Игорь Витте
S-T-I-K-S. ШЕФ

Пролог

Судьба, удача. Что это? Этот вопрос задают себе не только философы, но и обычные люди. Каждый старается истолковать понятия этих простых, по сути, слов по-своему, с пеной у рта доказывая свою единственно правильную теорию. Но все теории сводятся к одному-единственному утверждению о непредсказуемости как судьбы, так и удачи. И хотя многие утверждают, что судьба предопределена, а удачу, как говорится, за хвост не поймаешь, не является ли это всего-навсего банальным оправданием нашей лени и нежелания бороться? Ты можешь достичь невероятных вершин в своём деле и объяснять это упорным каждодневным трудом, но в один момент ты вдруг лишаешься всего и оказываешься не просто на дне жизни. Ты оказываешься на самом днище, какого не мог представить себе даже в самых ужасных снах. Так что это? Предопределённость судьбы или последствия покинувшей тебя удачи?

А может быть, всё гораздо проще? И всей твоей жизнью просто управляют, ведя тебя, как несмышлёного малыша, за ручку через все взлёты и падения, готовя к чему-то более важному, чем твоя так называемая счастливая жизнь? В любом случае – решать тебе!

Глава 1

Наломанные ветки и обломки стволов давно засохших деревьев почти полностью прогорели, оставив жаркие угли, по которым неторопливо сновали невысокие языки пламени, тщетно пытаясь дотянуться до установленного над ними на камнях капота от какого-то автомобиля. В обгоревшей, прожжённой в нескольких местах железяке теперь вряд ли кто мог опознать именно капот. Но чудом сохранившийся на одной из загнутых граней шильдик завода и глубокое ребро жёсткости посередине, по которому, шипя и пузырясь от температуры, стекал серый жир, всё ещё напоминали о её принадлежности к предмету гордости одних и зависти других членов общества. Теперь её участь свелась к тому, чтобы служить подобием огромной сковородки для приготовления пищи. На вогнутой поверхности шкварчали, чуть подрагивая, словно живые, и брызгая во все стороны серым жиром, несколько больших кусков мяса, от которых по округе разносился манящий, но странный запах. Запах чем-то напоминал знакомый, наверное, с детства всем аромат сочного шашлыка, но с одним необычным отличием. В него вплетался отчётливый грибной аромат с примесью чего-то необъяснимого. Это не был запах жареных грибов, нет. Это был аромат свежесобранных грибов, который можно ощутить, раскрыв полиэтиленовый пакет после тихой охоты. И в этот безобидный, приятный аромат вклинивался чуждый, настораживающий флёр медикаментов и чего-то животного, вызывающего страх.

– Опять кашевар свою бурду готовит, – пробурчал высокий худощавый парень в заштопанной во множестве мест телогрейке, таких же заштопанных брюках неопределённого цвета и растоптанных кирзовых сапогах, лёжа в тени раскидистой ивы.

– Пущай! – сонно отозвался невысокий, плотно сбитый мужичок с бородой, лежавший рядом. – Ты, Шнур, на Шефа не гони! Он, по сути, нас от голода спас.

– Да я чо? Я ничо! – Шнур передёрнул плечами и скривился. – Но как подумаю, чо я жру…

– А лучше было бы, если б ты кого из нас жевал? – Мужичок приподнял кепку, закрывавшую лицо, и глянул на парня. – Или чтоб тебя, костлявого, на суп пустили?

– Да ладно тебе, Зуб! Наговоришь тоже… – парень встал, подтянул завязанные верёвкой брюки, оказавшиеся ему коротковатыми, и, прихрамывая, направился к кострищу.

У импровизированной жаровни суетился пухленький невысокий человек с лысиной, прикрытой повязанным платком от палящего солнца, в довольно приличной, хотя и испачканной одежде, резко отличавшейся от одеяний спутников. Он был одет в некогда светлые брюки, кожаную куртку, под которой виднелась футболка с надписью: «Моя кухня – мои правила!» На ногах – добротные кроссовки, уже не раз испробовавшие местной грязи. Он ловко орудовал большим кухонным ножом, чей вид резко контрастировал с окружающим. Лезвие, явно изготовленное по технологии дамасской стали, имело причудливый узор, ручка из тёмного слоистого дерева, а на торце рукоятки, обрамлённой кольцом из нержавеющей стали, виднелся тиснёный иероглиф. Если бы пухлый не жонглировал им, на лезвии можно было бы разглядеть надпись «Yaxell». Он переворачивал куски мяса, перемещал их по жаровне, постоянно что-то бормоча, словно разговаривая с кем-то.

– Шеф, ну долго ты ещё свою бурду будешь жарить? – Шнур подошёл близко, но держался на расстоянии.

– Бурду?! – повар резко повернулся, разбрызгивая серый жир с кончика ножа, и испепеляющим взглядом уставился на Шнура. – Знаете ли вы, уважаемый, что значит приготовить гончую? Это сложнее, чем готовить рыбу фугу! Кто вам вообще позволил зайти на мою кухню? Вон отсюда, или лишу десерта!

Шеф вернулся к жаровне и, мастерски орудуя ножом, продолжил говорить, явно обращаясь к мясу:

– Нет, ты видел? Он тебя бурдой назвал! Хам! Но ты не сердись, мой хороший, ещё немного – и будешь шедевром!

Шнур покрутил пальцем у виска, развернулся и побрёл к иве, гостеприимно укрывшей его и Зуба тенью.

– Получил? – хохотнул Зуб, наблюдавший за сценой из тени. – Не лезь к нему попусту! Он своё дело знает. Из любой твари такое приготовит, что пальчики оближешь, да ещё с эффектами разными.

– Что за эффекты? – поинтересовался Шнур.

– Ну, вот у меня, к примеру, после его еды меткость выросла. Теперь из своего карамультука со ста метров твари в глаз попаду.

– А… – отмахнулся Шнур. – Мне-то что? Ружья у меня нет. Хотя какой-то эффект есть, конечно, но…

– Ты о чём? – заинтересовался Зуб.

– Да так, пустяки всякие, – отмахнулся Шнур, краснея.

– Ну-ка, ну-ка! – Зуб приподнялся, опершись локтем о землю. – Рассказывай, не томи.

– Да чо ты пристал, как банный лист к заднице? – Лицо Шнура стало пунцовым.

– Я не лист, а ты крестному говори, коль что не так!

Шнур отвернулся, пытаясь скрыть пылающее лицо, но затем резко повернулся и, глядя Зубу в глаза, тихо, словно боясь, что их услышат, сказал:

– Стояк замучил! Как увижу девку, так хоть волком вой! А девок-то – раз, два и обчёлся, да и тех поразобрали.

– Ну, это не из-за его варева, – улыбнулся Зуб. – Это у всех, кто сюда попал, такая беда. Снимай напряжение сам…

– Да снимаю я! – чуть не заорал Шнур. – Так снимаю, что скоро оторву!

– Чо разорался-то? – посмотрел на него Зуб. – Подожди чуток. Сколько там до нового провала? Полгода? Может, в новой партии иммунных девки будут… А оторвёшь – новый вырастет!

– Полгода! – перебил Шнур. – Да я рехнусь до этого!

– Ну, тогда, коль невтерпёж, сходи к Матроне. Она бабка видная и одинокая, – заржал Зуб, скорчившись от хохота.

– Да ну тебя! – махнул рукой Шнур. – Так и знал, что зря сказал.

– Не обижайся! – Зуб хлопнул его по плечу. – А насчёт Матрены – не шучу. Она травки знает, успокоит. А на будущее, может, и приворотных даст, чтоб девки сами к тебе лезли. Только нынешним не сыпь, а то мужики узнают, сами оторвут и будут отрывать, пока не поумнеешь.

– Прошу к столу! – раздался голос Шефа от кострища.

Зуб и Шнур синхронно вскочили и поспешили на призыв, под утробное урчание желудков, которые выдавали такие звуки, что, закрой глаза, показалось бы, будто рядом та самая гончая, недавно подстреленная. Тварь, похожая на собаку-переростка, валялась неподалёку на заботливо подстеленной Шефом траве. Теперь она не выглядела такой ужасной и пугающей. Шеф постарался на славу, разделав тушу монстра, как по учебнику. На почерневшей от крови траве аккуратно лежали почти все части, кроме одной задней лапы, пошедшей на ароматные стейки. Белые, очищенные от мяса кости валялись рядом, как и мясо, не пошедшее в готовку.

– А посуду принесли? – Шеф с укоризной посмотрел на подошедших. – Здесь вам не ресторан, официантов нет. Марш за посудой!

– Так где ж её взять-то? – Зуб уставился на Шефа. – Сроду ничего с собой не таскали.

– Лопух сорви, – посоветовал Шеф, кивнув на большие листья, растущие рядом.

Зуб метнулся к лопуху и, сорвав самый большой лист, подставил его, придерживая обеими ладонями снизу. Шеф ловко подцепил кусок мяса с аппетитной зажаренной корочкой и осторожно, словно драгоценность, опустил его на лист.

– Стоять! – рявкнул он, когда Зуб, давясь слюной и заворожённо глядя на ещё пышущее жаром мясо, начал поворачиваться, чтобы поскорее отойти и впиться зубами в еду. – Куда собрался? Я ещё сервировку не закончил!

Зуб повернулся и умоляюще уставился на повара. Тот пододвинул с середины жаровни консервную банку с булькающей землистого цвета жижей и, достав из внутреннего кармана куртки небольшой бумажный кулёк, свёрнутый из старой газеты, сыпанул из него перемолотых трав. Затем он перемешал всё подобием черпака – большой ложкой на длинной ручке – и полил кусок Зуба этой жижей. В воздухе тут же распространился чудесный грибной аромат.

– Вот теперь всё! – продекламировал Шеф, укладывая на блюдо листик базилика. – Можешь отведать!

– Шеф, а это что? – спросил Зуб, настороженно поглядывая на пахучую, но на вид несъедобную жижу, которая медленно стекала с мяса на лопух.

– Потом скажу, когда съедите! – отмахнулся повар. – Не бойся, Зуб, не отравишься! Ещё добавки попросишь.

Повторив процедуру сервировки с листом Шнура, Шеф достал из сумки небольшую тарелку, выстроганную из цельного куска дерева, положил на неё оставшийся кусок мяса и обильно полил его жижей. Он не пошёл в спасительную тень под крону ивы, где Зуб и Шнур яростно уничтожали свои порции, а уселся прямо у почти прогоревшего кострища, подставив лицо палящим лучам солнца, которые, казалось, хотели испепелить всё на этом клочке земли. Щурясь и улыбаясь чему-то, он поднял голову и тихо, словно не желая, чтобы его услышали, сказал:

– Спасибо!

– Опять шаманит, что ли? – Шнур толкнул Зуба в бок, отчего тот чуть не подавился большим куском мяса.

– Твою мать, Шнур, дай пожрать спокойно! – отмахнулся Зуб, справившись с застрявшим в горле куском. – Что тебе Шеф так покоя не даёт?

– Да странный он какой-то! – ответил парень, разглядывая повара, приступившего к трапезе. – Что за жижу он опять приготовил?

Зуб обернулся и, сверкнув глазами, уставился на почти нетронутый кусок Шнура.

– Ты или жри, или мне отдай. – сказал он, переводя голодный взгляд, то на Шнура, то на его обед. – А жижа… да ты попробуй сначала, язык проглотишь, как вкусно! Жри быстрее! Нам ещё пилить и пилить до посёлка, а день не резиновый.

Последняя фраза подействовала на Шнура отрезвляюще, и он яростно набросился на свою порцию. Застрять среди поля на ночь не улыбалось никому. Шнур уже сто раз пожалел, что поддался на уговоры крёстного и пошёл с Шефом на выгул. Выгул – это была процедура, которую с определённой периодичностью проходили все, кто постоянно жил в посёлке, чтобы предотвратить какую-то лихоманку или трясучку, чёрт её разберёт. Шеф был одним из постоянных жителей, и подошла его очередь. Обычно выгул проходили несколько человек в сопровождении вооружённой охраны для защиты от тварей, делая круг по территории через две деревушки, расположенные по разные стороны от посёлка. Но с Шефом всё было иначе. Они шли по тому же кругу, но вояж затянулся из-за того, что этот полоумный повар потратил кучу времени на сбор травок.

Шнур почти целиком, не жуя, проглатывал откусанные куски мяса. Вкус был фантастический, и не скажешь, что это мясо опасной твари – гончей. Она, конечно, не самая страшная, бывали твари и посерьёзнее, но Шнур их ещё не видел. Он провалился в это странное и страшное место почти полгода назад, проснувшись утром в своём деревенском доме в окружении непроницаемого вонючего тумана и с дикой головной болью. Это была одна из двух деревень, окружавших посёлок Солнечный, где он теперь жил. Как только туман спал, в деревню нагрянули мужики, вооружённые кто чем. Они связали всех, включая женщин и детей, усадили на площадь у сельсовета и молча чего-то ждали. Бабы и дети поначалу выли и кричали, но потом затихли. Затем в центре толпы раздались выстрелы, и, что странно, не было ни криков, ни мольбы о пощаде. Шнур, тогда ещё Володька Бавин, сидел с краю и не видел, что творится в центре, но его сосед Серёга вдруг зарычал, задёргался и уставился на него белёсыми глазами, в которых не было ни капли жизни. К Серёге подскочил невысокий бородатый мужик с обрезом трёхлинейки и, не говоря ни слова, всадил пулю ему в голову. Та лопнула, как арбуз, забрызгав всё вокруг кусками мозгов и кровью. Шнура вывернуло наизнанку, и он с трудом удержался, чтобы не рухнуть лицом в остатки своего ужина. Тело трясло, руки и ноги похолодели, и он уже решил, что его ждёт та же участь, когда чья-то жилистая рука подняла его голову за подбородок. Выстрелы ещё звучали по площади, но на него внимательно смотрели чёрные глаза. Тот же бородатый мужик, застреливший Серёгу, вдруг спросил:

– Ты как, парень?

Шнур растерялся. Как он?! Как, чёрт возьми, он может себя чувствовать, сидя связанным на пыльной площади своей деревни, захваченной какими-то террористами, обляпанный мозгами соседа и ожидающий своей очереди? Но в тот момент он ничего подобного не думал. Дрожащим, отчего-то писклявым голосом он еле выдавил:

– Нормально.

– Хватит жрать! – голос Зуба вырвал его из воспоминаний. – Подъём!

Шнур откинул опустевший лист лопуха с остатками жижи и поспешил встать, оглядываясь в поисках своего сидора.

– Разберите мясо по рюкзакам, – командным голосом произнёс Шеф, кивая на разделанную тушу гончей.

Шнур с отвращением и страхом приблизился к лежащим на траве, чёрной от крови и слизи, которую выделяют мёртвые твари, частям гончей. Хоть она и была дохлой, Шнур боялся даже её кусков, кроме того, прожаренного, что он недавно схомячил. Развязав мешок, он начал аккуратно складывать передние лапы, грудину и хребет, морщась от отвращения.

– Голову! – окликнул Шеф. – Голову тоже забирай!

– На кой она сдалась? – попытался возразить Шнур и тут же получил подзатыльник от Зуба.

– Говорят бери, значит, бери! – буркнул крёстный. – Как придём в посёлок, что жрать будешь?

– Надоели эти твари, – огрызнулся Шнур. – Барон хоть бы на выгул консервов дал! Всё жмётся, куркуль!

– Консервы – это запас! – протянул Зуб, заталкивая в свой рюкзак пластиковый пакет с внутренностями гончей.

Через несколько минут, загасив кострище и справив на него малую нужду, троица бодро шагала в сторону склоняющегося к горизонту солнца. До посёлка оставалось идти часа два, если Шеф вновь не найдёт свои любимые травки. До заката они должны были успеть под защиту бревенчатого частокола, окружающего Солнечный. Идти сытыми было легче, и Шнур то и дело в задумчивости наступал на пятки идущему впереди Шефу. В принципе, он правильно сделал, что согласился пойти на выгул. Посёлок сейчас почти круглосуточно готовился к жатве, и ему не улыбалось таскать брёвна и махать лопатой. А жатва… так здесь называли прорыв тварей из внешнего мира по узкому коридору, открывающемуся в бескрайней черноте, окружающей посёлок с деревнями, который случался каждые полгода. Коридор открывался ненадолго, но пробраться по нему наружу никому не удавалось. Мешала волна тварей, несущихся, как горный поток, сметая всё на своём пути, и слишком короткое время, на которое он появлялся. Никто не знал, почему так происходит, как стеклянная хрупкая чернота вдруг превращается в обычную землю, траву, кусты и деревья, позволяя орде тварей прорваться в их небольшой кусок земли, застрявший, словно остров, в безграничном чёрном океане.

Шнур впервые должен был столкнуться с тварями из той волны. Говорили, что они не сильно отличаются от местных – разве что сильнее, быстрее и, возможно, умнее. Главное, у многих из них был бисер – мелкие шарики, похожие на виноградинки, из которых делали лекарственный напиток на основе самогона или остатков спиртного, добытого после провалов деревень, случающихся раз в год. Без него становилось совсем плохо, ломало, как наркомана. Но стоило выпить несколько глотков, как симптомы улетучивались. Вот и укрепляли частокол, готовили ловушки и ямы для тварей, чтобы не только отразить нападение, но и по возможности наловить их живьём. Это было нововведение, связанное с появлением чокнутого Шефа. Когда он впервые приготовил птиценога – жуткую тварь, которая долго выживала после жатвы, – мужики нашли и прибили её, потому что она наведывалась по ночам к посёлку и утащила единственную корову, забытую вне периметра. Тогда Барон, глава посёлка, преодолев страх и отвращение, первым попробовал блюдо Шефа. Народ привыкал к мясу тварей несколько месяцев, матерясь и плюясь поначалу, но голод сделал своё дело. Так Барону пришла мысль устроить что-то вроде фермы, ловя тварей живьём, чтобы сохранять их как можно дольше. Кормить их было особо нечем, но, по слухам, твари в отсутствие привычной еды не брезговали своими собратьями.

– Пришли, кажись! – раздался голос Зуба, идущего впереди. – Вон уже частокол видно.

За своими размышлениями Шнур не заметил, как они дошли до посёлка. Время пролетело, как одна минута. Он посмотрел вперёд и на фоне заходящего солнца увидел заострённые навершия частокола. Ноги сами прибавили шаг, стремясь поскорее оказаться в защищённом периметре и наконец отдохнуть, завалившись на сеновал. Сегодня его точно не тронут! Он с выгула пришёл, да не просто пришёл, а принёс мясо гончей. Значит, сегодня законный отдых, да и завтра тоже, ведь вернулись они под вечер. А завтра надо сходить к бабке Матрёне. Чем чёрт не шутит, может, и поможет с его бедой. Или дождаться жатвы и надеяться, что кто-то сгинет в когтях тварей, освободив место подле какой-нибудь девки. И тут без Матрёны не обойтись. Так что, хоть так, хоть эдак, а к ней идти придётся!

Массивные ворота в частоколе закрылись за ними, отсекая от опасностей внешнего мира. Всё! Они дома, можно расслабиться и отдохнуть. Вот только от вонючего мяса, оттягивающего лямками сидора плечи, нужно избавиться. Пусть с ним этот чокнутый Шеф дальше разбирается!

Глава 2

Весёлая мелодия будильника с трудом проникла в сопротивляющееся сознание, давая сигнал, что пора бы уже проснуться. Но сознание, всё ещё не отошедшее после вчерашнего, с трудом воспринимало эти откровенно надоедливые сигналы. Оно искало в чертогах памяти то, что могло бы оправдать столь ранний, по его прикидкам, подъём, но вчерашнее возлияние напрочь перекрыло все подходы к банку памяти. Наконец, сознание, прекратив бесполезные попытки взять неприступную крепость воспоминаний в лоб, перешло к более конструктивной тактике. Раз прямой путь закрыт, будем искать обходные пути, в чём помогут любые зацепки. И главная зацепка была как раз в том, что вызвало такое сопротивление или глубокое отрицание сотрудничества со стороны памяти? Сознание чувствовало, что ответ где-то рядом, буквально лежит под ногами, но… Хозяин до такого состояния нагружался в последний раз… а когда на самом деле он был в таком состоянии? Сознание вдруг осознало, что такого в принципе не было в обозримом прошлом. Значит, повод был особым и очень важным!

«Повод, повод… Что за повод такой, что Гриша ужрался в зюзю? Да вроде бы не могло быть у одинокого, но вполне себе счастливого и успешного шеф-повара одного из самых топовых ресторанов нашего захолустья особых поводов! Жениться он не собирался! Огромный двухэтажный пентхаус в историческом центре не предполагал покупок новой пещеры. Машина? Да он уже лет десять сам за руль не садился, хотя имел целый парк коллекционных авто, не хуже какого-нибудь олигарха. Вообще смешно и до жути интересно, как это трёх звёздного мишленовского шеф-повара удалось уговорить перебраться в эту дыру? Стоп! Вот оно!»

Сознание ухватилось за промелькнувшую мысль, словно от этого зависела жизнь. Три звезды! Ну конечно! Гриша вчера заработал свою четвёртую звезду! Вот именно поэтому его, точнее, нагрузили. Осознание причины вчерашнего сабантуя разрушило неприступную оборону памяти, словно клин тевтонских рыцарей строй крестьян, вооружённых рогатинами. Теперь всё встало на свои места, и сознание наконец-то смогло дать команду мозгу.

Слегка грузный невысокий человек с лысиной на голове, обрамлённой светлыми и редкими волосами, напоминающими по форме океанский атолл, с трудом открыв глаза, нащупал ненавистный смартфон и почти минуту пытался отключить будильник. Наконец это ему удалось, и он, положив телефон на место, уронил голову на подушку. Со стороны могло показаться, что человек вновь уснул, но прошло не более двадцати секунд, как он, опираясь руками о матрас, поднял своё тело сначала на небольшой угол, а затем рывком придал ему вертикальное сидячее положение. Пухлая рука пошарила по прикроватной тумбе, нащупала бутылку с минералкой и, открутив пробку, поднесла горлышко к плотно сомкнутым губам. Не открывая глаз, человек приник к горлышку, и по его пищеводу потекла, шипя и пузырясь, живительная влага, принося с собой хоть и небольшое, но облегчение. Опустошив бутылку, человек наконец открыл глаза и, тряхнув головой, произнёс осипшим, слегка хрипловатым голосом:

– Эх, Григорий Василич, Григорий Василич! Говорил я тебе – не пей, козлёночком станешь!

Человек вскочил с кровати, но тут же схватился за стену, пошатнувшись от начавшегося головокружения. Постояв с минуту и уняв карусель в голове, он уже более аккуратно направился, придерживаясь за стену, в ванную, дверь в которую была совсем недалеко – нужно было только преодолеть гардеробную. Дверь в ванную закрылась за ним, и следующие полчаса оттуда доносились то бешеные вскрики, то стоны удовольствия.

Григорий Васильевич Воронцов, или, как с придыханием уважения и преклонения перед его тремя мишленовскими звёздами называли его подчинённые, – Шеф, не был обычным поваром, хотя его карьера как раз и началась с простого повара в армейской столовой. Кулинарным искусством он увлёкся ещё в детстве, когда маленький мальчик, больше похожий на шарик, не найдя друзей среди сверстников в детском саду, тихо-мирно начал лепить куличи в песочнице, о чём-то шепча невидимому собеседнику. Детвора, особенно пацаны, застав его за таким занятием, дала ему первое в его жизни прозвище – Пончик. А он, дико обижаясь, когда его так называли, не лез в драку, не отстаивал своё «Я», а тихо плакал где-нибудь в углу и продолжал лепить свои куличи. Так и прошёл он, одинокий, пухлый и говорящий, как будто сам с собой, детский сад и школу. Только в школе он уже не лепил куличи из песка, а, помогая матери, начал постепенно постигать науку приготовления пищи. К тому времени, когда в его почтовом ящике оказалась небольшая бумажка с требованием явиться в районный военкомат, он уже был почти профессионалом, но, несмотря на это, получил комплект обмундирования, автомат и был направлен в славную пехоту – царицу полей. Невысокому пухловатому парню, по сути не имевшему за всю свою короткую жизнь друзей, с самого начала служба показалась адом. Ранние подъёмы, зарядки, наряды, подметания плаца и покраска травы казались сумасшествием. Он уже был на грани срыва, когда в один из дней их роту внезапно послали на две недели в деревню собирать картошку.

Это был его звёздный час. Не в сборе картошки, конечно же. Во-первых, на целых две недели никакой муштры и дебильных приказов, лишь бы солдат не сидел без дела. Ну а во-вторых, сухпай, который они взяли с собой на первые три-четыре дня, был съеден в первый же день, и наступили тяжёлые времена. Пока лейтенант, которого послали командовать их бандой, пытался договориться с деревенскими насчёт провизии, предприимчивые солдатики из прослуживших уже половину срока добыли в ангаре, куда свозили картошку, пару голубей. Принеся тушки к палаткам, где они обитали, заставили молодых общипывать перья и разделывать птиц, чтобы зажарить их на костре. Гриня понял, что, если он не решится сейчас, другого шанса не будет, и, решившись, предложил дембелям не жарить тушки, а сварить из них наваристый суп. На вопрос: «Ты варить будешь?» – Григорий молча кивнул. Тут же были отряжены несколько человек на поиски дополнительных ингредиентов в виде лука, морковки, соли и прочего. Через десять минут в припёртой откуда-то большой алюминиевой кастрюле уже бурлила вода и варились бедные голуби. Суп получился на удивление сытным, и удалось накормить всю роту, включая подвыпившего летеху, который вернулся с пустыми руками. С этого момента Григорий был не только освобождён от повинности на картофельном поле, чтобы готовить на всю роту, но и приобрёл второе в своей жизни прозвище – Кашевар.

По возвращении в часть слава о его кулинарных талантах гремела во всю, и по распоряжению командира части его назначили поваром в столовую. Началась не служба – малина! К концу службы он уже руководил несколькими поварами, которые беспрекословно выполняли все его поручения. Сам же он готовил исключительно для командного состава, в том числе на всевозможных учениях и просто пикниках, которые офицерский состав бывало устраивал. Правда, такая лафа задержала его в армии почти на три месяца. Командир никак не хотел лишаться такого повара, точнее, не командир, а его жена, которая за полтора года совсем отвыкла готовить сама, предпочитая звонить в столовую и заказывать еду, как в каком-то ресторане. Но закон есть закон, и, как ни уговаривали его пойти на сверхсрочную, Гриня всё-таки вернулся домой.

Гражданская жизнь поначалу расслабила, и он решил отдохнуть несколько месяцев от трудов праведных. Но жизнь вновь резко перевернулась, когда в один из вечеров к нему завалились бывшие одноклассники и с криками: «Пончик, где тебя так откормили?» – начали уговаривать принять участие во встрече выпускников. Он понимал, что там будут сплошные подколы и издевательства, но тем не менее согласился. Встреча проходила в одном из лучших в то время ресторанов города. Народ, собравшись, первое время не обращал внимания на бывшего одноклассника, и он, решив не терять времени зря, начал дегустацию выставленных на общем столе блюд. После первой пробы он понял, что останется голодным, настолько отвратительно и невкусно было всё приготовлено. Никто и не заметил, как он исчез из общего зала, и уже утром он стоял в кабинете человека, владеющего рестораном.

– Вы уверены в своих словах? – спросил он Григория, пристально глядя ему в глаза.

Тот молча кивнул.

– Ну что же, – владелец ресторана встал из-за своего стола. – Предлагаю вам следующее. Вы готовите любое блюдо из нашего меню в параллель с моим шеф-поваром. Если ваше блюдо получится вкуснее… Я без колебаний возьму вас на работу.

Так Григорий Васильевич Воронцов стал новым шеф-поваром, и все, включая владельца, называли его с тех пор – Шеф! Карьера, как ракета, устремилась ввысь, и он начал своё победное шествие к первой, потом второй и вскоре третьей звезде Мишлен. Правда, это уже было не в этой стране. И вот через полгода после того, как Пал Сергеич Рубцовский, бывший криминальный авторитет по кличке Хмурый, а ныне респектабельный бизнесмен и ресторатор, переманил его в свой ресторан, он получил четвёртую звезду, которую и обмывали вчера в узком кругу. Основные торжества по присвоению звезды намечались сегодня в загородном доме Пал Сергеича, куда и собирался сейчас Григорий.

Он проснулся с жуткой головной болью и тошнотой, что в принципе было странно, ведь он вчера весь день практически не пил, лишь обозначая, что пьёт. Но и сама боль, и тошнота не были похожи на похмельный синдром. А ещё в комнате, которую ему выделили в особняке ресторатора, жутко воняло какой-то кислятиной и химией. Григорий, с трудом превозмогая боль и тошноту, встал и подошёл к окну. Двор, постройки и окружающий посёлок были скрыты плотным клубящимся туманом, который медленно распадался, начиная постепенно пропускать лучи поднимающегося солн… Григорий не поверил своим глазам. Светило, которое вчера закатилось за горизонт справа от его окна и по всем законам вселенной должно было подниматься теперь слева, с востока, вставало прямо напротив, медленно проявляясь сквозь клубы тумана. Григорий даже на время позабыл про боль и тошноту, наблюдая за появляющимся солнцем, но стоило ему пошевелиться, как тут же резануло где-то в голове, словно туда вонзили раскалённый штырь. А ещё жутко хотелось пить. Сушняк был такой, что казалось, сейчас небо просто растрескается, стоит только прикоснуться к нему таким же сухим языком. Григорий повернулся и, схватив с прикроватной тумбы бутыль «Боржоми», залпом влил её внутрь своего организма. Минералка прокатилась по пищеводу, как по руслу высохшего ручья, не принеся с собой облегчения. Он оглянулся и, скривившись от боли и сдерживая рвотные позывы, двинулся к двери в ванну. Странно, но светильники не включились, когда он по привычке попытался включить их. Но освещения было достаточно от небольшого окна, предусмотренного архитектором дома. Григорий наклонился к крану и повернул вентиль, ожидая струи живительной влаги из недр золочёного сантехнического изделия. Но вместо звука вырывающейся через сетчатый фильтр струи послышалось тихое шипение всасываемого воздуха, смешанного с бульканьем всасываемых остатков воды.

– Ну что ты, родная! – заговорил Григорий с водой. – Куда же ты от меня убегаешь?

Бульканье прекратилось, но шипение продолжалось. Он подставил палец к срезу крана, и тот присосало, словно вакуумом.

– Странно! – он выпрямился, покачиваясь. – Что интересно тут происходит?

Он вернулся в спальню, и на глаза попался телефон, лежавший на комоде. Сил выйти и спуститься вниз почему-то не было, и Григорий, схватив телефон и рухнув на кровать, набрал Пал Сергеича. Но трубка отозвалась полнейшей тишиной. Ни гудков, ни противного голоса, сообщающего, что абонент не в зоне или занят, не было. Григорий отвёл смартфон от уха и тупо уставился на экран, не в силах сообразить, в чём дело. Наконец он увидел, что полоски приёма сети полностью отсутствуют. И в этот момент где-то на окраине посёлка, который местные называли никак не иначе, как Царские Выселки, грохнули выстрелы. Это было что-то новое. Нет, почти во всех домах здесь была охрана, да и периметр посёлка охранялся, но стрельбы раньше не наблюдалось. Он решил не подходить на всякий случай к окну, хотя очень хотелось посмотреть, что там происходит.

В дверь словно кто-то поскрёбся, так на это похож был раздавшийся звук.

– Открыто! – крикнул он. – Заходите!

Но никто не вошёл, а через некоторое время раздался несильный удар в дверь, словно кто-то в отчаянии хлопнул по ней ладошкой или кулаком. Григорий встал и, покачиваясь, потирая виски, подошёл к двери и распахнул её. На пороге стояла Зина, горничная Пал Сергеича, вот только её вид и состояние повергли Григория в шок. Женщина стояла, мерно покачиваясь, смотря безжизненными, затянутыми белёсой плёнкой глазами словно сквозь него. Её лицо, шея и белый передник были залиты кровью. Зина издала странный, радостный утробный рык и шагнула к Григорию… Дальше всё было как в тумане. Он не помнил, отчего вдруг перестал стоять как истукан, просто схватил обеими руками дверь и что есть силы захлопнул её, отбрасывая уже успевшую перешагнуть порог горничную обратно в коридор. Хорошо, что Пал Сергеич при строительстве своего загородного дома заказывал двери из массива дуба. Тяжёлая дверь на трёх петлях с грохотом и резким щелчком замка закрылась. Он едва успел убрать пальцы с полотна и теперь ошалело осматривал их, улыбаясь как сумасшедший, осознав, что запросто мог, если не оторвать, то уж точно переломать себе обе кисти. Через секунду после того, как дверь захлопнулась, снаружи раздался мощный удар, словно в неё врезалось что-то большое и тяжёлое. Григорий схватился за дверную ручку, боясь, что бешеная горничная откроет дверь и ворвётся к нему в спальню. Но с обратной стороны никаких попыток нажать на рукоятку не происходило. Только тяжёлое толстое полотно содрогалось под мощными ударами.

Григорий наконец пришёл в себя и осторожно отпустил ручку, тихо, на цыпочках отходя от двери в сторону двери в ванную. Взгляд его упал на брюки, висевшие на спинке стула. Нет, всё-таки он вчера, видимо, перебрал, потому как не имел привычки по обыкновению развешивать одежду по стульям, а убирал всегда в шкаф. Он, стараясь наступать как можно тише, прокрался к стулу и натянул светлые брюки, в которых приехал вчера. Странно, но всё остальное было в шкафу: накрахмаленная рубашка, его любимая коричневая кожаная куртка такой тонкой выделки, что носилась как рубашка. Он медленно открыл шкаф и не увидел на вешалке рубашку. Куртка висела на месте, а рядом с ней лежала новая, в упаковке, футболка чёрного цвета. Григорий снял куртку с плечиков и уже было хотел заглянуть внутрь шкафа в поисках рубашки, как снаружи, явно во дворе Пал Сергеича, раздался ружейный выстрел, а затем ещё один. В тот же момент в дверь вновь ударили с такой силой, что казалось, она вот-вот слетит с петель. Григорий инстинктивно схватил футболку и пулей бросился в ванную. Лишь закрыв за собой дверь и повернув язычок фиксатора, блокируя ручку, он немного перевёл дух.

Мыслей никаких не было, как ни странно. Он просто сидел в ужасе и вздрагивал от каждого звука. Через окно снаружи доносились чужие голоса и резкие ружейные выстрелы, которые вскоре переместились в дом. Кто-то кричал на первом этаже, слышался топот множества ног по коридору, и совсем рядом, наверное, возле двери спальни, раздался выстрел дуплетом, приглушённый двумя массивными полотнами дверей. Потом раздался ещё один выстрел, и голоса раздались уже внутри спальни.

– Говорил же, нет тут никого! – сказал один, более молодой голос. – Хрен ли мы сюда лезем?

– А тебе чо, в лом? – раздался грубый, с лёгкой хрипотцой и более взрослый голос. – Ты лучше, чем бухтеть, подь тудой и проверь!

К двери в ванную приблизились чьи-то шаги, и рукоятка слегка дёрнулась от того, что этот кто-то попытался открыть дверь.

– Леший, закрыто! – раздался за дверью молодой голос. – Шо делать-то?

– Шо, шо. – сказал хриплый и гаркнул изо всех сил: – Эй, за дверью! Выходь, коль жисть дорога!

Григорий, который старался не дышать, вовсе застыл как статуя. Мало того, что у прислуги кукуха поехала, так ещё и бандиты какие-то ворвались. Он замер, не дыша, с выпученными глазами, молясь всем возможным богам, чтобы его не обнаружили. Теперь в голове крутилась только одна мысль – где охрана Пал Сергеича? Они должны в любом случае выкинуть это быдло, что расхозяйничалось тут, с территории. У Сергеича парни бравые и при оружии, так что главное – продержаться.

Тяжёлые шаги приближались к двери в ванную. Затем тот, кто подошёл, постучал в дверь и громко произнёс:

– Эй, там! Коли слухаешь, то тебе лучше выйти! Если, конечно, жить хочешь.

Наступила тишина, во время которой кто-то явно прислушивался к происходящему здесь, в ванной. Григорий уже почти задыхался, удерживая дыхание и одновременно стараясь не застонать от головной боли. Как ни странно, тошнота уменьшилась, толи из-за стресса, толи ещё из-за чего. Он уже решил, что бандиты уйдут, посчитав, что здесь никого нет, как вдруг с оглушительным, как ему показалось, грохотом со стеклянной полки в раковину умывальника свалился бритвенный станок.

– А ну, отойди-ка в сторонку, – негромко сказал взрослый.

– Леший, не надо! – заверещал молодой. – А вдруг там обращённый?

– Ну ты, Щегол, совсем тупой! – с усмешкой в голосе сказал Леший. – Шоб там была тварь, так она уже билась бы в дверку при таком шуме!

В следующую секунду дверное полотно взорвалось в районе рукоятки облаком деревянных щепок совместно с пришедшим оглушающим звуком выстрела. Массивная бронзовая ручка отлетела в сторону, и под мощным пинком дверь распахнулась.

– Глянь-ка, живой! – сказал худой силуэт, появившийся в облаке дыма от выстрела. – Ты шо же, мил человек, не откликался-то? Аль жить надоело?

Странное, совершенно чужое солнце припекало так, что казалось, ещё немного, и из его пор потечёт не пот, а подкожный жир. Григорий шёл в колонне и, отдуваясь, постоянно стирая пот, заливающий глаза, платком, который любезно предоставил ему Леший. Как ему вкратце объяснили, он попал в какой-то другой мир, из которого нет никакого выхода. Он бы не поверил ни единому слову Лешего, если бы не несколько моментов. Первое – это солнце, почему-то вставшее в это утро не с того направления, как должно было. Второе – это странное и жуткое поведение горничной Зины и её ужасающий вид. Как потом пояснили Леший с Щеглом – кстати, это оказались не клички, не прозвища, а имена, – Зина оказалась не иммунной и, заразившись какими-то спорами, превратилась в тварь и хотела просто разорвать его на куски и употребить, как она сделала до этого с самим Пал Сергеичем и его супругой. И самое странное, что он, Григорий, оказался единственным иммунным во всех Царских Выселках. По крайней мере, единственным из живых. Кстати, потом он видел трупы всех обращённых и помогал стаскивать их в кучу, которую после подожгли. Ну правильно, зачем оставлять гниющее мясо? Это и зараза, и вонь, и хищников всяких может привлечь. Третье, и, наверное, самое основное, – это то, что он совершенно не узнал местность вокруг посёлка. Вместо густых хвойных лесов и небольшой, но глубокой речки, протекавшей в полукилометре от границ посёлка, теперь была сплошная ровная степь с редкими деревцами. Были ещё причины, по которым он уже не сомневался в реальности происходящего, но этих трёх хватило с лихвой. Пока он помогал группе худых, явно изголодавшихся людей стаскивать со всего посёлка трупы, другая группа деловито обходила дом за домом, собирая всё, что представляло хоть какую-либо ценность с точки зрения провизии. Выносили всё съестное, что удавалось обнаружить в домах, но в первую очередь консервы, крупы, сахар и прочую снедь. Собирали оружие, которое удавалось найти, и радовались каждому найденному ружью или дробовику. Странно, но пистолеты, в изобилии имеющиеся у охраны, не вызывали у этих людей столь бурной реакции, как ружья.

– На кой эти пукалки? – пояснил рассудительный Леший. – Из них даже гончую не завалишь. Так, разве что застрелиться, если какая тварь зажмёт где.

Григорий не понял, что за гончую имел в виду Леший, но расспрашивать не стал, так как тот спешил в винный погреб Сергеича. Кстати, головная боль и тошнота прошли, когда Леший дал ему отхлебнуть страшно вонючей жидкости, которую все носили с собой постоянно.

И вот теперь, собрав и загрузив на телеги, в которые впряглись по несколько человек, они одной колонной, растянувшись на сотню метров, шагали в какой-то посёлок Солнечный. Леший, уже после того как отправились в путь, сказал, что это единственное в этом мире безопасное место. Он коротко изложил, как всё здесь происходит. Оказывается, Царские Выселки накрыл туман, который, по утверждениям Лешего, переносит сюда раз в год две деревни вместе с живностью, домами и людьми. Одна переносится чуть раньше, и это настоящая деревня, где почти в каждом хозяйстве есть живность: корова, свиньи, куры или что-то ещё. Это не единственный, но основной источник пищи, так как в посёлке, с которым сюда в этом году провалился Григорий, во дворах скот не держат, да и магазина нет. Но вот в холодильниках и подвалах домов можно найти множество разной еды и спиртного, которое нужно для приготовления того самого пойла, коим вылечили его. Ещё Царские Выселки являлись основным поставщиком ружей и патронов, которые часто находили в сейфах здешних домов. Куда и зачем столько оружия, Леший не стал говорить, сославшись на то, что Григорию всё объяснят в Солнечном, когда они прибудут. После этого Леший ушёл куда-то в голову колонны, оставив Григория в раздумьях. Много, очень много было непонятного и загадочного. Почему, допустим, не взять и не съездить куда-нибудь подальше, чтобы закупить продукты или оружие? Почему обязательно нужно мародёрить две деревни, появляющиеся раз в год? И неужели пищи, собранной с этих двух деревень, хватает на целый год? И что за жатва, про которую то и дело шепчутся местные?

Караван впряжённых в подводы людей, медленно продвигаясь по выжженной степи, наконец достиг конечной цели. Настроение у всех поднялось, радостные улыбки с отпечатком облегчения появились на исхудавших, испачканных и запылённых степной пылью лицах. Впереди над потерявшей цвет травой возвышался высокий, примерно четырёхметровый частокол из заострённых брёвен разного диаметра. По периметру частокола виднелись сторожевые башни, сделанные из брёвен и досок, каждая из которых имела коническую крышу. Под крышей, дающей спасительную тень, на каждой башне стояли по два человека, которые, завидев караван, начинали махать руками и что-то кричать вниз. Пыльная дорога вела к массивным воротам, сделанным из таких же, как забор, брёвен. Когда караван подошёл ближе, Григорий заметил, что вся стена словно утыкана острыми кольями разной длины. Такие же колья были вкопаны под углом в землю в нескольких метрах от стены в несколько рядов. Ворота дрогнули, и тяжёлые створки медленно раскрылись наружу, пропуская караван в узкий коридор, образованный таким же бревенчатым забором, но немного меньшей высоты. Голова каравана уже прошла этот коридор и вышла на широкую площадь, окружённую домами, сложенными из почерневших от времени и солнца брёвен. Дома были преимущественно одноэтажные, но среди них были и двухэтажные. Наконец, последняя подвода минула ворота, и массивные створки закрылись за ними. Вокруг галдел народ, приветствуя вернувшихся с мародёрки и искренне радуясь находящемуся на подводах хабару. Григорий заметил, что все местные были словно истощены. Худые лица, скрываемые под одеждой одряхлевшие мышцы. Хотя люди, которые были в караване, выглядели чуть лучше.

«Явно голодают!» – промелькнула мысль.

– Эй, новичок! – послышался знакомый хриплый голос Лешего откуда-то слева. – Подь сюды! Тут с тобой побалакать хотят.

Глава 3

Шеф проснулся рано, как, впрочем, и повелось с того памятного дня, когда он очнулся в доме своего работодателя, на второй день после празднования присвоения звезды Мишлен ему и, собственно, ресторану, в котором он работал. Короче говоря, после провала в этот странный и страшный мир. С тех самых пор прошло уже почти полгода, а если точнее – пять месяцев, двадцать один день и хрен его знает сколько часов. Вчера он в сопровождении Лешего с его крестником Щеглом вернулся с выгула. Выгулом тут называли процедуру путешествия по территории, ограниченной мёртвой землёй, на которой и находился сам Солнечный и обе деревушки, которые раз в год, с разницей в один день, затягивало вонючим туманом, после чего они появлялись, полные народа, провизии и прочего, необходимого для жизни их общины. Щегол, кстати, был новичком, который провалился в той первой деревушке за сутки до появления здесь Шефа. Так вот, выгул был нужен для того, чтобы те, кто постоянно находится на территории Солнечного, могли избежать страшного заболевания, которое тут называли лихоманкой. Если постоянно находиться в посёлке и не выходить на территории, которые окружают Солнечный, то наступает сначала лёгкая стадия. Человека трясёт и знобит, словно при гриппе или простуде, потом появляется головная боль и тошнота, как те, что были при провале сюда. Вот только пойло из бисера уже не спасает. На этой стадии ещё можно спасти заболевшего, если вывести его на выгул и несколько дней поводить по деревням. Если не успеть, то человек либо умирал, либо превращался в такую же тварь, какой была Зина в доме Пал Сергеича. Вот и выгуливали регулярно тех, кто был вынужден постоянно находиться в безопасной зоне.

О устройстве этого мира Шеф узнал в первый же день своего прибытия в Солнечный. Он оказался единственным иммунным из Царских Выселок и удостоился аудиенции самого главы посёлка, Барона. Невысокий – а Шеф обратил внимание, что большинство жителей посёлка невысокого роста, но при этом крепыши – седобородый мужичок в более приличной одежде, чем у остальных, представился как Барон и рассказал ему историю, которая повергла Шефа не просто в уныние, а чуть было не довела до глубокой депрессии. Он был шокирован настолько, что готов был наложить на себя руки! Оказалось, что обитаемых земель, по которым можно передвигаться, не так много, как показалось на первый взгляд. Вся территория представляла собой что-то наподобие неправильного прямоугольника со сторонами километров сто с востока на запад и около пятидесяти с севера на юг. Весь этот прямоугольник окружала мёртвая, чёрная и блестящая, как антрацит на солнце, земля. Пройти на эту землю не было никакой возможности, ибо любой, попавший туда, полностью терял ориентацию в пространстве и, если его вовремя не вытащить оттуда, умирал, постепенно превращаясь в такую же чёрную статую. Правда, года три назад был один человек, который пришёл, как и Шеф, из Царских Выселок и который каким-то образом мог ходить по чёрной земле. Сначала недолго, но с каждым разом он всё увеличивал и увеличивал время пребывания там. Он уходил очень далеко вглубь мёртвых земель и рассказывал по возвращении, что им не видно конца и края. Но пару лет назад он ушёл и не вернулся. Что с ним стало? Этого уже никто никогда не узнает. Стоит, наверное, сейчас в чёрном антрацитовом поле такой же чёрной фигурой, поблёскивая на солнце. Вот и получалось, что место, куда попал Шеф, было как остров в бескрайнем чёрном океане. В центре этого острова, чуть ближе к его восточному краю, находился Солнечный, на севере от него была та самая деревушка, откуда появился Щегол и ещё семь новичков, которые все были мужиками. Вообще баб, как называл Барон женщин, в Солнечном было мало. И каждый год одинокие мужики с нетерпением ожидали тумана, надеясь, что в этот раз среди иммунных будут представительницы прекрасного пола. Но и в этот раз получилось, что не судьба. С южной стороны были расположены, как раз, Царские Выселки, откуда также пополнялось население Солнечного, но в этот раз иммунным оказался только он, Шеф.

Был ещё лес, который был расположен с западной стороны от посёлка, но на большем удалении, чем деревни. Туда никто, кроме охотников, не решался ходить. Лес был как бы вклинен в мёртвые земли и выходил к степям узкой горловиной, через которую на посёлок частенько нападали гончие. Лес окутывался туманом раз в полгода, после чего оттуда приходила орда диких тварей, убивающих и пожирающих всё на своём пути. Там были совершенно разные твари, от почти таких же, как Зина, людей по виду, но тварей по сути, до совершенно фантастических монстров-птиценогов, которые были уже сродни не человеку, а чему-то подобному, вот только ноги у них были похожи на птичьи, мощные, мускулистые, с большими наростами вместо пяток, которыми они постоянно топтались, поднимая пыль с земли. Орда проникала на их территорию и устремлялась к Солнечному, как будто зная, что там их ждёт чудесный пир из свежего мяса. Вот тогда-то и спасали частокол, колья и почти всё население на стенах и башнях, которые самоотверженно отбивали нападение тварей. Получив отпор, оставшиеся в живых твари разбредались по всей территории, и их приходилось долго и упорно вычищать, чтобы обезопасить выгулы, да и вообще жизнь в Солнечном. Вот только в тот самый лес, откуда приходили твари, никто соваться не спешил. Это был как заповедник, и даже тогда, когда все прорвавшиеся твари уже выбиты, оттуда, нет-нет, да выползали одинокие гончие или кто пострашнее.

Шеф потёр глаза ладошками, стараясь придать остроту своему и без того улучшившемуся зрению, и поднялся, свесив ноги с топчана. В избе, которую ему, как главному кормильцу и хранителю запасов провизии, выделил Барон, было ещё темно, хотя приближающийся рассвет уже проникал внутрь через небольшие окна. Пора было умываться и идти готовить завтрак для всего посёлка. Теперь это была его постоянная обязанность после того, как посёлок несколько месяцев голодал. Дело в том, что источником провизии для Солнечного являлись именно деревня и Царские Выселки. Деревня, конечно же, в большей степени. Здесь были два магазина: одно обычное «Сельпо» с небольшим складом и ещё частная лавка, в которой обитатели Солнечного разживались, в основном, макаронами, конфетами, шоколадом и сигаретами. Были там ещё и батарейки к фонарикам, да и сами фонари, но они были такого отвратительного качества, что их просто перестали таскать, как и презервативы, которые в Солнечном особо никому нужны не были. Но основным источником провизии была ферма и подсобные хозяйства с огородами, правда, по словам Барона, с каждым годом коров становилось всё меньше и меньше. Так что последние несколько лет Солнечный жил в режиме: совершили набег, собрали всё, что можно, и пируем несколько месяцев, а потом – лечебное голодание. Ну а в этот раз деревня вообще удивила. Мало того, что население уменьшилось, так и ферма за прошедший год с прошлого провала была просто разорена. Удалось найти в личных хозяйствах только быка и одну стельную корову. Быка в тот же день оприходовали, а вот корову Барон приказал беречь как самое главное сокровище. Короче, мяса жители Солнечного видели только раз в году.

Царские Выселки же из провизии практически ничего не давали. Ну что можно найти в холодильниках власть предержащих? Нет, конечно, скоропортящиеся в местном климате деликатесы были в избытке, но за отсутствием мест, где их можно хоть ненадолго сохранить, их или съедали сразу за день-два, или вовсе не брали. А вот дорогущего спиртного, которого тут было в избытке, улетало на ура. И ещё, Царские Выселки были поставщиком оружия. Немного, конечно, но в некоторых домах находили ружья и патроны. Так и жила община, голодая и пополняясь новыми членами из иммунных, проваливающихся сюда каждый год.

Шеф рывком оторвал свой слегка похудевший зад от топчана и, не зажигая керосиновую лампу, вышел на крыльцо. На горизонте уже разгорался новый день, заменяя причудливое, но ставшее уже привычным небо с планетами, туманностями и крупными звёздами, которые всю ночь освещали это богом проклятое место, на ярко-оранжевый градиент, предвещавший скорое появление выжигающего всё светила. Совсем скоро оно появится на небосклоне, принеся с собой жару и духоту. Шеф осмотрел пустую улочку, на которой стоял его дом, и направился к висевшему на углу дома старому чугунному умывальнику. Быстро умывшись и почистив зубы мятным зубным порошком, он накинул свою неизменную куртку и пошёл в сторону площади. Именно там располагалась его вотчина – общая столовая, в которой весь посёлок завтракал, обедал и ужинал. Раньше, до его появления здесь, люди собирались вместе лишь на пиры в день провалов да для делёжки хабара. Но после того случая с коровой…

Корову, которую притащили в последний раз из деревни, действительно поначалу берегли как зеницу ока. Но через месяц или полтора народ успокоился и стал иногда не запирать её в сарай на ночь, а когда прошёл сильный ливень, ожививший траву в степи, её и вовсе стали выпускать за частокол на выпас. Утром выпускали под надзор дозорных на башнях, а вечером загоняли назад. И вот в один из вечеров её забыли загнать внутрь периметра, и корова осталась на ночь в степи. Спохватились только утром, когда пришли открывать сарай, где она должна была ночевать. Тревогу забили тут же и подняли всех дозорных, один из которых и увидел с западной стороны, довольно далеко от Солнечного, точку, стоящую на одном месте. Тут же снарядили отряд для поимки и транспортировки блудного животного назад, снабдив их даже телегой на случай, если стельное животное не сможет само идти. Вскоре, к всеобщей радости, отряд уже пылил по степи назад, волоча за собой телегу. Вот только вместо коровы в телеге лежала огромная туша птиценога. Огромные мускулистые задние лапищи волочились по земле, поднимая ороговевшими пятками пыль. Это повергло всех в ужас. Корова, единственная надежда всего поселения на прокорм, да ещё с неродившимся телёнком, была сожрана тварью. Отряд вовремя почувствовал, что что-то не так, и, подкравшись к доедавшему корову птиценогу, они смогли убить тварь. Вот и везли как доказательство вместе с обглоданными костями коровы.

– На кой хрен вы сюда его приволокли? – орал на мужиков Барон, взбесившийся от такой новости.

– Ну… Мы как доказательство, что не мы это… Ну… Корову, короче, – промямлил командир отряда Сыч, мужичок лет пятидесяти с огромными глазами на исхудавшем лице.

– Вот и жрите сами теперь птиценога, раз не смогли уберечь! – не унимался Барон.

– Но мы же того… – вновь попытался оправдаться Сыч.

– Чего, того? – передразнил его Барон. – Знаю, что не вы упустили…

Он немного успокоился, помолчал и уже более спокойным голосом, в котором всё равно проскакивали нотки злости и раздражения, сказал:

– Отвезите эту дрянь вонючую подальше, чтобы не благоухала тут под стенами.

Шеф тогда просто бросился к ногам Барона, умоляя его дать попробовать приготовить тварь. Барон посмотрел на него как на сумасшедшего, скривился в отвращении, но потом кивнул, благословив. Видимо, решил рискнуть, ведь в случае удачи эксперимента можно будет не сильно беспокоиться о мясе. По крайней мере, гончие в лесу есть всегда и частенько забредают в степь.

Здание столовой, большой приземистый амбар, куда в два приёма вмещались все жители Солнечного, стояло торцом к площади в центре посёлка. Звякнул замок, и массивная дверь нехотя, со скрипом отворилась, пропуская внутрь первые отблески наступающего дня. Шеф проскользнул в образовавшийся проём и торопливо направился вглубь амбара, где была его святая святых – его кухня. Ей было далеко до той сияющей стерильной чистотой, что была у него в ресторане, но общими усилиями им удалось собрать весь необходимый инвентарь. Особенно Шефа радовал его набор ножей «Yaxell», который он по счастливому стечению обстоятельств захватил с собой, когда ехал к Пал Сергеичу в загородный дом. Теперь это была жемчужина его кухни. Он огляделся и сокрушённо вздохнул. Его подмастерье, поварёнок с громким именем Бес, снова проспал. Шеф зажёг керосиновые лампы, которые осветили тусклым светом рабочее пространство, и, достав из-под столешницы увесистый свёрток, завёрнутый в бумагу и тряпьё, бросил его на разделочный стол.

– Ну здравствуй, здравствуй, дорогой! – тихо стал приговаривать он, срывая обёртку с лежащего на столе куска.

Бумага и ткань были пропитаны уже загустевшей тягучей слизью с грибным запахом, ещё и отдающей чем-то кислым. Шеф аккуратно снял последний слой бумаги, и на столе показалась чёрная, покрытая ромбовидной чешуёй лапа гончей.

– Ты же мой красавец! – Шеф чуть отстранился, словно желая рассмотреть лежащий перед ним кусок получше. – Ну? Расскажи-ка дяде Шефу – кем ты хочешь стать?

Он вытащил из набора разделочный нож и легко, играючи отделил шкуру с покрывавшими её бляшками и слоем слизи от розового мяса.

– Ах ты хитрец! – на лице Шефа расплылась улыбка, чем-то напоминающая улыбку сумасшедшего. – Ты думал обмануть меня? Не-е-т! Шеф всё видит и всё знает! Тебе не удастся испортить блюдо! Какое? А вот не скажу теперь! Узнаешь, только когда я пробу буду снимать!

Шеф аккуратно раздвинул обнажившиеся на лапе мышцы и одним ловким движением отсёк небольшую, размером с грецкий орех, сферу фиолетового цвета. Он отбросил её в ведро с отходами и принялся мастерски срезать с костей мясо. Расправившись с одной лапой, он распаковал другой свёрток, где были две передние лапы.

– Ага! Вас-то мы и ждали. Ну-с! Приступим!

Процедура повторилась, только в этот раз в отходы улетели когти твари, отрубленные от фаланг.

Шеф посмотрел на разделочный стол, где в одной куче лежало срезанное мясо, в другой белели кости, и в третьей, даже не куче, а просто разложенные на столе, шкуры со слоем слизи, которая потихоньку стекала, стремясь расползтись по всей поверхности стола.

– Не убегай! – бросил он слизи и направился растапливать печь.

Он говорил с едой, сколько себя помнил. Наверное, это началось ещё в детстве, в детском саду, когда он, отвергнутый и одинокий, лепил свои куличи, приговаривая шёпотом что-то. О чём именно он тогда беседовал с песочными куличами, он уже не помнил. Но привычка разговаривать с едой осталась. Одни считали это сумасшествием, другие – экстравагантностью, а сам он всегда считал, что именно такое уважительное отношение к продуктам и еде является основой его успеха. В конце концов, всем было наплевать, что там бормочет шеф-повар, если от его блюд за уши не оттащишь!

На печах уже кипела вода в нескольких больших кастрюлях, ожидая закладки мяса или костей. На завтрак Шеф решил побаловать селян ячневой кашей, сваренной на костном бульоне и приправленной отварным мясом гончей. Удачный эксперимент, который он провёл вчера, приготовив к мясу ещё и соус из слизи, натолкнул на мысль сделать что-то подобное и сейчас в виде подливы к основным блюдам. Благо слизи, которой была богата туша гончей, на шкуре скопилось достаточно. Он заложил в две кастрюли кости с остатками мяса, а в третью кастрюлю бросил всё мясо, что снял с костей. Дождавшись, пока кастрюли вновь закипят, он приступил к таинству приготовления подливы. Для этого он выделил отдельную посуду, в которую тщательно соскрёб со шкур всю слизь. По кухне распространился кислый запах с грибным ароматом.

– Ну что ты, моя хорошая. Зачем нам твоя кислятина? Давай-ка избавимся от неё, – приговаривал он, ставя посуду со слизью на огонь. – Потерпи немного, нужно покипеть! Зато после ты будешь уже пахнуть только грибами! Кстати, а не расскажешь, откуда у тебя такой чудесный аромат?

Он помешивал начинающую пузыриться слизь, постепенно подсыпая какие-то, известные только ему, травы из разных банок. Кухню стал заполнять аппетитный грибной аромат, а от кислятины остался лишь тонкий, едва уловимый флёр. В памяти всплыл тот памятный день, когда он рискнул приготовить тушу птиценога. Шкура того монстра была не чета этой. Жёсткая, грубая, с глубокими трещинами, говорящими о её толщине. Он намучился тогда, ещё без своих инструментов, но справился с освежёвкой и обвалкой. А когда по всей деревне разнёсся аромат жареного на гриле мяса, почти весь посёлок сбежался на площадь, сверкая голодными глазами. Если бы не туша птиценога, валявшаяся тут же, то народ, наверное, просто смёл бы всё, что Шеф успел приготовить к тому времени. Он даже продегустировал, удивившись немного сладковато-кислому вкусу мяса. Тогда из специй была только соль, но и так мясо было удивительно вкусным. Толпа изголодавшихся жителей смотрела на аппетитные куски, сложенные на большую посудину, с двояким чувством. Голод давал команду телу моментально броситься за пышущим жаром костра и источающим умопомрачительный аромат куском. Мозг же, видя ту тварь, из которой был приготовлен этот кусок, останавливал, вызывая отвращение и рвотный рефлекс. Обстановку разрядил Барон, который смело подошёл и, взяв увесистый кусок, почти мгновенно проглотил его. После чего прислушался к своему организму и, удовлетворённо кивнув сам себе, взял следующий. В общем, ту тушу ели два дня. После чего Барон и устроил столовую, назначив Шефа главным ответственным за кормление населения. Кстати, именно тогда он и получил нынешнее имя – Шеф.

Дверь на противоположном конце амбара скрипнула, и послышался торопливый топот несущейся к кухне худой фигуры.

– Простите, Шеф! Я опять проспал! – Бес, паренёк лет двадцати со смешной причёской непослушных чёрных волос в виде двух рожек, смотрел на Шефа умоляюще.

– Это последний раз! – строго проговорил Шеф. – Ещё раз – и отправишься ямы за частоколом копать! Понял?

– Да, да, Шеф, понял! – затараторил паренёк, мечась по кухне и не зная, за какую работу приняться.

– Проверь костный бульон, если готов, то закладывай крупу на кашу, – строго скомандовал Шеф. – Да следи, чтобы не подгорела!

– Хорошо, Шеф! Я всё сделаю! – Бес кинулся к кастрюлям с кипящим бульоном.

А Шеф, улыбнувшись, стал всё так же равномерно помешивать будущую подливу. Конечно же, никуда он не отправит Беса. Ему нравился этот слегка взбалмошный паренёк. Наверное, из-за того, что тот напоминал ему его самого в юности. Так что это был уже не первый «последний раз», и он точно знал, что не последний.

Ко времени завтрака всё было готово. Каша на бульоне стояла и парилась в большой жаровне на углях, отварное мясо было порезано на порционные куски по количеству жителей, а секретный ингредиент – подлива из слизи – стояла до поры до времени плотно накрытая крышкой. Шеф мечтал добыть муки, чтобы начать печь хлеб, но в деревне запасов в этот раз не обнаружили, а несколько мешков пшеницы, обнаруженных в одном из домов, решили оставить для засевания собственного поля. Ну а той муки, что была обнаружена в домах Царских Выселок, не хватило бы и на один раз.

В положенное время амбар стал заполняться жителями, которые живо обсуждали предстоящие на день работы и наступающую через несколько дней жатву. Люди шли со своей посудой и столовыми приборами, чтобы не занимать поваров ещё и уборкой. Вообще, Барон организовал всё на удивление правильно. Тебя кормят – изволь сам за собой мыть посуду и убирать. И народ как-то сразу втянулся, и многим даже понравилось, хотя поначалу, когда собирали запасы по всем дворам в общий котёл, случались даже перестрелки. Но теперь все поняли преимущества коллективного питания, тем более что мясо тварей, кроме Шефа, никто не мог готовить. Дело было не в том, что боялись или брезговали. Дело было в правильной обвалке и разделке. У разных тварей существовали разные железы, повреди которые – и всё мясо будет испорчено. А Шеф каким-то чудесным образом угадывал, где они находятся, и ловко удалял их.

– Ух ты, какой аромат! – воскликнул Барон, когда Шеф, положив ему порцию, открыл кастрюлю с подливой и полил кашу с мясом. – Ты откуда это грибов достал, а?

– Это не грибы! – улыбнулся Шеф. – А что – не скажу! Съешьте сначала!

Народ, почувствовав чудесный аромат, стал просить полить побольше, но Шеф, всё чётко рассчитавший, отмерял каждому положенную порцию. Через час все были накормлены и разошлись по работам: кто копать ловушки для тварей, кто укреплять частокол и ставить дополнительные колья для защиты. В общем, работа кипела. Солнечный готовился к жатве.

– Барон! Мне нужно завтра за стену, – поставил в известность Шеф главу поселения.

– На кой! – Барон удивлённо поднял бровь. – Ты с выгула только вчера вернулся.

– У меня травка одна закончилась. Важная травка, а взять её можно только у леса на западе. Дашь мне на завтра Зуба со Шнуром опять?

Барон посмотрел на Шефа как на самоубийцу.

– Ты понимаешь, куда собрался? Да ещё накануне жатвы!

– Потому и собрался, что накануне. Тварей сейчас нет или очень мало!

– Ладно! – махнул рукой Барон. – Только не завтра, а послезавтра. Пойдёт?

– Отлично! – согласился Шеф. – Тогда завтра на пару дней еды наварю. Бес без меня всё разрулит!

Барон ушёл, а Шеф с Бесом сразу же приступили к готовке обеда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.