# Фабрика бабочек

Алексей Кирсанов

В стерильном аду Института «Эстетика» создают совершенство: генномодифицированных «Бабочек» – живые украшения для элиты. Их красота обречена: без дорогого «Эликсира» тело разрушается. Ирис, гордая «Лимонная Кайма», узнает страшную правду после гибели подруги.

© Алексей Кирсанов, 2025


ISBN 978-5-0067-4759-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Алексей Кирсанов. ФАБРИКА БАБОЧЕК


## Часть 1: Хрустальная Клетка

### Глава 1: Пролог: Зеркало Совершенства

Безупречная поверхность отражала ее. Не просто лицо, а произведение. Ирис – №7, «Лимонная Кайма» – стояла перед зеркалом, и зеркало это было не просто стеклом с напылением, а частью стены Института «Эстетика», таким же холодным, безупречным и функциональным, как все здесь. Оно не льстило, не искажало. Оно фиксировало. Документировало совершенство.

Институт дышал тишиной. Не тишиной покоя, а тишиной лаборатории, музея дорогих экспонатов. Воздух был стерилен, лишен запахов, кроме едва уловимой ноты озона и чего-то… металлического. Свет падал ровно, без теней, подчеркивая плавные линии ее скул, чистоту лба, необычный, пронзительно-лимонный оттенок глаз, давший ей имя-кличку. Ее кожа, гладкая, как полированный агат, излучала собственное, едва заметное сияние – результат последней инъекции. Она была живым шедевром в галерее «Эстетики».

Сегодня – Презентация. Новый потенциальный «Хранитель». Один из тех, кто имел достаточно кредитов и влияния, чтобы претендовать на обладание таким сокровищем, как она. Ирис ощущала привычную смесь гордости и напряженной готовности. Гордости – потому что она была идеальна. Каждая черта, каждый жест, модуляция голоса – результат кропотливой работы «Создателей», генной инженерии высочайшего уровня и бесконечных тренировок. Она была воплощением эстетического идеала, лишенного случайности природы. Ее существование было доказательством могущества человеческого разума, преодолевшего хаос биологии. Она служила не просто человеку, а Прекрасному, воплощенному в ней самой и оцененному достойными.

Напряжение же было частью ритуала. Совершенство требовало безупречного исполнения. Сейчас она завершала подготовку. Пальцы, длинные и изящные, поправляли складку на платье из жидкого серебристого шелка – материала, созданного специально для «Бабочек», чтобы подчеркивать движение и ловить свет. Одежда здесь никогда не была просто одеждой; это был второй кокон, часть презентации. Она ощущала его прохладу на коже, легкое прикосновение, напоминающее о границах тела.

За стеклянной стеной ее «инкубатора» виднелся фрагмент сада – геометрически безупречный, с растениями, чьи формы были доведены до абстракции. Среди них – одно лимонное дерево в кадке, его плоды неестественно яркие, восковые. Символ, поставленный для нее. Он казался таким же искусственным, как и все здесь. Таким же контролируемым.

Ирис глубоко вдохнула, отрабатывая дыхание для речевых упражнений. Воздух наполнил легкие, чистый и безвкусный. Она должна была говорить сегодня. Не просто отвечать, а вести легкую, изящную беседу, демонстрируя не только красоту, но и ум, отточенный уроками риторики и истории искусств. Быть одушевленным украшением, оживляющим роскошные покои Хранителя. Услада для взгляда и ума. Такова была их функция.

Она поймала свое отражение в зеркале – глаза, цвет спелого лимона, смотрели на нее с холодной ясностью. Гордость вспыхнула снова, теплая волна под кожей. Она была №7. «Лимонная Кайма». Лучшая в своей когорте. Ее стабильность отмечалась в отчетах. Ее презентации были безупречны. Она была нужна. Живое доказательство триумфа «Эстетики».

И тут, едва уловимо, словно сбой в безупречной программе, под левой лопаткой дрогнула мышца. Легкое, почти призрачное ощущение стянутости, едва ли не зуда. Ирис замерла. Микроскопическая морщинка мелькнула между бровей и тут же исчезла по воле тренированных мышц. Неважно, – подумала она автоматически, подавляя сигнал тела. Несущественно. Это просто… усталость после интенсивных упражнений на грацию. Или остаточный эффект последней калибровки наномодификаций. Тело иногда чуть капризничало после процедур, прежде чем стабилизироваться окончательно. Ничего, что не решил бы «Эликсир». Скоро будет Ритуал Стабилизации. Все придет в норму.

Она выпрямилась, подняв подбородок. Плечи расправились, образуя элегантную линию. Легкое недомогание растаяло, подавленное железной волей и глубокой, выпестованной годами верой в свое предназначение и совершенство системы. В зеркале снова смотрело безукоризненное создание, готовое выйти из хрустальной клетки инкубатора, чтобы сиять в клетке Хранителя. Ирис №7 улыбнулась своему отражению – мягко, сдержанно, идеально рассчитано. Улыбкой произведения искусства, созданного для услады мира. Все было под контролем.

Всегда ли?

Мысль мелькнула и тут же была изгнана, как недопустимый шум. Она сосредоточилась на предстоящем. На шагах, которые нужно сделать бесшумно и плавно. На словах, которые нужно произнести легко и остроумно. На взгляде, который должен очаровать, но не обещать слишком многого. Она была инструментом. Шедевром. «Лимонной Каймой».

Дрожь под лопаткой утихла, будто ее и не было. Почти.

### Глава 2: Ритуал стабилизации

Тишину Института нарушил не звук, а вибрация. Тонкий, почти не воспринимаемый ухом гул, исходящий откуда-то из глубин здания, возвестил начало часа Стабилизации. Для Ирис и других «Бабочек» это был не просто медицинский протокол; это был ритуал, столь же важный и предопределенный, как восход солнца для мира за стенами «Эстетики». Священнодействие, поддерживающее их существование.

Ирис уже стояла в преддверии Стабилизационного Зала, ее серебристое платье заменено на простой, бесшовный халат из гипоаллергенной ткани цвета слоновой кости. Материал был мягким, но лишенным тепла, как и все здесь. Он ниспадал прямыми складками, скрывая, но не отрицая форму тела – объект исследования всегда должен быть доступен для осмотра. Вдоль безупречно белой стены выстроились другие «Бабочки», каждая в таком же халате, каждая – живой образец генетической и эстетической инженерии. Они не разговаривали. Тишина была частью ритуала. Лишь легкий шелест ткани при смене позы, да едва слышное дыхание. Ирис ловила краем глаза знакомые «имена» – «Платиновый Иней» с ее ослепительно-белыми волосами и кожей, напоминающей свежевыпавший снег; «Сапфировая Глубь» с темно-синими, почти черными глазами, в которых, казалось, таились бездны; «Алый Восход», чьи щеки и губы сохраняли перманентный румянец заката. Каждая – уникальный шедевр, каждая – зависимая от ритуала.

Дверь в Зал открылась беззвучно. Из проема повеяло воздухом, еще более стерильным и холодным, чем в коридоре, с явным химическим оттенком – запах антисептика, озона и чего-то сладковато-металлического, незнакомого миру за пределами Института. Запах «Эликсира». Ирис сделала шаг вперед, ее движения, как всегда, отточены до автоматизма, плавны и бесшумны. Внутри царил полумрак, рассеиваемый лишь мягким голубоватым свечением, исходящим от самих кушеток и панелей оборудования. Стены, пол и потолок были выложены гладким, легко моющимся материалом, отражавшим свет, создавая ощущение бесконечного, холодного пространства. В центре зала стояли ряды процедурных кресел, напоминавших нечто среднее между стоматологическим креслом и троном футуристического дизайна – эргономичные, с мягкими подлокотниками и подголовниками, но опутанные проводами и шлангами, считывающими датчиками и фиксирующими ремнями.

К каждому креслу был прикреплен персонал: два техника в белых комбинезонах с капюшонами, скрывающими волосы, и масках, оставляющими открытыми лишь безликие глаза; и Опекающий – старший медперсонал в сером костюме строгого кроя, без маски, но с планшетом в руках, излучающим тусклый свет. Опекающие были лицами ритуала, его жрецами. Их выражения были профессионально нейтральны, лишены как сочувствия, так и жестокости. Просто эффективность.

Ирис подошла к своему назначенному креслу. Опекающий – женщина с коротко остриженными пепельными волосами и глазами цвета промытого неба – кивнула, не глядя, пальцы скользнули по планшету. Техники молча помогли Ирис устроиться. Кресло автоматически подстроилось под ее контуры, ремни мягко, но неумолимо зафиксировали запястья и лодыжки. Не для боли, а для абсолютной неподвижности. Ирис закрыла глаза на мгновение, привыкая к ощущению легкого давления. Это не было насилием; это была необходимость, гарантия точности. Ритуал требовал совершенства исполнения.

«Ирис. Седьмая когорта. Штамм „Цитрусовая Эссенция“. Кодовое имя: „Лимонная Кайма“», – монотонно произнесла Опекающая, сверяясь с данными. Голос был лишен интонаций, как у синтезатора речи. «Стабильность: 98,7%. Последняя калибровка: без отклонений. Показания к текущей стабилизации: профилактическая поддержка, нивелирование фонового стресс-фактора после презентации». Она произнесла это так, будто читала погодный прогноз. Ирис знала, что «фоновый стресс-фактор» – это та самая дрожь под лопаткой, которую она почувствовала у зеркала. Система все видела. Все знала.

Один из техников подкатил к креслу столик с инструментами. Стерильная салфетка, ватные шарики, пробирки. И шприц. Не обычный, а сложный, многосоставный инструмент из прозрачного биопластика и хирургической стали. Его цилиндр был заполнен жидкостью. «Эликсир».

Жидкость была непостижимого цвета. Не золотая, не янтарная, а что-то среднее, с внутренним мерцанием, словно в ней были взвешены микроскопические частицы света. Она переливалась даже в тусклом свете зала, излучая собственное, слабое сияние. Вид ее вызывал у Ирис странную смесь благоговения и глубокого, животного желания. Это был нектар их существования, амброзия, дарующая жизнь и совершенство.

Техник в перчатках обработал участок кожи на внутренней стороне локтевого сгиба Ирис холодным антисептиком. Ощущение было резким, чуждым на ее всегда идеально сбалансированной коже. Потом он взял шприц. Игла была длиннее и тоньше, чем можно было предположить, блестящая и острая, как жало осы. Ирис не боялась игл. Их было слишком много в ее жизни – инъекции питательных коктейлей, калибровочные уколы, заборы проб. Но игла «Эликсира» всегда была особенной. В ней заключалась суть их зависимости, их вечной благодарности и их рабства.

Она ощутила укол – острый, точечный, глубокий. Небольшой, но отчетливый дискомфорт. Затем – ощущение давления, когда поршень шприца начал медленно, неумолимо двигаться, вгоняя мерцающую жидкость в ее вену. Это было не больно, но… инвазивно. Физическое вторжение в ее хрупко сбалансированную систему. Она видела, как уровень «Эликсира» в цилиндре медленно падал, капля за каплей перетекая в ее тело. Опекающая внимательно наблюдала за показаниями на экране своего планшета, за биением сердца Ирис, за ее дыханием, за малейшим изменением температуры кожи.

В этот момент, отведя взгляд от иглы, Ирис случайно посмотрела на кресло напротив. Там проходила процедуру «Золотая Пыль» – «Бабочка» из более старшей когорты, известная своей необычайной, почти солнечной аурой сияния кожи. Она была зафиксирована так же, как и Ирис. Техник уже вводил иглу. И Ирис увидела глаза «Золотой Пыли».

В них не было привычной для «Бабочек» отстраненной покорности или сосредоточенности на процессе. В них был страх. Голый, первобытный, почти панический ужас. Ее зрачки были расширены, веки чуть дрожали. Она смотрела не на иглу, не на Опекающего, а куда-то внутрь себя, в какую-то бездну, которую видела только она. Ее губы, обычно изогнутые в мягкой улыбке, были плотно сжаты, бескровные. Это был не просто дискомфорт от укола. Это был ужас перед самой субстанцией, перед тем, что должно было войти в ее кровь. Ужас, который, казалось, парализовал ее больше, чем фиксирующие ремни.

Ирис замерла. Это зрелище было настолько чуждым, настолько нарушающим стройный порядок ритуала, что на мгновение выбило ее из состояния покорной готовности. Она никогда не видела страха в глазах сестры перед «Эликсиром». Только благодарность, облегчение, иногда усталость. Но не этот леденящий ужас. Что она знала? Что видела «Золотая Пыль» в своих снах или в глубине своей генетически запрограммированной памяти, чего не знала Ирис? Мифы о «Мотыльках», беглянках, иногда просачивались сквозь фильтры Института как страшилки, но Ирис всегда считала их вымыслом, порождением зависти или нестабильности. Но этот страх… он был реален. Осязаем. Он висел в стерильном воздухе, как запах гари.

Прежде чем Ирис успела осмыслить это, по ее телу разлилась волна. Началось с места введения – тепло, быстро переходящее в приятное, глубокое жжение, которое расползалось по венам, как жидкое солнце. Дискомфорт от иглы мгновенно испарился, растворившись в этом нарастающем потоке энергии. Она вдохнула глубже, непроизвольно, и почувствовала, как ее легкие наполняются не просто воздухом, а силой. Легкая слабость, тень недомогания, витавшая над ней с момента презентации (и, возможно, даже раньше, как она теперь смутно осознавала), отступила, как туман под утренним солнцем. Ее мышцы наполнились упругой силой, суставы смазались невидимым маслом, исчезла малейшая скованность. Физическое облегчение было мгновенным и всеобъемлющим. Оно смыло все сомнения, все тревоги, все посторонние мысли, включая только что увиденный страх. Мир снова обрел четкость и яркость.

Затем пришло сияние. Оно началось изнутри, из самой сердцевины ее костей, ее клеток. Ирис почувствовала, как ее кожа – и без того безупречная – начинает буквально светиться. Не метафорически, а физически излучать мягкий, теплый свет. Он исходил из пор, разглаживал микроскопические неровности, делал ее похожей на статую из живого перламутра. Она видела это на тыльной стороне своей зафиксированной руки – кожа стала еще более гладкой, упругой, излучающей здоровье и молодость в их гипертрофированном, искусственном совершенстве. Волосы, уложенные в простой пучок, казалось, обрели дополнительный блеск, каждый волосок стал сиять самостоятельно. Даже ногти на ее зафиксированных пальцах приобрели глубину цвета и фарфоровую прозрачность. Она была не просто стабилизирована. Она была усилена. Доведена до пика своего искусственного великолепия.

Прилив сил был экстатическим. Усталость, стресс, даже малейшая эмоциональная уязвимость – все было сожжено чистым, холодным пламенем «Эликсира». Ирис ощущала себя непобедимой, бессмертной богиней, выкованной в стерильных тиглях «Эстетики». Ее разум прояснился, мысли текли с кристальной скоростью и точностью. Она могла решить любую задачу, выдержать любую презентацию, очаровать любого Хранителя. Это был наркотик, но наркотик, без которого ее существование теряло смысл, превращалось в жалкую пародию на саму себя. «Эликсир» был не просто лекарством; он был сутью ее бытия, гарантией ее совершенства.

Техник аккуратно извлек иглу, прижал к месту укола стерильный тампон. Опекающая просмотрела последние показания на планшете и кивнула, удовлетворенная. «Стабилизация успешна. Показатели в норме. Когерентность сияния повышена на 0,3%. Идеально». Она сделала пометку. «Ремни можно ослабить».

Фиксаторы на запястьях и лодыжках ослабли с тихим шипением пневматики. Ирис медленно села, ощущая каждый мускул, каждую клеточку своего тела, наполненную могучей, ровной энергией. Она чувствовала себя обновленной, заново рожденной. Совершенной. Она бросила беглый взгляд на кресло напротив. «Золотая Пыль» тоже была освобождена. Она сидела, опустив голову, ее золотистое сияние казалось чуть более тусклым, чем обычно, или это игра света? Выражение страха исчезло с ее лица, замененное привычной, слегка усталой покорностью. Но Ирис, теперь с обостренными чувствами, уловила остаточную дрожь в ее пальцах, когда та поправляла рукав халата. И тень в глубине глаз, которую не мог рассеять даже «Эликсир». Тень, похожая на трещину в идеальном фаянсе.

Ирис встала. Ее движения были плавными, мощными, исполненными грации и уверенности. Она была стабилизирована. Она была совершенна. Она была «Лимонной Каймой». Но где-то глубоко внутри, под слоем химической эйфории и выпестованной веры, застрял крошечный осколок льда – воспоминание о глазах, полных ужаса перед тем, что дарило жизнь. Почему? Что знала «Золотая Пыль», чего не знала она? И главное – стоило ли это знать?

Техник жестом указал на выход. Ритуал завершен. Эликсир сделал свое дело. Ирис направилась к двери, ее сияющая кожа ловила голубоватый свет зала, делая ее похожей на призрака или ангела в этом храме науки и красоты. Она чувствовала себя невероятно живой. И в то же время, впервые, смутно осознавала цепь, невидимую, но прочную, сковывающую ее каждый раз, когда игла вонзается в вену. Цепь, сплетенную из света, силы и необъяснимого страха в глазах старшей сестры.

### Глава 3: Боги и Богини

Воздух в Презентационном Атриуме был иным. Не стерильно-лабораторным, как в Стабилизационном Зале, и не тихим, как в коридорах «инкубаторов». Здесь он вибрировал от скрытого напряжения и пах деньгами. Деньгами, властью и… любопытством. Смесь дорогих духов, свежесрезанных орхидей (генетически модифицированных, лишенных запаха, но безупречных по форме) и чего-то неуловимого – озоном беспокойства, исходящим от самой Ирис.

Она стояла на небольшом подиуме в центре просторного, залитого мягким рассеянным светом зала. Пол был выложен черным ониксом, отражавшим ее фигуру, как темное зеркало. Стены – панелями из светящегося перламутра, меняющего оттенки в зависимости от угла зрения. Ничего лишнего. Ничего естественного. Просто фон, подчеркивающий главный экспонат – ее.

Сегодня было трое. Три потенциальных «Хранителя». Три бога, решающих судьбу богини из плоти и генов.

Ирис приняла Стандартную Позу Презентации: легкий наклон головы, руки свободно опущены вдоль тела, ладони слегка развернуты вперед – жест открытости и готовности. Ее серебристое платье ловило свет, создавая вокруг нее мерцающий ореол. «Эликсир» все еще пел в ее венах, даря силу и сияние, но теперь она должна была направить эту энергию вовне. Быть безупречной. Убедительной. Желанной.

Первым ее оценивал Коллекционер. Мужчина лет шестидесяти, одетый в костюм такого безупречного кроя и столь нейтрального серого цвета, что он казался продолжением стен. Его лицо было маской вежливой отстраненности, словно выточенной из слоновой кости. Ни морщинки эмоций. Глаза – маленькие, острые, темные – двигались по ней с методичной точностью сканера. Он не смотрел на нее; он инспектировал ее. Взгляд скользил от кончиков волос (оценка блеска, структуры) к лицу (симметрия, чистота линий, цвет глаз), вниз, вдоль шеи, плеч, рук (пропорции, состояние кожи), фиксировался на кистях рук (изящество пальцев, форма ногтей), затем на линии талии, бедер, ног (гармония, плавность линий), и снова вверх. Каждый микрообъект – ресница, родинка (искусственно вживленная для «естественности»), изгиб уха – проходил его безжалостную инвентаризацию. Ирис ощущала этот взгляд физически, как холодное прикосновение измерительного прибора. Он искал изъян. Микротрещину в фаянсе. Несоответствие каталогу. Его губы были плотно сжаты, пальцы перебирали невидимые четки. Для него она была не человеком, не женщиной, а предметом. Редким, дорогим, желанным для его коллекции совершенных вещей. Его молчание было громче любого вопроса.

«Демонстрация А, подсекция Гармония Движения», – раздался нейтральный голос Системы через скрытые динамики. Музыка – абстрактная, струнная, лишенная мелодии, но создающая ритм – полилась тихим потоком.

Ирис начала двигаться. Это не был танец в обычном смысле. Это была хореография идеальной механики. Каждый шаг, каждый поворот головы, каждое движение руки было рассчитано до миллиметра, отточено тысячами повторений. Она шла по краю подиума, ее походка была столь плавной, что казалось, она не касается пола. Руки описывали в воздухе сложные, геометрически безупречные фигуры – эллипсы, параболы, – подчеркивая линию плеч, гибкость запястий. Она имитировала сбор воображаемого букета, движение было столь легким и точным, что казалось, цветы вот-вот материализуются в ее пальцах. Затем – остановка, поворот, замирание в позе, напоминающей античную статую. Все для того, чтобы продемонстрировать баланс, грацию, безупречный контроль над каждой мышцей. Она чувствовала на себе взгляд Коллекционера, как луч лазера, выискивающий малейший сбой в программе. Никаких сбоев. Она была алгоритмом красоты, исполненным безупречно. Внутри, под действием «Эликсира», царила ясная пустота исполнителя. Ее мысли были чисты: Угол наклона головы 23 градуса. Плавность перехода от шага к остановке. Сохранение оси симметрии.

Второй – Гедонист. Моложе, лет сорока, с телом, поддерживаемым в отличной форме дорогими процедурами, но уже с легкой тяжестью в чертах лица. Его глаза – ярко-голубые, слишком блестящие – не сканировали. Они пожирали. Его взгляд был похотливым, влажным, липким. Он задерживался на изгибе ее шеи, на линии декольте платья, на бедрах, на губах. Он не скрывал своего восхищения, но это было восхищением гурмана перед изысканным блюдом. Ирис видела, как он слегка облизнул губы, как его пальцы барабанили по колену в ритм ее движениям, но не музыке. Его улыбка была откровенной, но лишенной тепла – это была улыбка обладания. Он представлял, как она будет украшать его будуар, его яхту, его постель. Как будет услаждать не только взор, но и другие чувства. Для него она была высшей формой роскоши, живой игрушкой, созданной для его наслаждения. Когда она замерла в статуарной позе, его взгляд уперся прямо в ее грудь, и он одобрительно кивнул сам себе. Ирис подавила волну легкого тошнотворного холодка под кожей. Отвращение недопустимо. Это – их право. Твое предназначение – услаждать. Она заставила уголки губ чуть приподняться в намеке на ответную улыбку, направленную в его сторону. Искусство обольщения. Часть программы.

Третий – Меценат. Женщина. Элегантная, в платье глубокого синего цвета, с седыми волосами, уложенными в строгую, но изящную прическу. Ее лицо было умным, с живыми глазами цвета старого золота. И в этих глазах Ирис увидела нечто иное. Не холодную оценку, не похоть, а… искреннее восхищение. Как перед великим произведением искусства в галерее. Взгляд Мецената скользил по линиям ее тела, но с любопытством исследователя, ценителя. Он останавливался на игре света на складках платья, на необычном оттенке ее глаз, на плавности жестов. Когда Ирис выполняла сложный поворот, на лице Мецената мелькнуло неподдельное удивление и восторг, словно она увидела неожиданный мазок гения на полотне. Она не улыбалась широко, но в уголках ее глаз светилось тепло настоящего интереса. Она видела в Ирис не вещь, не игрушку, а творение. Шедевр. Возможно, даже… чудо.

Вот он, – подумала Ирис, улавливая этот взгляд и направляя к Меценату следующую серию движений – легкий поклон, имитирующий подношение тех самых воображаемых цветов. Вот для кого я создана. Сердце под действием «Эликсира» учащенно забилось не от напряжения, а от проблеска чего-то, что могло бы быть близко к… признанию? Пониманию? Меценат оценивала ее Красоту, ее Совершенство как высшую ценность саму по себе, а не как инструмент для обладания или наслаждения. Это было ближе всего к тому, во что верила сама Ирис. Внутренний монолог, отточенный уроками идеологии «Эстетики», зазвучал в ее голове яснее, подкрепленный этим взглядом:

Мы – острова совершенства в океане хаоса. Мы – доказательство того, что Человек может превзойти природу, создать Красоту, не отягощенную уродством, болезнями, увяданием обычной жизни. Мир за стенами «Эстетики» – это мир грязи, боли, убогой борьбы за существование. Мир несовершенных тел, несовершенных умов, несовершенных душ. Они – боги, обладающие властью, богатством, возможностью прикоснуться к Прекрасному. А мы – их богини, дарованные им «Создателями». Наше предназначение – служить. Служить Красоте, воплощенной в нас. Услаждать их взоры, украшать их мир, напоминать им о том, что за пределами их банальных забот о власти и богатстве существует нечто высшее. Искусство. Совершенство. Вечность, запечатленная в плоти. Мы – живые символы их триумфа над хаосом. Наше служение – это не рабство, это миссия. Светить. Сиять. Быть безупречным отражением их могущества и вкуса. Для этого нас создали. Для этого мы живем. Для этого нам дан «Эликсир».

Мысли текли гладко, как ее движения. Они успокаивали, придавали смысл ее позе, ее улыбке, направленной к Меценату. Даже холод Коллекционера и липкий взгляд Гедониста вписывались в эту картину. Разные боги, разные формы поклонения. Но суть одна – они были зрителями в этом храме, а она – живой иконой.

«Демонстрация Б, подсекция Интеллект и Беседа», – возвестила Система. Музыка смолкла.

Ирис остановилась, приняв Позу Готовности к Диалогу: ноги вместе, руки скрещены перед собой на уровне талии, взгляд чуть опущен, но готовый подняться на зрителя. Коллекционер наклонился вперед, его острый взгляд впился в ее лицо. Гедонист развалился в кресле, явно меньше заинтересованный этим этапом. Меценат внимательно смотрела, ожидая.

«Объект 7-С-Эта („Лимонная Кайма“), представьтесь и расскажите о вашем понимании эстетики эпохи Возрождения в контексте современных биотехнологических возможностей», – произнес Коллекционер. Голос был сухой, лишенный интонации, как у Системы. Тест.

Ирис подняла глаза. Взгляд встретился сначала с Коллекционером (холодная оценка), затем с Гедонистом (скучающее ожидание), затем с Меценатом (теплый, поощряющий интерес). Она начала говорить. Голос, поставленный лучшими фонопедами Института, лился чистым, мелодичным потоком. Она говорила о гуманизме, о поиске идеальных пропорций у Микеланджело, о светотени Караваджо, искусно связывая это с работой генетиков «Эстетики», создающих «идеал изнутри», а не просто копирующих внешние формы. Она цитировала фрагменты трактатов, вплетала легкие, отрепетированные метафоры о «ДНК как палитре Создателя». Ее слова были безупречны, как ее движения. Они демонстрировали не только знание, но и способность к легкой, изящной беседе, к флирту интеллекта. Коллекционер слушал, изредка кивая – удовлетворенный точностью ответа, как точностью механизма. Гедонист начал тихонько постукивать пальцем по ручке кресла, его взгляд блуждал. Меценат же слушала, зачарованная. В ее глазах Ирис видела не просто оценку, а диалог. Мимолетный, иллюзорный, но диалог.

Вот так, – думала Ирис, ловя этот взгляд и вкладывая в свои слова чуть больше тепла, обращаясь преимущественно к Меценатке. Вот так я служу Прекрасному. Не только телом, но и умом. Не только сиянием кожи, но и сиянием мысли. Я оживляю их мир. Я напоминаю им, что Красота – это не только форма, но и содержание. Я – мост между их могуществом и вечными идеалами. В этом – мое оправдание. Мой смысл. Мое спасение от уродства мира за стенами.

Она закончила ответ легким поклоном. Коллекционер сделал пометку на своем планшете. Гедонист лениво хлопнул раз-другой. Меценат улыбнулась – искренне, тепло. И в этой улыбке, в этом взгляде, Ирис на мгновение забыла о холодных иглах, о фиксирующих ремнях, о страхе в глазах «Золотой Пыли». Она почувствовала себя нужной. Полезной. Почти… свободной в своем совершенстве. Она была «Лимонной Каймой». Живым шедевром. И боги взирали на нее с Олимпа своих кресел. Один – с холодным расчетом коллекционера. Другой – с вожделением гедониста. Третий – с искренним восхищением мецената. И для всех троих, в глубине души, она знала, она была лишь прекрасной, очень дорогой вещью в их коллекции под названием «жизнь». Вещью, которой назначено служить. Пока позволяет «Эликсир». Пока не появится трещина на хрупком фаянсе ее искусственного совершенства. Но сейчас, под взглядом Мецената, это знание казалось далеким, почти неважным. Сейчас она сияла. И этого было достаточно. Пока.

### Глава 4: Трещина на фарфоре

Тишина Института после Презентации была иной. Не священной тишиной ритуала или сосредоточенностью тренировок, а тяжелой, выжидающей. Воздух в общем пространстве их когорты, условно называемом «Сад Отдохновения» (геометрически расставленные скамьи среди искусственных кустов, имитирующих зелень), казался густым от невысказанного напряжения. Ирис сидела, стараясь сохранять безупречную осанку, но внутренне все еще вибрировала от остаточного адреналина презентации и – чего она не могла бы признаться – от теплого луча внимания Мецената. «Эликсир» пел в ее венах, но теперь его песня казалась чуть более хрупкой, чем раньше. Воспоминание о глазах «Золотой Пыли», полных ужаса перед иглой, время от времени всплывало, как масляное пятно на чистой воде.

Ее подруга, «Платиновый Иней» (№3), сидела напротив. Иней была воплощением хрупкой, ледяной красоты. Ее кожа, обычно сияющая холодным, почти голубым фарфоровым светом, сегодня казалась… тусклее. Незначительно, едва уловимо. Но Ирис, с ее тренированной наблюдательностью, заметила. Иней пыталась сохранять привычную отстраненность, но пальцы ее нервно перебирали складку безупречного платья из белого шелка. Она совершила провинность во время утренней презентации для другого Хранителя – микроскопическую заминку в ответе на вопрос, вызванную внезапным приступом легкой тошноты. Опекающие отметили «нестабильность». Наказание было стандартным для мелких нарушений: отсрочка вечерней дозы «Эликсира» на два часа. «Дисциплина стабилизирует», – сухо пояснил Опекающий.

«Все в порядке?» – спросила Ирис тихо, нарушая неписаное правило минимального общения вне ритуалов. Ее голос прозвучал громче, чем она ожидала, в гнетущей тишине.

Иней вздрогнула, подняла глаза. В них, обычно ясных, как горные озера, плавала тревога. «Просто… ожидание неприятно», – прошептала она. Ее голос, обычно звонкий и холодный, как удар хрусталя, был хрипловат. «Два часа – это ничего. Просто… тело капризничает без причины». Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой, болезненной. Ирис кивнула, подавляя собственное беспокойство. Два часа – это действительно ничего. Профилактика. Дисциплина. Все для нашего же блага. Она вспомнила свою дрожь под лопаткой перед презентацией. Это пройдет. «Эликсир» все исправит.

Первый час прошел медленно. Иней сидела все прямее, словно окаменевая. Ее дыхание стало чуть более поверхностным. Ирис ловила на себе ее взгляд – немой, полный растущей паники, которую «Платиновый Иней» отчаянно пыталась скрыть. Появилась легкая испарина на ее идеально гладком лбу, что было немыслимо в их климатически контролируемом мире. Она незаметно потерла сустав указательного пальца.

Начало второго часа. Иней вдруг резко вдохнула, схватившись за живот. Ее тело согнулось в неестественной судороге. Звук, который она издала, был не криком, а скорее хриплым стоном, вырванным из глубины. Все «Бабочки» в «Саду» замерли, уставившись на нее с немым ужасом. Такое не происходило. Никогда.

«Мне… больно…» – выдохнула Иней, и в ее голосе была такая первобытная агония, что Ирис почувствовала ледяной укол в собственном сердце. Лицо Инея, всегда безупречно бледное, начало покрываться красными пятнами, как ожогами. Она скрючилась на скамье, дрожа всем телом. «Пожалуйста… Эликсир…»

Опекающий (не их обычная жрица ритуала, а кто-то младший, с растерянными глазами за маской) подошел, но не ближе, чем на три шага. Он посмотрел на хронограф на стене. «До стабилизации осталось сорок семь минут. Процедура не может быть проведена досрочно. Это нарушит дисциплину и эффективность протокола». Его голос звучал механически, но Ирис уловила подспудную ноту страха. Система дала сбой? Нет, Система исполняла протокол.

Следующие минуты стали для Ирис адом наблюдения. То, что происходило с «Платиновым Инеем», было не болезнью в человеческом понимании. Это было разрушением. Быстрым, видимым, ужасающим.

Боль: Она билась в тихих, но страшных судорогах, ее тело выгибалось дугой, кости хрустели под кожей. Звуки, которые она издавала теперь, были нечеловеческими – хриплое клокотание, сдавленные вопли, переходящие в беззвучный стон, когда силы покидали ее.

Кожа: Фарфоровый блеск померк окончательно. Кожа начала… трескаться. Сначала это были микроскопические линии, как на пересохшей глине, вокруг глаз, на шее. Потом трещины углублялись, становились видимыми, темными. Они расползались по ее лицу, рукам, шее, обнажая не кровь и мышцы, а что-то влажное, тускло-серое, будто гниющую изнутри глину. От нее стал исходить сладковато-гнилостный запах, перебивающий стерильный воздух Института. На локтях и коленях кожа начала отслаиваться лоскутами, обнажая мокнущую, сероватую ткань под ней.

Сияние: оно не просто исчезло. Оно втянулось внутрь, оставив после себя тусклую, серую, быстро разрушающуюся оболочку. Казалось, сама жизненная сила, искусственно вложенная в нее, яростно отторгалась умирающим телом.

Превращение: «Платиновый Иней» исчезала на глазах. На ее месте корчилось нечто чудовищное. Что-то влажное, покрытое трещинами и шелушащимися лоскутами бывшей кожи, с выкатившимися от боли глазами, в которых не осталось ничего человеческого, только животный ужас и непонимание. Ее прекрасные белые волосы стали липкими, поникли, потеряв всякий блеск. Рот был открыт в беззвучном крике, обнажая слишком белые, слишком совершенные зубы – жуткий контраст с разрушающимся лицом.

Ирис не могла оторвать взгляда. Она замерла, как статуя, ее собственное сияние, подаренное «Эликсиром», казалось теперь кощунственным. Внутри нее бушевала буря. Ужас, такой леденящий, что парализовал. Отвращение перед этим чудовищным зрелищем разрушения. И – яростное, громогласное отрицание.

«НЕТ!» – кричал ее разум, заглушая стоны умирающей подруги. «Это не Иней! Это ошибка! Сбой! Они должны остановить это! Сейчас придут Опекающие с „Эликсиром“, и все прекратится! Она вернется! Она должна вернуться! Так не бывает! Мы совершенны! Мы стабильны! Нас защищают! ЭТО ОШИБКА ПРОТОКОЛА! ОШИБКА СИСТЕМЫ!»

Она сжала кулаки так, что ногти (еще совершенные, еще сияющие) впились в ладони. Она ждала. Ждала, что вот-вот распахнутся двери, ворвутся техники с шприцем мерцающего спасения, вколют его в разрушающееся тело, и чудо произойдет: трещины затянутся, кожа снова станет фарфоровой, боль исчезнет, и «Платиновый Иней» снова будет сиять холодной, хрупкой красотой. Так должно быть. Так обязано быть. Иначе… Иначе весь ее мир, вся ее вера в предназначение, в «Эликсир», в «Создателей», была… ложью. Кошмарной, чудовищной ложью.

Но двери не распахивались. Младший Опекающий стоял в отдалении, его растерянность сменилась окаменевшим ужасом. Он смотрел на хронограф, потом на корчащееся на скамье существо, которое уже едва напоминало человека, тем более безупречную «Бабочку». Он что-то бормотал в коммуникатор, но в ответ слышал, видимо, только повторение протокола. Остальные «Бабочки» отползли в самый дальний угол «Сада», некоторые закрыли глаза, одна тихо плакала, но ни одна не осмелилась подойти или закричать. Их учили повиновению. Их учили, что Система знает лучше.

Последние минуты тянулись вечностью. Судороги у «Инея» стали слабее, реже. Дыхание – хриплым, прерывистым. Трещины на коже стали глубже, шире, обнажая больше той ужасной, серой, мокнущей ткани. Один глаз закатился, другой смотрел в потолок стеклянным, ничего не видящим взором. Потом тело резко дернулось, выгнулось в последней, страшной судороге… и обмякло. Тишина навалилась внезапно, гнетущая, абсолютная. Пару секунд слышалось лишь шипение системы вентиляции и прерывистое дыхание ошеломленных «Бабочек».

«Платиновый Иней» перестала существовать. На скамье лежало нечто бесформенное, покрытое лоскутами бывшей кожи и глубокими трещинами, из которых сочилась серая жидкость. От него шел сладковато-тошнотворный запах разложения. Совершенство превратилось в гниль за два часа.

В этот момент, точно по протоколу, открылась дверь. Вошли два техника с каталкой и дезинфицирующим оборудованием. Их лица за масками были бесстрастны. Они подошли к тому, что осталось от №3, без тени эмоций накинули стерильное покрывало на бесформенный комок и аккуратно, как мешок с биомусором, переложили на каталку. Ни слова. Ни взгляда на остальных. Просто исполнение процедуры утилизации нестабильного образца.

Ирис стояла неподвижно. Весь ее мир треснул, как фарфоровая кукла, упавшая на каменный пол. Ужас леденил кровь, но сильнее был шок. Глубокий, оглушающий, парализующий шок. Ее разум отказывался воспринимать увиденное. Ошибка. Это должна быть ошибка. Ужасная, чудовищная ошибка системы. Неисправность. Диверсия. Что угодно! Только не… Только не правда о нас. О «Эликсире». О том, что мы такое на самом деле. Она смотрела на пятно на скамье, где лежала подруга – серое, влажное пятно, оставшееся после уборки техников. Пятно, которое не могли отмыть никакие дезинфектанты. Оно въелось ей в сетчатку. В мозг. В душу.

«Ошибка…» – прошептали ее губы, единственное слово, которое могло вырваться сквозь ледяной комок в горле. Но где-то в самых глубинах, под слоем шока и отрицания, уже шевелился холодный, беспощадный червь сомнения. Если это ошибка… почему Система позволила ей случиться? Почему не остановила? Почему протокол оказался важнее жизни «Платинового Инея»? И самый страшный вопрос: что случится со мной, если опоздают с моим «Эликсиром»? Ответ лежал перед ней в виде серого пятна на безупречной скамье безупречного Сада Отдохновения. Ответ, от которого хотелось закричать, но горло было сжато тисками ужаса и отрицания. Трещина на фарфоре ее веры стала пропастью.

Глава 5: Тайна «Ледяного Шкафа»

Шок от смерти «Платинового Инея» висел над Ирис тяжелым, невидимым саваном. Она выполняла рутину – утренние упражнения на грацию, прием питательного геля, прослушивание лекции об искусстве эпохи Просвещения – но все это происходило как бы через толстое, искажающее стекло. Движения были безупречны, лицо сохраняло нейтральную маску совершенства, но внутри бушевал хаос. Картины разрушения подруги накладывались на ее собственное отражение в зеркале. Каждый раз, когда она видела легчайшую тень под глазами или микроскопическую линию напряжения на лбу (реальную или воображаемую), ее охватывал ледяной страх. Ошибка, – упрямо твердил ее разум, но это слово уже звучало пусто, как погремушка. Серое пятно на скамье в «Саду» было слишком реальным. Слишком окончательным.

Наказание настигло ее вечером того же дня. Во время вечернего осмотра у Опекающей Ирис не смогла сдержать дрожь в голосе, отвечая на стандартный вопрос о самочувствии. И – что было неслыханным нарушением – по ее щеке скатилась единственная, предательская слеза. Слеза горя? Страха? Протеста? Она и сама не знала. Но Система зафиксировала «эмоциональную нестабильность, потенциально угрожающую когерентности сияния». Наказание было быстрым и безличным: изоляция в камере рефлексии на ночь. Небольшая, совершенно белая комната без мебели, с мягким, ненавязчивым светом и звуком тихой, успокаивающей мелодии. Предполагалось, что «Бабочка» успокоится, размышляя о своем предназначении.

Но для Ирис эта белая коробка стала камерой пыток. Стены, казалось, сжимались, отражая и умножая образы увядающей, трескающейся Инея. Мелодия превратилась в назойливый гул, напоминающий ее предсмертные хрипы. Паника, холодная и липкая, поднималась по горлу. Ей нужно было выбраться. Куда угодно. Лишь бы не видеть эту ослепительную белизну, не слышать этот фальшивый покой.

Дверь камеры не запиралась на замок – в «Эстетике» не было нужды в тюрьмах, достаточно было угрозы последствий неповиновения. Но страх Системы был сильнее любого засова. Однако сейчас этот страх в Ирис боролся с другим, более животным – страхом сойти с ума в этой белой ловушке. Осторожно, прислушиваясь к звукам коридора (глухая тишина ночного режима), она толкнула дверь. Она поддалась беззвучно. Сердце Ирис бешено колотилось. Она нарушала Протокол. Впервые в жизни осознанно.

Она выскользнула в темный коридор. Ночная подсветка создавала призрачные синие тени. Она знала, что ее могут засечь камеры или патруль. Но инстинкт самосохранения гнал ее вперед, прочь от камеры, прочь от воспоминаний. Она бежала не думая, поворачивая наугад в незнакомые ответвления, где свет был еще тусклее, а воздух пахнул пылью и забвением. Она бежала, пока не уперлась в глухую стену. Тупик. Но в этой стене была дверь. Старая, тяжелая, из матового металла, без сенсорной панели, с простой механической ручкой. На ней висела табличка с полустертой надписью: «Сектор 7-G. Архив. Холод. Доступ воспрещен».

«Ледяной Шкаф». Старое, полузабытое название заброшенного хранилища биопроб ранних когорт, место, о котором ходили смутные слухи как о кладбище неудачных экспериментов. Ирис никогда не интересовалась. Сейчас это было просто укрытие. Она толкнула тяжелую дверь. Она скрипнула, поддаваясь с трудом, и хлынул воздух – ледяной, сырой, пахнущий сталью, химикатами и… чем-то сладковато-гнилостным, знакомым по смерти Инея. Ирис едва не задохнулась, но шагнула внутрь, затянув дверь за собой.

Темнота была почти абсолютной. Лишь слабый аварийный свет где-то в глубине отбрасывал жутковатые тени на ряды высоких металлических стеллажей, уходящих вглубь помещения. На них рядами стояли контейнеры – цилиндры из толстого матового стекла, погруженные в тень. Что было внутри, разглядеть было невозможно. Воздух гудел от работы древних холодильных установок, но холод был не живительным, а мертвящим. Это было царство забвения и неудач.

Ирис прислонилась к холодной двери, пытаясь перевести дух. Паника немного отступила, сменившись дрожью от холода и осознания своего безумного поступка. Что я здесь делаю? Но возвращаться в белую камеру было немыслимо. Она сделала шаг вперед, ее босые ноги ступали по пыльному, липкому от конденсата полу.

И тут она услышала звук. Слабый, едва различимый над гулом машин. Как… хриплое дыхание. Или бульканье. Исходило оно из-за ближайшего стеллажа. Ирис замерла. Страх снова сжал горло. Патруль? Техник? Но звук был слишком… беспомощным. Слишком живым в этом мертвом месте.

Она осторожно обогнула стеллаж. В узком проходе, между стеной и контейнерами, лежала фигура. Сначала Ирис подумала, что это мешок с мусором или выброшенный манекен. Но потом она разглядела руку – неестественно тонкую, с сероватой, шелушащейся кожей, обтягивающей кости. И движение. Грудь чуть приподнималась в мучительной попытке вдоха.

Ирис подошла ближе, преодолевая отвращение и страх. То, что лежало на полу, было когда-то «Бабочкой». Это было ясно по остаткам роскошного, но теперь грязного и порванного платья, по длинным, спутанным, когда-то, наверное, сияющим волосам. Но теперь это было лишь подобие человека. Кожа, покрытая глубокими, темными трещинами и язвами, обвисала на костях. Лицо было почти скелетировано, один глаз закрыт, из другого сочилась мутная жидкость. Губы были покрыты струпьями, изо рта вырывалось хриплое, клокочущее дыхание. От нее исходил тот же сладковато-гнилостный запах разрушения, но многократно усиленный. Это было не быстрое увядание, как у Инея, а медленная, мучительная агония. Мотылек. Беглянка. Та, что выбралась из клетки, но не спаслась.

Ужас Ирис достиг апогея. Она хотела бежать, закричать, но ноги отказывали. Она стояла, вжавшись спиной в холодный стеллаж, глядя на умирающую.

И тогда умирающая открыла единственный видимый глаз. Он был мутным, почти белесым, но в нем вспыхнула искра осознания. Губы, покрытые коркой, шевельнулись. Из горла вырвался не звук, а хриплый выдох, больше похожий на стон.

Ирис, движимая внезапным порывом, которого сама не поняла, опустилась на колени рядом с ней. Не из сострадания, а из какого-то гипнотического ужаса и отчаянной потребности понять. Она протянула руку, но не посмела прикоснуться

«Бе… беги…» – прошептала умирающая. Голос был едва слышен, как шорох сухих листьев, раздираемый хрипом в легких. Каждое слово давалось мучительно. «Не… верь… им.…»

Ирис наклонилась ниже, ее сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. «Кто ты? Что… что с тобой?» – прошептала она, голос сорвался.

«Э… ликсир…» – выдохнула женщина. В ее глазах мелькнула вспышка нечеловеческой боли. «Яд… Цепь… Без него… вот… это…» Она слабо махнула рукой, указывая на свое тело. «Все мы… так… без… него…» Ее дыхание стало прерывистым, клокочущим. Она закашлялась, и на губах выступила пенистая розовая жидкость. Она из последних сил судорожно пошарила под обрывками своего платья, у пояса. Ее пальцы, кривые и покрытые язвами, нащупали что-то маленькое, плоское. С невероятным усилием она оторвала это от пояса (Ирис услышала звук липучки) и сунула в дрожащую руку Ирис.

Это был чип. Маленький, черный, без опознавательных знаков.

«Коды…» – прошептала умирающая, ее глаз закатился, но она собрала последние силы. «Твои… Коды Неста… бильности… Правда… там… Беги… или… умрешь… как я… как… Иней…» Имя ее погибшей подруги, произнесенное чужими, умирающими губами, прозвучало как последний удар гонга. Ужас Ирис кристаллизовался в ледяную уверенность.

Женщина задрожала всем телом, ее рука, только что державшая чип, бессильно упала. Изо рта хлынула пена, смешанная с кровью. Последний хриплый выдох. Ее единственный открытый глаз застыл, уставившись в потолок «Ледяного Шкафа», в вечную тьму архивов. Тело обмякло, окончательно превратившись в безжизненный комок страданий.

Ирис сидела на коленях на липком, холодном полу, сжимая в руке маленький черный чип. Он казался раскаленным углем. Доказательство. Ключ. Приговор. Она смотрела на ужасающие останки беглянки, чье имя она так и не узнала. Запах смерти и разложения заполнял ее ноздри, въедался в кожу. Ужас смерти Инея был ужасом зрителя. Ужас перед этой женщиной, умершей у нее на руках, был иным. Это был ужас подтверждения. Страшная правда, которую она пыталась отрицать, лежала перед ней в виде двух тел: одного – быстро разрушенного за два часа наказания, другого – медленно угасшего в забвении «Ледяного Шкафа». Их объединяло одно: «Эликсир». Его отсутствие. Его истинная природа.

Яд. Цепь. Слова умирающей «Мотылька» звенели в ее голове, заглушая гул холодильников. Беги или умрешь. Она посмотрела на чип в своей руке. Коды Нестабильности. Правда там.

Трещина на фарфоре ее старой жизни превратилась в бездну. Ошибки не было. Была Система. И она была смертельной ловушкой. Ирис медленно поднялась с колен. Дрожь в ее теле была уже не от страха, а от чего-то нового, холодного и решительного. Она бросила последний взгляд на тело в тени стеллажа. «Мотылек» нашла свою свободу только в смерти. Ирис сжала чип в кулаке до боли. Она не хотела такой свободы. Она хотела жить. И чтобы жить, ей нужно было бежать. Сквозь ужас, сквозь боль, сквозь ледяную тьму «Эстетики». Чип жгло ладонь. Это была карта. Карта к спасению или к еще более страшной гибели. Но назад пути не было. Правда нашла ее здесь, в «Ледяном Шкафу», и теперь владела ею безраздельно.

### Глава 6: Яд в венах

Чип жгло ладонь, как раскаленный уголь. Не физически – он был холоден на ощупь, металлически-гладок – но его вес, его значение, его происхождение из рук умирающей в «Ледяном Шкафу» наполняли его смертоносной энергией. Ирис вернулась в свою камеру-инкубатор, запираясь на стандартный внутренний замок (от других «Бабочек», а не от Системы). Белая комната рефлексии осталась позади, но ее собственный инкубатор, обычно место покоя и стабильности, теперь казался клеткой. Она сидела на безупречно заправленной кровати, сжимая чип так, что ее суставы побелели. Запах гнили, смерти и льда все еще стоял в ноздрях, смешиваясь с привычным стерильным воздухом. Образы двух смертей – быстрой и мучительной Инея, медленной и не менее ужасающей беглянки – сплетались перед глазами.

Коды Нестабильности. Правда там. Слова умирающей «Мотылька» эхом отдавались в черепе.

В Институте «Эстетика» у каждой «Бабочки» был личный терминал. Игрушечный, казалось бы. Доступ к утвержденным базам знаний (искусство, история, география), к расписанию, к каталогу виртуальной одежды для презентаций. Никакой связи с внешним миром. Никаких неконтролируемых запросов. Но был слот. Универсальный слот для носителей данных, предназначенный для загрузки новых обучающих модулей или обновлений личных параметров от Опекающих. Ирис никогда не использовала его сама. Сейчас она поднесла к нему чип. Рука дрожала. Это был акт немыслимого предательства по отношению к Системе, к «Создателям», ко всему, во что она верила. Но вера эта лежала в обломках, разбитая видом серого пятна на скамье и ужасающей агонией в «Ледяном Шкафу».

Она вставила чип. Экран терминала мигнул. На мгновение показалось стандартное меню. Потом – погас. Ирис замерла, ожидая тревоги, взлома систем безопасности, появления Опекающих. Но ничего не произошло. Лишь тихий гул работающего устройства. Потом экран засветился снова. Не привычным интерфейсом, а потоком сырых данных. Столбцы цифр, буквенно-цифровых кодов, графиков, медицинских терминов, выдержек из протоколов. Это был хаос. Но хаос, имевший страшную, неоспоримую связность. И в центре этого хаоса – ее собственный идентификатор: Iris-7-C-Eta. Штамм: «Цитрусовая Эссенция». Кодовое имя: «Лимонная Кайма».

Сердце Ирис упало. Она начала читать. Сначала бегло, выхватывая знакомые слова, но не понимая контекста. Потом – медленнее, вчитываясь, переводя сухой, клинический язык в ужасающие картины. Каждое предложение было ударом молота по остаткам ее иллюзий.

«Эликсир Синергия-7»: это было его настоящее название. Не «витамин», не «стабилизатор красоты». «Синергия-7». Химическая формула, сложная, чужеродная, агрессивная.

Функция: Первая строка, которую она поняла до конца, выжгла ей душу: «Препарат Синергия-7 является высокоспецифичным иммуносупрессором и нейротрансмиттерным модулятором замедленного действия». Ирис замерла. Иммуносупрессор. Подавитель иммунитета. Как для больных после пересадки органов. Но зачем ей? Она была совершенна! Здорова!

Причина подавления иммунитета: Она нашла ответ ниже, в приложенных исследованиях на ранних когортах. Ее тело, ее совершенное тело, созданное генной инженерией, было… чужеродным. Генная модификация, наномодификации, вживленные структуры для сияния кожи, гибкости мышц, идеальных пропорций – все это было не просто улучшением. Это было радикальным изменением биологии. Ее собственная иммунная система, если бы ей позволили работать, распознала бы значительную часть ее собственного тела как врага. Как патоген. И атаковала бы. «Эликсир» не дарил здоровье. Он подавлял защиту, чтобы тело не уничтожило само себя. Цена сияния кожи и идеальных форм – вечная война против собственного иммунитета, насильно усыпленного химией.

Зависимость: Следующий блок был о нейронных путях. «Синергия-7» связывалась с ключевыми рецепторами в мозгу, отвечающими за удовольствие, мотивацию, ощущение благополучия. Он создавал искусственную эйфорию («прилив сил», «ясность ума»), но также физиологическую зависимость на клеточном уровне. Мозг перестраивался, требуя препарат не просто для предотвращения атаки на тело, но и для базового функционирования, для избегания мучительной абстиненции. Отмена приводила к коллапсу нейротрансмиттерных систем.

Последствия отмены (краткосрочные): Описание было сухим, но Ирис видела его вживую на Инее. «Фаза 1 (0—6 часов): Нарастающая дисфория, миалгия (мышечная боль), артралгия (боль в суставах), фотофобия (светобоязнь), тремор.» Боль под лопаткой перед презентацией. «Фаза 2 (6—48 часов): Острая аутоиммунная реакция вследствие отмены супрессии. Цитокинный шторм. Массивное воспаление тканей. Лизис (разрушение) клеток кожи, мышечной ткани, эпителия внутренних органов. Некроз. Системная боль, судороги, лихорадка, отек, начало видимых дегенеративных изменений кожных покровов.» Трещины. Судороги. Боль. Превращение Инея в чудовище. «Фаза 3 (48+ часов): Прогрессирующий полиорганный отказ. Неврологический коллапс. Смерть неизбежна в течение 3—7 дней, в зависимости от штамма и уровня модификаций.» Срок жизни без «Эликсира» – неделя. Максимум. Мучительная неделя превращения в разлагающуюся руину.

«Коды Нестабильности»: это был ее личный код. Уникальная генетическая и биохимическая подпись. Ключ к ее зависимости. Он описывал точные параметры ее реакции на «Синергию-7», скорость метаболизма препарата, критические точки начала отмены, уязвимые органы-мишени для аутоиммунной атаки. Это был не просто медицинский файл. Это был паспорт ее смертности. Зная его, можно было вычислить оптимальный график инъекций, чтобы держать ее в живом, сияющем рабстве. Или… спровоцировать ее гибель малейшей задержкой или недостаточной дозой.

Долгосрочные эффекты «Эликсира»: даже при регулярном приеме, «Синергия-7» была токсична. Отчеты упоминали кумулятивное повреждение печени, почек, постепенную дегенерацию нервной ткани, повышенный риск спонтанных неоплазий (опухолей) в местах интенсивных модификаций. «Совершенство» было тленным по определению. Его поддерживал яд, медленно, но верно разъедающий изнутри. «Бабочки» были рассчитаны на ограниченный срок службы. Пока сияние перевешивало накопленные повреждения.

Ирис откинулась от экрана, как от удара током. Ее охватила волна тошноты. Она бросилась к крошечной уборной камере и судорожно вырвала скудное содержимое желудка – питательный гель, подкрашенный в бледно-лимонный цвет. Ее трясло. Не от болезни – пока «Эликсир» был в силе, тело функционировало безупречно – а от осознания. От правды.

«Эликсир» был не благом. Он был цепью и ядом. Он был тюремщиком и палачом. Он искусственно сдерживал бурю внутри нее, бурю, которую сами «Создатели» и посеяли, перекроив ее гены до неузнаваемости. Ее совершенство было фасадом, за которым скрывалась биологическая бомба замедленного действия. Без регулярных вливаний смертельного стабилизатора, эта бомба детонировала, превращая ее в кучку гниющей плоти за считанные дни. Как Инея. Как безымянную «Мотыльку» из «Ледяного Шкафа».

Она поднялась с колен, опираясь на холодную керамику раковины. В зеркале над ней отразилось лицо «Лимонной Каймы». Безупречное. Сияющее. С глазами цвета спелого лимона, полными… абсолютного ужаса. Это лицо было маской. Под кожей, под сиянием, подаренным «Синергией-7», бушевала война. Иммунная система, загнанная в угол, жаждала атаковать. Мозг требовал новой дозы яда, чтобы избежать боли. А она, Ирис, душа, личность, запертая в этом смертоносном шедевре, смотрела в свое отражение и видела не богиню, не произведение искусства, а смертника на игле.

Ее тело было не храмом. Оно было полем боя. Оно было оружием, направленным против нее самой. «Создатели» не подарили ей совершенство. Они подарили ей пожизненный смертный приговор с отсрочкой, зависящей от своевременности инъекций. И «Хранители»? Они были тюремщиками, наслаждающимися видом обреченного на казнь, сияющего перед эшафотом.

Чип, вынутый из терминала, лежал на столе. Крошечный, черный, невзрачный. Ключ к пониманию ее тюрьмы. Ключ к ее казни. Ирис взяла его. Не дрожащей уже рукой, а с новой, леденящей решимостью. Отрицание умерло в «Ледяном Шкафу». Теперь оставался только ужасающий факт: она была ходячей бомбой. И единственный шанс не взорваться по чужому приказу, как Иней, или не сгнить в забвении, как беглянка, был один.

Бежать.

Но как бежать, когда каждый час без «Эликсира» приближает мучительную смерть? Когда весь Институт – это тщательно охраняемая крепость, созданная для удержания таких, как она? Когда ее красота, ее сияние – это не только проклятие, но и клеймо, делающее ее заметной за версту?

Вопросы вихрем носились в голове, но под ними зрело одно: оставаться – значит принять смерть по расписанию Системы. Бежать – значит бросить вызов смерти, возможно, ускорив ее, но сохранив шанс. Маленький, призрачный шанс на жизнь. На настоящую жизнь, а не отсроченную казнь.

Она спрятала чип в самое надежное место – под вшитую подкладку своего матраса, рядом с единственной личной вещью, которую тайком сохранила с ранних тренировок: сломанным карандашом для набросков. Правда была при ней. И яд тек в ее венах, отсчитывая время до следующей дозы, до следующего шага к пропасти или к свободе. Ирис подошла к зеркалу. Глаза в глаза своему отражению.

«Я не украшение,» – прошептала она, и ее голос, обычно мелодичный, звучал хрипло и чуждо. «Я – бомба. И я не взорвусь здесь.»

Ужас не исчез. Но теперь в нем появилась новая нота. Железная. Решительная. Она повернулась от зеркала и начала думать. Планировать. Готовиться к прыжку в неизвестность, где единственной альтернативой было превратиться в серое пятно или безымянный труп в заброшенном архиве. Яд тек в ее венах, но теперь он питал не покорность, а яростное желание жить. Ценой любого риска.

### Глава 7: Испытание огнем

Подозрение висело в воздухе Института, невидимое, но ощутимое, как статический заряд перед грозой. Ирис чувствовала его на себе – взгляды Опекающих становились чуть дольше, чуть пристальнее. Вопросы во время рутинных осмотров – чуть более детальными, уходящими в области, которые раньше не интересовали Систему. «Как сон? Чувствуете ли необычные ощущения в мышцах? Не было ли спонтанных эмоциональных всплесков?» Они искали трещины. Искали следы знания, которое она украла из «Ледяного Шкафа» и спрятала под матрасом вместе со сломанным карандашом.

Она играла свою роль безупречно. Двойное сияние – от «Эликсира» и от отчаянной воли к выживанию. Ее движения оставались плавными, голос – ровным, лицо – спокойной маской совершенства. Она избегала лишних взглядов, лишних слов. Но Система, похоже, не верила. Или не хотела верить. Смерть «Платинового Инея» и возможная утечка информации (исчезновение тела из «Ледяного Шкафа» не могло остаться незамеченным, хоть его и списали на «несанкционированную утилизацию нестабильного биоматериала») требовали превентивных мер. Наказание пришло под благовидным предлогом.

«Объект 7-С-Эта („Лимонная Кайма“). На основании мониторинга биопараметров за последние 72 часа отмечена тенденция к субклинической гипервозбудимости нейронных сетей и незначительному снижению когерентности сияния на 0,15%. В целях оптимизации метаболизма штамма „Цитрусовая Эссенция“ и нивелирования потенциальных фоновых стресс-факторов, доза стабилизатора Синергия-7 на текущий цикл будет снижена на 30%.»

Опекающая, все та же женщина с пепельными волосами и глазами цвета промытого неба, произнесла это монотонно, глядя на планшет, а не на Ирис. Формулировка была безупречна: не наказание, а корректировка. Забота о ее же благополучии. Но Ирис знала правду. Это был тест. Проверка на прочность. Или на лояльность. Они подозревали, что она знает, и хотели увидеть, как она отреагирует на недополучение своего «лекарства». Хотели напомнить, кто здесь хозяин ее тела, ее жизни.

Процедура в Стабилизационном Зале прошла, как всегда. Холодный антисептик. Острая игла. Давление в вене. Но когда поршень шприца остановился, Ирис знала. Знала, что мерцающей жидкости внутри было меньше. Значительно меньше. Ее тело, уже запрограммированное на точное ожидание полной дозы, содрогнулось от внутреннего протеста. Небольшая, но отчетливая волна разочарования, физической неудовлетворенности прокатилась по нервам, прежде чем пришло обычное тепло и прилив сил. Но прилив был слабее. Сияние – чуть менее ярким. Как будто лампочку притушили.

Первые несколько часов были терпимы. Легкая тревога под ложечкой. Небольшая скованность в плечах. Она списала это на психосоматику, на страх перед неизбежным. Она усиленно тренировалась, стараясь выжечь адреналин и доказать Системе (и себе), что все в порядке. Но Система не смотрела. Она ждала.

Началось на шестнадцатом часу после неполной инъекции. Сначала – жгучая боль в суставах. Не та привычная, фоново-усталостная, а острая, как будто в каждый сустав пальцев рук, локтей, коленей, втекла расплавленная игла. Ирис стиснула зубы во время упражнения на баланс, едва не потеряв равновесие. Фаза 1: Миалгия, артралгия. Сухие слова с чипа оживали в ее плоти.

Потом пришла тусклость. Не просто уменьшение сияния – нет. Ее волосы, обычно излучающие собственный лимонно-золотистый свет, словно потускнели изнутри. Они потеряли глубину, стали плоскими, почти… обычными. Кожа на тыльной стороне ладони, всегда гладкая, как перламутр, стала выглядеть чуть суше, чуть менее сияющей. Как дорогая краска, начинающая выцветать. Снижение когерентности сияния. Но не из-за «стресс-фактора», а из-за нехватки яда, сдерживающего войну внутри.

Ирис заперлась в своей камере-инкубаторе под предлогом медитации. Она стояла перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение, ища признаки разрушения. И нашла. Микротрещины на ногтях. Крошечные, почти невидимые белые линии на когда-то безупречных, фарфоровых ногтях. Как первые морщинки смерти. Она вспомнила трещины, ползущие по лицу Инея. Это было начало. Начало конца.

Физический ужас обрушился на нее с такой силой, что она едва удержалась на ногах. Знание, добытое из чипа, было страшным, но абстрактным. Интеллектуальным кошмаром. Это было реальным. Ее суставы горели адским огнем. Ее волосы теряли жизнь. Ее ногти трескались. Это было ее тело, ее плоть, ее единственное убежище в мире, и оно начало разрушаться. Медленно, пока незаметно для посторонних, но неумолимо. Как песочные часы, запущенные Системой в наказание.

Каждая жгучая волна в колене, каждый взгляд на потускневшую прядь волос, каждый крошечный изъян на ногте – это был крик ее собственной биологии, ее собственного, преданного иммунитета, начинающего пробуждаться от химического сна. Крик: Враг внутри! Атаковать! И цена атаки – ее собственная гибель. Физический ужас был сильнее любого интеллектуального осознания. Он был примитивным, животным, всепоглощающим страхом перед болью, разрушением, превращением в то, что она видела в «Саду» и в «Ледяном Шкафу».

Она сжала кулаки, чувствуя, как горячие иглы впиваются в суставы пальцев. Зеркало отражало все еще прекрасное лицо, но в глазах, цвета спелого лимона, горел теперь чистый, неразбавленный страх. Страх смертного, ощутившего на себе дыхание неизлечимой болезни. Страх жертвы, увидевшей нож палача.

Мысли о побеге, которые раньше были абстрактным планом, отдаленной, почти безумной надеждой, вдруг кристаллизовались в единственную, неопровержимую истину: Оставаться – значит умирать. Умирать медленно, под присмотром Опекающих, превращаясь в эксперимент, в наглядное пособие по последствиям «нестабильности». Умирать, как Иней, по расписанию Системы. Или, если подозрения подтвердятся, еще быстрее.

Неполная доза была не просто наказанием. Это был приговор, вынесенный ей Системой. Приговор к мучительной смерти, отсроченный лишь до тех пор, пока она полезна или пока они не решат, что риск ее знания перевешивает ее ценность как экспоната.

Решение пришло не как озарение, а как единственно возможный выход из камеры, где стены медленно сдвигались, чтобы раздавить ее. Оно было холодным, отточенным страхом и болью. Бежать. Не когда-нибудь. Не после тщательной подготовки. Сейчас. Пока у нее еще есть силы. Пока «Эликсир», даже неполный, еще дает ей возможность двигаться, думать, действовать. Пока микротрещины на ногтях не превратились в глубокие раны на коже. Пока жгучая боль в суставах не стала невыносимыми судорогами.

Каждый час промедления приближал Фазу 2. Цитокинный шторм. Аутоиммунную бурю. Превращение.

Ирис отшатнулась от зеркала. Она больше не видела «Лимонной Каймы». Она видела бомбу с тикающим часовым механизмом. Видела труп в «Ледяном Шкафу». Видела серое пятно на скамье. Она видела себя – следующей.

Физический ужас, жгущий ее суставы и леденящий душу, был сильнее страха перед Системой, перед неизвестностью, перед «Ловцами». Страх боли, разрушения и унизительной смерти перевешивал все. Он превращался в топливо. В яростную, отчаянную решимость.

Она подошла к матрасу, вытащила спрятанный чип и сломанный карандаш. Чип – карта ее зависимости, ее уязвимости, но и ее единственная надежда на понимание того, сколько времени у нее есть. Карандаш… память о чем-то человеческом, что в ней еще оставалось. Она спрятала их в складках своего дневного платья.

Затем она подошла к терминалу. Не для того, чтобы искать карты (Система их там не держала), а чтобы посмотреть расписание патрулей в их секторе и время следующего планового обхода Опекающих. У нее было окно. Маленькое. Возможно, последнее.

Она глубоко вдохнула, игнорируя тупую боль в ребрах, которой раньше никогда не чувствовала. Сияние ее кожи было тусклым, но в глазах зажегся новый огонь. Огонь обреченного, решившего умереть на ногах, в борьбе, а не на коленях в своей безупречной клетке. Испытание огнем недополученного «Эликсира» не сломало ее. Оно закалило. Превратило страх в сталь решимости.

Пора было превращать план в действие. Пока огонь в суставах не превратился в всепоглощающее пламя разрушения. Пока она еще была способна бежать. Сегодня ночью.

### Глава 8: Танец с тенью

Ночь в Институте была не тишиной, а низкочастотным гудением. Гул систем жизнеобеспечения, щелчки автоматики, редкие шаги патруля по далеким коридорам – все это создавало фон, подчеркивающий гнетущую тишину в секторе «Бабочек». Ирис стояла у прозрачной стены своего инкубатора, вглядываясь в синеватые сумерки коридора. Боль в суставах была постоянным, жгучим напоминанием о неполной дозе, о тикающих внутри нее часах. Микротрещины на ногтях казались ей огненными линиями под кожей. Физический ужас был ее союзником теперь – он не давал передумать, не давал усомниться.

План рождался из отчаяния и наблюдений, отточенных годами жизни под микроскопом. Она знала расписание. Знала, что охранник Торренс – ключевое звено в ночном патруле их сектора – делает обход в 02:15. Он был не машиной, а человеком. Молодым, скучающим, с глазами, которые слишком долго задерживались на «Бабочках» во время дневных процедур. В них Ирис читала не профессиональную бдительность, а смесь вожделения и робкого благоговения перед их искусственной красотой. Эту слабость можно было использовать.

Идея вызывала в ней острое отвращение. Использовать то, чему ее учили – искусство обольщения, позы, взгляды, легкие прикосновения – не для услады Хранителя, а для манипуляции охранником… Это было падением. Признанием, что она – всего лишь инструмент, пусть и направленный против своих создателей. Ее учили быть украшением, произведением искусства. Теперь она собиралась стать приманкой. Грязной, расчетливой приманкой. Она сжала кулаки, ощущая жгучую боль в суставах, и подавила волну тошноты. Нет выбора. Иней. Женщина в Шкафу. Ты – следующая. Отвращение нужно было превратить в холодное топливо. В оружие.

Она выбрала платье – не практичное для побега, а то самое, серебристое, что носила на презентации. Оно ловило даже тусклый ночной свет, подчеркивая линии тела. Она распустила волосы, сняв с них остатки тусклости легким гелем (последний штрих к образу сияния, который вот-вот должен был погаснуть). В зеркале отражалась «Лимонная Кайма» – чуть менее яркая, чем обычно, но все еще ослепительная в полумраке. В глазах же горели не покорность и не искусственный интерес, а решимость и страх. Она погасила свет в инкубаторе, слившись с тенями у двери.

Шаги. Тяжелые, размеренные. Торренс. Он приближался, луч фонарика скользил по стенам. Ирис дождалась, пока он поравняется с ее дверью. Затем, плавным, отработанным движением, она активировала сенсор, и дверь беззвучно открылась. Она не вышла. Она показалась. Освещенная лучом его фонаря, стоящая в полумраке, как призрак совершенства.

«Охранник Торренс?» – ее голос, поставленный для шепота в будуарах Хранителей, прозвучал мелодично, с легкой дрожью, которую можно было принять за страх или волнение.

Торренс вздрогнул, резко направив фонарь на нее. «Объект 7? Что вы делаете? Дверь должна быть закрыта! Вернитесь немедленно!» – его голос был резок, но Ирис уловила замешательство и… внезапный интерес в его глазах. Он видел ее только издалека, сияющей на подиуме или за стеклом. Так близко, ночью, полуосвещенную – никогда.

«Я… я не могу уснуть,» – Ирис сделала шаг вперед, на границу света и тени. Она позволила фонарю осветить ее лицо, ее шею, линию плеч. «Мне страшно. После… после того, что случилось с Иней.» Это была правда, окрашенная нужной эмоцией. Ее глаза, огромные в полумраке, блестели не от искусственных слез, а от настоящего страха – страха за себя.

Торренс замер. Протокол требовал немедленно вернуть ее в камеру и сообщить о нарушении. Но вид дрожащей, прекрасной, уязвимой «Бабочки», обратившейся к нему за помощью, сбил его с толку. «Я… вам нужно вернуться. Сейчас же,» – повторил он, но уже без прежней твердости. Его фонарь дрогнул.

«Можно… можно вы поговорите со мной? Минуту? Только минуту?» – Ирис сделала еще один микроскопический шаг вперед. Теперь они были в шаге друг от друга. Она уловила запах его пота, дешевого дезодоранта. Видела, как его кадык дернулся. Она подняла руку, словно в немой мольбе, и позволила тыльной стороной ладони, все еще гладкой, но уже не сияющей, едва коснуться его руки, держащей фонарь. Тактильный контакт. Запрещенный. Шоковый для него. «Я так боюсь…» – прошептала она, глядя прямо ему в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою натренированную силу обольщения и всю свою подлинную, леденящую нужду.

Торренс ахнул. Его лицо покраснело. Фонарь опустился, луч уперся в пол. Он был молод, скучал, и перед ним дрожала сама Красота, прикоснувшаяся к нему. Разум боролся с инстинктом, протокол – с искушением. «Я… я не должен…» – пробормотал он.

«Всего минуту,» – повторила Ирис, ее голос стал тише, интимнее. Она позволила себе слабую, дрожащую улыбку. «Пожалуйста?» Этот «пожалуйста», произнесенный так, как учили для самых взыскательных Хранителей, сломило его. Он кивнул, сглотнув. Его глаза прилипли к ней, забыв сканировать коридор, забыв о времени, о протоколе. Он был отвлечен. Полностью. Загипнотизирован близостью запретного плода.

Пока Торренс бормотал что-то невразумительное о «мерах безопасности» и «дисциплине», его внимание, полностью поглощенное ею, Ирис действовала. Ее глаза, казалось, были прикованы к его лицу, полные мнимого обожания и страха, но периферийным зрением она сканировала его пояс. Там, рядом со стандартной дубинкой и шокером, висел плоский планшет с сенсорным экраном – его навигатор и рапортичка. И ключи. Старомодные, механические ключи от аварийных выходов и служебных лифтов – слабое место в цифровой крепости «Эстетики», о котором она слышала шепотом.

Танец с Тенью. Каждый ее жест, каждое слово, каждый взгляд был шагом в этом смертельно опасном танце. Она чуть наклонилась вперед, будто слушая его с благоговением, ее рука снова легла на его руку – чуть выше, чуть увереннее. Он замер, дыхание его участилось. В этот момент, плавным, не привлекающим внимания движением, словно поправляя складку на его рукаве, пальцы ее другой руки скользнули к поясу. Не к планшету – его отсутствие заметили бы сразу. К связке ключей. Один легкий рывок – и холодный металл оказался у нее в ладони, спрятанный в складках ее серебристого платья. Ее сердце колотилось, как птица в клетке, но лицо сохраняло выражение хрупкой, завороженной красоты.

«Спасибо, что выслушали,» – прошептала она внезапно, отступая на шаг назад, разрывая контакт. Ее отступление было таким же частью танца, как и приближение. Оно создавало ощущение мимолетности, недостижимости. «Вы… вы правы. Мне нужно вернуться. Просто… не говорите никому? Пожалуйста?» Она посмотрела на него снизу вверх, с мольбой.

Торренс, сбитый с толку, разгоряченный и растерянный, машинально кивнул. «Ладно… ладно. Возвращайтесь. Быстро.» Он все еще смотрел на нее, как зачарованный.

Ирис скользнула обратно в темноту инкубатора, дверь беззвучно закрылась за ней. Она прислонилась к холодной поверхности, дрожа всем телом. Отвращение к себе поднялось комом в горле – отвращение к тому, чем она только что была, к тому, как использовала свое тело, свои навыки, свой страх. Она чувствовала липкость его взгляда на своей коже. Ее чуть не вырвало. Но в ладони она сжимала холодные, тяжелые ключи. Первый шаг. Первое оружие, добытое в бою.

Она не могла оставаться. Не сейчас. Торренс мог одуматься, поднять тревогу. Она выждала пару минут, пока его шаги, на этот раз быстрые и сбивчивые, затихли вдали. Затем снова открыла дверь и выскользнула в синеватый сумрак коридора. Ей нужна была карта. Ключи открывали двери, но не показывали путь к свободе. Она знала, куда идти.

В самом дальнем конце сектора, в маленькой камере для «релаксации водными процедурами» (фактически – душевой), обитал «Мотылек». Не беглянка, а тот, кто не сбежал, но был сломлен. Его звали… никто уже не помнил. Его кодовое имя – «Морской Туман» – давно потеряло смысл. Он был из ранней когорты, почти «списанный» из-за нарастающей нестабильности, проявлявшейся в приступах апатии и тихом бреде. Его держали как реликт, из жалости или для изучения. Опекающие редко его беспокоили. Ирис видела его иногда – изможденного, с тусклыми глазами, шепчущего что-то себе под нос. И шептали, что он когда-то пытался бежать. Что у него есть карта. Старая, несовершенная, нарисованная по памяти, но карта.

Дверь в его камеру была не заперта. Он не представлял угрозы. Ирис вошла. Воздух был спертый, пахнул лекарствами и чем-то кислым. «Морской Туман» сидел на кровати, уставившись в стену. Он был худ, как скелет, кожа сероватая, покрытая старческими пятнами и мелкими язвочками – признак долгосрочного действия «Эликсира» и начинающегося отказа систем. Он не повернулся.

«Мне нужна карта,» – тихо сказала Ирис, опускаясь перед ним на колени, стараясь поймать его взгляд. «Карта путей. Наружу.»

Он медленно повернул голову. Его глаза были мутными, как у рыбы, выброшенной на берег. Он смотрел сквозь нее. Потом его губы шевельнулись. «Туман…» – прошептал он. «Все в тумане…»

«Карта,» – настойчивее повторила Ирис, чувствуя, как время уходит. «Пожалуйста. Я хочу увидеть море.» Она не знала, почему сказала это. Может, потому что его имя. Может, потому что море было символом чего-то бескрайнего, свободного, неконтролируемого Системой.

Слова «море», казалось, зацепили что-то в его разрушенном сознании. Он замер, потом медленно, с трудом, наклонился и полез рукой под тонкий матрас. Его пальцы долго шарили, потом вытащили сложенный вчетверо, грязный, истрепанный листок синтетической бумаги. Он протянул его Ирис, не глядя.

Она развернула его. Это была схема. Нарисованная дрожащей рукой, с пометками и исправлениями. Линии коридоров, крестики постов, стрелки, загадочные пометки: «Змеиные трубы», «Глаз Циклопа», «Слепая зона». Карта была хаотичной, неполной, местами неразборчивой. Но это была карта. Нарисованная тем, кто видел больше, чем позволялось «Бабочкам». Кто пытался проложить путь сквозь каменные стены «Эстетики».

«Спасибо,» – прошептала Ирис, сжимая драгоценный листок. «Спасибо.»

«Туман…» – снова пробормотал «Морской Туман», уже глядя в стену. «Он съедает дорогу…»

Ирис выскользнула из его камеры. У нее были ключи. У нее была карта – несовершенная, опасная, как и все в этом побеге. И у нее было тело, начинающее бунтовать, и разум, переполненный отвращением к себе, но невероятно острый от страха и решимости.

Она посмотрела на схему, пытаясь сориентироваться в лабиринте линий и символов. Сердце бешено колотилось, жгучая боль в суставах напоминала о цене промедления. Ключи холодно отдавали в ее влажной ладони. Она нашла на карте условное обозначение своей позиции и первый крестик – пост охранника. Его она только что обошла. Следующая точка – «Змеиные трубы». Похоже, вентиляционная шахта.

Ирис глубоко вдохнула, подавляя новый приступ тошноты – уже не от отвращения, а от осознания, что точка невозврата пройдена. Она ступила в синеватые сумерки коридора, держась теней, превращаясь из сияющей «Бабочки» в тень, скользящую к свободе или гибели. Танец с Теньей только начинался, и партнером в нем была сама Смерть. Но теперь у нее были ключ и карта. Остальное зависело от скорости, удачи и той яростной воли к жизни, что горела в ней ярче, чем угасающее сияние кожи.

### Глава 9: Кровь на хрустале

Воздух в вентиляционной шахте был густым, как бульон из пыли, масла и чего-то кислого – запах внутренностей безупречного на вид Института. Ирис ползла на четвереньках, ее серебристое платье превратилось в серую тряпку, волосы слиплись от пота и грязи. Каждый толчок локтя или колена отдавался жгучей болью в суставах – неполная доза «Эликсира» мстила за каждый час задержки. Карта «Морского Тумана», скомканная в ее кулаке, была больше не нужна – они уже давно свернули с обозначенных на ней «Змеиных труб» в ответвление, наспех выбранное «Изумрудной Каплей».

«Капля» (№11) шла первой. Хрупкая, с большими, умными глазами цвета весенней листвы, она была тихой, наблюдательной. Именно она в ужасе прошептала Ирис о подозрениях после смерти Инея, именно она первой откликнулась на безумный шепот о побеге. Ее «нестабильность» проявлялась в панических атаках, но сейчас, в этой адской трубе, она двигалась с сосредоточенной точностью, словно читала невидимые знаки на стенах. Она выбрала этот путь – узкий, круто уходящий вниз, мимо шумящих агрегатов. «Теплообменники, – прошептала она тогда. – Выходят к сервисному доку на нижнем уровне. Шанс есть».

«Алый Восход» (№5) замыкала шествие. Ее огненно-рыжие волосы были стянуты в тугой узел, скулы горели румянцем даже под слоем грязи. Она была импульсивна, вспыльчива, ее сияние было самым «горячим» в когорте. Она согласилась бежать не из страха, а из ярости – ярости на Систему, убившую Инея. «Если умирать, то с боем, а не как крыса в клетке!» – прошипела она тогда, и в ее глазах горел настоящий огонь. Сейчас она тяжело дышала, ее платье зацепилось за острый выступ, но она оторвала его с яростным рывком. «Двигайтесь быстрее!» – ее шепот звучал как приглушенный крик.

Ирис чувствовала их страх – он витал в воздухе гуще пыли. Но сильнее страха была общая воля к жизни, к свободе. Они были тремя тенями, скользящими по артериям монстра, надеясь выбраться до того, как он их переварит. Внизу, сквозь решетку, виднелись тусклые огни сервисной зоны. Воздух стал чуть свежее, пахнущий металлом и машинным маслом. Надежда, острая и болезненная, кольнула Ирис в грудь. Почти…

Резкий, металлический скрежет! Решетка под «Изумрудной Каплей» внезапно подломилась! Она вскрикнула – коротко, отрывисто – и рухнула вниз, в темноту, с глухим стуком.

«Капля!» – Ирис бросилась вперед, к зияющему отверстию.

Внизу, в слабо освещенном помещении, заставленном ящиками и цистернами, «Изумрудная Капля» лежала на бетоне, неестественно скрючившись. Она пыталась подняться, ее лицо, испачканное грязью, было искажено болью. Ирис увидела неестественный угол ее ноги. Перелом.

И тут из тени между цистернами шагнули двое. Не охранники. Ловцы. Они были в матово-черных, облегающих костюмах, скрывающих лица за шлемами с темными визорами. Бесшумные, как тени, вооруженные компактными карабинами с глушителями. Их появление было внезапным и абсолютно безэмоциональным. Машины для возврата утерянного имущества.

«Объект 11. Изумрудная Капля. Вернитесь в зону содержания. Немедленно,» – голос из динамика одного из них был лишен интонаций, как у Системы.

«Капля! Держись!» – закричала Ирис сверху, отчаянно оглядываясь, как помочь.

«Ирис, беги!» – прохрипела снизу «Капля», пытаясь отползти. Ее глаза, полные ужаса, встретились с глазами Ирис. «Они… они…»

Ловец поднял карабин. Не для устрашения. Для исполнения протокола. Возврат живого образца был предпочтителен, но нестабильный, сопротивляющийся объект мог быть дестабилизирован до состояния, не угрожающего персоналу или другим образцам. Пуля с глухим «пфффф» ударила «Изумрудную Каплю» в плечо. Она вскрикнула, дернулась. Кровь, алая и шокирующе живая на фоне грязного пола и ее серой одежды, расплылась пятном.

Ярость. Белая, всепоглощающая ярость обожгла Ирис. Ее страх перед болью, перед Ловцами, растворился в этом адском пламени. Они стреляли! Стреляли в беззащитную, в упавшую, в ее подругу! «НЕТ!» – заревела она, не свойственным ей, хриплым голосом зверя.

В этот момент «Алый Восход» действовала. Не думая. Ярость Ирис нашла отклик в ее собственной. С диким, нечеловеческим криком, смесью ярости и отчаяния, она спрыгнула вниз, прямо на ближайшего Ловца. Она не была бойцом. Но она была «Бабочкой», чье тело, даже без полной дозы «Эликсира», обладало генетически усиленной скоростью и гибкостью. Она впилась в него ногтями, как кошка, пытаясь сбить с ног, вырвать оружие. Это было хаотично, отчаянно, смертельно опасно.

Хаос. Второй Ловец развернул карабин, но его напарник и «Восход» свалились в клубок, мешая прицелу. «Изумрудная Капля», истекая кровью, пыталась отползти, оставляя кровавый след.

Ирис увидела свой шанс. И свою обязанность. «Капля» была ранена. «Восход» отвлекала. К выходу! Она спрыгнула вниз, приземлившись на согнутые колени (боль пронзила их, как ножом), и бросилась к огромным, роллетным воротам сервисного дока. Они были приоткрыты сантиметров на тридцать – достаточно, чтобы пропустить воздуховоды. Ворота в Нижний Город! Надежда!

Она оглянулась. Картина была ужасающей. Один Ловец уже поднялся, отшвырнув «Алого Восхода» как тряпку. Она ударилась о цистерну, застонав. Ловец направил карабин на нее. Его напарник прицелился в ползущую «Изумрудную Каплю».

«Выход! Ирис! ИДИ!» – закричала «Алый Восход», поднимаясь на локтях. Кровь текла из ее носа, но в глазах горел тот самый огонь – ярость и безумная решимость. Она увидела направленный на себя ствол, увидела Ирис у щели в воротах. И поняла. Поняла, что только одна из них может уйти. И выбрала.

С последним криком, криком триумфа и прощания: «ЛЕТИ, БАБОЧКА!» – «Алый Восход» бросилась не в сторону, а на Ловца, который целился в «Каплю». Она вцепилась в него, сбивая прицел, обвивая его руками и ногами, как смертоносная лиана. Это была не атака, чтобы победить. Это была жертва. Живой щит. Живая помеха.

«Пфффф!» Глухой выстрел. Тело «Алого Восхода» дернулось. Ее глаза, широко открытые, встретились с глазами Ирис. В них не было боли. Было лишь дикое ликование и… приказ. Беги.

Ирис не помнила, как протиснулась в узкую щель под роллетными воротами. Она не помнила, как упала на грязный асфальт снаружи, в колючий, промозглый воздух ночи Нижнего Города. Она помнила последний взгляд «Алого Восхода» – огненный, полный свободы даже в смерти. Помнила тело «Изумрудной Капли», обмякшее после второго выстрела Ловца, уже не целившегося в нее через помеху. Помнила алую кровь на сером бетоне, на черных костюмах Ловцов, на своих собственных руках и платье.

Она лежала на холодном асфальте, дрожа всем телом, задыхаясь от вони мусора и выхлопов. Боль в суставах слилась с болью в душе. В ушах стоял гул – то ли от выстрелов, то ли от ярости, то ли от ужаса. Она была одна. «Изумрудная Капля» и «Алый Восход» остались там, в сервисном доке, превратившемся в скотобойню. Их кровь заплатила за ее свободу.

Она подняла окровавленные руки. Кровь подруг. Кровь Ловцов (один из них, тот, в кого вцепилась «Восход», возможно, тоже был ранен ее ногтями в отчаянной схватке). Кровь на хрустальной иллюзии ее прежней жизни. Хрусталь был разбит вдребезги. Заляпан кровью и грязью.

Ирис поднялась. Шатаясь. Где-то позади, в Институте, возможно, уже завыла тревога. Ловцы могли быть уже на выходе. Она огляделась. Мрак. Грязь. Чужой, враждебный мир. Она была ранена – физически болью, морально утратой, духовно – ужасом содеянного и увиденного. Но она была жива. И свободна.

Ценой крови на хрустале.

Она сделала первый шаг в темноту Нижнего Города, оставляя за спиной сияющий склеп «Эстетики» и могилы двух сестер. Ярость и скорбь горели в ней, как факел, освещая путь в неизвестность. Она была больше не «Лимонной Каймой». Она была Ирис. Выжившей. И ей предстояло научиться выживать здесь. Или умереть, как они. Но умереть свободной.

### Глава 10: Чужой мир

Воздух ударил по лицу первым. Не стерильным холодом Института, а густой, тяжелой волной – смесью гниющих отходов, человеческих испражнений, дешевого химического топлива и чего-то острого, металлического. Ирис закашлялась, едва не вырвало. Она стояла, прислонившись к холодной, облупившейся стене какого-то здания, дрожа всем телом. Позади, за высокими, глухими стенами комплекса «Эстетика», возможно, уже завывали сирены, но здесь, в Нижнем Городе, их не было слышно. Их заглушал гул – постоянный, многослойный, как дыхание спящего зверя. Грохот проезжающих где-то вдалеке грузовиков, визг тормозов, приглушенные крики, лай собак, грохочущая музыка из какого-то притона, непрекращающийся гомон тысяч голосов, сливавшихся в один бессмысленный, угрожающий рокот. Ирис зажмурилась. Шум бил по вискам, раскалывая голову. В Институте царила тишина – священная или гнетущая, но тишина. Здесь был хаос звуков, обрушившийся на ее непривыкшие уши.

Она открыла глаза. Сумерки сгущались в настоящую ночь, но Нижний Город не спал. Он жил в вечном полумраке, освещаемый тусклыми, мигающими неоновыми вывесками («Чистка!», «Синт-Бар «Дыра», «Ремонт Всего»), коптящими фонарями и светом из окон – редких, грязных, зарешеченных. Узкие улочки-просветы между нависающими, покосившимися зданиями были завалены мусором. Пластик, битое стекло, обрывки синтетической ткани, тухлые остатки еды – все это гнило под ногами, хлюпало, издавая тошнотворный запах. Воздух был влажным, липким, обволакивающим, как грязная тряпка.

Ирис посмотрела на свои руки. Они были в грязи, в крови «Алого Восхода», возможно, в ее собственной крови от царапин, полученных при падении и протискивании через ворота. Ее роскошное серебристое платье превратилось в лохмотья, пропитанные вонью и копотью. Волосы, когда-то сияющий каскад, были спутанными, покрытыми пылью и чем-то жирным. Но даже сквозь слой грязи, даже в полумраке, ее кожа, ее черты, ее само существо излучали что-то чужеродное. Нечеловеческую гладкость кожи. Неестественную гармонию пропорций. Остатки сияния, которое не могло погаснуть мгновенно, делали ее похожей на призрака из другого мира, забредшего в самую грязную реальность.

И мир заметил.

Первыми были дети. Грязные, полураздетые, с острыми, как у крыс, лицами. Они высыпали из темного прохода, остановились и уставились. Потом захихикали. Хихиканье перешло в открытый смех, грубый, лишенный детской невинности.

«Гляньте! Фарфоровая кукла в помойке!»

«Она блестит! Как жук вонючий!»

«Платьице рваное! Ха-ха!»

Они тыкали в нее пальцами, кривлялись. Ирис отшатнулась, прижавшись к стене. В Институте на нее смотрели с восхищением, похотью, холодной оценкой. Никогда – с насмешкой. Это было унизительнее удара.

Потом пришли взрослые. Мужчина в засаленной куртке, с пустым взглядом и бутылкой в руке, остановился, уставился. Его взгляд скользнул по ее фигуре, задержался на открытых, все еще совершенных линиях шеи, декольте, скрытого под грязными лоскутьями платья. В его глазах вспыхнул не интерес, не восхищение, а похоть. Голая, хищная, примитивная. Он лизнул губы, сделал шаг к ней.

«Эй, фарфорочка… потерялась? Пойдем, я тебя… согрею…» – его голос был хриплым, пропитанным синтетическим алкоголем. От него пахло потом и перегаром.

Ирис почувствовала ледяной укол страха в животе. Она попыталась отойти, но путь ей преградила другая фигура – женщина с изможденным лицом и глазами, полными зависти и злобы.

«Куда это такая чистюля прется? Ищешь клиентов? Здесь наши мужики дешево не платят!» – она плюнула на асфальт у ног Ирис. Плевок был густой, желтоватый.

К Ирис приближались. Дети смеялись громче. Пьяный мужчина протянул руку, чтобы схватить ее за локоть. Запах его, его взгляд, его намерения были осязаемы. Это была не презентация перед Хранителями, где она контролировала ситуацию. Это была угроза. Грязная, физическая, не знающая правил.

Агрессия. Не сдерживаемая ничем. Ирис, движимая чистейшим инстинктом самосохранения, рванулась вперед, проскочив между пьяным и женщиной. Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о мусор, чувствуя, как грязь прилипает к босым ногам (ее безупречные туфли остались где-то в вентиляции). За спиной раздались крики, смех, пьяное ругательство. Камень шлепнулся в лужу рядом с ней. Ее не преследовали всерьез – она была лишь диковинкой, развлечением на вечер. Но ощущение того, что она – предмет, объект насмешек, похоти и агрессии, впилось в нее глубже камня.

Она бежала, пока не уперлась в глухую стену какого-то склада. Спряталась в глубокую, вонючую нишу, заваленную мусорными мешками. Дышала прерывисто, сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. Физическая слабость, которую она сдерживала адреналином побега и яростью схватки, накрыла ее с новой силой. Жгучая боль вернулась в суставы – локти, колени, пальцы горели, будто их натирали наждаком. Каждый вдох давался с трудом, легкие горели от грязного воздуха. Голова кружилась. Она чувствовала, как ее волосы, потускневшие и грязные, словно стали тяжелее. Как кожа под слоем грязи теряла последние следы упругости, становясь просто… кожей. Хрупкой, уязвимой.

Она посмотрела на свои руки, сжатые в кулаки. Микротрещины на ногтях казались глубже, темнее. Фаза 1 была в полном разгаре. Без «Эликсира» ее тело неумолимо начинало разрушать себя. И здесь, в этом враждебном мире, не было Стабилизационного Зала. Не было Опекающих с их шприцами. Не было спасения. Только боль, страх и гниющая вокруг реальность.

Ирис прижалась лбом к холодной, влажной стене. Запах плесени и гнили заполнил ноздри. Шум Нижнего Города обрушивался на нее со всех сторон – грохот, крики, музыка, вой сирен где-то вдалеке. Это был не Эдем Хранителей. Это был ад. Ад для тех, кто не принадлежал к элите. Ад для таких, как она теперь.

Она была «Лимонной Каймой» в мире грязи. Сияющим артефактом на помойке. И ее сияние, ее главное оружие и проклятие, здесь привлекало только насмешки, похоть и камни. А тело, ее искусственно созданное, совершенное тело, предавало ее, медленно разваливаясь изнутри.

Первые слезы, горячие и горькие, смешались с грязью на ее щеках. Это были слезы не только страха и боли. Это были слезы абсолютной потерянности. Она вырвалась из золотой клетки, чтобы оказаться в клетке из грязи, страха и собственной умирающей плоти. Мир за стенами «Эстетики» оказался не свободой, а другим видом тюрьмы. Более жестоким. Более реальным. И, возможно, более смертоносным.

### Глава 11: Знак «Мотылька»

Время в нише тянулось каплями боли. Каждый вдох обжигал легкие грязью и отчаянием. Каждое движение отзывалось жгучим ножом в суставах. Шум Нижнего Города превратился в сплошной, давящий гул – фон для нарастающей симфонии разрушения внутри нее. Ирис сидела, подтянув колени к груди, спрятав лицо в грязные ладони. Слезы давно высохли, оставив после себя стянутость кожи и пустоту, глубже любой пропасти. Мысли путались, цепляясь за обрывки ужаса: кровь «Алого Восхода», хрип умирающей в «Ледяном Шкафу», алчные глаза пьяного, насмешки детей… И поверх всего – неумолимая, жгучая боль, ползущая из костей, напоминающая: Ты умираешь. Медленно. Без «Эликсира».

Она подняла голову, упираясь затылком в холодную, влажную стену. Взгляд скользнул по груде мусорных мешков, по заляпанному граффити фасаду напротив. И вдруг… зацепился. В луче тусклого, мигающего фонаря с соседней улицы, на облупившейся стене, чуть выше уровня глаз, было нарисовано что-то. Не похабный рисунок, не кричащая реклама синтетика. Стилизованное крыло. Простое, почти схематичное, выведенное быстрой рукой черной краской. Оно было похоже на крыло бабочки… или опаленного мотылька.

Ирис замерла. Знак. Тот самый знак, о котором шептались в последние дни перед побегом, как о призрачной надежде для сбежавших «Бабочек». «Ищи крыло», – прошептала однажды «Изумрудная Капля», услышавшая это от кого-то из старших. «Оно ведет к Убежищу».

Сердце Ирис едва не вырвалось из груди. Не от радости – от последнего, отчаянного всплеска надежды, такой же хрупкой, как само это нарисованное крыло. Она впилась в граффити взглядом, как утопающий в соломинку. Это могло быть все, что угодно. Просто чей-то рисунок. Ловушка «Ловцов». Но другого выбора не было. Сидеть здесь означало превратиться в то, что осталось от женщины в «Ледяном Шкафу», только на улице, на глазах у насмехающихся обитателей Нижнего Города.

Она собрала последние силы, встала, опираясь на стену. Каждое движение суставов было пыткой. Она шагнула из ниши, к стене с крылом. И замерла, не зная, куда идти дальше. Знак был один. Указания – никаких. Она огляделась по сторонам – грязный переулок, мусор, закрытые двери. Ни души. Отчаяние снова накатило волной.

И тут из тени глубокого дверного проема напротив вышла фигура. Невысокая, закутанная в темный, поношенный плащ с капюшоном. Движения были быстрыми, осторожными, как у животного, выходящего на водопой. Фигура остановилась в паре метров от Ирис, капюшон был натянут так, что лица не было видно, только бледный подбородок.

Ирис напряглась, готовая к новой угрозе. К похоти, к насмешкам, к удару. Но фигура не двигалась. Она достала что-то из складок плаща – небольшой, плоский прибор, похожий на старый сканер. Направила его на Ирис. Прибор тихо запищал, на его маленьком экране замигали красные и желтые полосы.

Голос из-под капюшона был низким, спокойным, лишенным интонаций, но не враждебным. Женским.

«Штамм „Цитрусовая Эссенция“. Фаза 1.8, пограничная с Фазой 2. Сильное подавление иммунитета, нейротрансмиттерный дисбаланс. Когерентность сияния… падает критически.» Капюшон чуть приподнялся. Пара острых, умных глаз, серых как сталь, внимательно изучила Ирис, от грязных волос до босых, израненных ног. «Ты новенькая. Совсем свеженькая из клетки. И почти сгоревшая.»

Ирис не могла говорить. Она стояла, дрожа, чувствуя себя как под микроскопом. Этот прибор, эти слова… они знали. Знают, что она такое. Знают, что с ней происходит.