): А что сие значит?

Кочубей (разводя руками): Вот это неведомо. Он лишь все тасует три карты – тройку крестей, семь черви и бубновый туз. Тасует, раздает их себе, а потом смеется, а еще порой плачет. У меня вопрос. Вы ему подписали амнистию, а может, лучше его на улицу-то не выпускать? А то он либо народ смутит, либо сам покалечится.

Александр (задумчиво): Пожалуй… Пусть лучше Германн и дальше остается в узилище. Однако что ж это значит? Трефовая тройка, червонная семерка и бубновый туз. Будто гадание…

Голицын: Я знаю, что это. Это черная ворожба. Ты душу свою обещаешь навсегда диаволу, а он дает тебе за это три карты. Надобно положить их на черный алтарь по очереди и окропить их кровью то ли невинной девицы, то ли младенца. Тогда нечистый тебе все и устроит.

Кочубей: То есть как?

Голицын в ответ ныряет в опийно-конопляный туман и возникает оттуда, держа три карты.

Голицын: А вот так! Что в сиих картах странного? Вроде бы ничего. А хитрость есть. Нечистый – отец лжи и норовит нас обманывать. Он все, что обещал, сделает, но и ты все должен сделать по правилам. Первой Германн, видать, положил тройку треф. Она значит великое мастерство и огромные знания. И да, он действительно был хороший штабист и большой инженер. Затем семь червей. А это удачный брак и большая любовь. Опять-таки верно – взял в жены дочь министра водных каналов и мелиорации. И наконец туз бубен. Великая удача и счастье.

Александр (растерянно): Так в чем здесь подвох?

Голицын (с лукавым смешком): В том, что у всякой карты есть две стороны: прямая и вверх ногами. Если положить карту на алтарь прямо, все будет, как и обещано, а ежели вверх ногами, то бубновый туз означает бесчестье и казнь.

Кочубей (недоверчиво): И какой же идиот положит его вверх ногами?

Голицын протягивает князю карты.

Голицын (с издевкою в голосе): Раз ты у нас, князь, такой умный, так положи, милок, все три карты правильно. С тройкою да семеркой ясно, ибо все понимают, где у треф иль червей верх, а где низ. Ты бубнового туза положи!

Царь Александр карты у Кочубея выхватывает и начинает их крутить в руках то так, то этак.

Александр (хрипло): Тройка, семерка, туз… Я решил, что меня ждет удача, а это может быть казнь и позорная плаха… Но как, как определить, что у бубнового туза мне вышла верная сторона?! Александр Николаич, ты мне обязан все-все про сие гадание разъяснить!

Государь и князь Голицын погружаются в тайны цыганских гаданий, а министр внутренних дел князь Кочубей сперва на них участливо смотрит, как на болезных, а затем выходит из окутанной опийным туманом комнаты, бормоча.

Кочубей (пожимая плечами): Это всего-навсего колода карт.

6б

Натура. Март. Утро. Заволжская степь. Лагерь казаков

Степь расцвела. Под ногами буквально зеленый ковер из свежей душистой травы, по которому едут несколько офицеров. Прямо перед ними свежий курган, в изголовье которого воткнута казацкая сабля, а на ней казацкая папаха. Рядом с курганом сидит атаман Матвей Платов. Старший из офицеров спешивается и рядом с атаманом на корточки присаживается.

Кожин: Ну как тут? Вижу, поход прекратился.

Платов: А я вижу, ты опять генерал. Стало быть, у нас новый царь. Значит приехал нас останавливать.

Кожин ( со вздохом): Выходит, что так…. Какие потери?

Платов (пожимая плечами): Почти никаких… Девятьсот лошадей пало от холода да бескормицы. Их и ели. А потом Василь Петрович сумел через Голодную степь нас к Волге вывести, а тут и вода, и рыба… Всех вывел. А сам – вот он, тут и остался.

Кожин (хрипло): Да как же так, Василь Петрович, он же Измаил брал!

Платов (сухо): Да вот так. Я уж грешным делом решил, что в столицу вернусь. Мои года в крепости – черт с ними, а за Василь Петровича у меня теперь к царю должок есть. А он взял и вдруг откинулся… С чего бы вдруг?

Кожин: Ударом. Апоплексическим. Табакеркой по голове. Вроде сам Платон Зубов угостил его. Есть такой слух.

Платов (поднимаясь с корточек): Ну… Хоть что-то. Только это… Людям бы отогреться да откормиться сперва. А потом думаю повести их назад вверх по Волге, там выше есть короткий путь нам до Дону. Так и людей, и лошадей сохраним… А то натерпелись мы все.

Кожин: Добре. Да, кстати, будучи старшим по званию, назначаю тебя, Матвей Иванович, новым казацким старшиною.

Матвей Платов кивает в ответ, а затем, чуть согнувшись и сгорбившись, надевает папаху и идет в сторону куреней.

На миг останавливается и долго смотрит на одинокий курган, воткнутую в него казацкую саблю и покачивающуюся на ней папаху.

7б

Павильон. Апрель. Вечер. Санкт-Петербург.

Михайловский замок

Скрип половиц, неясные зловещие дымные тени скачут по стенам. Генерал Талызин и его адъютант Аргамаков привели в замок царя Александра и его нового лучшего друга «маленького» Голицина – «тень отца Александра» показывать. Аргамаков явно боится и трясущимися губами рассказывает.

Аргамаков: А потом он пришел, стоит и к нам руки тянет. И веет от него смертным холодом…

Александр (дрожа всем телом): Не части! Вдруг это все мираж. Оптическая иллюзия, а ты уже в ужасе…

Аргамаков (отчаянно): Да какая ж иллюзия! Слово даю, ваш это батюшка, голова у него слегка на сторону, а из угла рта струйка крови, но он это! Святой крест! Ну вот и пришли, дальше я ни за что не пойду! Живых врагов не боюсь, а с мертвыми царями у меня замешательство!

Талызин (хрипло): Однако нам, Ваше Величество, все равно идти надобно. Вас он просил по имени, а мне свою руку протягивал.

Голицын (озираясь, со страхом и интересом): Так-таки и протягивал?! Пойдем и я посмотрю. Ведь интересно… (Вздрагивая:) И – жутко!

Группа разделяется. У них лишь два факела, один факел остается перепуганному и трясущемуся Аргамакову, а трое лишь с одним факелом робко и осторожно вступают в кромешную тьму. От сильного сквозняка дом будто стонет. Все вокруг скрипит и жалуется. Впереди чудится то ли огонек, то ли отблеск. Он во тьме приближается. Талызин в ужасе восклицает.

Талызин: Вот он – это ваш батюшка! Да как похож, как живой! Смотрите, встал!

Александр со страхом в темноту вглядывается. Похоже, что там и впрямь кто-то есть и из темноты на него внимательно смотрит. Александр отшатывается, пятится назад и больно бьется о край огромного зеркала. От неожиданности он оборачивается – из огромного темного стекла, из глухой черноты на него будто смотрит отец с перекошенным от страха лицом. Но тут… За лицом «тени отца Александра» молодой царь с изумлением видит перепуганное обезьянье личико Александра Голицына. Александр резко поднимает свой факел вверх. Талызин вскрикивает.

Талызин: О боже, вы видели! Он зовет нас, видите – только что поманил нас!

Александр (хрипло): Да, вроде видел… (Он снова смотрит на изумленного сиим эффектом Голицына и от его спокойствия и сам постепенно успокаивается.) Послушай, Петр Александрович, ведь полк ваш в замок лишь после Нового года назначили, заступаете вы уже после шести вечера, а наутро меняетесь. Я верно понял?

Талызин (нервно и быстро): Так точно. Днем здесь всегда были люди фон Ливена или же Аракчеева. Мы вообще на верхних этажах раньше не дежурили. Это сейчас, как сняли Черный и Белый полки, так и нас стали сюда посылать…

Александр (медленно, выделяя слова): То есть при свете дня парадную галерею вы ни разу не видели… Интересно. (Чуть толкая в бок Голицына и сухо:) Ну что ж, пойдем-ка вблизи посмотрим на папеньку.

Талызин (горячечно): А что глядеть-то? Чего глядеть? Государь Император не просто так нас сюда призывал! Надобно к священнику срочно идти и во всем ему сразу покаяться! И тогда призрак злой уйдет обязательно!

Александр (задумчиво): Ты предлагаешь мне пойти и признаться, что я замышлял убить моего отца, а ты во всем этом участвовал?!

Голицын (торопливо): А я, а мне… А я тут ни при чем, совсем тут ни при чем… (Получает незаметный пинок от царя и сразу же затихает.)

Талызин (радостно): Да! Да! Пойдем все в церкву и покаемся, и тогда господь простит нас!

Александр (сухо): Хорошо, генерал, успокойся. Уговорил, речистый. Но прежде надобно все разведать. Мне кажется, что призрак появляется вон на той галерее. Там и был в последний раз свет.

Талызин (с одушевлением): Благодарю вас, Ваше Величество! Уф, гора с плеч! Пойдем и посмотрим. Вот здесь он был, точно помню…

Талызин шагает вперед в темноту. Голицын идет было следом, но царь его чуть задерживает. Два Александра лишь мгновение смотрят друг на друга, затем маленький Александр Голицын бормочет.

Голицын: Хорошо. Тогда просто подержи-ка мне свечку.

С этими словами Голицын устремляется за Талызиным, а царь с заплетающимися ногами и держа в руке факел идет за ним следом. Так втроем они выходят на открытую галерею, на которой особенно свежо и холодно. Галерея открывается бездонным черным провалом во внутренний двор. Талызин, пытаясь снова разглядеть призрак, останавливается и начинает крутить головой, а Голицын подходит к самому краю пропасти и смотрит вниз. Вдруг он отшатывается и восклицает.

Голицын (резко): Боже, что это там? Вы видите?

Талызин (подходя к Голицыну и вниз в черноту вглядываясь): Да что ж? Где?

Голицын: Да вон же! Ты отсюда смотри – и вниз!

8б

Павильон. Апрель. Ночь. Санкт-Петербург.

Михайловский замок

На воротах у замка стоит бледный от страха Аргамаков и причитает.

Аргамаков: Да когда же они?! Все уже срока давно вышли!

Из темноты, спотыкаясь, появляются Александр с Голицыным. Маленький Голицын по сути на плече несет молодого царя. Голицын пыхтит от натуги и, попав в круг света, свою ношу наконец с плеча практически сваливает. Александр мешком оседает на пол. Лицо его смертельно бледно, манишка мундира в чем-то испачкана. Молодой царь нервно трет свои руки.

Аргамаков (в страхе): Господи, что с вами, Ваше Величество! Что с рукой?

Александр с изумлением смотрит на свои руки, Голицыну их протягивает и невнятно шепчет.

Александр: Холодно… Боже, как холодно…

Голицын (нервно взяв царя за руку): Да они у вас ледяные, Ваше Величество! Вы ж весь дрожите!

Александр (дрожа как в лихорадке): Я?! А?! Где… Не я… О боже, это был призрак! Он тянул к нам свои руки… Не я… Я бежал… Даже факел свой потерял… Или он был у Талызина? Я не помню.

Аргамаков (с ужасом): И где ж Талызин?!

9б

Павильон. Апрель. Вечер. Вена. Шёнбрунн

В своей комнате император Франц читает какую-то депешу. Перед ним навытяжку стоит адъютант Мюллер. Франц дочитывает и задумчиво говорит.

Франц: В России опять смена царствий. Пришло сразу два сообщения – от Юсупова и мадам Шевалье. Что думаете, Клеменс?

Мюллер: Меня зовут Людвиг, Ваше Величество!

Франц (с досадой): Ах, ну да… Клеменса я ж уволил… И тут опять кризис… Вот же ведь незадача…

Мюллер: Может, я помогу?

Франц: Заговор британской разведки. Теперь все потечет из России лишь в Англию… (Всплескивает руками.) Ну, конечно! Англичане начнут просить больше, ибо французы их щемят континентальной блокадой, стало быть, меньше средств у Рижско-Дунайской компании остается на мою Венгрию! Как же этим воспользоваться?

Мюллер: Может, их как-то прижать?

Франц (с раздражением): Да как их прижать, коль дочка русского императора нынче венгерская палатина! (Опять аж подскакивает.) Да нет же! В России же – новый царь, а он не любит своих братьев с сестрами! Он – не Павел! ( С ожиданием смотрит на Мюллера, потом раздраженно:) Возможно, палатине венгерской пришла пора умереть?

Мюллер (осторожно): Так может…

Франц (небрежно): Вот и проработайте-ка вопрос, Людвиг! Только, пожалуйста, чтоб никто не сказал, что Габсбурги уже режут вены иль вешаются. Прошу вас, потоньше! Поделикатнее! ( С тоской:) Ну почему я все должен делать сам?! Ах, где ж мой Клеменс!

10б

Павильон. Апрель. День. Петербург.

Зимний дворец. Тронная зала

В Тронной зале проходит Государственный совет. Множество икон и лампад, в больших широких чашах дымят какие-то благовония. Посреди залы стоят удобные мягкие диваны в круг, и на них сидят министры с сенаторами. Посреди собрания Александр Голицын, который с увлеченьем рассказывает.

Голицын: Да что вы! Сам видел! Как вас! Вот прямо так он там стоял. (Говорит голосом Павла:) «Подь сюда, Петр Александрович! Хочу на прощание пожать твою руку!» А у самого голова чуть на сторону, и капелька крови видна из уголка рта. Ну все мы перепугались в натуре, бедный Аргамаков аж рухнул в обморок, а Государь приказывает (говорит голосом Александра): «Талызин, я вам запрещаю!» Вот так и сказал – «Талызин, я запрещаю!» А у того как сознание помутилось, и пошел он туда – прямо к тени. Пожал тени руку и как закричит (говорит голосом Талызина): «Какая боль! Как холодно… пожатье ледяной его десницы!» Вот так все и было – прямо у меня на глазах. Да чтобы мне провалиться!

В этот миг в зале появляется Александр. Он сразу проходит в центр круга, садится рядом с Голицыным и бормочет.

Александр (передернувшись, отрывисто): Боже, какая чушь! Талызин прислал мне письмо, в котором он винится за то, что хочет окончить свой жизненный путь. Просит, чтобы я позаботился об его детях. (Сухо:) С этого дня дети станут получать от меня пенсию… А в остальном… Я распорядился все ценное из Михайловского замка убрать. Мебель, тряпье, утварь, двери и зеркала… В общем, все. Ворота в замок забить. Следить, чтобы более никто туда не являлся. И засим дело кончено!

В зале одобрительный гул, слышно, как люди шепчутся про то, что Государь не оставил деток Талызина и что раз нельзя прогнать призрака, надобно сам замок закрыть, и по возможности навсегда. Один Кочубей смотрит на Александра и хмурится.

Александр: Итак, господа, начнем заседание. Какой у нас сегодня вопрос?

Платон Зубов: Вопрос сегодня о Грузии. Батюшка ваш из-за того, что грузины ему так поднасрали в отношениях с Персией, брать их в Россию отказывался. Но они просятся. И я, как человек, еще вашей бабушке предложивший этот проект, прошу включить Грузию в состав нашей Империи.

Александр: Какие у кого мнения?

Кочубей: Я, как министр внутренних дел, категорически против! Грузины у нас в стране без году неделя, а количество грузинских преступников поражает воображение. Грузины же на всех важных постах – за любую подпись, за любую бумажку от людей денег требуют, и, пока был грузин Кутайсов, никого их и тронуть не смей! Лишь сейчас все как-то наладилось… И это при том, что они не считаются подданными нашей Империи! А что будет, когда их станут звать нашими?! Я – против!

Александр (задумчиво): М-да… Грузины и прочие землячества инородцев… Почти как немецкий Кукуй, из которого вышло свержение Софьи… Решено. Никакой Грузии в составе России не будет!

11б

Павильон. Апрель. Вечер. Тюильри.

Зала для аудиенций

Слуги ведут по коридорам дворца герцога Вюртемберга Фредерика Вильгельма. Вот он оказывается в зале, где его ждет Наполеон в сопровождении Талейрана. При виде гостя Бонапарт приветливо распахивает ему объятия, но герцог очень высок, а Наполеон мал, и поэтому гостю приходится сильно наклоняться к хозяину. Со стороны это выглядит, будто вюртембержец делает низкий поклон корсиканцу. Бонапарт не скрывает своего удовольствия.

Наполеон: Друг мой, проклятые австрияки бегут, скоро все горы будут от них совершенно очищены. Поздравляю. С моей стороны прошу вас помочь в моем следствии. Вы слыхали про взрыв на улице Сен-Никез?

Фредерик Вильгельм: Да, там было на вас покушение. Однако…

Наполеон: Все установлено. Это якобинцы, дело же ясное! Мразь, что поднялась, как грязная пена, и смела мою милую Францию! Но мы всех найдем и выведем на чистую воду. Среди заговорщиков был и наш общий враг – преступник Моро. Мне нужна помощь в расследовании того, что он творил в Мемпельгарде! Ну вы же знаете якобинцев – это у них в крови!

Фредерик Вильгельм (с волнением): Смерть невинных жителей Мемпельгарда будет отомщена?! Какая волшебная новость! Конечно, мы окажем вам любое содействие.

Первый консул легко подхватывает огромного герцога под руку и ведет по дворцу. Голова его на уровне груди Фредерика Вильгельма, и со стороны они выглядят, как влюбленная парочка.

Наполеон: Понимаете ли… Тут есть один тонкий момент… Ваши земляки – жители Мемпельгарда, они уже все погибли. (Будто смахивает слезу.) Настоящие мученики! Жертвы террора и ужасов революции! Однако же область ваших родителей много лет была целиком окружена моей Францией, и возрождать сей терновый шип… Было бы сие благоразумно и правильно?

Фредерик Вильгельм (задумчиво): Я понимаю вас… Однако же подданные мои – гордый народ. Коли я уступлю Мемпельгард, решат, что я вам продался. И если мы намерены начать долгую дружбу, будет ли сие благоразумно и верно?

Наполеон (с живостью): Как я рад, что готов возобладать разумный подход! ( С печальным вздохом:) Из-за предательства негодяя Моро мы проиграли вам войну и теперь в обмен на ваш Мемпельгард готовы отдать компенсацию. Вот смотрите (показывает на висящую на стене карту). Я сам красным грифелем отчертил все те области, которые отойдут Вюртембергу в качестве компенсации за Монбельяр. Вообразите, сам Талейран (указывает на министра, который утвердительно кивает в ответ), когда узрел мое предложение, закричал: «Но это же сплошные горы, ущелья и пропасти!», а я ему отвечал: «Наши друзья – это горцы! Горы – это их Родина!» (Неожиданно деловым тоном:) Здесь двадцать две тысячи квадратных километров!

Фредерик Вильгельм (ошеломленно): Вы возьмете мой Мемпельгард, а взамен отдадите мне земли Бадена?!

Наполеон: Ну разумеется! Это же война коалиций. Мы, увы, проиграли, вы выиграли, заберите ваш приз и давайте дружить и жить далее!

Фредерик Вильгельм (с интересом): А что скажет Баден?

Наполеон (небрежно): Они, я думаю, согласятся. Иначе мы начнем очередную войну – победительная Франция и неукротимый Вюртемберг супротив богатого и слабого Бадена. Уверяю, этот цирк продлится недолго. Ну что, согласны?

Фредерик Вильгельм (на миг задумавшись): Я – с радостью. Но подданным моим – маловато будет. (Делает жест, будто ему только что пришла в голову интересная мысль:) Кстати, почему вы до сих пор не император? Ходили слухи…

Наполеон (чуть жеманясь): Да, поступало ко мне подобное предложение, однако же я из природной моей вечной скромности пока не готов…

Фредерик Вильгельм (заговорщицким тоном): А вы подумайте. Мои горно-егерские батальоны «Эдельвейс» безраздельные хозяева Альп. Если что, мы в один пых снова возьмем с вами под себя всю Италию. Вы поговорите по-дружески с папой, и он точно сделает вас императором.

Наполеон (с видимым любопытством): А вам-то что с моего титула?

Фредерик Вильгельм (сухо): Как только вы станете императором, вы сможете сделать меня королем Вюртемберга, а герцогство мое произвести в королевство. И вот тогда и я, и все мои горцы – все мы будем верны вам, Ваше Величество!

Наполеон (оборачиваясь к Талейрану): Ну вот что с ними делать?! Такие хорошие люди и так просят меня – ну стань ты, наконец, императором… Ну как?! Как мне столь хорошим людям отказывать?!

1в

Натура. Апрель. День. Копенгаген. Рейд.

Палуба флагмана

На заднем плане пылает и чадит пожарами столица Дании. На палубе накрыт стол, за которым лорд Нельсон и леди Гамильтон пьют чай. С ними за столом адмирал Гайд-Парк. У всей троицы хорошее настроение, все смеются.

Гайд-Парк: Видит бог, я предлагал им почетную сдачу! Однако эти убогие все тужили зад и щеки пыжили, вместо того чтобы с миром на Россию нас пропустить! Они мне не оставили выбора.

Гамильтон: А я тогда и говорю моему Горацио, пора бы поддать огоньку!

Нельсон: Черт возьми, отожгли мы на этой вечеринке знатно! Надеюсь, что музыку сию услышала вся Европа, дабы впредь не сметь мне перечить!

Гамильтон: Осталось так же зажечь столицу у русских!

Нельсон: Ах, поверь, дорогая, еще одна такая победа, и мне точно дадут этот чертов развод. Пылающий Петербург будет у нас вроде свадебного фейерверка! Осталось лишь понять, что нам делать с датчанами…

Гайд-Парк: Думаю, что мы сохраним их монархию, лишь поставим своего наместника. Кстати, помяните черта – и вот он! Скоростной шлюп с вымпелами Его Величества…

Камера отъезжает чуть в сторону, и мы видим, как по веревочной лесенке на борт британского флагмана поднимается королевский гонец. Далее мы видим, как Гайд-парк читает приказ. Чуть улыбается, чуть хмурится, а затем передает приказ лорду Нельсону.

Гайд-Парк: Ну что же, Горацио, тут ясно сказано, что я командовал эскадрой лишь потому, что у меня родственные связи по всей Скандинавии. При дворе все надеялись, что с подобными связями нас датчане пропустят без боя. Не удалось…

Нельсон (с восторгом читая приказ): Боже, тут говорится, что именно вас назначают датским наместником!

Гайд-Парк (с горькой миной): Да, сопли подтирать дебильному датскому королю Христиану. Этим я и буду заниматься теперь. Вас же, мой друг, я поздравляю с назначением командующим нашей главной эскадрой.

Гамильтон (взвизгнув от счастья): Ура, Горацио, за это стоит выпить! Шампанского нам, шампанского! (Чуть опомнившись:) И какой же приказ?

Нельсон (сухо): Русская эскадра должна быть уничтожена. А затем – на Петербург! И пусть живые русские позавидуют мертвым! (Чуть помолчав:) Эмма, сойдешь здесь на берег. Дело обещает быть жарким…

2в

Павильон. Апрель. Ночь. Копенгаген.

Гостиница «Империал»

В небольшой комнате в датской гостинице при свече сидит Эмма Гамильтон и читает письмо Горацио Нельсона.

Нельсон:…В Адмиралтействе сошли с ума. Мне приказано напасть на русских, пока их флот на зимней стоянке в Ревеле, а флотские офицеры сидят по зимним квартирам. Вообрази, мы идем, по сути, во льдах, а холод здесь такой жуткий, что у меня зуб на зуб не попадает. Поверь, в сто крат проще гонять французов иль африканских пиратов летом по Средиземке, чем просто жить в этом вечном холодном аду. А мы при этом идем все на север. Я написал даже письмо в наше Адмиралтейство о том, что мне тут среди льдов так одиноко и холодно, а они мне в ответном письме… предложили надеть наконец-то фуфайку! Ну не уроды?!

3в

Натура. Май. День. Балтийское море.

Акватория Ревеля

Флагманский корабль британской эскадры. Нельсон смотрит единственным глазом в подзорную трубу, которую держит единственною рукой.

Нельсон: Похоже, что наши лазутчики были правы и там и впрямь весь русский флот вмерз в лед и спит себе сладко под защитою береговых батарей. Ну что ж… (Чуть подумав, громко и жестко:) Исполним приказ… Вымпелы вверх! Все в атаку, и пусть грянет буря!

Раздаются свистки и крики приказов. Британская эскадра перестраивается в боевые порядки и движется к Ревелю.

4в

Натура. Май. Вечер. Балтийское море. Бухта Ревеля

Британская эскадра ворвалась внутрь бухты. На всем берегу десятки и сотни людей в земляных укреплениях. Куда ни брось взгляд, всюду из малейших укрытий на бухту смотрят жерла сотен пушек. Поперек входа на рейд, откуда не возьмись, появилось три пузатых торговых судна, на которых что-то ярко горит. Похоже, что еще миг, и эти три торговца взорвутся, перекрыв выход из гавани. И – тишина. На мостик корабля поднимается русский морской офицер с белым флагом, который с поклоном передает лорду Нельсону письмо. Тот его нетерпеливо вскрывает, и мы слышим холодный голос фон Палена.

Фон Пален: Милостивый государь, изумлен вашим незваным появлением на рейде моего порта и сиим весьма раздосадован. Однако же, руководствуясь давней дружбою меж нашими странами и взаимовыгодною торговлей, собираюсь уладить все это недоразумение миром.

Нельсон (тут же садится за свой столик и пишет ответ): Я стремился лишь лучше высказать мои дружеские и миролюбивые чувства, явившись лично с эскадрой в ревельский залив или Кронштадт. Я принял меры к тому, чтобы в моем эскорте не было ни бомбардирских судов, ни брандеров. Этим я хотел ясно всем показать, что не имею иных намерений, кроме желания выразить глубокое уважение, которое я питаю к особе Его Императорского Величества.

5в

Натура. Май. День. Бухта Ревеля

Британская эскадра, бросив якоря, стоит внутри бухты. На берегу все еще многолюдно, солдаты все так же копошатся вокруг своих пушек, однако три пузатых торговца, давеча перекрывавших выход из бухты, развернулись и наконец ушли в порт. На палубу опять поднимается молодой русский офицер с белым флагом, который подает очередное письмо лорду Нельсону. Опять слышен холодный голос фон Палена.

Фон Пален: Милорд, письмо, которое вы мне написали, вызвало у меня немалое удивление и в то же время показало ваше исходное намерение отправиться со всем флотом на рейд Кронштадта. Мой повелитель Император, однако, не предполагает, что подобный демарш совместим с горячим желанием, проявленным его британским величеством, восстановить доброе согласие между двумя монархиями. Единственным доказательством искренности ваших намерений будет срочное удаление флота, которым вы командуете. Не могут иметь место никакие переговоры с вашим двором, пока его морские силы будут находиться в виду наших портов.

Нельсон (немедля пишет ответ):…Был бы счастлив исполнить пожелание вашего Государя, однако у меня совершенно нет средств на мое возвращение. Прошу вас, милостивый государь, дать разрешение на дозаправку водою и провиантом у вас в бухте Ревеля…

6в

Натура. Май. День. Эзель. Проливы

В узком проливе скопились британские бомбардиры и брандеры. Выход и вход внутрь узкого и мелистого пролива перегорожен пузатыми торговцами, на которых что-то горит. На всех берегах вокруг англичан нездоровое оживление, и видно, что между деревьев на окружающих островах бегают солдаты вокруг больших пушек. На палубе флагмана стоят британские морские офицеры и флегматично беседуют.

Пирс: Господа, как вы думаете, мы могли бы попасть вон по тому большому чудовищу?

Кавендиш: Из наших мортир? Конечно же, нет. Деревья сверху прикрывают все их орудия будто бы пологом. Эх, будь у нас хоть один бы фрегат, бьющий огнем настильно. Кстати, господа, как вы думаете, какой у этой пушки калибр?

Адмирал Стенли: Черт его знает. Нас с одного выстрела порвет, как тузик грелку. У нас же бомбардирские корабли, пороху – как под парламентом в дни Гая Фокса…

Пирс: Боже, я никогда б не поверил, что такие калибры где-нибудь существуют… Как такую пушку не разорвет лишь при выстреле?

Кавендиш: Русские славны своими калибрами. Вы слыхали, у них есть крупнейшая в мире по калибру Царь-пушка? Глядя на сиих монстров, я подозреваю, что их Царь-пушка лишь одна из весьма большой серии.

На палубу поднимаются русские офицеры в мундирах таможенной стражи. Впереди всех идет Барклай, который размахивает письмами лорда Нельсона фон Палену.

Барклай: Господа, произошло какое-то недоразумение. Вот письма вашего командующего моему начальству, из которых всем нам понятно, что британский флот лишь гостит в наших водах. А потому потрудитесь-ка пройти таможенный контроль и проверку. Всех попрошу заполнить декларацию!

7в

Натура. Май. День. Балтика.

На траверзе Гельсингфорса

На палубу британского флагмана устало поднимается командующий бомбардирским отрядом адмирал Стенли.

На мостике его уже ждет кипящий от негодования лорд Нельсон.

Нельсон: Что за чертовщина?! Почему вся ваша эскадра идет под флагами «не могу управляться»?! Вы что – издеваетесь?

Стенли (с горестным вздохом): Это все Барклай и его таможня. Раз войны не было, значит мы пришли в их воды как гости. Они и изъяли у нас все запрещенное к ввозу.

Нельсон (явно озадачен): И что же у вас было запрещенного?

Стенли (разводя руками): Их послушать, так получается – все! Все навигационное оборудование, включая оптику и хронометры. Таможня…

Нельсон (озадаченно): Какие-такие хронометры?

Стенли (вытягивая у себя из кармана пустую цепочку для часов): Все хронометры. А еще они нашли жучков в порохе.

Нельсон (с изумлением): Как это?! Каких это еще жучков в порохе?!

Стенли (опять пожимая плечами): Откуда мне знать?! Впервые в жизни в порохе жучков вижу. А они сказали, что это карантинный вредитель, и весь порох теперь надо изъять, чтобы не было заражения. При этом почему-то добавили, что им, мол, за державу обидно. Да! А еще сказали, что у наших кораблей осадка для Балтийского моря слишком глубокая, но по первости они нас прощают. В другой раз отправят на экспертизу…

Нельсон (начиная посмеиваться): Вы знаете, а мне они прислали официальное приглашение перейти на русскую службу, после того как из Адмиралтейства за сей поход меня выгонят!

Стенли (начав облегченно посмеиваться в ответ): Да ну?! Вот ведь забавники!

Нельсон (уже хохоча во все горло): Когда я бил французов под Абукиром, я, а-ха-ха, больше всего ненавидел тунисских пиратов! А-ха-ха! Вот умора! Они были убийцы, грабители и насильники… А еще торговали людьми! А-ха-ха! (Вдруг серьезнея:) А нынче познакомился я с русской таможнею и думаю, за что я тунисских пиратов так обижал?! Ведь в сущности – тихие люди, мирные и порядочные…

8в

Натура. Май. День. Павловск. Терраса перед дворцом

Перед Павловским дворцом останавливается карета с царскими вензелями. Из кареты выходит царь Александр в сопровождении неизменного теперь спутника своего – «маленького» Голицына. Они направляются к открытой террасе, на которой накрыт большой длинный стол. За столом сидят Мария Федоровна и все ее домочадцы. Рядом с вдовствующей Государыней за столом оставлены два пустых места. Молодой Государь подходит и церемонно целуется с матерью, затем Голицын прикладывается к ее ручке. Усаживаясь за стол, царь говорит.

Александр: Осенью у меня коронация. Приглашаю на нее в первопрестольную всех присутствующих.

Мария (с интересом): А танцы будут?!

Голицын: Конечно! Ведь Москва – город невест. А тут столько блестящих офицеров из столицы! Разумеется, будут!

Мария (решительно): Ну что, девочки-мальчики, едем?!

За столом начинается оживленное обсуждение, и по звукам похоже, что все решились поехать. Лишь одна Карловна сидит чуть надутая. Мария Федоровна сперва смотрит на свою подругу непонимающе, а потом осторожно у сына осведомляется.

Мария: А ты всей родне раздаешь подобные приглашения?

Александр (будто невзначай): Хотел бы. Однако брат мой, ваш второй сын, все так и носит свой кисейный мундир. Москва же, увы, слишком патриархальна и столь явную смелость нравов там, пожалуй, не поймут. Так что я вежливо попросил моего брата и всю его свиту не ехать. А что?

Карловна (радостным голосом): Да мы-то так просто. Интересуемся. Так-то мы все зараз! Как один!

Мария (с видимым удовольствием): Что ж, решено, мы все едем!

Семейство начинает обед. За столом государыне прислуживает красивый мальчик – Костя Бенкендорф, который с годами все больше похож на знаменитую и жгучую красотку Лолу Бриндизи. С особенным удовольствием с ним беседует Александр Голицын, который пробует то те, то иные напитки, приготовленные для всего стола Костей. Голицын с живостью то и дело толкает своего повелителя, подсовывая тому то тот, то этот новый напиток, смешанный мальчиком.

Голицын: Боже мой, какая вкуснота! А вот это попробуй! Там помимо вина перец, имбирь и… Что ж это?

Костя Бенкендорф: Тмин и сельдерей, ваша милость!

Голицын: Подумать только – и сельдерей! Какое необычное сочетание! Жаль, что нам в Зимнем так не готовят!

Александр: Послушай, раз он тебе нравится… (Обращается к Косте:) Пойдешь ко мне, царю, послужить?

Костя Бенкендорф (расплываясь в улыбке): А что, можно?! Конечно пойду!

Голицын (со странным смешком): Да, да, ты будешь, как Ганимед – государевым виночерпием! Хи-хи-хи!

Костя Бенкендорф (не понимающе, за компанию): Хи-хи-хи!

Посмеиваясь со своими новыми господами, мальчик не замечает, как Государыня Мария Федоровна с чуть вытянувшимся лицом переглядывается с Карловной и Доротеей фон Бенкендорф. Женщины внимательно смотрят на Костика, и взгляды у всех трех неприязненные.

9в

Натура. Май. Вечер. Павловск.

Терраса перед дворцом

Гости собираются отъезжать. На вечернюю прогулку выводят младших детей. К примеру, маленького Николя выносит верхом на своих плечах Александр фон Бенкендорф. Почти сразу к юноше быстро подходит его сестра. Брат с сестрой о чем-то меж собой шепчутся. Через мгновение Александр ловко снимает со своей шеи маленького Николя и передает его сестре, а сам же быстро идет куда-то за кареты. Там Костик Бенкендорф укладывает какие-то баночки и скляночки с травами в багажное отделение кареты Его Величества. Александр подходит к своему брату и сухо его спрашивает.

Бенкендорф: Ты что творишь, идиот?! Ты кем себя возомнил?

Костя Бенкендорф: А чего тут такого?

Бенкендорф: Тебе кто пасть разрешил раскрывать?! Как смел ты что-то решать без дозволенья Марии Федоровны?!

Костя Бенкендорф: Да ладно тебе… Какая разница, кому служить?! Мы – люди маленькие, кому скажут, тому и нальем… А ты чего? Позавидовал? Не бойся, брат, я и за тебя замолвлю словечко Его Величеству!

Александр с изумлением смотрит на Костика, затем похлопывает его по плечу и отходит назад к сестре. Они с Доротеей снова парой реплик негромко обмениваются, и та, пожав плечиками, от братьев своих отворачивается. На пути у нее, будто случайно мимо тут проходил, Салтыков.

Салтыков: Прости, Дашенька, случайно вдруг увидал брата твоего столь раздосадованным. Все думал, что он не только лишь на лицо, а и на сердце весь каменный.

Доротея: Сашка-то… Да не берите в голову. Это он так из-за матери психанул. Все отца не может простить, что подсуропил нам Костика да столь мать обидел.

Салтыков: А Саша, оказывается, столь привязан был к матушке?

Доротея: Да он и сейчас ее любит. Да еще меня, отца, Барклая и тетю Элю. А еще, конечно же, Марью Федоровну. Но только потому, что все мы для него – часть нашей мамы. Наверно, еще Анечку с Коленькой… Скорее всего…

Салтыков: Никогда б не подумал. Он со всеми всегда такой ровный…

Доротея: Сашка такой же скрытный, как мама, и, чем важней для него что-нибудь, тем сильнее он сие скроет!

Салтыков кивает Доротее, и та опять убегает в круг Ее Величества. Там Государыня прощается с сыном своим – Императором. Они с удовольствием лобызаются, клянутся в вечной любви и приязни. На прощание Государь улыбается всем своим младшим сестрам и дружески подмигивает маленькому Николя, который опять сидит на шее у Александра Бенкендорфа. Возможно, поэтому у Саши Бенкендорфа или его сестры Доротеи нет времени, чтобы со своим братом Костей проститься. Костя пытается подать им какой-то знак, но старшие брат с сестрою его, похоже, не видят. В итоге мальчик просто садится в карету в обнимку с Голицыным, а вслед за ними поднимается и царь Александр. Государыня Мария Федоровна и стоящие вокруг нее Доротея фон Ливен и Карловна приветливо машут государевой карете вслед.

10в

Павильон. Лето. Вечер. Рига. Дом Эльзы

По дому рижской градоначальницы торопливо идут Крузенштерн и Барклай. Охранник предупредительно открывает перед ними дверь в кабинет «фрау Эльзы». Сама хозяйка в ее неизменном мундире стоит у большой карты мира и ее то так, то этак разглядывает. Барклай с порога громко и с сердцем говорит.

Барклай: Увы, ваши худшие опасения подтвердились. Англичане напуганы нашим успехом в деле с Нельсоном. Британским Адмиралтейством разослан приказ – корабли океанского класса России не продавать! Иван Федорович подал очередное прошение на высочайшее имя, однако царь не стал его даже рассматривать, сказав, что, пока нет необходимых для этого кораблей, даже сама возможность подобного плавания не имеет смысла.

Эльза (обращаясь к Крузенштерну): Хорошо, Иван Федорович, я дам вам деньги из рептильного фонда на спецоперации. Купите корабли как частное лицо.

Крузенштерн: Мы уже с Михаилом Богдановичем это попробовали. В том же циркуляре указано, что нельзя продавать корабли подобного класса всем русским и немцам, коль те объявят себя частными лицами…

Эльза (серьезнея): Подключали Исаака? Он три шкуры сдерет, однако же…

Барклай (сухо): Согласно последним требованиям страховой компании Ллойд британские подданные обязаны проходить ежегодную проверку своего судна неважно где: в Англии, Индии или пока неведомой нам Австралии. Плавание займет года три. Мы слишком дорожим Исааком, чтоб его так подставить.

Эльза: Круто… Они всерьез озаботились тем, чтобы никто, кроме них, в океане не плавал… Как насчет капитана-поляка?

Барклай (разводя руками): А мы им сможем довериться? Нынче польская партия горою за Александра, но еще и за Константина. К тому же в Польше слишком сильны пробританские настроения…

Эльза (задумчиво): А татарского или грузинского хорошего капитана у нас, разумеется, нет… Как все скверно.

Крузенштерн (осторожно): Пару раз моим напарником при службе на Англию был… ну, не совсем чтоб поляк… Хохол. Он родом из Нежина. Юра Лисянский. Я знаю, что и к хохлам у вас нет никакого доверия, и, честно говоря, он немного… (прищелкивает пальцами, будто подбирая слово) скажем так, авантюристичен и дерзок… Опять же – он беден и гол как сокол. Будет очень сложно придумать, откуда у него взялись деньги. Тем не менее…

Барклай (почесав затылок): А что мы теряем? Эльза Паулевна, может, не все хохлы так уж сразу? Ведь вы же Кочубею доверились.

Эльза (пожевав губами): С Виктором Павловичем проще. Предаст он, и я всем прочим Кочубеям кадык сразу вырву. Опять же – кто он без своего министерства и своего штата полиции? Предать, а потом всю жизнь скрываться от моих слуг, когда сейчас он живет как кум королю? Какой смысл? А тут отправляем человека на три года за тридевять земель без конвоя, даем ему на руки почти сто тысяч фунтов, а он еще при этом вороватый хохол… Я не готова. Опять же, человек без роду и племени, сбежит еще с деньгами, и кому из его родни я за это буду кишки на руку наматывать? Нет…

Барклай: А куда деваться? Раз ни русским, ни немцам не продадут, поляки враги, а у татар нет хорошего капитана? Может, попробуем?

Эльза (с кислою миной): Ну, хорошо. Иван Федорович – под вашу ответственность. (Барклаю:) Тебя, Миша, это тоже касается. (Снова Крузенштерну:) Пришлите-ка ко мне этого Лисянского – поговорю с ним, послушаю, чем он дышит. А заодно чтобы личное дело его было завтра же у меня на столе. Со всеми подробностями, которые сыщем. Сто тысяч фунтов – деньги немалые.

Крузенштерн (радостно): Слушаюсь, Эльза Паулевна!

Эльза (поворачиваясь к Барклаю): Да, и самое главное. Михаил Богданович, у вас мозги как-то особо устроены, у меня от ваших идей всегда голова идет кругом! Придумайте мне, дружок, откуда у нищего хохла с города Нежина на кармане вдруг появилось сто тысяч фунтов! И учтите, что эту легенду колоть будут страховщики из компании Ллойд. А там те еще прохвосты, фантазеры и жулики…

11в

Натура. Лето. День. Рига. Дом Эльзы

Летний солнечный день. Эльза сидит у себя на заднем дворе и читает интересную книжку. Из дома во двор выглядывает ее личный секретарь Кирстен, которая смотрит на госпожу вопросительно. Та замечает сей взгляд, чуть кивает в ответ, и голова Кирстен в приоткрытой двери исчезает. Вместо нее во дворе появляется фон Пален. Эльза складывает свою умную книжку и поднимается навстречу.

Эльза: А вы хорошо выглядите! Как в столице?

Фон Пален: Все как-то вдруг смутно. Вчера еще Государь вел себя как обычно, а нынче стал меня всячески выделять и всем говорить, что я его будущий канцлер. Не знаю уж, что и думать… Как-то не по себе…

Эльза ( со значением): Мне это нравится. Значит, что у вас есть чуйка. А без нее в нашем деле – хоть сразу ложись в гроб и там помирай. (Вдруг злым голосом:) Вы еще так и не поняли, где обделались?

Фон Пален: Впервые слышу. (Вытягиваясь по стойке смирно.). Виноват, так и не понял.

Эльза: Хорошо, наводящий вопрос. Ночь смерти Павла, вы приходите к моей госпоже и говорите ей, что готовы убить ее сына. Кто там присутствовал?

Фон Пален (пытаясь вспомнить): Государыня. Карловна – она хотела мне кочергой разбить голову. Дарья – эта зашла с ножом мне за спину. Был еще Салтыков, он мне что-то сказал… Да, вспомнил, был еще кто-то перевязанный шалью в темном углу. Но его я так и не разглядел. Кто-то из великих княжон? И откуда вы знаете, что я предлагал Марье Федоровне?

Эльза (сухо): А это была наша нынешняя государыня Елизавета Алексеевна. Спасалась у свекрови от Бенигсена, который по приказу царя пошел ее убивать. Спаслась. А вы ее не заметили.

Фон Пален (с ноткой отчаяния): Боже! Никогда б не подумал. Стало быть, государыня в ту ночь пощадила эту мелкую тварь…

Эльза (сухо): А мелкая тварь в подробностях описала все это в письме своей маменьке и в копиях для австрийской и прусской разведки. Ну, мы, конечно, получили из Берлина и Вены о том подробные рапорты. Рапорты эти попали на стол Государя, а тот…

Фон Пален (убитым голосом): Опять впал в истерику.

Эльза (с неприятным смешком): А как же?! Бился в припадке. Кричал, что вы тот самый кинжал, который я держу у его венценосного горла! Приказал Александру Голицыну вас зарезать…

Фон Пален (с изумлением): Голицыну?! Вот уж никогда б не подумал.

Эльза (чуть осекаясь): Нынче это его основной конфидант. К счастью, этот содомит раз в неделю посещает Государыню и все им с Дарьей докладывает. Не вдаваясь подробности, лишь скажу, что волосы порой встают дыбом. В общем, коллективным разумом мы пришли к мысли, что вам пора удалиться из дворца. (Чуть смягчая тон:) На днях Государыня закатит сыну истерику, с тем чтобы он вас любою ценою убрал. Она не станет объяснять почему, однако у царя сложится впечатление, что она помнит, как вы были готовы его убивать. Царю сие будет приятно. И вы живы останетесь.

Фон Пален (сухо): Не вижу себя вне государственной службы.

Эльза (опять жестко): А я вас не отпускаю! (Чуть подумав:) Что вы знаете про утечку у нас здесь – в разведке?

Фон Пален: От вас только что впервые узнал. Выясню.

Эльза (с раздражением): Сама расскажу. Все наши будущие разведчики были изначально засвечены британской разведкой. Аббат Николя по идейным соображениям работает на родину его матери. Он уже был шпион, когда прибыл.

Фон Пален (с чувством): Ох, ты ж… И что же нам делать?

Эльза (пожимая плечами): Не было счастья, да несчастье помогло. Раз все наши кадровые разведчики известны противнику, значит по Европе работаем, как работали, а вот по Англии нам нужны нелегальные, но опять-таки кадровые. Вам нужно быть вдали от двора, вы хотите работать на нашу Империю… (Решительно и требовательно:) Возглавите нелегальную разведку Империи? Работы предстоит очень много.

Фон Пален (с чувством): Так точно! ( С заминкой:) Второго прокола, как с Елизавет Алексеевною, не допущу.

Эльза (сухо): А у нелегалов и ставки выше. Любая ошибка – последняя. Итак, для начала… Пока вы еще при дворе, надобно провести… ну, к примеру, комплексную проверку работы Абвершуле. Однако реальная задача – скопировать все учебные материалы, завербовать пару-другую учителей и открыть ее нелегальный аналог… Хотя бы и у вас в замке в Курляндии. Там точно искать не подумают. Оттуда и будете плести свою сеть. ( С холодным смешком:) Отставник…

1 г

Натура. Лето. День. Московский тракт.

Царский поезд

По бесконечной дороге в Москву ползет на коронацию царский поезд. В отличие от поезда Павла, этот ползет медленней, но зато тут порядок. С обеих сторон тракта устроены почтовые станции, где для путешественников готовят еду и питье. У всех проезжающих есть особые карточки, в которых надобно отмечать посещение станций, и там же указаны приемы принятой пищи. Можно сделать заказ в особом меню на грядущее, и тогда особые порученцы отвезут ваш заказ вперед на иную станцию, где вас будет ждать обед или ужин уже по вашему выбору. За все это отвечает свежеиспеченный генерал Аракчеев, и путешественники на его административные и управленческие таланты никак не нарадуются. Возле одной из карет Государыни едет на лошади Александр Бенкендорф, который везет своего царственного кузена пятилетнего Коленьку то на плечах, то на луке седла. Маленький Николай в совершенном восторге теребит своего телохранителя и просит, чтобы он скакал то туда, то сюда и все-все на свете ему, Николаю, показывал. Бенкендорфу и самому это нравится, и он практически объезжает с кузеном весь поезд. Благо сзади на почтительном расстоянии за ними скачут его до зубов вооруженные кузены, чтобы не дать в обиду юного цесаревича. В какой-то миг Александр резко вдруг останавливается, лицо его становится бледным, а на скулах появляются желваки. Как раз перед ними с Коленькой в эту минуту проносится кавалькада офицеров, занятых обслугою царского поезда во главе с Аракчеевым. Маленький цесаревич замечает столь резкую перемену в старшем товарище и спрашивает.

Николя: Кто это? Он тебя напугал?

Бенкендорф: Вот еще… Это негодяй Аракчеев. Он убил мою маму…

Николя (с интересом): Но ты ж ведь за это его тоже убьешь?

Бенкендорф (хрипло): А ты бы как сделал?

Камера отъезжает от этой группы молодых людей и переносит нас к каретам Ее Величества. На всем пути следования кареты двора сопровождают кавалергарды Его Величества. Всеобщий смех в каретах Государыни вызывает явление кавалергарда с вымпелом Марии Федоровны. Вместо статного красавца под два метра ростом к Государыне подъезжает нечто в огромных ботфортах, надвинутом по самые брови кивере и огромном мундире, причем сам знаменосец кажется в своих одеждах почти незаметным. При виде его Карловна недовольно бухтит.

Карловна: Какой малыш, а еще кавалергард называется… Нет ли в том скрытого оскорбления для Вашего Величества?!

Мария (небрежно и звонко): Эй, молодой человек, как ваше звание и фамилия? (Тихо спутницам:) Коли шут, так сразу и выясним!

Денис Давыдов (рапортуя ловко и четко): Флаг-юнкер Денис Давыдов, Ваше Величество!

Мария (негромко подругам): Выходит, не шут. (Звонко:) А кто вам велел нести мой царский вымпел?

Денис Давыдов: Личный приказ Государя Императора!

Мария (тихонько): Все ж таки – оскорбление. (Звонко:) Денис, как вас по батюшке? А вы чьих будете?! Не узнаю сразу вашу фамилию.

Давыдов (подъезжая ближе и с гордостью): Московские мы – татарского роду. Происходим от самого Чингисхана. Уже четыреста лет как на русской службе.

Мария (с интересом и дружелюбно): Вот даже как… Почти не знаю московскую знать. А как же в кавалергарды устроились? К вам же в полк берут одних питерских или чтоб были с Прибалтики.

Давыдов (просто): А меня не могли не взять! Про меня же сам великий Суворов сказал, что я – молодец! Я был тогда совсем маленький! И потом… Мы же царем нынче реабилитированы!

Карловна (из глубины кареты и гулко): Чего?! Прощены что ль за татарское иго?!

Давыдов (радостно улыбаясь): Да не! За то нас простили еще при Иване Грозном! А при Павле нас всех обратно прижали за то, что тетка моя, в браке Ермолова, была жена обер-прокурора. Павел Тайную-то канцелярию разогнал. Зато нынче молодой царь всех простил, вернул из ссылок да каторги, и вот я теперь еду на приключения!

Доротея (из соседнего окна кареты рядом с царицей высовываясь): Это такой вот шкет, да на приключения?

Давыдов (с восторгом): Ой, да тут весь цветник! И прекрасная роза (кланяется со своего коня Государыне), и пышный георгин (делает поклон невидимой Карловне), и даже тонкий ирис. (Низко кланяется Доротее, а затем начинает размахивать штандартом.) Да вот же они – приключения!

Мария (видимо, толкая в карете невидимую снаружи Карловну): Слышь, Карловна, дожили! Для юных кавалергардов мы с тобою уже стали как приключение!

Карловна (хихикая так, что карета начинает трястись): Да ну тебя, Машк… Он же мне на один только зуб… Да и стара я уже… Приключение!

Доротея (еще больше из кареты высовываясь): Послушайте, офицер, а за что вас все же взяли? Неужто за стати?! (Ехидно:) Небось за те, которые всем не показывают?!

Давыдов (красуясь перед дамами и поправляя кивер, который все время съезжает ему на глаза): Мадемуазель, вам я покажу что угодно!

Мария (неприлично хихикая): Вы в курсе, что это правнучка Луки Мудищева? Чем же вы сможете ее удивить?

Давыдов (с достоинством): Ах, мадам, в амурных делах рост не важен! Да, я не сумею выжимать чем-то гири, но разве ж дамам это все интересно?

Доротея (с восторгом): Ай да кавалер! Жаль, лицо не по форме!

Давыдов (с изумлением): Это отчего ж не по форме?! (Пытаясь поправить сидящую на нем мешком одежду:) Костюмчик подкачал, увы, моего размера у каптенармуса не было.

Доротея (скучающим голосом): У вас усы на лице. Значит, не кавалергард. Согласно последнему указу молодого царя, усы дозволено носить лишь гусарам…

Давыдов (растерянно): Это как?

Карловна (из глубины кареты – с хохотком): А ты, милай, не знал?! У молодого царя усы не растут. А посему, чтоб от своих генералов не отличаться, он всем усы запретил. Кроме гусар, они взъерепенились…

Доротея (сладким голосом): Ты, дружок, на привале к нам приходи, я тебе усы сбрею. А еще могу форму подшить. И будешь ты – по уставу.

Мария (участливо): И впрямь, приходите. Она хороша: и с ножом, и с кинжалом, и с бритвой. Так побреет, что вы потом себя не узнаете…

Давыдов (пытаясь удержать штандарт, кивер и прикрыть усы): Ну нет! Да я… Тогда я лучше в гусары пойду!

Карловна (рокоча из кареты): А и то правда. Точно – в гусары, сынок! И флаг Государыни кому другому отдай. А то ишь, что подлый змей выдумал… Ну иль Дашка тебя на первом же привале побреет.

Левенвольде (проезжая мимо): Вы нашего Дениску не забижайте! Лучший на свете кавалергард! Практически – сын полка!

Давыдов (Доротее с надеждою в голосе): А вы же не шутите? Я-то на привале и впрямь подойду. Только не бриться, а мне бы форму подшить… А то неудобно, хожу как халдей…

Доротея (внутрь кареты): Вот так его и приняли в кавалергарды! (Поворачиваясь к Давыдову:) Конечно, приходи! Обязательно подошьем!

2 г

Натура. Лето. День. Московский тракт.

Придорожная станция

Вокруг здания очередной станции как будто разбили огромный пикник. Прямо на траве разложены одеяла с подушками, на них стоят горы снеди, а посреди всего этого восседает начальник охраны Ее Величества Кристофер Бенкендорф. Особо уже никого не стесняясь, прямо у него на груди лежит и отдыхает Ее Величество Мария Федоровна. Около пары играют в карты Александр Бенкендорф и маленький Николя против Карловны с Анечкой. За спиной Коленьки сидит старенький Салтыков и мальчику тихонько подсказывает, какую класть карту. Очевидно, что маленькие Коля и Анечка под особым присмотром, и чем они старше становятся, тем все сильней по внешности они становятся похожими на Кристофера.

Рядом с этой главной группой есть другие – поменьше. В одной из них собрались великие княжны, которых развлекают немногие преображенцы во главе с Сержем Мариным. Среди этих офицеров не видим мы Аргамакова и многих из тех, кто был в ночь смерти Павла на нижней кухне, зато откуда-то взялся Михаил Воронцов – лучший друг Сержа Марина. Вокруг этой группки легкими тенями скользят «латышские кузены», которые ловко девицам и офицерам прислуживают. У соседнего куста на одеялах сидит Доротея, которая подшивает штаны Денису Давыдову, а тот за небольшой ширмой подпрыгивает и взахлеб рассказывает ей что-то весьма занимательное.

Еще чуть дальше сидят офицеры охраны Ее Величества во главе с Невельским и Оболенским вокруг братьев Дмитрия и Бориса Голицыных. В этой группе все пьют, но при этом похоже, что тут идет какое-то совещание. Камера резко поднимается выше, и мы видим, что за холмом с другой стороны от ямской станции раскинулся целый палаточный городок. Посреди него поставлен шатер, в котором огромная свита славит своего нового государя, а тот на походном троне с удовольствием принимает все почести.

Камера опять опускается вниз и зависает над небольшим пространством между передвижным палаточным городком царя Александра и уютным маленьким пикничком его матери. С обеих сторон нее есть движение и какое-то коловращение ярких пятен, а тут – жизнь будто бы замерла. Камера возвращается назад к группе великих княжон. Мы видим, как Серж Марин Михаила Воронцова негромко пытает.

Марин: И все же не пойму, что за притча? Чего ты сюда к нам пришел? Тут же – карьере конец, а там сейчас раздают синекуры.

Михаил Воронцов ( со смешком): А ты чего здесь? Пошел бы, да и прогнулся перед молодым Государем Императором…

Марин (пожимая плечами): А зачем? Через год-другой все закончится, якобинцев побьют, и поеду я на юга – в Сан-Марино. Там всегда жарко… ( С довольной ухмылкою:) Спасибо, конечно, матушке, что родила меня русским, однако же у меня всегда была опция: ежели чего, здесь плюнуть на все – и на родину предков!

Воронцов (с интересом): Что так? Ты же преображенец…

Марин (с невольным смешком): А у нас, сан-маринцев, планида такая. Наш девиз – «свобода» и «не склоняйся пред силой!». Отсюда я всегда в оппозиции. При Павле был против государя, и при Александре против останусь!

Воронцов (уважительно): Так ты у нас идейный… ( С виноватым смешком:) Хотел сказать «протестут». Извини.

Марин (с хохотом): Чего ж извиняться?! Главное, что не «прости-тут», как многие вон за этим холмом! И все ж… Ты-то чего здесь?

Воронцов (чуть помявшись): Ты знаешь… При Екатерине обер-прокурорами в Тайном были Ермоловы. Сняли всех с конфискацией. Затем, при Павле, новый обер-прокурор стал Андрей Куракин. Опять же сняли и опять с конфискацией. Теперь прочат на это место Державина. А какой из него прокурор? Значит, и его снимут с той же конфискацией. Так объясни, зачем мне искать синекуру, коль в итоге меня ждет острог и, скорее всего, конфискация?!

Марин (уважительно): Да ты, брат, философ!

Воронцов (возбужденно): Написал я все это батюшке, а он мне в ответ – молодец! Как хорошо, что ты это все уже понял. Нет ни малейшего проку ни в какой царской милости. Надобно свои собственные средства и свое дело иметь, и тогда никакой царь не страшен.

Марин (оторопело): Во дает! Да ты «протестут» куда почище меня! И что же он предложил?

Воронцов (сухо): Папенька советует развивать свой гешефт. Сам он уже тридцать лет живет в Англии и знает там все входы и выходы, так что поможет. Однако же вся торговля на Англию нынче под Рижско-Дунайскою монополией. Стало быть, надо проситься к ним как младший партнер. А Рижско-Дунайская фирма – это Барклай с Эльзой Паулевной. И что сие значит? (Воздевает вверх указательный палец.) А сие значит – мое место здесь. Лучше синица в руке, чем голубь на голову.

Марин (с легкою завистью): Ну ты даешь! Мне бы так же, как ты, ясно думать! А то ни фига я не понимаю в расчетах и прочем планированьи. Стало быть, все не так, как оно кажется? Много народу там, много слов, но притом денег, думаешь, совсем не будет?

Воронцов (задумчиво): Похоже, что так. Там слова и надежды. А деньги – здесь. Я сделал выбор. И отец мой выбор поддержал и одобрил.

Камера снова переходит на соседнюю группу, в которой егерские офицеры мрачно слушают братьев Голицыных.

Борис Голицын (запальчиво): А я ему говорю: так нельзя! А он мне: «Уймись, горячка, ты ж ее старший сын. Откажешься от всего со мной за компанию, и деньги она раздаст нищим. С нашей маменьки станется». Ну я и… А что бы вы сделали?

Невельский (сухо): Все верно сделал. Кто ж знал, что она так решит?

Дмитрий Голицын (с отчаянием): Я должен, я обязан был что-то подобное предполагать. Слушайте, ведь выплаты вдовам из полка Ланского должны были быть небольшие. Там и вдов-то немного, ибо многие офицеры всю жизнь холостые. Однако маменька на мою просьбу практически вызверилась. Все кричала, что мы Рюриковичи, и она не даст мне пустить все наше древнее состояние по ветру. В толк не возьму, какая муха ее укусила?

Оболенский: Муха-то известно какая. Из Голицыных. Нынешний царский фаворит Александр маленький – слыхал, что откалывает? Заказывает постоянно жестяные банки по новомодному способу Николя Аппера, и они к нему на стол попадают как свежие. Вообразите – дыни с клубникой из Франции! Стоимость каждой баночки такая же, как ста крепостных! Неудивительно, что его ресурсы затрещали по швам! Так он твоей мамке повадился рассказывать про тайны трех пирамид и три карты. Она его как послушает, так и выпишет вексель. А на другой день впадает в тоску, что столько деньжат ни за хрен собачий да коту под хвост! А тут еще ты со своею раздачею пенсий.

Борис Голицын (с яростью): Ну вы сравнили – дыни в консервах и пенсии для наших вдов, потерявших кормильцев в Швейцарии!

Невельский (сухо): По утверждениям Павла, все они были дезертиры и предатели Родины. Я знаю, вы знаете, что это не так, однако Швейцария сейчас под французом, и это всего лишь наши слова против мнения покойного императора. Или вы мне поручитесь, что ни один из наших солдат сейчас где-то в тамошних горах от войны под подолом швейцарки не ныкается?!

Оболенский (мрачно): Всякое на войне-то случается. Будь та земля под нашими, мы б пошли да проверили, а пока назад Швейцарию не возьмем – все это фактики в мире галактики… Недоказуемо!

Борис Голицын (запальчиво): Но она же Димона не просто из завещания вычеркнула, она лишила его содержания!

Дмитрий Голицын (сраздражением): Да уймись ты, горячка! Что-то придумаем.

Невельский (решительно): Ну нет, господа. Я сегодня же пойду к Марье Федоровне и доложусь – так и так! Головой поручусь, что никого из наших там дезертирами не было!

Оболенский: Невель, и я с тобой! Государыня все поймет! Димону нужно на что-то жить!

3 г

Натура. Лето. Вечер. Санкт-Петербург. Летний сад

Солнце клонится к вечеру. В жаркий день Летний сад полон отдыхающих. Вдруг раздается громкий выстрел. Городовые и просто зеваки бегут на звук и видят, что у ограды тенистого сада лежит молодой офицер в форме, залитой кровью. Первым к нему подбегает пристав Продай-Вода.

Продай-Вода: Что с тобой, хлопчик?! Как звать-то? Кому доложить, ежли шо?

Шубин (запинаясь): Я Шубин… Семеновец… Поручик Алексей Петрович Шубин!

Продай-Вода: И хто ж тебя? Ты их видел?

Шубин (хрипло и со стоном): Масоны! Они убили Императора Павла и желали убить молодого царя. Я отказался участвовать – и вот…

Продай-Вода (начиная истошно свистеть в свою дудку): Масоны! Слово и Дело! Покушенье на молодого царя, на Государя Императора!!

4 г

Натура. Лето. Утро. Москва. Кремль

Старая крепость, былое «сердце России», весьма заросла. Похоже, что желание «молодого царя» короноваться именно в первопрестольной застало местное дворянство врасплох, ибо приготовления к торжествам, с одной стороны, титанические, а с другой – хаотичные. В итоге вся середина крепости уставлена палатками для приема гостей, причем вперемежку с клозетами, буфетами и подобием ярмарки. Гости, попав внутрь Кремля, оказываются в этаком бесконечном лабиринте, сильно напоминающем восточный базар. С другой стороны, количество снеди с товарами поражает воображение. По всему этому кипящему людьми базарному вареву идут под ручку Государыня Мария Федоровна с могучею Шарлоттой Карловной. За ними следует юная Доротея, которую ведет Салтыков. Государыня возбуждена, оживлена и всем восторгается.

Мария: Боже мой, сколько вкусностей! Да мне и вовек такого не съесть! А посмотрите, какие платки! Ой, а это… Это же… кексик?! (Обращаясь к купцу:) Это у вас такой кексик?!

Купец Мясоедов: Никак нет, Ваше Величество! Это рахат-лукум! Вот попробуйте! А это настоящая пахлава с медом! А вот шербет с курагой, или попробуйте, мы зовем ее царской, лучшая халва на кедровых орехах!

Мария: Ой, язык проглочу, боже мой, как все вкусно! А вот это что – пряники?! Да какие красивые! А дайте мне пряничка!

Купец Синебрюхов (из-за соседнего прилавка): Да как же такую вкусноту на сухую-то пробовать! А вот у нас и медовуха, и нежинская рябинка, чтоб, так сказать, вся сладость внутрь легче прошла!

Карловна (тихо Марии): Мань, а Мань, охолони-ка чуток! Посмотри-ка лучше на местных барышень!

Мария (небрежно): Да что я, теток, что ль, не видела?

Карловна (сухо): Толстые они все! У нас в столице девки все худущие – вроде Дашки, а тут, погляди, все как одна только пышечки! Аппетитные! И ты себе сейчас наешь пузо на сладостях, а Кристер посмотрит и скажет: да зачем мне такой пирожок, когда здесь кругом столько сладостей! Прикинь, а?!

Мария (торопливо отходя от лоточков): И вправду, где Кристер?! Почему не охраняет меня? Да, и на будущее напоминай мне, более в Москву ни ногой! Особенно Кристеру! А то одни кругом тут соблазны, рахат-лукумы да шербеты всякие. Опять же, не зря говорят, Москва, мол, город невест. Какие-то они все тут… ( С неудовольствием:) Шибко на его вкус.

Салтыков (услыхав всю тираду): Зато красота местных дам – лучший оберег от Содома! Ваше Величество, у меня есть теория.

Согласно переписи, в Москве на одного господина приходится по две дамы, а в столице ровно наоборот, одна дама – на двух господ. Потому часть юношей у нас в Петербурге не могут сыскать себе половину, и от этого случаются всякие безобразия!

Доротея (ловко вступая в разговор): Все содомиты в столице тяготеют к Наследнику Константину, ибо при его дворе таких не судят. Недавно муж мой на службу в их содомский вертеп подал прошение. И это при том, что Константин убил его брата Федю!

Карловна (будто оправдываясь): Это он потому, что распустили Белый полк! К нам его – с кашей не нать. Вот он и мечтает перейти служить в Стрельну.

Доротея (сухо): Так и я об том. Раз все содомиты у Кости, значит нам нужны офицеры… (чуть мнется) с природною тягой к женщине. В Москве женщин много, молодые люди средь них, как сыр в масле катаются, стало быть, именно Москву можно сделать нашею опорой в Империи.

Салтыков (радостно): Все верно! Мой родной город патриархален, тут все эти новомодные веяния еще не прижились.

Мария (ошеломленно): Ну вы даете, аж целую теорию развели вокруг рахат-лукума да моей талии! (Чуть подумав:) Дашенька, ну раз ты все это придумала, так и походи тут вокруг да понюхай… Авось и впрямь станет для нас Москва опорой и второй родиной.

С этими словами Государыня вместе с Карловной идут дальше. А Салтыков на миг задерживается и с лукавой усмешкою говорит.

Салтыков: Ну что, устала при живом муже безмужней жить? Давно пора… Ты, девка, с нами, стариками, так всю молодость и просидишь! Дениска, конечно, орел и герой, однако же по росту все ж тебе мелковат. А у нас в Москве парни – огонь! Кого ни возьми… Только одна не ходи. В Москве одной бабе – не принято. Брата возьми своего, Сашку. Пусть, наконец, перед народом зажжет! Или он не правнук Мудищева?! А то зарастет совсем в Павловске паутиной да плесенью.

Доротея (с чувством): Конечно, возьму! Спасибо, Николай Иваныч!

5 г

Павильон. Лето. День. Санкт-Петербург.

Тайный приказ

По длинному темному коридору идут министр внутренних дел Кочубей и бывший комендант Михайловского замка Голенищев. Кочубей весь взволнован и говорит, торопясь.

Кочубей: Как я рад, дорогой Павел Васильевич, что вы дали согласие побыть временно столичным генерал-губернатором. У нас какой-то совершеннейший хаос! Фон Палена царь уволил, Барклай отбыл в Лондон утрясать вопрос с англичанами, царь отменил все павловские коллегии… Никто ничего нынче не делает, а обер-прокурор стал Державин! Хороший он человек…

Голенищев (с хохотом): Только штатский!

Кочубей (с облегчением): Вот именно! Вы меня понимаете. Вы, да еще Эльза Паулевна, но она в Риге! Вообразите, пришел я к Державину, мол, надобно масонов начинать арестовывать, а он давай сопли жевать, мол, законно оно или нет! Я ему: «Гаврила Иваныч, а лё, вы у нас прокурор! Адвокаты – это в ином ведомстве!» А он: «Закон прежде всего! Пусть сгинет Империя, да восторжествует Юстиция!» Я так и охренел!

Голенищев (недобро): Недолго ему осталось. Посмотрим, что крепче: наша Империя иль его череп!

Кочубей (чуть с заминкой): Дорогой Пал Васильевич, я выбрал вас потому, что вы один не побоялись разобраться с нашим уродом – Наследником. Но одно дело бить преступного содомита, а другое – либерального дурака, который к тому же поэт! Постарайтесь понять меня верно!

Голенищев (мрачно): Стихи его мне не нравятся. Графоман!

Кочубей (пожимая плечами): Это не повод разбить ему череп… (Сухо.) Теперь к делу Шубина… Вся эта история со страшным масонским заговором – она какая-то шибко умственная. Сказал бы, что все это выдумка, однако Шубин туп как бревно и сам бы такое не выдумал. Значит все ж таки заговор. А кого – не пойму…

Голенищев: Введите в курс дела!

Кочубей: Понимаете, кто-то вроде бы стрелял в Шубина в Летнем саду. Разряженный пистоль оказался неподалеку. Прострелили правую руку – вот здесь, под плечом, и пуля вошла в него сзади. Поэтому вряд ли он стрелял сам.

Голенищев (кивая): Со спины справа да с расстояния. Вряд ли!

Кочубей: Далее он рассказывает, что к нему обратились некие загадочные масоны, которые поведали ему, что есть всемирный масонский заговор. Они, мол, уже убили Императора Павла, а теперь хотят убить царя Александра. По словам Шубина, он отказался. Вот за это они и пытались пристрелить его при стечении масс. В Летнем саду.

Голенищев (останавливаясь перед дверью камеры Шубина): Позвольте вопрос. Вы – масон?

Кочубей (растерянно): Я – нет. А вы?

Голенищев (сухо): Я – тоже. При этом мы оба убивали прежнего Императора. Вывод?

Кочубей (задумчиво): Бред…

Голенищев (решительно): Никак нет. Полная херня!

С этими словами Голенищев делает повелительный жест, и Кочубей торопливо отворяет для него дверь в камеру. Голенищев стремительно входит внутрь, и мы слышим его рев: «Встать!» и «Кто тебе эту хрень выдумал?». Из камеры при этом раздается даже не крик, а истошный визг, будто кого-то там режут. Князь Кочубей аккуратно вставляет себе в уши кусочки пакли, а затем начинает с преувеличенным интересом свои ногти разглядывать. В ответ на рев Голенищева начинает раздаваться невнятное бормотание вперемежку с рыданьями. Через какое-то время Голенищев выходит из камеры, откуда раздаются жалкие всхлипы. Кочубей вынимает из ушей паклю. Голенищев брезгливо вытирает руки белым носовым платком.

Голенищев: Хорек признался – за это представление ему заплатил человек, сходный с Александром Голицыным. Вывод – все придумал сам Государь Император. Дело передаем в производство?

Кочубей (с мрачной усмешкою): Думаю, нет. Пойдем-ка, Павел Васильевич, мы с тобой лучше выпьем. Тут без пол-литры…

Голенищев ( со смешком): А то! (Задумчиво:) Хорошо, что его просто ранило! Ежели чё – так и запишем как самострел. Мол, самозастрелил себя в спину. А то б застрелился в затылок два раза, и что тогда делать?! Ха-ха! Шучу.

6 г

Павильон. Осень. День. Москва. Кремль.

Георгиевский зал

В огромном зале горят люстры на тысячи свечей. Зал заполнен парами, слышна приятная музыка. Танцуют котильон, при котором большее время танцоры исполняют сложные па, стоя по сути на месте. Государь беседует со своим соседом по танцу – совсем молодым Александром Чернышевым.

Александр: А вот что это за дама?

Чернышев: Это старшая сестра из Васильчиковых. Дама умная, но, увы, перезрела. За глаза ее кличут то мегерою, то Калигулой, то второй салтычихой. Обожает пороть своих девок. А значит и мужа она станет поколачивать.

Александр: А вот эта – в третьей паре, светленькая?

Чернышев: Это вторая княжна из Щербатовых. В девках не засидится. Пару лет назад, за год до дебюта, она уже порывалась уехать с уланом Мещерским. Их поймали, конечно. Ветер в голове, но как красива! И деньги есть, дают за ней большое приданое.

Александр: А вон та, маленькая?

Чернышев: Это из младшей ветви Давыдовых. Они там все маленькие. Но такая же егоза, как и прочие. Все именья заложены, посему – практически бесприданница. Зато люди смеются, что ежели ее взять в постель, то покою не будет. Девка очень хорошая и уже вроде сосватана, хоть и без денег.

Александр: Боже, как интересно. А вон тот кавалер?

Чернышев: Это князь Сулукадзе. Известный карточный шулер, обвинялся в подделке векселей. Но семья отстояла. По слухам, он теперь древние книжки подделывает. Сейчас интерес к русским древностям и за старые книги весьма много платят. И не преследуют, как за векселя.

Александр (с видимым интересом): Познакомите?

Чернышев: Легко!

Александр (зорко вглядываясь в лицо собеседника): Не спросите даже – зачем?

Чернышев (небрежно): Если вы захотите – скажете, а не захотите – не моего ума сие дело.

Александр (одобрительно): Вы про людей много знаете. Возможно… Не хотели бы переехать к нам в Петербург?

Чернышев (в танце кланяясь): Буду счастлив!

7 г

Павильон. Осень. Вечер. Москва. Кремль.

Оружейные палаты

На месте старого арсенала нынче устроено что-то вроде большого ресторана или столовой. В отличие от чопорных коронационных торжеств здесь полно молодежи, причем все в масках, ибо объявлен бал-маскарад. Кругом музыка, песни, отовсюду слышится смех. В первой же комнате мы видим, как княгиня Маргарита Нарышкина поет под общий смех, размахивая связкой лука.

Маргарита:

J’aime l’oignon frit ä l’huile,
J’aime l’oignon quand il est bon.
J’aime l’oignon frit ä l’huile,
J’aime l’oignon, j’aime l’oignon.
Au pas camarade, au pas camarade,
Au pas, au pas, au pas.
Au pas camarade, au pas camarade,
Au pas, au pas, au pas…

Все эти звуки создают своеобразную какофонию веселого празднества и царства молодости. По палатам, почти крадучись, идут царь Александр и Чернышев. Царь ловко прикрывает свое лицо маской, правда, на него все равно никто не обращает внимания. По пути они почти сталкиваются с группой молодых офицеров, которые зовут куда-то своего командира.

Василий Оболенский: Кульнев, пойдем, все наши там! Она как раз в твоем вкусе: юна, умна, образована, раскована совершенно, а главное – баснословно богата. Опять же, по слухам, замужем за содомитом и – скучает!

Кульнев: Ох уж эти столичные штучки!

Василий Оболенский: Да брось, брат! Вообрази, она не стесняется нам показать свои ножки! Не то что наши провинциальные клушки! Ее привел Дениска, так нынче все Ермоловы и Давыдовы пускают у ее ног слюну. Там уже целое озеро! Пошли, отобьем эту нимфу!

Александр (поворачиваясь к Чернышеву растерянно): Погодите, мне сказали, что Москва – патриархальна! Я даже нарочно составил программу именно так, чтобы у меня были лишь архаичные танцы! А тут – голые ножки! Какое падение нравов!

Чернышев (с легкой заминкою): Я краем уха… Видите ли, мы тут в провинции все-таки ближе к почве. Это у вас в столицах – болтуны да поэты и натуры возвышенные. А у нас по сути все проще. По слухам, у баронессы фон Ливен три миллиона рублей серебром. Опять же торговая компания почище, чем у наших купцов первой гильдии… С такими деньгами да такой фирмой в Москве на ножки ее прибегут смотреть толпы! А еще на ручки и – ушки! И, кстати, у нее ножки вполне!

Александр (с изумлением): Стой, мы же с тобою не расставались, когда ж ты успел?!

Чернышев (с лучезарной улыбкой): Так вы же ведь еще спите, Ваше Величество!

Государь Император ошалело смотрит на своего нового секретаря, а Чернышев глубокомысленно заявляет.

Чернышев: Это – Москва, Ваше Величество. Бьет с носка и плакать не велит! Не потопаешь, не полопаешь!

Молодой царь резко поворачивается на каблуках и идет прочь от комнаты, куда молодой Василий Оболенский только что увел своего друга Кульнева. Однако при этом Государь почти влетает в комнату, где слышны взрывы смеха и звуки аккордов на пианино. Мимо него стайкою пробегают девицы.

Тихвинская: Ах, Мари, он настолько шарман! Они уже два часа играют в бесконечное буриме, а юный Бенкендорф еще ни разу не повторился. Вообрази себе, за ним пять миллионов рублей серебром, и он – холост! Ну разве не душка!

Лицкая: Да, Мари, тебе надобно его услыхать. Зарифмовал «конституцию» с «проституцией», мы чуть все со смеху не умерли!

Александр (хрипло): Боже, они у вас могут думать о чем-то, кроме размеров приданого или состояния женихов? А как же душа? А почему они не вспомнят о вечном?

Чернышев (философски): Это – Москва… Вам в столице этого не понять. А тут у нас – рынок. Огромные состояния крутятся. Лови момент! Сегодня он миллионщик, а завтра уж в долговой яме! Нынче бесприданница, а завтра ей – жемчуг мелок! Охотный ряд, Охотный ряд!

8 г

Павильон. Осень. Ночь. Москва. Кремль.

Оружейные палаты

Посреди одной из комнат в Оружейных палатах собралась большая компания молодежи. Тон задают двоюродные братья: маленький Денис Давыдов семнадцати лет и могучий Алексей Ермолов, которому под двадцать пять. Денис по сути представляет Ермолову своего нового друга и ровесника Александра Бенкендорфа и своего младшего брата Евдокима, которому и вовсе пятнадцать. Рядом с ними сидит огромная толпа столь же молодых Невельских, Оболенских и Вяземских, которые тоже все меж собой родственники. Все выпивают с новыми друзьями за кавалергардов, преображенцев и, конечно же, егерей.

Ермолов: Нет, господа, конечно, я понимаю, что кавалергарды на всяком параде вокруг государя, однако это все же на параде, а мы, преображенцы, его настоящая гвардия!

Василий Оболенский: Ну, не скажи, брат, дядька мой служит в егерском при Государыне. Они такая же лейб-охрана, однако в Италии побеждали с Суворовым, а преображенцы в Голландии… сам знаешь.

Ермолов: Это от того, что меня с ними не было!

Бенкендорф: Да, брат, не повезло тебе… Хорошо хоть ограничились лишь острогом и ссылкой.

Ермолов: Так ведь ни за что, братцы! Я всего-то сказал, что козлы те, кто забрали нашего Матвея Иваныча. Так налетели враз, идолы, стали руки ломать…

Кульнев (внезапно появляясь из другой комнаты): А кто тут поминал нашего Матвея Иваныча?! Говорят, помяни черта – и вот он! Прошу любить и жаловать!

Тридцатилетний крепко сбитый Кульнев выводит на середину круга казацкого атамана Матвея Платова. Первым к нему бросается и начинает обнимать да целовать счастливый Ермолов.

Ермолов: Матвей Иваныч, жив, курилка! Братцы, это ж названый брат мой! Я ж его водкою всю жизнь поить буду! Ну как ты?! Был слух, что послали всех вас на смерть против Индии… А ты… Ну, рассказывай!

Платов (степенно): Живы! Да и недалеко ушли. Сам чего прибедняешься?! Лучший же офицер был у Валерьяна Зубова… Ну как вас из персидского окружения было не вывести… ( С чувством:) Слыхал я… Слыхал, что за хорошие слова обо мне на шесть лет была тебе ссылка!

Ермолов (с широкой улыбкой): Да я-то что… Всего лишь в Костроме под арестом сидел, а ты-то ведь в крепости!

Платов (с чувством обнимая Ермолова): А прочие зато так и служили изменнику!

Кульнев (чуть осуждающе): Ну вы – не очень-то. Все ж таки, бывший царь был отец моему господину…

Бенкендорф (глухо и в сторону): Ваш господин Константин на наших глазах Федю Ливена убил… Чем же он Павла лучше?

Денис Давыдов (чуть не затыкая Бенкендорфу рот): Да чё ты в такой-то день да завелся?! Всем ясно, что шляхта нынче за Костика. Однако же – новые времена! Новое мышление! Свобода слова! Ты вот лучше своему отцу словечко замолви за моего Евдокима. Пока торжества и все добрые тут и пьяные, попробую сам его к нам в кавалергарды приткнуть. Но и ты с отцом все же поговори. Не получится служить в Царском Селе, так хотя бы пусть служит в Павловске!

Бенкендорф: Да не вопрос, Денис, для тебя – сделаем! А пока давай-ка мы лучше выпьем!

9 г

Натура. Осень. День. Москва. Кремль. Площадь

По площади медленно прогуливаются Государь Император и писатель Карамзин. Государь сокрушенно разводит руками.

Александр: Вы знаете, это путешествие меня изрядно расстроило. Я откуда-то думал, что страна у нас вся так и тянется к свету, стремится ко всему большому и новому. Хотел провозвестить отсюда реформы, объявить новые времена. И что я вижу?! Местное общество использовало мое появление для вывода дочерей в свет да заключения контрактов на мед и на паклю. Как это?

Карамзин: В моем труде по истории государства Российского я всем показываю, что Москва представляет собою косное, реакционное начало в нашей Империи. Эта низкая, базарная, отвратительная среда вечно губит все просветительские, одухотворяющие порывы, которые были связаны со свободами и образованностью Великого Новгорода. Увы и ах, планида нашей истории такова, что московский базар вечно держит верх над порывом к свету. В моей работе я всем показываю, что свет при том не угас – его живое, деятельное начало живет по сей день в нашей новой столице. В вас, Ваше Величество!

Александр (с одушевлением): Да-да! А обязательно раздавлю всю эту… мерзость, упраздню московский базар! Мои реформы сделают страну сильнее, выше и чище! Мой двор будет обсуждать труды Монтеня и Лавуазье, а не цены на пеньку!

Карамзин: Все верно! Мы вместе провозгласим примат Права! Покажем россиянам, что мы когда-то шли верным путем Великого Новгорода! Для этого нужно обязательно напечатать и размножить мой труд, дабы все наши люди увидели, что были и здравые пути развития нашей Родины, а не только лишь грязного чистогана и московской наживы! Вы же оплатите создание моего труда?!

Александр (с одушевлением): Да, обязательно, друг мой! Я обращусь к маменьке, и она точно на это даст денег! Именно так мы и докажем стране, что деньги для всех нас не главное!

Карамзин (растерянно): То есть как? У вас нету средств на создание моего труда?!

Александр (морщась): Понимаете, отец оставил финансы совершенно расстроенными, и пока что все средства, сверх утвержденных Тайной коллегией, берутся из личной пожизненной ренты моей матери. Ваш труд – нужная вещь, однако его не утвердят на коллегии.

Карамзин: Позвольте, раз так, то на что вам Тайная коллегия?! Все прочие вы уже разогнали, так упраздните и эту. Вы же теперь самодержец. В министерствах все решает министр, так пусть и в стране все решает сам Государь!

Александр (немного тушуясь): Это не в моем вкусе. Сказать по совести, я никогда не желал этой власти. Я мечтаю даровать стране и народу – свободу, после чего моя власть совершенно прекратилась бы, и я удалился бы в какой-либо уголок и жил там счастливо и довольным.

Карамзин (строго): Самодержавство разрушается, когда государи думают, что им надобно изъявлять свою власть не следованиям природы вещей, а когда они собственные свои мечты уважают более закона природного! История всего мира показывает, что путь народов к образованию и свободам, указанный нам примером Великого Новгорода, – природный закон, преступно оборванный московскою жаждой наживы и сребролюбием. И посему долг ваш – обязательно издать мое наставление по истории Государства Российского!

10 г

Натура. Осень. Вечер. Питерский тракт.

Ямская станция

Царский поезд возвращается в Санкт-Петербург. На очередной ямской станции свита выходит из карет, чтобы поужинать и размять ноги. Рядом спешиваются с лошадей Кристофер фон Бенкендорф и его сын Александр. Александр объясняет.

Александр Бенкендорф: Этот Евдоким Давыдов, ему лишь пятнадцать. Государь, не подумав, принял его в кавалергарды, а в его возрасте их подготовку не выдержать. Дениска постарше, а ведь и на нем лица нет – у них одна носимая сбруя килограмм двадцать, чуть не в треть веса всадника. Полковник Левенвольде мне частно сказал, что даже Дениску они скорее всего отчислят. Не тянет он, ибо мелковат и все ж еще молод. Ему бы в гусары, там рост, наоборот, нужен маленький, и чтобы был шустрый. Кульнев бы взял. А что Евдохе в таком возрасте без Дениски в кавалергардах-то делать?! Может, ты возьмешь его в егеря?

Кристофер: Я бы взял… Мне он глянулся. Да у нас в егерях из Москвы все эти Невельские, Оболенские да Вяземские. Ермоловы с Давыдовыми с ними не очень-то. Какая-то дурная вражда, уходящая в глубь веков…

Александр Бенкендорф: Так ему ненадолго. Пересидит пару лет в егерях, мужские стати да вес наберет – ив кавалергарды, как Давыдовым и положено. Ты, бать, пойми – все наши Невельские, Оболенские да Вяземские, они ж держат имения с землями к западу от Москвы, а те же Ермоловы – на восток, на нижегородскую ярмарку. Вот я и подумал, а вдруг Михаил Богданович с Эльзой Паулевной ради нижегородской ярмарки с ними задружатся?

Кристофер (с едва заметною нежностью): Ты сказал, а я будто бы твою мать вдруг услышал. Ладно, в такие дела я не лезу. Возьму Евдоху, пусть при дворе пообтешется. ( С ухмылкой:) Хочешь на нижегородскую ярмарку, сыщи лучше не нищих Евдоху с Дениской, а своего же дружка по колледжу Лешку Орлова. На кой черт тебе сдались подходы туда, когда проще дружить с самими хозяевами ярмарки!

Александр Бенкендорф (растерянно): Бать, так ты ж вроде не по этому делу… Не по ярмаркам…

Кристофер (подкручивая ус): А я, сынок, и не по ярмаркам. Я все больше по орлам да Орловым. Я в итальянском походе с Федыпой Орловым в горах на всякую живность охотился. Так что кто и чем дышит в его Нижнем, я теперь в курсе. А мужик он хороший. Правильный. Сдружись-ка с его Алешкою – этот путь на ярмарку, ей-ей, покороче нам будет!

Вдруг истошный вопль от кареты Ее Величества. Отец с сыном бросаются со всех ног к Государыне. Та заливается слезами в настоящей истерике.

Мария: Саша! Саша! Ой, Сашенька!

Кристофер (с напряжением в сына вглядываясь): Ты чё натворил?!

Мария: Сашенька! Доченька, да что ж это?!

Кристофер (бросаясь к Салтыкову): Что с Александрою Павловной?

Салтыков ничего не может сказать, лишь нелепо разводит руками, а потом сам заливается слезами. Тогда Кристофер кидается к Карловне.

Кристофер: Так. Вы-то можете сказать, что стряслось?

Карловна (хрипло): Убили Сашку. Отравили. Письмо пришло от ейного мужа – от Рудольфа. Изловили убийцу оне. Прислал душегуба брат Рудольфа нынешний император Франц, чтоб никогда Сашка не стала венгерскою королевой. Вот что хошь, то и думай.

11 г

Натура. Осень. День. Павловск. Летняя терраса

Большой длинный стол, накрытый прямо на улице. Государыня принимает сына на свежем воздухе по возвращении из Москвы. За столом вся павловская свита Марии Федоровны, включая Кристофера. Государыня воркует и ухаживает за Государем Императором.

Мария: А вот этот пирожок попробуй, сама пекла. И этот – с малиновым вареньем. А вот этот – с вязигою. А вот этому меня в Москве научили, тут лесной орешек…

Александр (сухо обрывая мать): Спасибо, я плотно покушал пред выездом.

Мария (тяжело опускаясь на свой стул): А что ж так? Мама старалась, мама готовила…

Александр (будто опасаясь поднять глаза): Время такое. В Будапеште отравили мою сестру Александру… Мне нигде теперь есть не советовали.

Мария (растерянно): А где ж теперь есть, как не здесь?! Мама готовила…

Александр (сквозь зубы): Вот именно этого я и боюсь…

Мария (хмурясь): В смысле?

Александр (не поднимая головы): Из всех моих подданных лишь ты мне не присягнула на верность. Когда соберешься-то, мамочка?!

Мария (выпрямляясь и гордо): Я тебя родила. Для клятвы в верности этого, на мой взгляд, довольно. Лучше скажи мне, когда мы начинаем мобилизацию?

Александр (с ненавистью): С чего это вдруг?

Мария (озлобляясь): Убили сестру твою младшую. Муж ее, эрцгерцог Рудольф, обещал, что подымет враз Венгрию, когда…

Александр (с надрывом): Ой, мама, всю Европу двадцать лет как трясет! И вот когда все чуть успокоилось, тебе охота опять начинать большую войну?! А как же мои реформы?!

Мария Федоровна аж на месте взвивается, однако ее с двух сторон практически ловят за руки Кристофер и Карловна. Государыня краснеет, бледнеет, однако садится опять на свое место. Затем высвобождает руки свои из хватки Кристофера с Карловной и берет себе пирожок. Она откусывает кусок и, начиная его жевать, с набитым ртом спрашивает.

Мария: А чё приехал? Тут у нас или кушают пироги, или – геть со двора…

Александр: Мама, мне на реформы весьма нужны деньги.

Мария (с удовольствием чаю прихлебывая): В казне возьми.

Александр (с напряжением): Они в казне кончились.

Мария (задумчиво разглядывая на небе облачка): А чё так? Неужто коронационные торжества оказались не по карману? Или слишком уж дорогая получилась амнистия? А может, министров новых произвел на свет больше штата? Надо выяснить. Сократить. Может быть – провести конфискации.

Александр (с раздражением): Как ты можешь?! Конфискации – не наш метод! Я хочу, чтоб меня все любили! Мама, дай денег!

Вместо ответа Мария Федоровна показывает сыну фигу.

А чтобы тот лучше разглядел, даже крутит ее у него под носом. Государь бледнеет и поднимается из-за стола.

Александр: Никогда не нравились мне твои пироги! Ты – плохая стряпуха! И ты никогда мне не нравилась! Я тебя ненавижу!

Мария Федоровна опять пытается выскочить из-за стола, ее снова с двух сторон Кристофер с Карловной стискивают. Государыня лишь тихо шепчет.

Мария: Так значит, все правда, сынок?! Ты не только папу убил, но и требовал, чтоб убили меня?! Торопишься стать сиротой? Русские люди все жалостливые – глядишь, сиротинку полюбят!

Александр (с чувством и жалобно): А я сирота и есть! Вы же только лишь себя любите! Не хотите денег мне дать, а мне ведь так нужно!

Мария (отбрасывая Карловну с Кристофером и все ж вскакивая): Ах, тебе нужно?! Так за чем дело встало, сынок?! (Карловне и Кристоферу:) Отцепитесь от меня! Дайте сказать! (Александру:) Или при свете дня убивать ты не можешь?! Тебе, небось, ночь нужна или сумерки?! Ну, подними же глаза, посмотри в лицо людям! Ты не причитай, ты открой личико!

12 г

Павильон. Осень. Ночь. Санкт-Петербург.

Зимний дворец. Покои Государя

Негромкий стук, Александр Голицын открывает дверь в комнату для заседаний и вводит внутрь Аракчеева. Государь Император сидит за невысоким журнальным столом, перед ним в чашечке дымится какое-то благовоние. Государь подзывает к себе озадаченного столь поздним вызовом генерала.

Александр: Ах, Алексей Андреич, рад, что вы нашли время зайти. Идите-ка сюда, мы пошепчемся.

Аракчеев (присаживаясь к царю на диван): Чем могу служить, Ваше Величество?

Александр: Мне сказали, что вы хорошо знаете Петербург. Что вы знаете о Елагином острове? Я его недавно купил.

Аракчеев (пожимая плечами): Остров как остров. Низкий, топкий. При наводнениях целиком уходит под воду. Берега нехорошие, высадиться на нем можно лишь с одной стороны, но она как раз к устью. В другую сторону от столицы. Даже не знаю…

Александр: Вообразите, что я на нем построю дворец. Матушке нездоровится, ей уже тяжело по возрасту ездить в Павловск. А тут она вполне могла бы летом отдыхать на Елагином… Найметесь строителем? Коронационные торжества завершились, а Черный полк отныне распущен.

Аракчеев (со рвением): Так точно! Я – с радостью! Там как раз берега плохие и топкие, подойти можно лишь с одной стороны. Я построю дворец так, чтобы двери из него вели сразу на пристань!

А она как раз будет закрыта самим дворцом от прочего города! Очень уединенное и тихое место получится. Для Ее Величества мы сделаем дворец уютный, теплый, большой и сухой, не то что Михаловский…

Александр: Договорились, Александр Андреевич. Готовьте смету…

На этих словах Государь встает, кивает Аракчееву на прощание и уходит к себе в спальню. Дверь за ним со щелчком закрывается. Аракчеев, вставший навытяжку, прощаясь с Александром, поворачивается к выходу. Тишину вдруг нарушает голос Императора.

Голицын (голосом Александра): И затвор поставь. Внешний. И вот еще что… Ты говорил тут про наводнения. Потрудись выстроить дворец так, чтобы ежели, не дай бог, Нева выйдет из берегов, дворец был накрыт волной полностью. Ты меня понял?!

Аракчеев растерянно оглядывается. В комнате лишь он один с Александром Голицыным, который при этом смотрит куда-то в сторону и вроде бы о чем-то задумался. Аракчеев трясет головой, ему кажется, что он ослышался. Он только хочет что-то спросить, когда отвернувшийся к стене Голицын опять говорит чужим голосом.

Голицын (голосом Павла): Только давай не будем корчить из себя целку. Ты же – умелец. Отцу послужил – послужи теперь сыну.

13 г

Павильон. Зима. Вечер. Лондон. Дом Воронцова

В маленькой уютной комнатке Семена Романовича Воронцова жарко натоплен камин и зажжены свечи. Воронцов читает русскую корреспонденцию. В руках у него письмо от Рунича.

Воронцов:…Суровость Павла сменилась необузданною распущенностью. Либерализм обратился в моду. Только и разговоров, что о красоте юного императора да о свободе, которую все мы жаждали. Увы, что это за свобода?! Разрешение наряжаться шутами, обмены рукопожатиями, болтовня без удержу, без продыху заставили полюбить Александра тотчас по вступлении на престол. Друзья же Государя, составившие его Тайный совет, ни государства, ни дел гражданских не знают…

Воронцов опускает письмо, медленно крестится и берет из стопки другое. Оно от Муравьева-Апостола.

Воронцов:…Я бы хотел передать вам точное понятие о благополучии, которым все теперь пользуются в России, но эта задача превышает мои силы. По воцарении одним из первых действий нашего ангела, нашего обожаемого Государя было освобождение невинных жертв, которые целыми тысячами стонали в заточении, сами не зная, за что они были лишены свободы. Нежный и почтительный к матери, обходительный со всеми, наш Государь суров только к самому себе. Военный губернатор в видах охранения военной выправки спросил, не прикажет ли он распорядиться насчет одежды офицеров. «Ах, боже мой, – отвечал Государь, – пусть их ходят как хотят. Мне еще легче будет распознать порядочного человека от дряни». И так счастливые россияне с радостью в сердце и слезами на глазах восторженно повторяют всякое слово обожаемого Государя…

Воронцов встает со своего дивана, подходит к окну, отодвигает занавеску и выглядывает на улицу.

Воронцов: М-да, а тут – все по-прежнему… Одно и то же.

Заснеженный, темный, холодный и мрачный Лондон смотрит на Воронцова в ответ, и вдруг начинает играть «Джингл бэлз». На фоне темного города начинают идти титры, и появляется надпись: «Конец одиннадцатой серии».

Серия 12
Дама бита

1а

1802. Павильон. Зима. Ночь. Санкт-Петербург.

Дворец Голицыных. Курительная

В курительной комнате низко стоит плотный табачный дым. За столом сидят человек восемь, однако играют уже только двое. Александр Николаевич Голицын, конфидант Государя, и князь Лев Кириллович Разумовский. Голицын уже почти все проиграл вплоть до штанов и исподнего, однако остановиться не может. Прочие его уговаривают перестать и опамятоваться, однако маленький князь непреклонен.

Голицын: Господа, дайте карту! Я чувствую – мне должно повезти! Я сегодня карты Таро по методе Ленорман разложил, и они предсказали мне великую славу!

Дмитрий Кологривов: Да полно уж, душа моя! Там сказано лишь про славу, и нынче ты уж изрядно прославился. Завтра вся столица лишь про сию игру будет говорить! Виданное ли дело, проиграть все – до исподнего!

Голицын: Нет, господа, сегодня у меня такое вот чувство, что я во всем отыграюсь! Карту мне, карту!

Разумовский: И что же ты, друг, поставишь? Будущие доходы твои я в долг не возьму. А вдруг недород или там эпидемия?

Голицын (горячась): Ну дай же мне отыграться! Да хоть… Хоть – натурой возьми!

Разумовский (аж поперхнувшись и строго): Э нет, дорогой! Я с Наследником Константином не знался и не намерен. Не по этой я части! Голицын (торопливо и немного испуганно): Да ты, брат, не понял! Я вовсе не это имел в виду. Я может… Хочешь, я на кон поставлю мою Марью Григорьевну? От нее не убудет, да и мне она без нужды. Заодно и развеется!

Кологривов (торопливо брату): Да ты охренел! Она же из Вяземских. Коль узнают – такая буча пойдет! Даже дядьку нашего Хитрово попросят из Мануфактур-коллегии.

Голицын (пьяным голосом): Фигня вопрос! У меня есть протекция от Государя Императора. Да и вдовствующая Государыня со мною каждую неделю советуется! (Разумовскому:) Ну что, примешь прелести моей Марьи в обеспечение ставки? Ведь видел я, как ты на нее заглядывался!

Разумовский (явно озлившись): А что… Черт с тобою – приму! Но не на одну ночь, а насовсем! Лишь ее – или весь вот этот мой выигрыш! Что, слабо?!

Голицын (растерянно): Что значит – совсем насовсем?.. Ну нет, она же все ж Вяземская. Придут они ко мне в гости, спросят, как наша Машенька, а я в ответ что?

Разумовский (с издевкой): Что, братец, струсил?! Стало быть, на одну ночь бери аж княгиню Вяземскую да вдоволь ей пользуйся, а чтоб насовсем – задний ход?!

Голицын (обиженно): Да это совсем уж обидно – про задний ход!

Разумовский (с угрозою): Так вызови меня на дуэль! А я дам тебе сатисфакцию! Ей-богу – дам! Ты ж, гад, при мне оскорбил только что Марью Григорьевну! Торговал ею как крепостной девкой! Теперь – иль играть на нее, иль стреляться. Иначе я ее тут не оставлю, а то ты, бес, опять кому-нибудь проиграешь и ее принудишь ко всяческим мерзостям!

Голицын (испуганно): Да не хочу я с тобою играть! Виданное ли дело – ставить свою жену на кон!

Князь Мещерский: Погоди, так ты ж вроде бы ее уж поставил! На одну ночь – все мы слышали.

Разумовский (с торжеством в голосе): Что, слыхал?! Ну что – возьмешь карту? Или прямо вот сейчас заставлю бежать по улице без штанов, да погонять тебя я буду нагайкою!

Никто из игроков не замечает, что дверь в курительную приоткрылась. Видно, что за ней стоит какая-то фигура в белом. Князь Голицын в ужасе озирается, ища хоть чьей-то поддержки. Но даже его единокровный брат Дмитрий Кологривов разводит руками.

Кологривов: Прости, никто за язык не тянул. Слово сказано. Лев Кириллыч желает тебя же уберечь от бесчестья. Быть рогоносцем все ж лучше, чем слыть, что ты – сутенер.

Голицын (с отчаянием в голосе): А черт с вами, играю! Карту мне, карту!

На миг в комнате воцаряется гнетущая тишина. Затем ее нарушает тихий и презрительный голос Разумовского.

Разумовский: А ты азартен, Алексаша, а ты – азартен…

В полной тишине карты шлепают по столу. Затем опять воцаряется глухая тишина, и Кологривов почти шепчет.

Кологривов: Дама бита. Ставка проиграна.

Внезапно распахивается дверь в курительную, и в комнату входит княгиня Мария Григорьевна Голицына, урожденная Вяземская. Она молча подходит к столу, смотрит на разбросанные карты. Потом поднимает взгляд на Разумовского и сухо произносит.

Княгиня Мария Голицына: Как это пошло!

С этими словами она поворачивается и выходит из комнаты. У двери княгиня на миг задерживается и бросает обручальное кольцо с руки князю Голицыну.

Княгиня Мария Голицына: На, продай и купи уж, наконец, штаны!

2а

Павильон. Зима. Утро. Санкт-Петербург.

Зимний дворец. Коридор и Тронная зала

По коридору Зимнего дворца идет Государь Император.

Он сильно сгорблен, оттого что сутулится, будто огромная ноша лежит у него на плечах. Рядом с ним идет Александр Голицын. Вернее, не идет, а пытается забежать господину то с той стороны, то с этой и как-то обратить на себя внимание. Наконец он не выдерживает и говорит.

Голицын: Мин херц, что за беда? На тебе лица нет…

Александр (с тяжким вздохом): В казне нету денег на продолженье реформ. Придется бюджет секвестировать, а сие значит, у кого-то выделенные деньги надобно отнимать. А я так хотел, чтоб меня все любили…

Голицын (с горячностью): Погоди, а как же тут твоя мать? У нее ж денег море! Пусть поможет! Обязана она, конечно, помочь.

Александр (с горечью): Она мне даже не присягнула на верность! Ненавидит она меня от рождения. Отца не любила, и всю злобу свою перенесла теперь на меня! Вот ведь сука!

Голицын (с возмущением): Да как она смеет! Ты ж – царь! Слушай-ка… Раз она тебя не признала, значит она – не придворная. А раз не придворная – значит мещанка! Так всем и скажи! И все, все кто от нее не откажется, они, значит, тоже мещане и более не на службе! Царь ты или нет, в конце-то концов!

Государь внимательно слушает своего царедворца, и щечки его розовеют, а спина распрямляется. Он торжественно входит в Тронную залу, где все придворные ему почтительно кланяются. Молодой царь выходит на середину, встает у трона и объявляет.

Александр: Господа, сегодня у нас обсуждение по бюджету, однако я сперва хотел бы сделать объявление. Моя мать со мной не считается. Она мне не принесла присягу на верность, а вместе с ней и все верные ей дворяне. Это создает нездоровое напряженье в стране. Много раз я уговаривал мать одуматься и наконец-то дать мне ее деньги, но раз она решилась упорствовать, я не могу стоять в стороне. Итак, с этого дня моя мать лишается дворянского достоинства и всех своих почестей. Отныне она не вдовствующая царица, а мещанка Романова. Любое иное обращение к ней я восприму как государственное преступление! На сием заседанье закрыто. Все свободны.

В первый миг в зале шок. Затем средь придворных начинается бурное обсуждение. Министр внутренних дел Кочубей на месте разве что не подпрыгивает, пытаясь что-то сказать, но кто-то уже начал движенье из залы, и его общим движением почти что выносит из комнаты. Разрозовевшийся же Государь с удовольствием говорит.

Александр: Как бы им в Павловске попку-то налимонить бы совершенно! Ах да, Константин! (Обращаясь к Косте Бенкендорфу, который стоит рядом с троном с подносом с графинами для выступающих.) Совсем я забыл! Поздравляю вас, Константин Христофорович, с присвоением звания полковника моей свиты! Прошу вас немедля отвезти мое нынешнее решение в Павловск и мою мать ознакомить. Под роспись! (Требовательно.) И не забудьте свои новые полковничьи эполеты надеть. Я на этом настаиваю!

3а

Павильон. Зима. Вечер. Павловск. Столовая

За ужином в Павловске собралась вся семья. За столом нет одной только лишь Государыни. Висит какое-то напряжение. Вдруг дверь открывается, и бледная Мария Федоровна вводит за руку смущенного Константина Бенкендорфа. Подозрительно звонким голосом вдовствующая царица всему столу объявляет.

Мария: Господа, у нас радость! Нашего Костю мой сын произвел недавно в полковники. А еще… (Голос ее начинает дрожать.) А еще мальчик мой своим указом лишил меня дворянского титула, и отныне я… (Голос ее прерывается.) Я – мещанка Романова… (Видно, что Государыня всячески пытается не заплакать.) Я… Я прошу вас, господа, немедля покинуть мой Павловск и, присягнув на верность моему сыну, со мною больше не связываться… (Она начинает метаться по столовой и почти случайно натыкается на Александра фон Бенкендорфа.) Вот хотя бы ты, Сашенька… Поручик Бенкендорф!

Бенкендорф (из-за стола, где он помогал кушать Николя, поднимаясь): Да, Ваше Величество!

Мария (почти глотая слезы): Вы меня слышали? Я не Ваше Величество! Я – мещанка Романова! И считать иначе – преступление. Это ясно?

Бенкендорф (сухо): Да, Ваше Величество!

Мария (подбегая к темному окну и почти скрываясь за шторой): Вы что, не поедете к царю со своим младшим братом?

Бенкендорф (чеканя): Нет, Ваше Величество! По долгу службы не смею оставить цесаревича Николая!

Слышно, как у окна Мария Федоровна, пытаясь оставаться беззвучною, горько всхлипывает. Затем она выходит из-за шторы, глаза ее опухли и красные. Однако Доротея и Карловна чуть ли не в четыре руки помогают Государыне сесть за стол. Затем Доротея со значением кивает головой в сторону Костика, который стоит у дверей совершенно растерянный. Государыня с неприязнью делает ему прогоняющий жест, а Доротея свирепо шипит.

Доротея: Ну, чего ждешь?! Доложился? Проваливай!

Костя Бенкендорф: А я что? Да я ж…

Он невольно умолкает, ибо все ужинающие смотрят на него с ненавистью и презрением. И – молчат. Юноша невольно машет рукой и выходит из столовой. В тишине вдруг раздается голосок Николая.

Николай (Бенкендорфу звонко): Саш, а ведь у Кости на погонах нынче было три большие звездочки!

Бенкендорф: Да, он нынче полковник, и у него три большие звездочки. Кушайте, вкусное сегодня пюре.

Николай (не унимаясь и показывая пальчиком): А у тебя тоже три – только маленькие.

Бенкендорф (терпеливо): Да. Я поручик, и мои звезды маленькие.

Николай (с восторгом): Я – понял! Мой брат большой, и у его друзей звезды большие, а я маленький, и у моих друзей звезды маленькие! Ведь ты всегда будешь мой лучший друг?!

Бенкендорф (умиляясь и с чувством): Всю жизнь. До гроба, Ваше Высочество! (Улыбаясь:) А теперь давайте будем кушать котлетку с пюре. Сегодня они очень вкусные!

Откуда-то раздается счастливый смех. Это Мария Федоровна с любовью и нежностью смотрит на сына. Она утирает невольные слезы, смеется и машет всей своей свите рукой, мол, кушайте, кушайте, сегодня все удивительно вкусное.

4а

Павильон. Зима. Вечер. Санкт-Петербург.

Здание Министерства внутренних дел (на Мойке). Кабинет Кочубея

В кабинет министра внутренних дел входит Аракчеев.

Он как-то неловко мнется в дверях и явно не знает, с чего начать. Князь Кочубей делает пригласительный жест на стул перед своим столом и говорит.

Кочубей: Я вас слушаю. С чем на сей раз? Опять воруют подрядчики?

Аракчеев (делая непонятный жест рукой): Как всегда, не без этого. Однако у меня – личный вопрос. Вы знаете, что мне поручено строительство Елагина дворца?

Кочубей (сухо): Разумеется. Держу вопрос на контроле. Слежу за сохранностью государственной собственности. А что там?

Аракчеев (решившись): Дело в том, что по приказу Государя там приказано делать внешние решетки на окнах и внешние запоры. Ну, чтоб обитатели дворца не смогли открыть это все изнутри. И еще есть приказ, чтобы высота дворца была ниже уровня воды в момент наводнения.

Кочубей, который все это время сидел, перебирая какие-то бумаги у себя на столе и вроде бы совсем не слушал доклад Аракчеева, вдруг замирает. Он откладывает бумаги в сторону и негромко спрашивает.

Кочубей: Погодите. Елагин, как мне было доложено, должен стать лишь одним из царских дворцов. Для кого же он строится?

Аракчеев: Государь мне сказал, что его мать слишком в возрасте, чтобы теперь ездить в Павловск. Стало быть, Елагин дворец строится для нее, ее двора, включая великих княжон и всех младших Павловичей. Ну еще Кристофера Карловича, Шарлотты Карловны и так далее… (Нервно поеживаясь.) Я к чему это… Я-то это все понимал шуткой. А вот давеча вышел указ счесть Государыню Императрицу – мещанкой Романовой, и приснился мне сон. Будто опять наводнение на Неве, а я вижу княжну Тараканову… (Передернувшись.) Утром же – сразу к вам… Ради своего же спокойствия.

Кочубей (резко): Что значит шутка?! Ничего себе шуточки!

Аракчеев (опять разводя руками): Приказ был отдан мне будто издали. То ли сам царь его мне сказал, то ли сделал это все Александр Голицын. Может быть, вы обратитесь к царю? Вы ж к нему ближе!

5а

Павильон. Зима. Утро. Санкт-Петербург.

Зимний дворец. Покои Государя

В покои Его Величества почти врывается князь Кочубей. Государь у огромного зеркала завершает туалет. Он делает знак своему польскому куаферу, который как раз наносил на его лицо румяна и пудру. Куафер немедленно исчезает. Молодой царь внимательно смотрит на своего главного полицейского и сухо и чуть в нос говорит.

Александр: Прости, Виктор, я нынче немного не в духе, ибо простужен. Опять же, похоже, я что-то съел. Меня всю ночь полоскало. Как видишь, приходится мне румяниться, чтоб к моим людям выйти. (Чуть помолчав:) Я бы не принял тебя, однако же мне сказали, что ты был вне себя… Что случилось?

Кочубей (явно прилагая усилия, чтобы не взорваться): Ваше Величество, один лишь вопрос. Кто выдумал, что Государыню можно лишить дворянского титула?!

Александр (небрежно): Я уж не помню… Мы вроде бы говорили с Сашкой Голицыным… Что-то там обсуждали… А что?

Кочубей (взрываясь и начиная шипеть): Так я и знал, и тут не обошлось без Голицына! Вы хоть понимаете, что вы с ним наделали?! Круги пошли по воде, по всей Европе уже понеслось!

Александр (настораживаясь): Что пошло?! Какие круги?

Кочубей (почти с рыданием в голосе): Дворянство бывает двух видов – жалованное и прирожденное. Вы можете лишить человека дворянства жалованного. Но если вы отнимаете дворянство урожденное, вы тем самым ставите под сомнение дворянство его родителей! И детей, разумеется!

Александр (испуганно): То есть как?! Не части, не пойму!

Кочубей (с яростью): Раз вы сделали мать свою не дворянкой, то вы тем самым лишили дворянства ее родителей, ибо дворянство – божественное право государей нами править. Завтра здесь уже будут послы от ее старшего брата – короля Вюртемберга, послезавтра от мужа ее сестры – принца Ольденбурга, а через неделю из самой Пруссии – от мужа ее кузины, и то лишь потому, что он малохольный и заторможенный. И все они нам объявят войну, ибо это – оскорбление их государств! Вы желаете воевать со всею Европой?!

Александр (растерянно): Нет, что ты! Я же не хотел их всех оскорбить! Я сейчас напишу им письмо с объяснением…

Кочубей (чуть на месте от ярости не подскакивая): А они его примут?! Вы что, так и не поняли?! Урожденное дворянство у вас только лишь от родителей! Коли мать у вас – не дворянка, то вы теперь кто?! Вы теперь для них сын Императора Павла и мещанки Романовой! А про рождение Павла по всей Европе давно уже слухи идут!

Александр (торопливо): Ну уж нет… Мой папенька… (Осекается.)

Кочубей (сухо): Уверен, что все это – заговор! Голицыны – прямые Рюриковичи в отличие от Романовых. Если ваше дворянство, согласно вашему же указу, поставлено под сомнение, они становятся первыми претендентами на ВАШ трон. Вы об этом подумали?!

Александр (начиная пугаться): Как же так? Витенька! Да… Неужто? Так ведь – всего-то лишь…

Кочубей (свистящим шепотом): Всего лишь?! А я, Ваше Величество, уже устал все эти «всего лишь» под половик заметать! С Талызиным у вас с Александром Голицыным случилось «всего лишь». Или мне поднять протоколы осмотра места падения генерала Талызина? Вы, чтобы рук не запачкать, взяли осмоленный факел своим кружевным платочком, а в миг смерти Талызина платочек с факелом вниз-то и выронили. Так я платок со смолистым отпечатком вашей руки из дела изъял…

Александр (хрипло): Господи, так меня же там не было! Там был только Сашка…

Кочубей (жестко): А платок там был ваш! И отпечаток руки на нем с длинными и тонкими пальцами, а не как у Голицына – с короткими гнутыми. Теперь история с Шубиным…

Александр (растерянно): Какая история с Шубиным?

Кочубей: Мы с Голенищевым получили показанья у поручика Шубина о том, что он участвовал в масонском заговоре по убийству вашего отца и покушении на вас. При этом он не знал ни малейшей подробности про смерть императора Павла и признался, что подговорил его это сказать Александр Голицын. Ваше Величество, позвольте узнать, сколько масонов у вас в окружении? Особенно из поляков! За такую подставу они ни вам, ни Голицыну спасибо не скажут!

Александр (умоляюще): Виктор, поверь, ни сном, ни духом!

Кочубей (понемногу успокаиваясь): А что за притча с Елагиным дворцом? Явился ко мне Аракчеев, лица на нем нет, сказал, что через Голицына вы велели ему построить дворец для своей матери так, чтобы там все могло запираться снаружи и чтоб его накрыло волною при первом же наводнении. Мол, желаете вы для матери участи княжны Таракановой!

Александр (чуть не со слезами): Да какая там Тараканова?! Чтобы я свою мать?! Поверь, душа моя, я, может быть, и хотел, чтоб она куда-нибудь делась. Раз – и нет! Но чтоб убивать… На меня возводят напраслину!

Кочубей (совсем успокоившись): Обещаю, что пока жив – ни одно из этих дел не выйдет на свет. Однако же в случае моей смерти по всем документам моего министерства чужие скорей всего начнут лазить. (Убедившись, что царь понял все значение этих слов:) Теперь о Голицыне. Вы слышали, что он свою жену проиграл в карты?

Александр (шокированно): Княгиню Марью Григорьевну Вяземскую?

Кочубей (сухо): Ее самую. Князь Разумовский меня уже попросил, чтобы вы, как глава русской церкви, развели ее с Голицыным, да без шума, и тогда он сам на ней женится. Дело замнут, однако Александра Голицына от вас надо убрать. Он вас компрометирует.

Александр (жалобно): Прости, Виктор, не могу. Всю жизнь вы все от меня чего-то хотите и чего-то там требуете. Сашка – единственный во всем мире друг, который мне всегда потакает и всегда меня слушает. И вообще его болтовня меня успокаивает. Три карты, тайны пирамид, сфинксы, мумии, это так интересно!

Кочубей (пожимая плечами): Ну давайте его и сплавим в Синод! Там как раз собрались все болтуны и прочие мистики. Хоть для людей будет ясность, то ли он доверенный с особыми полномочиями, то ли, мол, главный по пирамидам и сфинксу.

Александр (аж подпрыгивая): Так я и с матерью помирюсь! Вот поеду я в Ригу к Эльзе Паулевне и уговорю ее, чтобы она попросила у матери дать мне денег!

Кочубей (бледнея): А Эльза-то тут каким боком? Ведь пока истории с Шубиным, Талызиным да Елагиным дворцом проходят как уголовные. Зачем сюда Эльзу мешать?!

Александр (уверенно): Вы же сами мне все говорили, что Эльза первой была за то, чтобы меня сделать новым царем в пику моей глупой матери! Стало быть, она будет во всем за меня и всю эту ерунду с моим указом про дворянство для всей Европы распутает!

6а

Павильон. Зима. Вечер. Париж. Тюильри. Столовая

За большим столом идет ужин. Во главе стола Наполеон Бонапарт, который принимает от всех поздравления.

Только что закончилась бесконечная война с Австрией, и в войне с Англией наступило долгожданное перемирие. Мало того – за столом обсуждают, что вот-вот будет заключен полный мир в Амьене, и двадцатилетняя война в Европе наконец-то закончится. От всех этих новостей Бонапарт весьма жив и весел, однако то и дело на лице его возникает озабоченная гримаса. Жозефина его поэтому спрашивает.

Жозефина: Бони, что с тобой, дорогой? Опять газы и колики?! Или нет известий о поимке Моро?! Ох уж эти бунтовщики, якобинцы! Между прочим, пока не поздно, надобно арестовать и прочих. Всех тех, кто свергал Бурбонов и устроил всю эту ужасную Революцию! Пока они рядом – они не дадут тебе стать императором!

Фуше ( со своего места): Все верно, поддерживаю! Первым надо снять Брюна. Он украл вашу победу в Голландии, объявил там республику и не дает прочих якобинцев преследовать! А те много чего у голландцев награбили!

Наполеон (рассеянно): Да, Фуше, разумеется! Надо приструнить всех этих простолюдинов да выскочек! Нахапали себе дворцов прежней знати… Разберитесь с Брюном, Фуше! Я приказываю! (Чуть тряхнув головой:) Однако все дело в том, что у меня из головы не идет разговор с академиками.

Талейран (с интересом): Новые волнующие открытия?

Наполеон (с горечью): Если бы… Фурье описал мне модель… Последние события подкосили наше производство зерна. Деревня практически обезлюдела! (Со стоном:) Какой-то бред… Будто именно я перебил всех крестьян в их треклятой Вандее! ( С яростью:) Якобы к прежним урожаям Франция сможет вернуться лишь лет через тридцать…

Маршал Мюрат (с дальней стороны стола): Прекрасно. Возьмем зерно у побежденных противников!

Наполеон (с раздражением): Войною была затронута почти вся Европа! К прежним уровням обеспеченья едой побитая мною Европа вернется лишь через полвека!

Жозефина (слегка горячась): Но, Бони, война же не все и не всех выкосила. Есть Россия, а у нее зерна много!

Наполеон (с чувством): Россия при всей чехарде на их троне гребет нынче деньги за свое зерно просто лопатою, причем из проклятой Британии… Русские в три горла кормят Британию, и там тысячами рождаются все новые солдаты и моряки! А у нас… (Машет рукой.)

Талейран (вкрадчиво): Так в чем беда? Надобно или лишить Россию зерна для Британии, или Британию лишить ее денег. Попробуйте уговорить царя русских участвовать в континентальной блокаде. Ума он, видать, невеликого, раз объявил мать свою не дворянкой, а, стало быть, и самого себя лишил легитимности… Прав на русский престол у него отныне не больше, чем у вас – на французский. А рыбак рыбака видит издалека!

Наполеон (задумчиво): Любопытно! ( С досадой:) Ах, почему чертов Павел так рано умер и не довел до конца свое нападенье на Индию?! Мне же так нужны деньги! Откуда они туда шли? (Морщит лоб, пытаясь припомнить.) Вроде из Оренбурга?! Фуше, нам надобно все же понять, где расположен у них этот чертов Оренбург, от которого лишь три месяца хода до чертовой Индии!

Фуше (с готовностью): Я немедля пошлю туда моих лучших разведчиков!

Наполеон (приходя в хорошее настроение): А вы, Талейран, поговорите-ка со своими друзьями из Штатов! Узнайте, за сколько они будут готовы купить бывшие испанские колонии в Новом Свете. Отнять-то их мы у Испании отняли, но руки до них у нас точно не дойдут. Так что пора продавать! И, пожалуй, срочно! А на деньги эти мы купим хлеба у русских!

7а

Натура. Зима. День. Лондон. Сент-Джемсский дворец

На небольшой площадке перед Сент-Джемсским дворцом стоят трое: премьер-министр Великобритании Генри Эддингтон, бывший премьер Уильям Питт и глава британской разведки граф Шелберн. Они меж собою беседуют.

Эддингтон: Чертов парламент. Стадо глупцов! (Питту:) Изумлен, что вы двадцать лет с ними выдержали.

Питт (разводя руками): Ваш отец, Генри, полвека выдержал быть слугою и личным врачом моего отца. А тот был в сто раз вредней и вздорнее любого парламента. А я его сын, и у меня опыт тупых баранов в случае чего уговаривать.

Эддингтон (с раздражением): Боже мой, зачем вся эта комедия? Вилли, скажите честно, зачем вам понадобилось обрушить свое же правительство? Зачем вы возвели меня на эту Голгофу?!

Граф Шелберн (сухо): Возникли нерешаемые противоречия с царем русских. Мы зависим от поставок русского зерна, а ежели б мы убили их государя, русские бы на Вилли обиделись. Да и на меня до кучи. А вы – человек временный. Опять же – от войны все устали. Надобно срочно заключать мир с Бонапартом. А у нас старых боевых ослов и козлов – полпарламента. За мир с Бонапартом вас, Генри, распнут, ей богу, распнут! Но вы опять-таки лицо временное.

Питт (небрежно): Генри, ваш отец всю жизнь получал от моего отца свое жалованье. Я столько же платил вам. Пора бы и отработать…

Эддингтон (сварливо): Ни фига себе отработка! Они же только и занимаются тем, что кидают в меня куриными яйцами да пареной репой.

Шелберн: А после подписания мира с Францией добавятся тухлые помидоры и гнилая капуста. Это я гарантирую.

Питт (настоятельно): Как бы то ни было, вы обязаны замириться с Российской Империей. Молодой русский царь, возможно, станет вас обвинять, а вы скажите ему: дабы впредь наши страны жили дружно и счастливо, нужно, чтобы он передал нам карту своих южных границ. Особенно в области Оренбурга. Павел писал, что оттуда три месяца хода до Агры. Я в это не верю, однако же карты нам надобны. Пусть отдаст эти карты, и тогда…

Эддингтон (с надеждой): И что тогда?

Питт (торжественно): Я тогда наконец отпущу вас в отставку!

Эддингтон (радостно): Так я немедленно побегу писать ноту для русских! ( С этими словами он внутрь дворца убегает.)

Ш ел Берн (с сомнением): А он точно успеет заключить этот мерзкий мир с Францией?

Питт (со смешком): Ручаюсь, что сами русские смутно знают, где у них Оренбург. Пока соберут экспедицию, пока начертят все карты. Думаю, что успеет. Да куда он от нас денется?!

8а

Павильон. Зима. День. Санкт-Петербург.

Зимний дворец. Тронная зала

В Тронной зале нездоровое оживление. Кажется, сам воздух наэлектризован как затишье перед бурей. На троне царь Александр. Перед ним чрезвычайный и полномочный посол Вюртемберга – принц Евгений Вюртемберг.

Евгений (громко и звонко): Мой государь король и суверен Вюртемберга Фредерик Вильгельм Вюртемберг требует заявить следующее. Согласно нормам латинского права, никто не смеет умалить достоинства природных дворян и оспорить их права, полученные при рождении, ибо эти права дарованы им самим Небом. Мой Государь торжественно заявляет, что утверждения русского царя о том, что его мать, урожденная принцесса Софья Мария Доротея Августа Луиза фон Вюртемберг, не дворянского звания, – грязная ложь. Либо русский царь признает, что намеренно оскорбил свою мать, а также всех ее родственников, усомнившись в их божественном праве володеть и править, либо он должен дать моему господину королю и суверену Вюртемберга сатисфакцию на любом выбранном им оружии. Иначе король Вюртемберга отныне считает русского царя не дворянином, а узурпатором и цареубийцей, на коем лежит кровь его родного отца. Формальные извинения царя Александра или согласие на дуэль будут приняты в течение этого, 1802 года, иначе же русский царь Александр с помощью всех суверенов Европы должен быть свергнут как потомок простолюдина и узурпатора.

Гробовая тишина. Затем смертельно побледневший царь Александр сухо спрашивает.

Александр: Не понял сей последний пассаж. Что значит – потомок простолюдина и узурпатора?

Евгений (сухо): У дяди на руках есть подлинные показания Салтыкова Сергея Васильевича на его смертном одре в Мемпельгарде о том, что именно он и был отцом узурпатора Павла, и, стало быть, дед ваш обычный простолюдин. Дядя готов привести перед общегерманским сеймом в Регенсбурге все доказательства. Если вы будете и дальше настаивать, что моя тетя Дороти не дворянка, дядя докажет, что и ваш отец незаконный, а значит – не дворянин. А вы, стало быть, простолюдин, отцеубийца и узурпатор.

9а

Натура. Весна. День. Рига. Стена рижской крепости

Ясное морозное утро. Тем не менее со стены крепости уже видно, как пошел лед вниз по Даугаве. По стене идут двое – царь Александр и Эльза. Их сопровождающие следуют сзади на почтительном расстоянии, ибо похоже, что разговор между царем и Эльзой приватный.

Эльза: Я смогу успокоить короля Вюртемберга и докажу ему, что никакой обиды для вашей матушки или для него самого не было. Давайте договоримся, что указ ваш был исходно на русском и при переводе на немецкий с французским в него вкрались ошибки. Трудности перевода.

Александр (с одушевлением): Да-да! Так я и говорил. Меня просто все неправильно поняли!

Эльза (сухо): Все вас поняли правильно. Однако мы скажем, что слова ваши касались одной лишь России. Вы не считаете матушку свою Марию Федоровну в глубине души русской. И имели в виду, что она в России – бюргерша, то есть мещанка. Я имею в виду образ мыслей, а не указанье сословия.

Александр (радостно): Вот именно. Это я и хотел всем сказать! Быт ее засосал! Ведет она себя по-мещански!

Эльза (ровным голосом): А раз так и по своему дворянскому состоянию ваша матушка была и остается немкой, вы жалуете ей все

германские земли в Империи. То есть Эстляндию, Лифляндию и Курляндию, а позже еще и Финляндию. То есть все то, чем у вашей бабушки владела моя госпожа Шарлотта Иоганновна.

Александр (растерянно): Но погодите… Всеми этими землями уже владеет мой дядя Кристофер фон Бенкендорф!

Эльза (со странной усмешкой): Из первых рук вам доложу, что Кристофер с радостью откажется от всех своих прав, если вы прямо тут, в Риге, объявите о том, что после смерти Марии Федоровны все ее земли перейдут ее сыну!

Александр (с изумлением): То есть мне?!

Эльза (сухо): Нет. Вашему младшему брату Николаю Павловичу или его потомкам. А в случае ранней гибели Николая – вашей сестре Анне Павловне. На этом мой господин Кристофер Карлович, я уверена, будет настаивать. Им двоим он, равно как и Мария Федоровна, Прибалтику отдаст не задумываясь.

Александр (начиная беспокойно оглядываться): Я не готов так вот сразу резать мою страну на куски!

Эльза (с неприятной усмешкой): Так вы же Прибалтику и так не очень-то контролируете, а уж, тем более, польские земли. Провозглашение вашего брата Константина королем Украины и Польши – вопрос лишь времени. Или желания армии…

Александр (вздрагивая): На всю Украину я не согласный. Костя имеет права лишь на земли за чертою оседлости!

Эльза (делая небрежный жест): Это уж вы сами с ним разбирайтесь. Мое дело – Прибалтика. Итак, условие таково. На этих днях вы называете свою мать госпожою Прибалтики и, пойдем уж на то, поясняете, что утеснили ее лишь только в русскости. Вы подтверждаете, что ваш младший брат Николай отныне единственный законный наследник вашей матери во всем, что касаемо германских земель Российской Империи. И тогда я сама со всей родней вашей матери начну разговаривать.

Александр (с содроганием): А если… Если я откажусь?

Эльза (разводяруками): Тогда ваша мать – не дворянка по вашему же указу. Останется вашему дяде показать на съезде в Регенсбурге признание Салтыкова – и все. Вы простолюдин. Узурпатор.

Александр (с отчаянием): Вы меня пытаетесь запугать? Этот Сергей Салтыков, мифический отец моего отца… Я искал, он пропал во Франции без вести. Я не верю, что он оказался вдруг в Мемпель… (Голос его сникает.)

Эльза (вкрадчиво): Все вы знаете, Ваше Величество… А ведь у вас были очень любящие дедушка с бабушкой…

10а

Двенадцать лет до этого. Натура. Лето. Вечер.

Мемпельгард. Герцогский садик

По экрану ползут полосы и царапины, и мы видим, как начинается ролик из старой хроники. В нем по саду идет отец Марии Федоровны великий герцог Вюртемберга Фредерик.

Он в начищенном мундире, сапоги сверкают, а усы хищно закручены. Он ищет глазами жену. Софья Фредерика собирает в своем крохотном садике свежие яблоки. Она что-то напевает.

Фредерик: Кх-кхм! Фредди, у нас тут чрезвычайное происшествие!

Софья Фредерика (продолжая напевать): Что произошло дорогой?

Фредерик: Во Франции, видишь ли, Революция!

Софья Фредерика (продолжая собирать яблоки): Ах, я прям – в шоке! И что из того?

Фредерик: Ну… оттуда бегут.

Софья Фредерика (разглядывая какой-то пожелтелый листок): Что, очередные бездомные у ворот замка принялись просить милостыню? Ах, Фредди, ты становишься мягкотел. Я уже говорила – ненавижу лягушатников!

Фредерик: Душа моя, он не француз. Это – русский. И он не у нас, а в пивной соседнего Страсбурга. И он говорит, что трахал русскую царицу, и от этого, блин, родился русский принц, за которого мы с тобой выдали нашу дочь.

Мать Марии Федоровны вдруг замирает. Она резко поворачивается к своему мужу, лицо ее будто бы заостряется, и она требовательно говорит.

Софья Фредерика: Это надобно немедленно прекратить! Откуда он взялся?

Фредерик (пожимая плечами): Говорил, что русская царица сняла ему дом во Франции, оплатила в нем пансион и просила в Россию не возвращаться. Но произошла Революция, все пошло прахом. И вот он теперь без единого пфеннига сидит в дешевой пивной на границе и плетет небылицы про появление на свет нашего с тобой зятя!

Софья Фредерика (с ожесточением): Привези его, немедля привези его ко мне! Я у него все выведаю и вырву ему гадкий язык, чтоб не чернил нашу доченьку! Торопись, Фредди!

Фредерик (с сомнением): А вдруг он нам не пожелает рассказывать?

Софья Фредерика (начиная мелко резать яблоневую ветку секатором): А у него будет выбор? Какой же ты у меня наивный и простой горец… Ты просто привези его, вот и все.

11а

Натура. Весна. День. Рига. Стена рижской крепости

Старая пленка вдруг обрывается. Мы опять на стене древней крепости. Эльза извиняющимся тоном говорит царю Александру.

Эльза: Я уж не знаю, что именно из рассказанного несчастным было правдой, однако же ваша бабушка умела допрашивать. Вон ее родной внук, сын вашей покойной тетки, по сей день во сне кричит и бьется в истерике по ночам. Да, показания Сергея Салтыкова получали на дыбе, но там такие подробности, которых даже под пыткой не выдумать.

Александр (с отчаянием): Мой дядя… Нет, он не погубит меня!

Эльза (с изумлением): Почему ж нет? Кто вы ему? Раз вы назвали маму не дворянкой, а отец ваш – плод адюльтера с не совсем чтоб дворянином, то значит вы узурпатор. В отличие от того же Кристофера Карловича, который, хоть и внебрачный, а внук Петра. Не хотите отдать Прибалтику – придется отдать всю Империю. Ваш дядя все равно возведет своего племянника Николая на русский престол. Но уже как сына Кристофера. Вы-то ему при этом зачем?

Александр (шокированно): Не может быть! Господи…

Эльза (дружески хлопая его по плечу): Соглашайтесь, Ваше Величество. Следующее мое предложение будет для вас только хуже. Ибо семья Марьи Федоровны точно войдет во вкус!

Александр (содрогаясь): Хорошо. Сегодня же отпишу маме Прибалтику. И назову Николя ее законным наследником.

Эльза (с обаятельною улыбкой): Вот и славно. (Вдруг выражение глаз ее меняется, становясь будто волчьим.) А теперь вот что. Если Мария Федоровна, Николя или Анечка внезапно захворают, заболеют и скоропостижно умрут, как Талызин, вы, Ваше Величество, не переживете их и на неделю! Мою репутацию вы, друг мой, знаете…

12а

Павильон. Весна. Вечер. Рига. Дом Эльзы.

Кабинет Эльзы

За небольшим столом сидят Эльза и Кочубей. Перед ними какие-то бокалы и фрукты. Кочубей как будто только что окончил доклад. Эльза откидывается на спинку кресла.

Эльза: Согласна. Влияние этого урода Голицына надобно ограничить. Это и впрямь воплощенный хаос. А нам сейчас не нужны в Империи пертурбации. Государь, в сущности, лучше своего отца. Он хотя бы советуется, и ему, надеюсь, не все равно, что о нем скажут.

Кочубей (с чувством): Я рад, что вы меня понимаете.

Эльза (сухо): Увы, я просила бы вас отныне быть тише. У меня в архивах есть документ о том, что французская разведка завербовала вас в Бадене, и вы с тех пор якобинский шпион.

Кочубей (с отчаянием): Я все объясню!

Эльза (сухо): А еще у меня есть другой документ о том, что ваш проигрыш в Бадене был подстроен по наущенью маркграфа Баденского.

Он действовал по просьбе своей милой дочери. У той как раз начался роман с Чарторыйским, и ей показалось, что вы с подозреньем на них посматриваете. Ваш проигрыш был подстроен только лишь для того, чтобы она вас здесь смогла потом шантажировать.

Кочубей (с яростью): Вот же сука!

Эльза (холодно): А вы, тоже мне, придумали шиковать вокруг ломберного стола, и где? В шулерском Бадене, где столы все заряжены. И это называется глава русской полиции, стыдитесь! (Наблюдает то за покраснением, то за побледнением Кочубея.) Проехали. Это будет урок вам на будущее. Вербовщики ваши были из людей Робеспьера. Все уже казнены новой властью. Но какие-то документы, вас порочащие, в Париже, возможно, остались. (Чуть миролюбивее:) Вы мне нужны. Вы мне нравитесь. Просто – потише и впредь осторожнее, прошу вас.

13а

Павильон. Весна. День. Рига. Домский собор

В переполненном соборе Марию Федоровну возводят на престол Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. Громко звучат молитвы и клятвы, паства вся застыла в благоговейном молчании, Государыня Мария Федоровна стоит под венцом гроссмейстеров Ливонского ордена, бледная от счастья и радости, и по ее пухлым щечкам ручьем текут слезы. На все это из ложи почетных гостей смотрят Государь Император Александр и его младший пятилетний брат Николай. Непоседливому Николаю не сидится на месте, поэтому Государь все пытается подвинуть цесаревича ближе к Александру Голицыну, а уже от Голицына мальчика всю дорогу отодвигает бдительная Доротея. В какой-то миг Николай у своего брата спрашивает.

Николай: А ты ведь не просто Александр, а Александр Первый?

Александр (важным тоном): Да, я Государь Император Александр Первый!

Николай: А папенька наш был ведь не просто Павел, а Павел Первый?

Александр: Да. И отец наш был Павел Первый!

Николай: Значит и я буду не Николай, а Николай Первый!

От этих слов брата Государь Император аж сереет, а его конфидант Голицын насмешливо замечает.

Голицын: Нашему теляти, да большие б рога. Доживи еще! Это еще бабушка надвое всем сказала, смогешь ли ты вырасти!

Николай: Мама сказала, как только будет мне тридцать, все это (обводит руками) будет мое. И стану я царь – Николай Первый!

Похоже, что Государю от этих новостей стало вдруг дурно. Видимо, его сильно тошнит. Он, покачиваясь, выходит из ложи, и за ним устремляется лишь верный Голицын.

Голицын: Что с вами, Ваше Величество?

Александр: Я будто был на пиру Валтасара, и на стене было писано: «Мене, текел, фарес»! Голос в голове мне сказал, что брат мой не шутит. Они и впрямь его коронуют летом 1826 года, хочу я того или нет! (Поворачиваясь к Голицыну и цепляясь за него:) Сашка, помоги! Что по этому поводу говорит твоя мистика?

Голицын: Да болтает мальчонка! Фигня вопрос, ты прикажи, и мы ж его завтра ж…

Александр (аж вскидываясь): Не смей! Не могу я, понимаешь!? НЕ МОГУ!

14а

Павильон. Весна. День. Рига. Дом Эльзы. Гостиная

В гостиной накрыт стол. Однако Эльза сидит на диване в глубине комнаты, а по гостиной ходит Доротея, которая все вокруг трогает и, кажется, чуть не обнюхивает.

Доротея: Как странно! Понимаю, что не изменилось совсем ничего, но на памяти все было такое большое, а нынче все – совсем маленькое. Как же я по этому дому соскучилась!

Эльза (сухо): Ты собираешься переехать к нам сюда в Ригу?

Доротея (неопределенно и будто раздумывая): Ну, у меня планы все время меняются. (Видимо, решившись:) Вот зачем Николай Иванович меня учит? У Маши с Катей уже женихи да поклонники, а у Ани с Колей куклы с солдатиками. А я-то им всем на что? У Марии Федоровны – Кристер и Карловна, и все вместе они меня учат, как пиво пить да правильно лакомиться колбасками, а я… Я не хочу! Тесно мне в Павловске, Николай Иваныч глаза мне раскрыл на весь большой мир, а где он этот самый весь большой мир?!

Эльза (чуть постукивая рукой по дивану, чтоб Доротея с ней села рядом): Что ж, для этого и придуман «Гранд Тур». Молодые люди едут по Европе, все там осматривают, прикидывают и мотают на ус. Опять же ты у нас компаньон Рижско-Дунайской компании, тебе нужен будет новый гоффактор и прочее. А в Европе после двадцати лет непрерывной войны как раз наступил мир. Думаю, ненадолго. Самое время проехаться и развеяться. Я напишу тебе рекомендации и составлю маршрут. (Невольно усмехается.) Не скажу за всю Европу, но в моем родном Гессене, я думаю, тебя примут с радостью. Оттуда и начнешь. Собирайся.

1б

Павильон. Лето. Утро. Лондон.

Одна из контор Исаака в Сити

Сэр Исаак медленно поднимается по узкой и темной лестнице в одну из своих контор. Наверху в каморке консьержа его уже ждет старый Шимон, формальный глава фирмы, который ведет дела Исаака. Шимон взволнован.

Шимон: Хвала Господу, вот и вы здесь. Я уже не знал, что и делать!

Исаак (желчно): А что без меня тут стряслось? Погром, пожар, наводнение?! Ни на минуту нельзя вас оставить… Лишь и думаете, как продолбать мои деньги! А деньги, молодой человек…

Шимон (торопливо и испуганно): Нет, нет, ваша честь! Все ваши деньги на месте. У нас посетитель. У него заемное письмо на несусветную сумму. Верней – просьба к вам, чтобы вы пошли и заплатили за него, сколько он скажет, из вашего кошелька.

Исаак (гневно): Это что, дурацкая шутка?! Откуда же у меня бывать деньгам? Я бедный, больной и старый еврей и всю жизнь в заботах о каждом пенни. Почему его не выгнали в шею?! Я раздосадован! Вот еще… Мне – и платить!..

Шимон (торопливо): Видите ли… Он пришел именно к вам, а о том, что контора не моя, а ваша, во всем Сити знают два-три человечка. А самое главное, он точно знал, что вы заходите к нам утром в среду, чтобы проверить гроссбух. Он не знал лишь когда, посему он пришел сюда вечером, заказал баранью ногу и бутыль виски и прямо тут ночевал!

Исаак (задумчиво): С чего это он решил, что у меня тут ночлежка? Да у меня на дверях и никакой вывески нет.

Шимон (кланяясь): Но он знал, что контора у нас круглосуточная. Чтобы принимать капитанов, которые не хотят при свете народу показываться. Даже про ватерклозет знал. Вот я и решил, что он может оставаться тут на ночь.

Исаак (сухо): Пожалуй. Теперь проведи меня к этому господину и забудь, что когда-нибудь его видел.

Шимон торопливо проводит Исаака в особую комнату, где их давно ждет капитан Юрий Лисянский. Он в хохляцкой одежде, состоящей из вышиванки, безразмерных шаровар и атласных красных сапог. Голова Лисянского гладко выбрита и похожа на бильярдный шар. Исаак при виде такого чуда застывает как вкопанный, а Шимон за его спиной стремительно испаряется. Исаак нервно спрашивает.

Исаак: Скажите, погромы будут?

Лисянский (с добродушным смехом): А то! Ну здравствуй, дорогой ты мой человечище! Мне все тебя именно так и описывали! Старый, говорили мне, дед, но жилистый – не поверишь! Подь сюды! ( С этими словами Лисянский чуть не душит Исаака в объятиях.)

Исаак (с трудом вырываясь из этих объятий): Погодите. Вы, собственно, кто и с какой целью?

Лисянский (с гордостью): Я?! Капитан Юрий Лисянский – флота, его ж мать, Величества! В смысле вашей, твою ж мать, Короны! А ты мне нужен, чтобы дал мне денег, а я бы купил на них два боевых корабля. Между нами девочками, корабли должны быть океанского класса, но мы-то им скажем в Ллойде, что я знаменитый контрабандист и мне нужны корабли, чтобы тайно перевозить товар в Турцию. Усекаешь момент?

Исаак (растерянно): Усекаю. (Встрепенувшись:) Но погодите, а какой же мне смысл в этом вам помогать?!

Лисянский (с огорчением шлепает себя по бритому лбу): Вот так я и знал, что я что-то забыл! Ведь говорили мне, доложись ему и, ежели он не спросит про смысл, немедленно уходи, ибо это – подстава. А раз ты про смысл заговорил, стало быть, все нормально. Погодь, где ж это у меня точные слова были записаны…

Лисянский начинает отчаянно копаться в огромных своих шароварах, и такое чувство, будто карманы у этих исполинских шаровар доходят чуть ли не до сапог. Вдруг с радостным вскриком Лисянский наконец добывает из карманов сложенную бумажку и, чуть щурясь, читает ее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.