# Рассказы о животных, О волшебстве и чудесах, что живут рядом с нами

Нина Гайворонская

Книга делится на три раздела:

1. Тайны животных.

2. Приключения ветеринара. (Смешные, добрые, страшные, даже кровавые есть! Всякое там случалось.)

3. Повесть о рыжем псе Барсике.

Ещё подростком Нина пыталась приютить всех бездомных котят и собачат. Спасала птиц, ежей, даже богомола однажды. Мама с трудом терпела нашествие лапок и хвостиков, и Нина находила малышам дома. Это её детство в повести про рыжего собакина Барсика, только имя своё она изменила.

И ещё здесь собраны живые истории за годы работы в Алматинском зоопарке. Будни автора книги наполнены удивительными событиями, чаще весёлыми, но иногда и мистическими, и опасными, которые вдохновили на создание сюжетов. Это зарисовки от человека, который горел на своей работе, подмечая всё! Для которого зоопарк стал роднее стен отчего дома. Она постоянно фиксировала самые интересные случаи. И здесь сюжеты не только из зоопарка...

Все истории реальны. Мистика тоже. Иногда добавлено чуть волшебства. Для улыбки и мурашек. И потехи!

## Глава 1

«Мы приручаем тех, кто приручает нас. Даже если у одного из нас крылья, а у другого — сигареты и слабость к дерзким проказникам.» — Из секретных записок биофака


Где-то в зелёном уголке Алматы, на маленькой голубой планете, девушка Лена шагала по парку Горького и вдруг — бац! — прямо под ноги упала чуть розовая, голая комета. Ах, да это же крохотный птенчик! Перьев почти нет, только несколько пушинок на спинке. Но крупнее воробьиного, и Лена сразу смекнула: «Ага, птичка посерьёзнее будет».

Стянула с себя лёгкий шарфик, аккуратно завернула в него малыша и осмотрелась…

Ох ты ж — две взрослые майны сверху метались и орали в ругательный мегафон:

«Верни ребёнка, земная женщина!»

«Не-а, теперь мой. Буду мамой-птицей. Карма такая», — вздохнула Лена. — «А то ещё остальных бросите… Да и где оно, гнездо-то ваше?!»

Майна — это, короче, индийский скворец, которого какой-то романтик-натуралист когда-то приволок в Алматы со словами: «Пусть будет экзотика!»

Птички посмотрели на наши горы, на яблоки, на беззаботных людей и решили:

«О, тут можно жить!» И понеслось.

Они прижились так, что теперь их тут не пруд пруди, а целая воздушная, почти космическая мафия. Родных скворцов практически вытеснили:

«Брысь, пятнистые, тут теперь индийский филиал!»

Красивые — да, тёмно-серый бархат, белые вставки, будто в смокинг нарядились.

А полезные! Жрут гусениц, как орешки.

Но главное — мозги! Ай кью у них выше, чем… В общем, очень высокое!

Проказливые? О, ещё какие!

Это те самые птички, которые:

утащат у тебя с тарелки последний кусок шашлыка и ещё сделают вид, что «ты сам дал»;

научатся говорить «привееет, люди» и орать это ровно в тот момент, когда ты пытаешься втайне от всех покурить на балконе.

Короче, майны — это маленькие пернатые хулиганы с чувством юмора уровня «Камеди Клаб».

По птичьим меркам — гении.

По человеческим — просто соседи, с которыми лучше дружить, а то они тебе всю жизнь засмеют.

А найдёныша девушка назвала Ромой. Почему? Да потому что накануне случайно прочла, что в тот момент над головой светила звезда Регул. И Лена подумала: «Рома, Регул — с одной буквы… Пусть будет маленьким королём».

Перелопатила горы книг, чуть не утонула в интернете и шаг за шагом, день за днём, час за часом она растила своего пернатого малыша. Жевала ему звёздную пыль (ну, земную кашку, но с любовью — одно и то же). Просто вычитала, что еду надо давать пережёванной, чтобы лучше усваивалось. Кормила каждые пятнадцать минут. Спала по три часа в сутки. Выглядела как зомби, но с сияющими глазами. Потому что любовь.

И вот — почти выкормила.

Рома рос, давно уже клевал сам.

Сначала — шкодливый подросток: ведь птицы взрослеют куда быстрее людей.

А потом — красавец: холёный, блестящий, уверенный в каждом движении.

И вырос он таким маленьким пернатым Наполеоном — с микрофоном вместо клюва.

Стал не просто птицей, а Сюрпризом. С большой буквы.

С крыльями и характером, которому тесно даже в галактике.

Лена работала в лаборатории при университете, на факультете биологии.

И Рома, по сути, вырос там же. Он летал по лаборатории как у себя дома, разбавляя строгую научную атмосферу своими весёлыми выходками. Птица была знатным болтунишкой и непринуждённо вставляла человеческие слова куда ни попадя.

— Привееет, люююди! — здоровался он каждое утро скрипучим голосом прямо с люстры, будто ведущий «Голубого огонька».

— Рома — птииичка, Рома хороооший мальчик! — тоненько сообщал о себе.

— Опоздала! Опоздала! — орал опаздывающим, даже если это был сам Родион Михайлович, руководитель лаборатории.

А бывало, когда все были заняты и не обращали на него внимания, Рома усаживался на подоконник, смотрел мечтательно в сад и тихонько беседовал сам с собой по-птичьи. Среди трелей и посвистываний вдруг слышалось:

— Лена — птиичка… Лена хорооший мальчик… — нежно бормотал, почти пел Рома.

— Вот скажи, он тебя мамой считает или просто так сильно любит? — улыбалась сотрудница Даша. Лена только пожимала плечами.

Как-то к ним в лабораторию пришла знакомиться новая сотрудница Ирина с другого факультета. Девушка была невысокой, очень милой, с каштановыми кудряшками, собранными в аккуратную причёску. Бывают люди, которые сразу располагают к себе — вот и Ира была именно такой.

Ира знакомилась со всеми, протягивая руку и называя своё имя. Рома, восседая на плече у Лены, внимательно наблюдал. И вот Лена протянула руку. Рома слетел с её плеча, бухнулся на руку Ирины и начал космический флирт:

— Рома я, Рома! — кивала птичка, распушив крылья.

— Ира, — девушка, улыбаясь, сделала шутливый книксен.

— Рома! — Ира! — Рома! — Ира!

Пять минут реверансов с поклонами и книксенами. Лаборатория рухнула.

С тех пор Ира — вторая звёздная… мама? Нет, Ира — это просто Ира!! (с сердечками в глазах и реверансами). А их дуэт — всего лишь главное шоу биофака!

А теперь про сигареты. Это вообще отдельная космо-сага.

В перерывах Лена, как и другие любители, курила тонкие сигаретки.

А Рома: «О, вкусняшка! Или метеоритный дым такой?» — и тырил сигарету прямо изо рта.

Лена орала:

— Ууубью тебя, пернатый бандит! — гоняясь за птицей, пытаясь отобрать никотиновую палочку.

— Уууубью, ууубью! — невнятно кричал Рома, со всех крыльев удирая с дымящейся трубкой в клюве и пыхтя, как маленький дракон.

Все, конечно, умирали со смеху. Но однажды шалость чуть не обернулась трагедией. Рома спрятался за шкафом, распотрошил сигарету и… сожрал табак. Нашли — лапки кверху, глаза в разные галактики, почти не дышит.

Маленькой птичке много ли надо?

Лена, всхлипывая и не вытирая слёз, пыталась влить ему в клюв молоко, но почти всё проливалось мимо. У всех сотрудников глаза тоже были на мокром месте. «Прощай, наш звёздный крылатый брат…»

Но, немного полежав, Рома распахнул свои ясные глазки, взъерошился, встряхнулся и хрипло, с укором глядя на Лену, проговорил:

— Ууубью!

Затем, шатаясь, как после чёрной дыры, и помогая себе крыльями, поскакал по столу.

На следующий день Лена взяла недельный отпуск — Роме было плохо, и она решила выхаживать его дома. Её, конечно, отпустили: выходных накопилось немало.

Через неделю Рома снова приехал с Леной на работу, но был печален и больше молчал. Но постепенно он окреп, и снова по утрам зазвучало скрипучее:

— Привеет, лююди!

После этого случая Лена честно пыталась бросить курить. Но не всегда же получается… И вот однажды она снова закурила. Едва Рома увидел сигарету, подскочил, выхватил её, вмиг распотрошил клювом и когтями и пропел жалобным, таким тоненько-тонюсеньким голоском, от которого у всех сердце дрогнуло:

— Уубьюю… уубьююю…

И Лена поняла: это не просто вопль.

Это было заклинание, звёздный приговор.

Она подняла глаза к небу и сказала:

«Всё. Никогда. Клянусь Регулом — звездой Ромы».

И бросила. Навсегда. Потому что когда твоя собственная звёздная майна смотрит на тебя как на сверхновую-убийцу — это работает.

Она начала жевать специальные конфетки и постепенно избавилась от вредной привычки… И не только Лена.

Эхо Роминого голоса докатилось и до других:

курильщики вдруг задумались — а стоит ли вообще?..

Словно каждый, кто услышал этот тоненький крик, получил внушительный космический пинок.

На работу Лена ездила на маршрутке, а Рома — в крошечной переноске, в которой помещался примерно как слон в дамскую сумочку. И выглядел он там обиженным императором галактики в ссылке: «Где мой личный шаттл, смертные?»

Если салон был полупустой, Рома мгновенно устраивал телепортацию: щёлк-щёлк — и он уже на Ленином плече, как настоящий пиратский попугай. Голова налево, голова направо, глаза-бусинки сверкают: «Ого, бабуля с авоськой — неужто инопланетный шпион?! Ого, дядя храпит — ну точно чёрная дыра в человечьем обличье! Ого, а вон тот чувак котиков в телефоне смотрит — мой агент на Земле!» Путешествие превращалось в живое ТВ-шоу.

А если народу набивалось, как сельдей в бочку, Рома театрально вздыхал, закатывал глаза и молниеносно нырял обратно в переноску: «Всё, я в домике, не лапайте меня, примитивные формы жизни».

Иногда по работе Лена с коллегами выезжала в горы, окружающие большой город. В такие поездки она, конечно, брала птичку с собой. Там Рома получал полную свободу: летал, словно маленький дрон, изредка облетая всех коллег — проверял, наверное, все ли на месте. Но в основном крутился рядом с Леной. Куда она — туда и он. Как верный пёс, только с крыльями и без намордника.

Коллеги уже не удивлялись: идёшь по тропе, а над головой знакомый шорох и голос из динамика: «Привееет, лююди, смелее, я тут, с вами…»

Лена жила в небольшом доме с садом, и в тёплое время года окно у неё постоянно было открыто настежь — ну прямо портал в личный звёздный сад. И Рома с удовольствием летал по этому саду, расправляя крылышки. И устраивал воздушные гонки с бабочками, пугая соседских котов («Это моя планета, пушистые!»).

А по первому зову Лены «Рооома!» вихрем влетал в дом: «Я тут, я рядом, где мой кусочек яблочка, быстро!»

Так прошёл почти год. Закончились холода, снова наступила весна.

Любовь пахла сиренью и космосом.

Однажды утром Лена впервые пришла на работу одна, без Ромы. Коллектив сразу забеспокоился — все очень привязались к этой взбалмошной и весёлой птице. Но, взглянув на улыбающееся, хотя и немного грустное лицо Лены, поняли: с Ромой всё в порядке.

«Зову птичку из сада, — жаловалась Лена, — а он не летит! Я удивилась — ведь Ромка обычно по первому зову влетал в комнату: “Прибыл, где яблоко, где обнимашки, где мой трон?!”

Выхожу во двор, ещё раз кричу: “Рооома!”

И тут — вжжих! — врывается в комнату ураганом, садится на спинку стула, делает драматическую паузу, типа “я пришёл попрощаться”, и тут же вылетает обратно. Сел на ветку над окном и смотрит на меня, как герой мелодрамы: “Мам, я вырос, мне пора”.

Присмотрелась — а рядом, на соседней ветке, сидит майна-красотка. Грудь вперёд, хвост веером, глаза “ну что, мальчик, полетели со мной навсегда?”

И вот Ромка — то на подоконник, то к подружке, прямо заметался туда-сюда. Короче, типичный мужик: “Мам, я пошёл гулять… но если что, я рядом… но вообще-то я пошёл!”»

Я вздохнула, оставила окно нараспашку, насыпала корма на три майны вперёд — и ушла на работу.

Одна. Впервые за год.

Без своего пернатого чудика на плече.

Глаза блеснули непрошеными слезами.

«Всё. Мой ребёнок ушёл в свободное плавание».

А в лаборатории тут же начался цирк:

— Капитан Рома нашёл себе вторую пилотессу! — радуется шеф. — Пора и ему исследовать новые галактики!

— И испытать настоящее счастье, — пищит Дашка. — Он ведь птица, а не человек!

— Свободу майне! Разрешаю выход в открытый космос! — дурачился другой сотрудник, размахивая пробиркой как флагом.

— Да, — с лёгкой грустью кивала Лена, — может, он сможет построить гнездо и вывести птенчиков.

Хотя и грустно как-то всё это… Такое чувство, будто потеряла что-то очень важное.

Но взрослая я. Отпускаю.

(А сама уже мечтаю, как бы подкупить новую подружку яблоками, чтобы она возвращала моего командира по выходным.)

Шло время. Лена уже давно ходила на работу без своего пернатого чудика, но нет-нет да и рассказывала коллегам о его приключениях.

Дело близилось к осени. Девушка повеселела, снова стала шутить, звонко хохотать над чужими шутками и даже иногда сама запускала мемы по лаборатории…

А потом — ба-бах! — пригласила всю команду на день рождения.

Ну мы и прилетели весёлой толпой, с тортами и подарками, как положено.

Во дворе сразу глаз зацепился за большой резной домик на яблоне, метра три над землёй.

— Ромкин дворец, — улыбнулась Лена.

Немного погодя все уселись за праздничный стол, подняли бокалы: «За Лену!» — и тут в открытое окно врывается метеор — быстрый, самоуверенный… но изящный. Приземляется прямо на спинку стула рядом с именинницей, распушает хвост и выдаёт:

— Привееет, люююди!

— Опоздала? — тут же спрашивает голосом Лены у самой Лены.

— Рома я, Рома! — раскланивается, будто на сцене театра.

Все уже ржут, а он ещё и крылья красуясь расправил — тёмно-серые, почти чёрные, с белоснежными вставками — и раскрыл хвост по пёрышкам, с белыми кончиками. Ну как на конкурсе «Мистер Майна — 1».

Рома очень изменился за это время, стал крупнее и ещё наглее как-то. Ну прям дерзкий лощёный франт! Или, может, баловень?

Его перья блестели, рисунок клюва ярко выделялся на любознательной мордашке.

Только мы открыли рты, чтобы засыпать его вопросами, как из сада — свист, мелодичный, но требовательный. Рома встряхнулся, обвёл нас любопытным взглядом и в мгновение ока исчез в гиперпространстве сада — только лёгкий ветерок прошуршал от взмахов мощных крыльев. Ещё несколько раз Рома прилетал проведать нас, но его тут же «вызывала на ковёр» подружка, никак не давая поболтать с людьми. И Рома с готовностью срывался с места и улетал к ней…

Но и это ещё не конец истории.

Через несколько лет, летом, я снова оказалась у Леночки в гостях. Случайно встретились в городе — и она позвала. Купили вишнёвый пирог, хорошее вино и весело зашагали к её дому. Пока Лена открывала калитку, я с удивлением прислушивалась к шуму во дворе.

На многих деревьях в её небольшом саду красовались деревянные домики, и из них неслись требовательные голоса птенчиков.

— Да у тебя тут целая говорящая колония! — изумлённо ору я.

И тут донеслось с ближайшего дерева:

— Привееет, лююди! — поздоровался Рома.

— Привет, — машинально ответила я.

С другого дерева, уже другая майна:

— Опоздааала? Опоздала?

С третьего хрипло:

— Уубью! Ууубью! — а потом тоненько и жалобно:

— Ууубьююю?..

— Ну ничего себе! — восхитилась я.

— Вот так и живём, — засмеялась Лена.

И вдруг среди птичьих трелей ласково и тихо-нежно:

— Лена — птиичка… Лена хороооший мальчик…

Но тут же Рома-старший, уже сидевший на плече у Лены, гордо перебил:

— Рооома птичка! Рооома — хорооший мальчик!

— Это ты их научила? — спрашиваю я, уже хихикая.

— Нееет, — смеётся Лена, — это Ромка их всему научил. Он с птенцами болтает нон-стоп, пока они растут, вот и вырастают уже такие разговорчивые…

— Но ведь шум какой от птиц! — удивлялась я, когда мы уже сидели за столом, обмениваясь новостями.

— Да я привыкла, и мне нравится, — отвечала Лена. — Зимой ещё громче — птенцов нет, вот и устраивают радиоконцерты на всю галактику. «А Ромка полностью переселился в свой домик, — продолжала Лена, — он и зимой там живёт, вместе с Кларой, своей подружкой. Правда, подкармливать надо, но это не проблема. Теперь только когда тепло и окна открыты, Ромка залетает в дом иногда…»

В голосе Лены промелькнула грустинка… — И это что, все Ромкины дети?

— Да нет, здесь полно чужих птиц, — хмыкнула Лена. — Половина не разговаривают, только поют да свистят.

А наши уже тоже по всему городу летают. Я слышала «Привеет, люди» даже в парке Горького, хотя это очень далеко от нас. И ребята с работы слышали как-то в горах: «Лена — птичка, Лена — хороший мальчик», — веселилась девушка.

— С ума сойти! — окончательно обалдела я.

«Мы с Ромкой уже давно не строим им домиков, — вдруг улыбнулась Елена, наблюдая за моей реакцией, — майны сами вьют себе гнёзда у соседей во дворах. В нашем просто уже негде!»

Я непонимающе уставилась на неё.

— Да-да, — хохотала она, — моего парня тоже зовут Рома. И Рома обожает

Рому. Они души не чают друг в друге, — добавила Лена…

Вот такая удивительная история…

Птичка Рома знал очень много слов, я поведала только его самые любимые, которые он повторял чаще всех остальных.


Эпилог:

С тех самых пор иногда можно было послушать, как где-то в вышине над городом летали майны и выкрикивали свои смешные заклинания:

«Привееет, лююди!»

«Опоздала?»

«Лена — хороооший мальчик!»

и даже грозное «Ууубью!» — тоненьким голоском… От которого прохожие то хохотали, то вздрагивали. И ещё многое другое…

Город будто проснулся: теперь он был официально говорящим.

А на яблоне, как на троне, сидел старый мудрый Рома. Он наблюдал, как майны захватывают город, и хитро посвистывал:

«Никогда не поднимайте голых птенцов с земли. Они могут захватить ваши сердца. И, возможно, весь город…

Проверено лично».

## Глава 2

### «Заголовок 2») — Из жизни зоопарка. Реальная очень грустная история

Мир снов — это не зеркала. Это чёрные дыры, через которые души зверей и людей иногда касаются друг друга так сильно, что искривляется сама ткань пространства. И времени…


На одной маленькой голубой планете, в зоопарке города Алматы, жил-был уссурийский тигр по имени Бархат. Огромный, красивый и такой яркий, что больно смотреть: огненно-рыжий, с чёрными полосами... Будто кто-то провёл углём по пламени.

А ещё он был редкостным проказником.

Было у него такое любимое развлечение. Коронный номер. Зверь прятался за толстым старым деревом в вольере, поджидая посетителей. А потом — бац! — оранжево-чёрная молния вылетала из ниоткуда и с рёвом всей своей тигриной мощью врезалась в решётку прямо перед носом у человека, зависая там. Железные прутья сотрясались от могучего удара, а хищник издавал оглушительный рык, гипнотизируя «жертву» взглядом.

Даже у нас, сотрудников зоопарка, знающих все его фокусы, сердце уходило в пятки. Что уж говорить о посетителях, не ждущих таких «цирковых трюков»...

И ещё он умел смотреть ТАКИМ взглядом, будто сейчас вырвется и заберёт твою душу на прогулку по космосу.

В общем — люди визжали, дети плакали от восторга, мамы хватались за сердце, а потом все хохотали и снимали эту яркую жуть на телефоны.

Чтобы никто не схлопотал сердечный приступ, на дорожках поставили таблички: «Тигр бросается на решётку».

И мы частенько наблюдали, как люди робко подходят к ограде.

И Бархат неизменно устраивал своё шоу.

Некоторые, особенно мамочки с детишками, благоразумно отходили подальше и любовались красавцем издали, подходя ближе уже после «представления».

А я… я каждый день проходила мимо него — и на работу, и с работы.

И каждый раз с восторгом, смешанным с опаской, смотрела, как он бесшумно стелется следом за мной вдоль прутьев…

Иногда мне казалось, что решётки растворяются, а Бархат крадётся совсем рядом... В параллельном измерении? И тогда я, хмыкая, мотала головой, чтобы развеять наваждение.

Тигру это, похоже, жутко нравилось — скользить за мной. Как и мне, впрочем. Несмотря на мои трепетания... Аж дух захватывало!

Но вот однажды звёзды решили, что пора.

И начались сны.

Вообще-то я часто вижу необычные сны, но этот был особенным.

В тот вечер я еле добралась до постели, едва успев переодеться. Ну, бывают у нас, ветеринаров, такие дни иногда, когда устаёшь до безобразия ... «На секунду только… сейчас я…» — и сон накрыл меня с головой.

Иду, как обычно, мимо клетки Бархата.

Взгляд рассеянно пробежался по его вольеру.

Но что это? Замка-то нет! Совсем. Дверь болталась на одной единственной петле: тиннь-тунь, тинь-туннь… А-а, вон он валяется, замочище, как здоровенный дохлый крыс.

А где же тигр?! — застыла я. И тут рыжая молния лихо устремляется — но не на сетку, как всегда, а прямо в распахнутую калитку, именно ко мне! Глаза его полыхнули нестерпимым зелёным огнём. Квазары? — успела подумать я...

Но! Ох, ёлки — ещё миг — и он разорвёт меня на мелкие клочочки! И во мне просыпается дикая жажда жить!

Я развернулась и побежала. Как никогда раньше. Даже и представить себе не могла, что умею так...

— Мимо огромного вольера с косулями, мимо бегемотов, слоновника… Дубас трубит так, что уши заложило, и машет мне хоботом: «Беги, девочка, беги!» И я мчусь. По зоопарку, который вдруг стал бесконечным: вольеры превращаются в планеты, дорожки — в млечные пути.

И вот, наконец-то она! Моё спасение, моя ветчасть. Окончательно задохшись, пулей влетаю в лечебницу и захлопываю дверь, ловко вставляя засов… Я — внутри!

И в ту же секунду с другой стороны на дверь обрушиваются огромные когтистые лапы. Дерево трещит. Я прислоняюсь спиной, держу, дрожу... из последних сил! Всё. Скрежет исчез!

И понимаю: спаслась. На волосок.

Просыпаюсь — сердце колотится, простыня мокрая. И никак не могу понять, где я… И куда делся Бархат?! Потом доходит...

Смеюсь сквозь слёзы: «Ну ёлки, это ж сон, всего лишь сон, пусть и кошмарный.»

Я — дома. Тигр за мной не гонялся… И тут вспоминаю — в нашей лечебнице нет никаких засовов. Только ключ...

И тогда — та-дам — окончательно осознаю: никакой это не другой слой вселенной... Квазары? Вместо глаз? Изумрудные? Ха! Придёт же на ум такое...

Да это только сон… Ура!

Просто сон.

Ржу-ни-магу... Ну и сон!

Наконец, с опозданием, прихожу на работу. Опасливо бреду мимо вольера с Бархатом, неуверенно осматривая замок. Большой, надёжный с виду, висит на месте. Всё закрыто! И вовсе не похож он на крыса. Дохлого!

Просто железяка...

А вот и Бархат скользит за мной. Но в клетке. В своей большой и крепкой клетке. Снова становится смешно. Но до чего же реалистичный сон этот…

День проходит в обычных заботах. Но мне как-то не по себе, и я отпрашиваюсь на выходной.

— Что-то ты бледненькая сегодня и улыбаешься мало, — соглашается шеф, — ладно, отдыхай.

К выходу из зоопарка иду кружной дорогой, подальше от тигра. А в глазах так и мелькают кадры из сна. И я перед возвращением домой гуляю по тенистым аллеям парка Горького, потом смотрю весёлую комедию в кинотеатре — и совершенно забываю про Бархата. А ещё затеваю внеочередную уборку дома, уматываясь до изнеможения. В душе постепенно разгорается надежда: этот кошмар мне сегодня — не приснится!

«Ну-ну,» — думаю себе, укладываясь спать…

Я — снова рядом с клеткой тигра. Замка нигде нет, дверца распахнута. А зверь, вот он — крадётся… Я — бежать! Мелькают разные секции, почему-то несусь мимо обезьянника, хотя он вообще в противоположной стороне. Обезьяны орут, как сирены, лезут по сетке, будто тоже бегут. Подлетаю к лечебнице. Дверь закрыта. Рано, никого ещё нет. Руки трясутся, роюсь в сумке, ключи звенят, падают, снова хватаю.

А Бархат уже сжался в комок, сейчас прыгнет! Пространство искривляется, а сердце моё уходит в пятки… Наконец-то вставляю ключ и со скрежетом поворачиваю его. Дверь распахивается. И я вихрем влетаю внутрь.

Тигр — за мной!

Пока он разворачивается в тесной комнате, выскакиваю обратно, закрываю дверь и всем телом наваливаюсь. Чудовище рычит, рвётся наружу, я еле удерживаю эту хлипкую дверь. Но вдруг появляется щель, и в неё просовывается оранжевая лапа — когти длинные, как ножи.

Я давлю изо всех сил — Оххх — лапа — исчезает. Защёлкнулось!

Внутри что-то падает, разбивается от яростного метания огромного тела в тесном пространстве...

Но я — спаслась!

Утро. За окошком уже светит солнышко… Хорошо, что отпустили с работы, а то проспала бы. Тихо… Но мне почему-то кажется, что Бархат где-то тут, в доме. Хотя и смешно, но, поминутно замирая и трепеща, проверяю весь дом, заглядывая в шкафы и под кровати, даже, фыркая, в маленькие ящики. Чтобы избавиться от наваждения. Бархата нет, конечно же… Однако мне всё равно тревожно — и тогда я еду в гости к моей любимой бабушке Паше.

Бабушка Паша… О-о, это отдельная песня. После второго кошмара я прилетела к ней, вся в слезах и соплях: «Бабуль, меня тигр сожрать хочет каждую ночь!»

А она мне чай с мятой наливает, пирожок с капустой суёт.

И вдруг, выслушав всё про сны, как выдаст:

— Солнышко моё, да ты замуж выпорхнешь у нас! Скоро-скоро, вот увидишь. И ведь уедешь, птичка моя… — ласково гладит меня по голове бабушка.

Я чуть пирожком не подавилась: «Бабуль, какие женихи, если меня полосатый трёхсоткилограммовый котяра по зоопарку ночами гоняет?!» А она только глаза хитрющие щурит: «Тигр-то не просто так бегает, он тебе дорогу расчищает. К счастью».

Я ржу и хмурюсь одновременно: «Но ведь претендентов на руку и сердце нет и вообще не предвидится!»

— Но если так говорит бабушка, — корчу рожицы я. Втайне… И рано мне ещё замуж… Наверное.

Проходит неделя, сон больше не снится. Я успокаиваюсь и снова безмятежно прохожу мимо Бархата, любуясь красивыми, плавными движениями моего любимого хищника.

Как-то поздно вечером, после просмотра интересного фильма, ложусь спать, даже и не вспоминая про тигра…

Стою в шоке — совсем рядом с открытым вольером зверя. Где же он, где Бархат?! Оглядываюсь — нигде не видать. И вдруг слышу хриплый рык. Поднимаю голову и встречаю его пронзительный зелёный взгляд… Прямо в душу. Сидит над вольером — на ветке, которой нет в реальности. Ну точно — нету! Перед глазами — мурашки... Но вот же ветка, листочки шелестят... И он — тут! Лапы свесил, хвост качается. Глаза в глаза. Сейчас прыгнет. Прямо на меня! Смотрю, как заворожённая. И понимаю — всё. Я — пропала! И он прыгает — медленно, как в невесомости.

Я — бегу. Косули, бегемоты, слоны — мелькают мимо. Одним махом перелетаю через ограды, крыши, перепрыгиваю через целые звёздные системы. За мной упорно следует тигр, рявкая время от времени.

И вот лечебница — дверь нараспашку!

На пороге стоит Тимофеич с ружьём-шприцем.

Я пролетаю мимо него.

Тигр крадётся следом.

Но Тимофеич поднимает ружьё и стреляет в зверя.

Бархат падает, полоснув по мне таким печальным, таким затравленным взглядом, что мне становится совсем жутко. Прямо такой обречённый взгляд... Будто я — была его последней надеждой, которая гаснет. Вся боль вселенной.

И, хотя это всего лишь снотворное… и лишь сон, мне дико жаль тигра… Просыпаюсь — и плачу. Потому что это чувство потери — это невыносимо...

Больше мне Бархат не снился.

Потом, месяца через три, мне достали путёвку в Ашхабад, в дом отдыха. Там я встретила весёлого, милого парня и влюбилась без памяти. Вышла за него замуж. И уехала из родного города, с огромным сожалением уволившись с любимой работы.

Перед самым отъездом мы с мужем пришли к вольеру. Я всё ему рассказала — про фокусы, про сны. Он обнимал меня и смеялся: «Ты моя сказочница».

Прошло три года. Я вернулась в родной город с дочкой, маленькой звёздочкой в коляске. Погостить. Она смеётся, ручками машет, глазёнки сверкают. Подходим к вольеру Бархата… Моё сердце трепещет в предвкушении. Я и не знала, что так скучала по этому полосатому чудищу.

Но что это?!

Дверь клетки открыта.

Замок валяется рядом.

У меня всё внутри леденеет.

Точно как в моих снах. До миллиметра. Реальность ускользает… Вот, прямо сейчас из-за дерева вылетит потрясная любовь всей моей жизни... И доест меня наконец.

Сердце — падает в бездну!

Я хватаю дочку на руки, прижимаю к себе, оглядываюсь. Понимая, что с маленьким ребёнком мне не убежать.

А его нет.

И вдруг вспоминается его последний безнадёжный взгляд в моём сне. И становится так грустно, что хочется плакать…

Бредём на ветчасть. Я ставлю на обеденный стол этот дурацкий огромный шоколадный торт. Объятия, смех. Все радуются, расспрашивают о моей жизни, с удовольствием нянчатся с моей доченькой.

А я спрашиваю только одно: «ГДЕ БАРХАТ?!»

И мне, удивляясь и перебивая друг друга, рассказали очень грустную историю: после моего отъезда он заболел. Очень мучился. Вылечить его оказалось невозможным…

— Бархат, бедняжка, очень страдал от болей, — рассказывала наша докторша Лена, — и только вчера…

— Тимофеич усыпил его выстрелом из того самого ружья со снотворным.

— Горячо и уверенно прерываю я её. — Усыпил навсегда.

— Да-а, — растерянно смотрят все на меня.

— С такими-то болями, — вдруг начинает оправдываться Тимофеич… — Да, да, я знаю, — пытаясь сдержать подступающие слёзы, — шепчу я…

— А ты-то откуда знаешь?

Я сидела на табуретке и выла. Не как взрослая женщина, мать, жена... А как девчонка, у которой отняли одно из самого лучшего, что было в жизни. Лена гладила меня по голове, Тимофеич неловко совал чай. А я сквозь слёзы выдавливала: «Он же мне снился… три раза… он прощался… он всё знал…»

И тут я подняла голову и сквозь сопли и смех выдаю:

«Знаете, что самое обидное? Бабушка Паша оказалась права! Я и правда уехала замуж после этих снов! Только жених был не в полосочку!» Все заржали, хотя и ничего не понимая пока. А потом снова загрустили вместе со мной.

И я улыбаюсь сквозь эти солёные всхлипывания и рассказываю всё-всё про сны… Вещие сны!

Коллеги успокаивают меня, говорят, что ничего не поделаешь, жизнь — она и есть жизнь, непредсказуемая…

А в вольер Бархата скоро поселят его сына, тоже Бархата, такого же красавца. Да не одного, а вместе с молодой тигрицей Марусей… — Он оставил после себя чудное потомство, — философствует Тимофеич.

— Значит, жил не зря, — добавляет шеф.

— Жаль только, почему-то, что больше никто-никто не будет устраивать цирковых фокусов, — потихоньку шепчу я сама себе…

И пугать людей до визга…

И я больше никогда не увижу, как огромная оранжевая тень бесшумно скользит за мной...

Перед самым отъездом снова стою у пустого вольера.

Пришла попрощаться со своими.

И с Бархатом тоже. Хотя бы с его тенью.

И вдруг слышу знакомый низкий рык — где-то внутри меня.

Будто Бархат вышел проводить...

«Иди. Живи. Я всё сказал».

А в соседнем вольере уже играет его сын — такой же яркий.

Может, и такой же хулиганский?

Подходит к решётке, смотрит на меня зеленющими глазами. Квазарами? — и я улыбаюсь сквозь слёзы.

С тех пор я просыпаюсь иногда среди ночи.

Потому что чую: кто-то огромный и тёплый дышит мне в затылок. Будто стоит за спиной, близко-близко…

Оборачиваюсь — пусто. Только ветер в форточке.

А может это он?

Мой Бархат.

Мой тигр.

Где-то там, в тигрином раю, за гранью сна, за лесом из воспоминаний.

Прячется за деревом — ждёт, когда я пройду мимо…

Не напугать.

А чтобы поиграть.

Как раньше.

В страшилки.

В догонялки.

В «я тебя вижу»...

И я улыбаюсь в темноте.

Вот такая история.

## Глава 3

«Заголовок 1») Рассказ 3. Стефания «Ну что, смертные, поверили?

Я же королева.

А королевы так просто не уходят» — Из шёпота паутины

Время на биофаке всегда пахнет формалином, свежескошенной травой и лёгким безумием. А в тот год оно пахло ещё и приключением размером со спичечный коробок.

Приехал арахнолог Виталька — здоровенный, улыбчивый, в пыльных ботинках, с глазами, где ещё сияло солнце полупустыни, что окружает Капчагайское водохранилище.

В руках — обычная сумка, но внутри… внутри явно было какое-то чудо.

— Вот вам в ваш зооуголок, — улыбался он, неторопливо вытаскивая из сумки спичечный коробок.

Все сотрудники лаборатории тут же окружили его, пытаясь разглядеть, что в коробочке.

— Э-э, нет, осторожнее! Он шустрый, зараза. Давайте что-нибудь ёмкое, чтобы не сбежал — а то лови его потом!

— Да что там у тебя? — подскакивала от нетерпения Даша.

Быстренько освободили небольшой аквариум из оргстекла, и Виталька одним движением фокусника вытряс на дно крошечного, почти чёрного паучка.

Даша разочарованно фыркнула.

— А ты не фыркай, — тут же засмеялся Виталька. — Это тарантул! Ядовитый паук, между прочим!

И все внимательнее уставились на кроху.

— Ну, не так чтобы очень ядовитый, не смертельно, — добавил специалист по паукам, — но болеть укус будет долго, так что поосторожнее с ним. — Чем кормить? — спросила ответственная Лена. — Я-то знаю, но и ты ещё подскажи.

— Да всем подряд, — улыбался Виталий. — Насекомые разные, кузнечики и всё, что поймаете. Когда подрастёт — мучных червей можно, а сейчас — самую мелочь.

— Та-а-ак, студентов подключим для ловли блох, — пошутил руководитель Родион Михайлович.

Заселение паучка доверили Елене — к любому поручению девушка всегда подходила вдумчиво, ответственно и вооружившись знаниями.

Некоторое время Лена покопалась в дебрях интернета, и вот уже красуется большой круглый аквариум-террариум.

Так началось волшебство.

Студенты — будущие биологи и зоологи — строили паучку дом всем миром. Они азартно таскали песок, землю с сухими травинками, камушки необычной формы и небольшие красивые коряги. Появились даже непонятно откуда взявшиеся большущий кусок торфа и живой крошечный папоротник в горшочке... Из ботанического сада? Неужели стащили!?

И он потом вырос, закрыв половину террариума зелёным облаком. Через час у малыша был дворец. Настоящий. С норкой, с камнями, с тайными ходами.

— Сейчас, пока он маленький, перегородим небольшой участок, — говорила Лена, — а то на таком плацдарме паучок и корма себе не найдёт. А чуть позже, когда подрастёт, перегородку уберём.

— Это ж надо, как быстро и красиво вы всё тут оформили, — удивился Родион Михалыч. — А это что, лианы сухие?

— Да не, — смущался студент Серёжка, — это я кору с сухого дерева содрал, потом помял и свернул в трубочки…

— Ну что, высаживаем? — нетерпеливо спрашивала Дашка. Паучка вытряхнули из маленького аквариума в большой, и он сразу, быстро перебирая лапками, юркнул под корягу. Вместе с тарантулом поместили несколько крошечных кузнечиков на прокорм.

— А как назовём-то? — не унималась неугомонная Даша. — Имя! Имя твоё, паучонок! — весело шутила она.

— Жора, — предложил улыбчивый Виталий, который всё это время проговорил с руководителем. — Эти пауки — большие обжоры, только успевай подавать!

Но Лена — серьёзная, вдумчивая Лена, которая всегда всё знает наперёд, вдруг выдала:

— Стефаний. Давайте Стефанием назовём.

Имя звучало смешно, нелепо и... архаично, что ли.

Стефаний?! — звонко рассмеялась Дашка. — Паук!? Где только ты такое откопала! Уж лучше Жора-обжора…

Но, как это ни странно, прижилось именно «Стефаний». Имя прилипло намертво, как паутинка к пальцам.

Так и звали паучка, не уменьшая и не сокращая. Стефаний — и всё тут. И даже когда выяснилось, что это девочка, никто уже не переименовывал.

Стефания так Стефания. Королева!

Все ещё немного понаблюдали за жизнью в террариуме, но паучок не показывался, и люди разошлись по рабочим местам.

А она росла. И с каждым новым сантиметром всё больше становилась похожа на волшебную диковинку.

Линяла так часто, что старые шкурки складывали в коробочку «на память». А после каждой линьки паучиха приобретала новые краски. То была похожа на оранжевый закат, который кто-то нарисовал мохнатыми кисточками. А то, может, на маленькую тигрицу, которая умеет улыбаться восемью глазами.

И характер — ого-го!

Подходишь к террариуму — она уже несётся навстречу, встаёт на задние лапки и машет передними: «Где мой кузнечик, смертные?!» И тут же получает лакомство на конце пластикового пинцета.

Люди часто брали её на руки: просто подставляли ладонь — и она спокойно заползала. Сначала маленьким паучком, потом огромным мохнатым «паучищем».

Как-то само собой получилось, что ухаживать и наблюдать за ней стал студент Серёжа. Который влюбился в неё сразу. Окончательно и бесповоротно. И даже сменил специализацию, стал арахнологом и начал изучать паукообразных. Он носил Стефанию на руке, как ручного котёнка. А она сидела у него на ладони, перебирала лапками, и казалось — вот-вот замурлычет.

Перегородку давно убрали. Под большой корягой паучиха соорудила из земли и торфа уютное гнездо, где и пряталась во время бесконечных линек. И ничего не ела в это время.

Так прошёл почти год. Весь биологический факультет с увлечением следил за её ростом и развитием. Зооуголок постоянно посещали гомонящие стайки студентов и преподавателей, иногда прямо там проводились лекции.

А потом пришло лето. Пустые коридоры, одинокие окна, тишина. Студенты разъехались на каникулы. Сергей приезжал только иногда — поухаживать за питомицей. А многие сотрудники разлетелись: кто в отпуск, кто в экспедиции — в горы или в лес.

И только Лена осталась на хозяйстве — ответственная, как всегда. Чтобы хранить весь этот хрупкий мир.

И тут в жизни Елены произошли три события подряд.

Сначала к ней в гости приехала сестра с Любой и Вадиком — два вихря энергии в шортах и панамках.

Потом сотрудники привезли для зооуголка полозов с побережья Капчагая.

И третье — девушка захотела порадовать своих любимых племянников и показать им большеглазого полоза. Посадила его в переноску, но по дороге случайно упустила змейку. И полоз… ну, скрылся в неизвестном направлении. Остаётся только пожелать змейке благополучно добраться до горных мест, что вполне возможно, ведь Лена жила рядом с горами и лесом…

Но ведь детишки остались без обещанного интересного подарка. И тогда она решила: а почему бы не показать малышне весь зооуголок целиком? Им же будет интересно…

И вот они приехали к ней на работу. Дети увлечённо и с любопытством рассматривали обитателей зооуголка. Сначала им больше всех понравился большеглазый сцинковый геккончик Паша, но потом они увидели Стефанию — и мир для них сузился до одного террариума. Паучиха только что полиняла, была голодная как волк и яркая как неоновая вывеска. Выскочила из норки, встала в позу «я королева пустыни» — и ребятишки ахнули. Глаза по пять копеек.

Накормив всех обитателей зооуголка мучными червями и добавив ещё несколько выловленных на окошке мух в рацион Стефании, Лена, дав племянникам строгие указания, ушла по своим делам, а ребята остались, чтобы ещё понаблюдать за обитателями зооуголка.

Вообще-то Лена кормила всех, и особенно тарантула после линьки, кузнечиками, саранчой, жуками, выловленными по дороге, но, дабы не травмировать нежные детские души видом паучихи, заплетающей кузнечиков в паутину, решила покормить обычным кормом.

— Мучных червяков всё же не так жаль, как кузнечиков, — думала про себя Лена, уже немного сожалея, что привезла с собой детей. — Ну что же поделаешь, такова жизнь, — философствовала она, — кто-то кого-то обязательно ест…

Ребята, насмотревшись вдоволь на немногочисленных обитателей зооуголка и немного заскучав, решили погулять в саду, который виднелся за окнами лаборатории. Отпросившись у своей тёти, они побежали на прогулку.

И вдруг Вадик увидел в укромном уголке маленького прозрачного паучка, висевшего на тонкой паутинке, прикреплённой к сухому листику. — Давай забросим паучка Стешке, — предложил он, — может, им вместе не так скучно будет, веселее, чем по одному.

— Стефании, — поправила его Любочка.

И они, аккуратно подцепив паучка вместе с листиком, поместили его в пустой коробок, выловленный мальчишкой из кармана, а потом вытряхнули в аквариум.

После этого дети обедали вместе с Леной, ещё полюбовались на жителей зооуголка, заметив ненароком, что маленький паучок сплёл незаметную паутину в самом тёмном углу.

Так пролетел день, и все отправились домой.

По пути Люба с Вадиком рассказали своей тёте про паучка, чему Лена не придала никакого значения.

Наутро Лена пришла с банкой, набитой разными кузнечиками, жуками и другими насекомыми, которых она наловила по дороге. Представляя, как набросятся любимцы на лакомство, девушка подошла в первую очередь к аквариуму с пауком.

Но что это!!! В тёмном уголке аквариума неподвижно лежит, кверху лапками, большая упитанная тушка! А рядом, присмотревшись, Лена увидела останки маленького паучка.

— Значит, она сожрала паучка и умерла! — мелькали мысли в голове девушки. — Как же жалко Стефанию!

И что я скажу всем сотрудникам!? А Сергею! Ахх!

Паучок этот был ядовитым, наверное… Зачем только я взяла с собой детей!..

Я сама во всём виновата! — под конец решила Лена вслух, горько заплакав.

И тут раздалось весёлое, разномастное:

— Здрасьте!

— Привет! — и в комнату ввалились приехавшие с полевых работ сотрудники вместе с руководителем.

— Ааа, вот ты где! — веселилась Дашка, — а мы приехали, а везде всё закрыто!

Но тут они увидели заплаканное лицо Лены.

— Что, что случилось? — посыпались вопросы.

И вот все уже стояли вокруг аквариума и остолбенело смотрели на паука, валявшегося на дне. Даша попыталась перевернуть его, но ничего из этого не вышло.

Лена тут же всё рассказала — и про племянников, и про паучка.

— Да что ж вы такие эксперименты делаете-то, — не требуя ответа, пробурчал Родион Михалыч.

— Ну ладно, чего уж теперь, — добавил он, — бывает…

— Не ешь своих! — пошутил приехавший вместе с компанией работник Борис.

За день в лабораторию наведались все сотрудники факультета биологии, которые ещё не уехали или уже приехали откуда-то.

— Вот, кажется, просто паук, — рассуждал препод по микробиологии, — а как жалко-то! Ведь с малюсенького воспитали! Хорошо ещё, не учебное время сейчас, — добавил он, — а то бы половина факультета была здесь. — А так, к учебному году нового вырастим, — грустно улыбнулся Родион Михайлович.

А к вечеру приехал Сергей, которому кто-то сообщил о происшествии.

— Ну как же так? Ну как же так! — повторял он, пытаясь скрыть слёзы и потирая красные глаза.

И вот зарёванная Лена приехала домой. Она не хотела рассказывать про Стефанию детям, чтобы не расстраивать их, но они вызнали всё своими расспросами.

И весь вечер Любочка плакала, а Вадик задумчиво просидел на скамейке, грустно глядя куда-то вдаль.

На следующий день Лена опоздала на работу, проворочавшись почти всю ночь, а утром проспав всё на свете.

Животных уже покормили, а аквариум с тарантулом стоял, заботливо прикрытый большой тряпкой.

— Девчонки, уберите аквариум в сторонку, — попросил Родион Михалыч, — а то смотреть на него больно. Я уже переговорил с Виталькой, он через неделю привезёт ещё маленьких тарантулов. И будете снова воспитывать...

Жизнь продолжается, — ободряюще подмигнул он Елене.

И тут… из зооуголка раздался громкий вопль, похожий на боевой клич апачи из старого вестерна.

И в лабораторию ворвался Сергей. Лицо в пятнах, глаза горят... и вопил он — на весь факультет:

— ОНА ЖИВАЯ!!!

— Живая она, представляете — живая!!!

Все бегут, толкаются, чуть не ломают дверь.

А там, на тонкой сухой веточке, высоко-высоко, под самым потолком террариума... покачивается… Стефания. Живая. Немножко похудевшая.

Немножко задумчивая. Но живая!

— Вот, кажется, просто паучиха, —

— Да какой просто! Это же Стефания! — растроганно бормотал Родион

Михайлович, — и гляди ж ты, как сразу на сердце легко стало… Лена тут же позвонила племянникам — те завизжали и запрыгали до потолка.

Весь день приходили люди, улыбались, поздравляли сияющих сотрудников.

— Ну это же просто паук, — удивлялись все, — откуда столько радости, почему такой праздник на душе…

Паучиха ещё дня три ничего не ела, сидела задумчиво на коряжке, потом пришла в себя: стала много кушать, часто линять, ещё расти... И становилась всё ярче и красивее (а может, и страшнее — как посмотреть) после каждой линьки.

Племянники Лены ещё не раз приезжали к своей тёте на работу, пока были в гостях. Познакомились с Родионом Михалычем и со всеми остальными. Смиренно выслушав разные поучения с наставлениями...

— Всё, я решил! — горячо объявлял Вадик. — Когда вырасту — буду работать с пауками! А-рах-но-ло-гом! — по слогам выговаривал он новое слово, как заклинание.

— Мне ооочень понравилась Стешка!

— Да Стефания же, — смеялась сестрёнка.

А паучиха качалась на своей веточке, смотрела на всех сверху вниз и, кажется, улыбалась всеми восемью глазами: «Ну что, смертные, поверили?

Я же королева. А королевы так просто не уходят».

И с тех пор на биофаке появилась легенда. О паучихе, которая умерла и воскресла. О детях, которые подарили ей друга... потом сожранного ею...

И о том, как весь факультет плакал и смеялся над «простым пауком». А Стефания жила ещё долго. Стала огромной, яркой, вальяжной. И каждый раз, когда кто-то подходил к террариуму, она выбегала навстречу — как будто говорила:

«Привет, мои люди. Я здесь, с вами...»

Вот такая история…

## Глава 4

«Спасли меня? Смешно. Это я вас спасла — от скуки, одиночества и от лишних петухов в хозяйстве.»

— Лада, рыжая императрица (перевод с собачьего)


Сколько же их, заблудших душ, бродяжит во временных пространствах… И какой восторг, когда одна из них наконец-то причаливает к своему хонки-тонк с видом на вечность!

Однажды одна-единственная секунда решала: жить или нет рыжей душе.

Всё закрутилось с телефонного звонка друзей-орнитологов:

«Мы в горах подобрали добермашку! — взволнованно вещал Саша. — Породистая, умная, послушная, только голодная, словно волк после диеты. В город везём, но поселить некуда — все в квартирах. У тебя же двор — приютишь на пару дней? А мы пока объявления в газеты дадим, хозяев поищем!»

«Окей», — говорю…

Пару дней — это ж не вечность… И друзьям — не отказывают!

Живу я в небольшом доме с резным крылечком, спаниелькой Каринкой и привычкой открывать калитку всем, кто стучится — даже если это сама судьба, переодетая в рыжую доберманшу…

Малина у меня растёт выше головы, а куры — карликовые декоративные курочки, яркие, звонкие, словно живые игрушки — моя личная мотивация для умиления и восхищения. Многие из них ночуют на яблоне, презрительно фыркая сверху: «Вольер? Ха! Это для слабаков…». А утром они носятся по двору, как взбесившийся фейерверк: в вольер — из вольера — цып-цып, держитесь, смертные!

Вечер. Привозят псинку. Выходит — вау: будто с обложки журнала «Доберманы и стиль»: длинные ноги, уши и обрубок хвоста торчком, рыжая шерсть переливается… Да, красотка, если не смотреть на множество репьёв и грязи, конечно. А глаза-то — как два янтаря с подсветкой, рыжие ресницы — метёлки просто. Чудо, в общем.

Села у крыльца, глянула на меня снизу вверх и вздохнула так, что я сразу поняла:

«Пара дней» — это теперь моё новое «навсегда».

И с Каринкой моей подружились в один момент. Пять минут — и уже вместе роют яму под малиной, будто ищут клад или хотя бы косточку от вчерашней колбасы.

Она сама пришла к их привалу, скромненько уселась рядышком со скатертью-самобранкой и пускала слюни на шашлык, ещё отдающий дымком. Собаку, конечно, накормили. А когда выяснилось, что мадам с удовольствием и старанием выполняет команды — «сидеть», «лежать», «дай лапу», да ещё и тянет на породистую — решили взять её с собой, приглядеть за потеряшкой.

По дороге ребята немного поколдовали с кличками — и она неожиданно, с готовностью, отозвалась на Ладу.

После вычёсываний репьёв, купания и частичного опустошения мешка с собачьей едой, что прибыл к ней в придачу, довольное рыжее чудо деловито обследовало все закоулочки новой территории: малинник, яблоню, курятник — всё под прицелом янтарных глаз.

И тут — курёнок. Местный. Размером с булочку, но с характером на полдвора.

Лада застыла.

В янтарных глазах вспыхнуло древнее: добыча.

Она даже чуть присела, прикидывая прыжок.

Курёнок посмотрел на неё так, будто собирался поставить на место.

Не испугался. Не убежал. Просто возмутился всеми своими пёрышками. Лада опешила — не от доброты, а от того, что добыча вдруг оказалась… дерзкой.

Хвост-обрубок замер. Уши дрогнули.

Она не знала, что делать: охотиться, отступить или извиниться.

Курёнок фыркнул, прошёл мимо и даже крылом её задел, как бы говоря:

«Не умничай. Тут куриный порядок».

Так Лада впервые поняла: в этом дворе курята — не еда, а сила, с которой придётся… считаться? Ага–ага…

А потом начались концерты. С элементами хулиганства.

У Лады была одна потрясающая привычка — или, если честно, чистое злодейство ради собственного веселья.

Калитка только скрипнет — и она молнией вылетает из малинника, как чёртик из табакерки. Встаёт на задние лапы, передние кладёт на плечи гостю и грохочет басом прямо в лицо:

— ГАВ!!!

Человек взлетает на метр вверх, сердце делает сальто-мортале, а Лада уже грациозно спрыгивает, довольно сияя оскалом-полуулыбкой: «Ну как, я тебя сделала, а? Оценку ставь!»

А в рыжих глазах так и пляшут озорные чёртики.

Со знакомыми, правда, никогда такого не вытворяла — своих она берегла, как стаю.

И пришлось повесить табличку «ЗЛАЯ СОБАКА». Не для охраны двора — для скорой помощи гостям, которые привыкли заходить ко мне невзначай. На чай. С малиной. Чтобы сердце не прихватило от внезапного кордебалета.

Но это были лишь цветочки. Настоящие ягодки подкрались с петушками. Тогда как раз подрос свежий выводок: семь крошечных ярких петушков с амбициями Наполеона. Так и носились они по двору звонкой разноцветной стайкой — как будто кто-то рассыпал живые конфетти.

Утро. Выхожу на крыльцо… и замираю.

На досках ровной шеренгой лежат семь петушков. Вернее — то, что от них осталось.

А рядом сидит Лада. Мордень — ангельская невинность, прямо нимб светится.

«Я тут просто мимо проходила… они сами… ну или отдохнуть решили.

Навсегда», — читалось в её глазах.

Хозяева на объявления не откликнулись. Пришлось сажать Ладу на цепь — спасать остатки куриного царства.

Во дворе стояла старая будка, реликт советских времён: оббитая железом, тяжеленная, как танк.

Лада, похоже, никогда в своей жизни на цепи не сидела. Стоило пристегнуть — сразу съёжилась в дрожащий комочек и посмотрела на меня так грустно-растерянно, будто я у неё последнюю сосиску отобрала.

Сердце защемило… но курочек-то ещё жальчее!

Привязала, вздохнула и ушла в дом по делам.

Минуты идут… и вдруг — тишина.

Подозрительная.

Не по-собачьи.

Я — к будке!

Заглядываю внутрь — и у меня всё внутри обрывается.

Лада забилась в самый дальний угол, как испуганный котёнок. Цепь каким-то чудом обмоталась вокруг шеи в три плотных оборота и глаза тускнеют уже…

Ещё секунда — и прощай, рыжая императрица.

Адреналин ударил в виски. Хватаю эту махину руками, поднимаю вверх, встряхиваю изо всех сил — и Лада вылетает наружу, как пробка из шампанского. Цепь соскальзывает с шеи! Ура! Псина жива! Дышит тяжело, смотрит ошалело… но жива!

Я с грохотом ставлю будку обратно — не веря своим глазам. Подняла железный танк с большой собакой внутри… Сама. Одна. Ну и ну.

«Вот это я, конечно, Халк в тапочках», — пролетают мысли.

Потом приезжают орнитологи — трое здоровенных мужиков.

Рассказываю им всё. И прошу будку чуть подвинуть — встала косо, дорожку к калитке перекрыла.

И вот они втроём, кряхтя, матерясь и пыхтя, еле-еле волокут эту гробину.

И сколько я ни доказывала — так и не поверили, что я, маленькая худышка…

Да ещё и с Ладой внутри…

Ладу перевели в сарай, гулять — строго со мной.

А потом объявился «новый хозяин» — егерь из заповедника, где обитают сайгаки и вольные ветра.

И вот настал день прощания. Мы с Каринкой стоим у калитки, смотрим, как машина отъезжает, поднимая пыль… И вдруг — в заднем стекле рыжая морда.

Лада плакала! По-настоящему: губы расквасились, нос повело в сторону, глаза полны такой муки и безнадёги, как у потерянного ребёнка на вокзале.

И всё внутри меня перевернулось.

— Стойте!!! — ору я во весь голос.

И Каринка взвыла жалобно в унисон.

Но машина уже свернула за угол. И тут я вспоминаю — у меня же есть телефон!

Телефон выскальзывает из рук, падает, я поднимаю, снова роняю, наконец набираю:

— Не увозите её! Я забираю! Моя она, моя императрица!

На том конце Саша хохочет:

— Да что ж ты ревёшь-то… Ладно-ладно… Я знал, что так и будет. Возвращаемся!

Машина снова во дворе. Дверцы нараспашку.

Лада визжит от радости, прыгает, облизывает меня, Каринку, Сашу, всех подряд — слюни и любовь рекой.

А я стою, вытирая слёзы… Неужели от переполняющего счастья? Друзья подкалывают напоследок, смеются, машут руками и уезжают довольные — будто вернули на место важную деталь вселенной.

Заходим во двор. Лада подходит к вольеру, смотрит на кур долго, серьёзно.

Крошечный петушок-патриарх, похожий на цветной шалашик — верховный родитель почти всей стаи, вдруг пропел свою тонкую флейточку — Лада вздрогнула, уши дёрнулись. И всё.

Крышу над вольером строить не пришлось — больше ни одной курицы не тронула. Наоборот, охраняла выводки от наглых котов, ворон и даже от соседского мальчишки, что однажды полез за яблоками.

А через месяц можно было видеть удивительную картину: Лада спит на солнышке, раскинувшись во весь рост, а на ней, как серпантиновые блёстки на рыжемковре, дремлют несколько курочек — иногда сонно поклёвывая что-то в шерсти «страшной злой собаки».

Ух ты! Симбиоз такой получился? Похоже, да…

В заповедник увезли другую собаку.

Лада осталась со мной. Навсегда.

А я до сих пор не понимаю, откуда взялась та сверхъестественная сила поднять железную гробину. Да ещё и вытряхнуть из неё большую рыжую доберманшу одним движением…

Видимо, когда решает душа — будка весит меньше, чем рыжая слеза.

Любовь с первого «ГАВ!» — это когда малинник становится троном, куры устраиваются на добермане, как на спа, а ты вдруг понимаешь, что в доме появилась не собака, а новая форма жизни: рыжая, шумная и категорически незаменимая.

Конец.

И да, я тоже не знаю, кто тут кого приручил — не спрашивайте.

## Глава 5

«Никогда не спрашивай дорогу у стада без пастуха.» — Алтайские хроники выживания


Когда-то мы жили на Алтае, в посёлке Кокши, в небольшом доме с печкой, где всегда пахло свежими дровами и уютом деревенского логова.

Напротив нашего дома тянулся берёзовый лес — полный грибов, ягод и весеннего берёзового сока...

Алтай казался нам волшебным, просто потрясным миром: горы, почему-то синие по утрам, высились сказочными замками; речка звенела, как живая дорога; лес хранил вечные тайны. Но даже в этой дикой благодати нас вечно тянуло куда-то.

И хотя мы и так жили на природе, частенько выезжали в походы. То на рыбалку, то за яблоками, а то просто туда, где красота не такая, как у нас, иная…

Мой супруг Саша знал одно тайное место.

Недалеко от Кокши раскинулся заброшенный сад. Когда-то там выращивали яблоки, груши, сливы, вишни — и ещё много всего! Но потом люди перестали ухаживать, наверное просто уехали куда-то. И сад одичал, превратившись в первозданный фруктовый рай. Настоящие джунгли малины, смородины, крыжовника — всё вперемешку, опутанное запущенными ежевичными плетями. Словно колючей паутиной. Настоящее непроходимое богатство!

Местные постоянно ныряли в этот чудный ягодник, набирая всего, чего только душа пожелает и пузо вместит.

А наша семья, если уж выезжала, то надолго — на несколько дней, а то и на недельку, с палатками и ночёвками. Вместе с друзьями… Чтобы вечерком допоздна травить разные небылицы под дымок костра, а на рассвете просыпаться от пения птиц и запаха росы.

В тот день мы с моей дочкой Элей решили прогуляться. «Давай новые тропки разведаем», — сказала я. Она кивнула — глазки блестят. И мы пошли по еле видимой тропинке, конца-края которой не видать. Через кусты, цветочные полянки, через мелкие ручьи с шаткими деревянными мостиками. Солнце в зените, обедать пора, а мы всё идём да идём.

И тут стало совершенно ясно: заблудились!

Что же делать? — думаю, — спросить-то дорогу не у кого.

Вдруг из-за пригорка показалось стадо — коровы пасутся вольно, сами по себе, и ни души человеческой не видать.

— Мам, а если волки? — шепчет Эля. — Где пастухи коровьи? Мы бы у них дорогу спросили.

— Подойдём ближе, — говорю. — Может, кто-то есть. Может, пастух в травке там спит.

Стали потихонечку подходить к стаду.

И тут — рык. Громкий. Дикий. Как гром среди ясного неба.

— Маммаа… — прижимается ко мне Эличка, маленькая ручка дрожит, схватившись за меня.

С краю поляны, где паслось стадо, из-за пригорка разворачивается в нашу сторону — он. Чёрный бык. Огромный. Рога — как кинжалы. Глаза — тлеющие угли. Поворачивается. И идёт. На нас!

Ноги понесли сами собой — инстинкт сработал мгновенно. Но бык, видимо, решил по полной программе рассчитаться с непрошеными гостями. Тяжёлый топот приближался. Такой грохот за спиной — аж земля дрожит! Под огроменными копытами...

А нам уже ни вдохнуть, ни выдохнуть — лёгкие просто огнём горят...

— На дерево лезь! — кричу дочке из последних сил, подбирая палку с дороги.

— Нееет! — машет она головёнкой.

Смотрю — сама что-то с земли хватает!

«И ведь не полезет на дерево, — мелькают калейдоскопом мысли, — тоже сражаться с быком кинется! А вдруг рога... А если...» И волосы дыбом от жутких картинок.

— Вместе на дерево лезем! — хриплю я, совсем задыхаясь. — Воон к тому, большому!

Вдруг смотрим — река блеснула вдали! Мы туда — с новыми силами, сквозь кусты.

«В воду бык не полезет ведь за нами, — мелькает в голове, — а плавать мы обе хорошо умеем...»

Над рекой накренилось дерево. Половина корней крепко держится в земле, а половину водой размыло — и они торчат голыми толстенькими узорами над речкой. Разлапистый ствол колышется по-над поверхностью, а ничуть не пострадавшие зелёные ветви раскачиваются над самой водой. Как по команде: Эля вперёд, за ней и я — взлетели на ствол. Сидим, никак отдышаться не можем, сердца стучат в унисон. Бык тоже попробовал ступить на ствол, да тут же равновесие и потерял, чуть в воду не бухнулся. Улёгся тогда он рядом с деревом, посматривает на нас чёрными глазами… Чёрными, а не красными, оказывается… Ха! Со страху показалось? И травку вокруг себя мирно щиплет.

Смотрим: дерево усыпано ягодками тёмно-синими. Тёрн — всплыло в памяти. Так и сидели почти до вечера — бык на берегу, мы на дереве. Зато ягод наелись от души, кисленьких и терпких! Да ещё сухарики в сумке припасены были — хрустим тихо, переглядываемся и смеёмся шёпотом.

Чтобы не привлекать внимание быка — а вдруг да забудет про нас...

Раза два пробую спуститься — но бык тут же вскакивает, бьёт копытом. И низко, угрожающе порыкивает. Будто бы и не бык это вовсе, а... медведь, например!

Потом наконец-то заявился пастушонок — мальчишка лет двенадцати. Он отогнал быка, который сразу его послушался и потрусил фыркая к коровам.

И рассказал, как добраться обратно — по звёздам и по речке.

Уже в темноте доплелись до стоянки, где все в крайнем волнении бегали вокруг да около, беспорядочно выкрикивая наши имена.

В лагере — крики, объятия, слёзы, щедрая ирония друзей. Саша...

— Даа, — протянул он после нашего рассказа, — понятно, почему пастух — мальчишка. С таким-то быком и волки все разбегутся, никаких сторожей не надо!

На следующий день мы на машине съездили туда. Пока мальчик Ваня наливал нам свежего молока, бык бил копытом совсем рядом, сердито косясь на нас чёрным глазом — неужели помнил?..

Вот такие приключения случились с нами на Алтае.

А я до сих пор помню вкус тёрна — терпкий, кисленький, как сама жизнь. И тепло Элиной руки в моей ладони. И как сердце грохотало — не от страха.

От любви. К ней.

И к этому дикому краю тоже. Несмотря на безумные приключения...

## Глава 6

«Заголовок 1») Рассказ 6. Спасите! или Как рождаются легенды

«Заголовок 2») Про зверей или про людей - вот в чем вопрос...

Между оранжевыми восходами, пропитанными запахом лекарств и утренними перекличками павлинов — на весь зоопарк — начинался каждый мой день в большом зелёном городе Алматы.

Я работала в зоопарке на ветчасти и, честно скажу, ходила на работу как на праздник: с фейерверками событий, бесплатными чудесами и мыслями, будто устроилась не на работу, а в сказку, где за это хобби ещё и зарплату платят.

Там, среди вольер и клеток, кипели истории почище голливудских сценариев.

Павлины устраивали любовные драмы, тряся хвостами — кто кого перекричит, кто ярче блеснёт. Беременная бегемотиха впадала в бунт из-за открытой калиточки. А один попугай как-то сам себя избавил от одежды, оставшись совсем голым. Но всё равно гордым! Как голый король из сказки…

Снял с себя всё до последнего пёрышка! Ну почти! До спины своей и головёнки так и не смог добраться…Так и торчали несколько выживших перьев.

А ещё бывали странные вещи иногда. Тихие. Звенящие от напряжения реальности. Вот и тигр Бархат каждое полнолуние смотрел в небо — будто вспоминал джунгли или сигналы из параллельного мира. Лама по имени Милка метко плевалась печеньем — не просто в кроссовки, а прямо в душу. А белая медведица Снежана коварно смотрела на замирающих рядом с ней людишек, гипнотизируя взглядом...

И тогда приходило странное ощущение: это мы за ними наблюдаем… или они нас сканируют? Как пришельцы. Как те, кто понимает нас лучше, чем мы сами.

В зоопарке цвели не только жасмин и невозможности — цвели истории. Смешные — до икоты. Страшные — до мурашек. А некоторые — такие загадочные, что превращались в легенды. Про зверей? Может быть. Но и — про нас. Про человека разумного, с его вечными косяками, иллюзиями и попытками казаться умнее всех.

Но как бы то ни было, перед вами — свидетель и немного соучастник всех этих событий.

И произошедшая при мне история из зоопарка вполне реальна... Смешная, поучительная и с оттенком мистики.

В экстремальных ситуациях, когда что-то надо решать быстро, вот прямо здесь и сейчас, нет-нет да и проявляются необычные таланты. Тихоня вдруг становится ниндзя.

Бухгалтер — экзорцистом.

А веттехник — героем дня.

(Ещё одну такую историю я обязательно расскажу — но позже. Когда ветер в листве над совиным вольером шепнёт: «Начинай…» )

А пока — вот он: город Алматы. Зоопарк. Просторные аллеи. Фазаны, львы и павлины на утренней дискотеке — будто соревнуются, кто кого переорёт . А может, и не «будто»… Аромат лекарств и запах свежего чуда. Девушка в белом халате, с блестящей биксой в руках (круглым медицинским ящичком из нержавейки) и сердцем, полным предчувствия. И все мы — под одним небом, где звери не просто живут. Они наблюдают.

Они помнят.

Они смеются.


Когда всё случилось, я немного опоздала — просто автобус, на котором добиралась, застрял в пробке. Подхожу к зоопарку со стороны служебного входа, к большим воротам, куда обычно завозят еду для животных — тонны всего. Для большого зоопарка.

Гляжу — ворота нараспашку. А на дороге голосуют наши сотрудники и просят водителей, проезжающих мимо, поворачивать в зоопарк: «Эй, братцы, помощь нужна!»

Я очень удивилась — за три года практики такое было впервые, — но не стала задерживаться с расспросами и, как опоздавшая на последний звонок, поскорее понеслась на ветчасть.

Не доходя до секции с бегемотами, носорогами, тапирами и слонами, слышу — гудят в унисон машины, словно рой рассерженных ос.

— Да что такое-то! — думаю, аж душа замирает.

Мчусь туда, тем более по пути. Пока добежала, гудки прекратились, и автомобили друг за другом потихоньку выезжали обратно, в сторону ворот.

Смотрю — идёт главврач и посмеивается, как будто только что самый классный анекдот услышал. Дошагали мы с ним до ветчасти. А тут уже собралась вся наша ветеринарная братия. В ожидании сенсации.

И вот что выяснилось: весь зоопарк разделён на секции. Птицы в одной, бегемоты и тапиры — в другой, у хищников своя территория. На каждой секции ночью дежурил и за всё отвечал определённый сторож. А владения крупных кошек и бегемотов охранялись вместе одним работником.

И трудилась там ночной порой бабушка.

На секциях красть было нечего — разве что тигра кто в карман засунет? Или слона спрячет под пальто? Абсурд, конечно.

Поэтому охрану спокойно доверили бабушке — не из спецназа, не с каской, а в вязаной шапочке и сумкой, в которой лежали бутерброды. Вместо меча и двустволки.

Её задача — следить, чтобы всё было закрыто, посетители не задерживались допоздна, и чтобы никто не устраивал романтических пикников у вольера с тиграми.

А если вдруг случалось происшествие? Ну, например, тигр начинал петь караоке или слон пытался сбежать в город на метро — достаточно было взять рацию или телефон — и сказать: «Товарищ начальник, у нас тут… небольшое оживление».

Ничего героического, обычная рутина.

Бабушка против хаоса...

К вечеру охранница обошла аллеи, проверила замки на клетках и вольерах, просканировала — не бродят ли заблудившиеся посетители по дорожкам. Везде было спокойно — и старушка, ещё погуляв чуток, отправилась в подсобку поспать на диванчике, укрывшись старым пледом.

Бабушка была мааленькая такая, щупленькая, прямо-таки прозрачная, как бабочка в тумане. Иногда, когда она бродила по аллеям, еле семеня тоненькими ножками, казалось, что её ветром качает, словно сухую тростинку на болоте.

Ночью бабушка ещё раза два прошлась по вверенным ей местам. Везде тишина, только иногда лев или тигр рыкнет вместо ночного радио. Так и пролетела трудовая ночь.

А с утра пораньше взяла она связку ключей от клеток — большую такую — и направилась проверять, всё ли в порядке на охраняемой территории, не случилось ли чего за ночь.

На секции бегемотов, в вольере с бассейном, жила бегемотиха Машка. Она привыкла, помимо сытной кормёжки, получать от работников и посетителей подачки — то хлеба кинет кто-нибудь, то печеньку, а то сочное яблочко. И при виде любого человека Машка распахивала огромную розовую пасть во всю ширь — от неба до земли, казалось...

Да ещё вот-вот у неё должен был родиться маленький бегемотик. Машка была беременной и выглядела необъятнее обычного — эдакая почти круглая гладкая гора на ножках. Вечно полная надежд и аппетита.

Между тем в бегемотнике первый день вышла на работу новая сотрудница — молодая, растерянная. Ей всё показали и объяснили, но она позабыла закрыть на крючок маленькую, незаметную калиточку для работников... Калитка вела из вольера прямо на аллею зоопарка, где обычно гуляли дети и мамы с мороженым. Рано утром Машка протиснулась через неё — почти разрушив — и вышла на свободу, фыркая от восторга.

А бабушка как раз шла в сторону этой аллеи, чтобы проверить бегемотник. Едва свернула за угол — смотрит: на неё идёт огромная бегемотиха, как танк из «Мадагаскара».

А Машка, заметив человека, сразу раззявила пасть во всю ширь — в надежде на вкусненькое с утра пораньше. И, тяжеловесно перебирая копытцами — бум-бум по асфальту, — галопом рванулась к бабушке.

Тут сторожиха не растерялась ни на секунду: да ключи-то туда и закинула, прямо в эту необъятную розовую пасть — «На, жуй, чудовище!» Потом вмиг развернулась, взвизгнула пронзительно:

— Спасите! — и бац! — полетела...

Рядом, напротив бегемотника, жили косули в большом вольере, засаженном деревьями и кустами. Вольер был обнесён двухметровой сеточной оградой с очень мелкой сеткой. Перелезть через неё ну просто нереально было — ни взрослому, ни ребёнку.

И вот бабушка одним махом перемахнула через эту высоченную ограду — прыг-скок-бух! Как акробатка из цирка! И уселась за ней, дрожа, горестно вздыхая и обмахиваясь платочком: «Ох, батюшки...»

А Машка ключи пожевала — «Фу, невкусно, фу, ржавчина!» — и выплюнула их на асфальт. Направилась было дальше гулять по аллее — к ларьку с мороженым? — но вдруг со всех сторон стали съезжаться и гудеть машины, почти наезжая на неё: сирены воют, двигатели ревут! Хаос!

И тут раздался знакомый голос — звала Яна, Машкина фаворитка номер один. Та самая, что частенько забиралась подружке на спину и каталась на ней, как на пони. Ну, на пони в 1500 кило… А бегемотиха с удовольствием возила её… Просто так — от чистого сердца и по доброте душевной.

И вот орёт Яна во весь голос:

— Маша-Машка-Марь-Ванна! Домой! Хватит ерундой заниматься — бунтовать на заднем дворе. Кушать подано — яблоки, бананы, всё по списку. Давай сюда, а не то сама всё слопаю!

Машка вздыхает:

— Лааадно… — и снова с трудом втискивается обратно через ту же калитку, начисто снеся её, — в свой уютный и безопасный вольер с бассейном и любимой Яной.

А бабушка в тот же день уволилась — больше не захотела работать в зоопарке сторожем.

— Пущай молодые пашут тута, ни в жизь сюда ни ногой! — насупившись, бормотала старушка, пока её осторожно выводили из косульего вольера.

А мы тут же аккуратно обработали Машке царапину на боку — ту самую, от калитки — антисептиком. Пока Яна баловала её горой яблок и морковки. Чтобы наша красавица не заболела, а её малыш-бегемотик родился крепким и здоровым. С криком: «Я — чемпион» — и сразу в бассейн…

А по зоопарку с тех пор стали ходить легенды о старой-престарой бабульке, мгновенно перемахнувшей двухметровый забор. Иногда экскурсоводы рассказывали посетителям об этом случае, показывая косуль за высоким ограждением и сам забор: «Вот тут она взлетела, ну как ракета!» Удивляя и восхищая людей до аплодисментов.

Многие работники и даже посетители пытались на спор перепрыгнуть или перелезть ограду — лезли, карабкались, но никто не смог повторить. Правда, однажды подросток Серёжка, сынишка одного из работников, принёс специальную палку для прыжков — так называемую «кузнечик» или пого-стек — и с хохотом перемахнул. Чуть не став ковриком под копытами разъярённого косулиного защитника Дёмы. Еле успел нырнуть в калитку, которую тут же распахнул работник — благо, ключи при нём были.

Дёма только фыркнул — разбивая пого-стек в щепки:

«То бабуля прилетает, то мальчишка на палке... Цирк, а не вольер».

Но этот прыжок всё равно не признали официально: бабушка прыгнула без всяких там палок и гаджетов — чистый адреналин и воля к жизни!

Так она и осталась легендой зоопарка. Просто бабушка.

И всё-таки — супергероиня.

В общем, если вдруг станет адски жутко — вали срочно. Или лети... как бабуля.

Пока в ком-то рядом не проснулась зверюга. Покруче любой бегемотихи...

## Глава 7

Смешинки из зоопарка.

«Настоящая свобода — в умении смеяться и каждую минуту превращать в приключение». — Хроники ветеринаров


На секции птиц обитал попугай Жаконя, серый жако. Одет он был в светло-серые пёрышки, и только хвост был красным, словно это кусочек зари посреди грозовых облаков.

Вылупился он и вырос здесь же, в зоопарке, и с птенчика был совсем ручным — словно плюшевая игрушка, только с перьями и характером. А слов-то знал сколько! Иногда казалось: вот-вот попросит печеньку по-настоящему, по-человечьи...

Но вот летать — увы, не сложилось. В неволе, как ни старайся, крыльям особо не разгуляться: даже самый шикарный вольер — не джунгли и не саванна, и даже не тропический лес. Так, маленькая тренировочная площадка.

И вот однажды утром к нам притащили Жаконю в таком виде, что хоть стой , хоть падай: практически голого! Перья торчали только на голове да на спине жалким «ёжиком». Там, куда клюв не дотягивался.

— Приходим мы на работу, — вспоминала птичница Маша, — смотрим, а этот артист сидит на жёрдочке, важно так, самодовольно улыбается во все клювы и с азартом выдёргивает последние перья! Весь пол усыпал ими, будто снег серый выпал!

Ну, я его тут же подхватила — голенького-то — и бегом к вам.

Хорошо, что весна тёплая, а то бы простыл ещё наш красавец…

— Ага, голый король прямо? — хихикнула докторша Елена.

И мы срочно нацепили на него воротничок, чтобы не смог доставать до перьев своим солидным клювом, и прописали витамины. Постепенно Жаконя начал зарастать свежими пёрышками и перестал их выдёргивать.

Вскоре и воротник сняли — свобода!

А пока шёл процесс отращивания «костюмчика», птичка развлекала нас по полной программе.

Во дворе ветчасти раскинулось огромное, ветвистое дерево — прям настоящий зелёный небоскрёб для пернатых.

И с самого утра мы выпускали туда Жаконю: кормушка на одной ветке, поилка на другой — сервис на уровне! Он скакал по веткам как акробат, вверх-вниз, сверкая почти отросшим ярко-красным хвостом, точно знаменем, и неустанно всех передразнивал."

То на нашу визгливую собачонку Белку её же голосом с нижней ветки тявкал так, что сама Белка подпрыгивала от изумления, то на Мурку, кошку -мышеловку, мяукал, а иногда рассудительно лопотал тоненьким голоском работницы Верочки.

"А однажды, когда солнышко только выглянуло из-за облаков, с самой макушки дерева вдруг раздался такой тоскливый, заунывный вой, что у всех мурашки по коже побежали.

Так Жаконя развеял великую тайну охранницы Альфы, продемонстрировав её ночное хобби!

Дочь волка и собаки, она таинственной, молчаливой тенью скользила по двору ветчасти. Мы-то уже решили, что Альфа вовсе не умела говорить — даже по-собачьи. Или по-волчьи: за все годы службы ни разу не залаяла, не заскулила даже! А вот поди ж ты — по ночам выходит устраивала сольные концерты под луной, пела тихоня волчьи песни. Свои развлекалочки!" Как-то к нам на лечение попал молодой павлин с повреждённой лапой. Его не стали запирать в клетку, жалея отрастающий шикарный хвост, а, подлечив, отпустили ковылять по всему двору.

Альфа тут же подбежала — посмотреть, кого же это снова занесло к нам. Павлин от неожиданности шарахнулся, да так, что вдруг заквохтал по-куриному «ко-ко-ко!» Видимо, решил, что в такой компании лучше притвориться скромной курочкой.

Потом, конечно, привык к Альфе и уже не обращал на неё никакого внимания: ну подумаешь, ходят тут всякие...

А уже на следующий день мы все просто не знали, куда бежать от двойных воплей со двора. От этой безумной дискотеки!

— Уяяя-я-яяя-яяааввввууу! — оглушительно распевал павлин во всю мощь.

— Явву-уяяяввуууу-ммееее! — неслось с ветвей дерева.

Правда, у Жакони получалось не так громко — голоса не хватало, но зато добавилось задорное блеяние козлёнка, который тоже жил у нас.

Но вы бы видели это блаженство на наших лицах, когда вечно орущий павлин (которому мартовские коты и в подмётки не годились!) наконец-то выздоровел и покинул лечебницу.

Жаконя для приличия ещё немного поорал по-павлиньи, но, не слыша поддержки, вскоре выучил другие звуки и перестал терроризировать округу своими ариями.

Вечерами, когда кто-нибудь из нас подходил к дереву с орешками, попугай тут же слетал с ветки на плечо и гордо отправлялся в помещение — вольная птица при полном пансионе!

Внутри лечебницы он вёл себя как дома: гулял где хотел, болтал типа — что хочу, то и ворочу. И, кажется, рассматривал всех сотрудников как свою личную публику.

Козлёнку, помимо молока, раз в неделю полагалось свежее сено, которое привозили на повозке, запряжённой конём Бураном. Конюх Иван был парень деловой: чтобы не тратить время, подъезжал и свистел — и мы, как настоящая команда супергероев, вылетали открывать ворота.

И вот однажды слышу знакомый свист. Выхожу, открываю ворота... Никого!

— Что за ерунда, — думаю, — мистика прямо! Только закрыла — опять свист, да ещё и фырканье коня впридачу. Гляжу, а это Жаконя! Висит на ветке вниз головой, на одной лапе — и свистит, и фыркает по-конски. Очень даже похоже!

И, главное, смотрит в окно: выйду или нет на очередной концерт?

Посмеялась я и больше выходить не стала.

Так попугай приучил нас, что теперь все свисты и фырканья — его спецэффекты.

И вот — не везут нам траву, и всё тут! — ну хоть тресни! Козлик уже умял все запасы, даже старое, что в углах пылилось. Пришлось идти на хозяйственный двор разбираться.

А Иван, только увидел меня — сразу в атаку:

— Я, — говорит, — два раза вам сено привозил! Свищу, свищу — никто не выходит! Где вы все ходите постоянно?

Тогда я рассказала ему о проделках попугая. Посмеялись мы с ним, и с тех пор Иван больше не свистел, а с улыбкой до ушей заходил на ветчасть, не забывая прихватить угощение для попугая.

А Жаконя, только услышав цоканье копыт вдали, торопясь и помогая себе клювом и крыльями, вмиг оказывался на самой нижней ветке, нетерпеливо перебирая лапками в ожидании угощения: ну, где мои орешки? Пока птица жила в лечебнице, перья у неё росли — хоть на выставку! Но стоило перевести его обратно на секцию, обросшего и красивого — и вот тебе: снова начинал сам себя выщипывать.

— Это он так свою любовь к вам выражает, — хохотала Маша, в очередной раз принося слегка подщипанного артиста. — Хорошо, сразу заметили, а то ведь и зима на носу — как же он без перьев-то?

Так Жаконя и остался у нас навсегда. Перестали мы таскать своенравную птицу туда-сюда — да и привязались к своему фокуснику и весельчаку, к его бесконечным забавным трюкам и выходкам...

— Ты добился своего! — говорила ему как-то Верочка, смахивая невидимую пылинку со стола. — Теперь будешь вечно жить тут, у нас. И не видать тебе больше друзей-попугаев!

Жаконя внимательно слушал девушку, почти свешиваясь с крышки высокого сейфа, хлопая светлыми глазами и чуть покачивая головой, будто дирижёр в такт словам.

— Всегда туут! Жить туууут! — вдруг, кланяясь, ответил он, ну точь-в-точь густым басом нашего шефа…

## Глава 8

«Врач не просто зашивает рану — он помогает