Бесконечный сад любви
Максимилиан Гроо

Всем, кто когда-либо ощущал нежное притяжение судьбы, шепчущей тихо, что любовь – это самый верный путь домой.

© Максимилиан Гроо, 2025

ISBN 978-5-0067-4533-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая: Пробуждение сердец

Глава 1: В поисках себя

Утреннее солнце проникало сквозь высокие окна мастерской Ники Петровой на пражской Малой Стране. Длинные тени ложились на полотно эпохи Возрождения, над которым она работала последние три месяца. Лик Мадонны, наполовину очищенный от вековой пыли, смотрел на неё глазами, хранящими тайны. Тайны, к которым Ника ещё не была готова.

В свои тридцать лет она уже стала одним из лучших реставраторов Европы. Но весь этот успех казался пустым звуком на фоне растущей пустоты внутри.

Она окунула кисть в растворитель. Движения были точными, хотя руки слегка дрожали. Дрожь появилась полгода назад – в тот день, когда она дотронулась до старинной рукописи в университетской библиотеке. Тогда мир вдруг взорвался красками и ощущениями, для которых не было слов. Врачи говорили о стрессе. Мама из Болгарии советовала взять отпуск. Но Ника знала правду – внутри неё что-то пробуждалось, и она понятия не имела, как это остановить.

– Опять пришла ни свет ни заря, – заметила Тереза, её помощница, появляясь с кофе. На лице подруги читалось привычное беспокойство. Тереза была полной противоположностью Ники – спокойной, рассудительной, довольной размеренной жизнью. Они дружили со студенческих лет, но в последнее время между ними словно выросла невидимая стена.

– Не спалось, – призналась Ника, с благодарностью принимая кружку. Тёплая керамика возвращала её в реальность, отгоняя странные видения. – Стоит закрыть глаза, и я вижу…

– Что видишь? – мягко спросила Тереза, усаживаясь на потёртый диван в углу мастерской.

Как объяснить? Как рассказать, что она видит невидимые связи между всем и всеми – золотые нити, соединяющие прохожих на улице, картины в мастерской, каждый вздох? Как описать, что некоторые вещи словно гудят от воспоминаний всех, кто к ним прикасался?

– Да так, странные сны, – наконец ответила она.

По лицу Терезы было видно – она не поверила. Но хватило такта не расспрашивать дальше.

– Моя бабушка тоже видела странные сны, – вдруг сказала подруга. – Говорила, что женщины в нашем роду чувствуют то, что скрыто от других. Мама это терпеть не могла – называла деревенскими предрассудками.

– И что же видела твоя бабушка? – Ника насторожилась.

– Истинную суть людей. Будущее. Невидимые нити между поколениями. – Тереза пожала плечами, явно смущаясь. – Она умерла, когда мне было двенадцать, но я помню её слова: некоторые рождаются с тонкой гранью между мирами. Они видят больше, чувствуют острее, знают то, что скрыто. Это дар, говорила она, но и тяжкое бремя.

Дар. Ника снова повернулась к Мадонне. Понимающая улыбка на древнем лике словно подсмеивалась над её страхами. Какой же это дар, если ты оказываешься в одиночестве, не в силах объяснить близким то, что с тобой происходит? Любые попытки рассказать звучат как бред сумасшедшего.

Телефон завибрировал – пришло сообщение. Мама, как всегда, проверяла, всё ли в порядке. Её тревога пряталась за обычными вопросами. Ника не стала отвечать. Елена Петрова тридцать лет пыталась сделать из дочери нормальную, успешную женщину. Последнее, что сейчас было нужно Нике – очередной разговор о том, что пора найти хорошего человека и создать семью.

– Думаю съездить куда-нибудь, – внезапно сказала Ника, удивив саму себя.

– Куда? – спросила Тереза.

– Не знаю. На юг, к морю. Туда, где… – Она запнулась, подбирая слова. – Где можно собраться с мыслями.

– Отличная идея! – Тереза явно обрадовалась. – Ты слишком много работаешь. Отдых пойдёт на пользу. Глядишь, и познакомишься с кем-нибудь, – добавила она с улыбкой.

Ника рассмеялась, но смех вышел натянутым. Знакомства её сейчас волновали меньше всего. Нужно было понять, что с ней происходит. Почему мир вдруг стал таким огромным, странным и пугающе прекрасным.

Вечером она сидела дома, глядя на реку Влтаву. На экране ноутбука был открыт сайт турфирмы. Пальцы сами собой набрали в поиске «Египет». Каир, Луксор, Хургада… Последнее название отозвалось чем-то в груди – словно давно забытая мелодия.

Хургада. Обычный курорт на Красном море. Судя по отзывам, ничего особенного – пляжи, дайвинг, отели. И всё же это название притягивало с необъяснимой силой.

Она купила билет, не давая себе времени на сомнения. Вылет через две недели. Потом набрала мамин номер, готовясь к неизбежному.

– Египет? – В голосе Елены уместилось всё материнское неодобрение. – Одна? Ника, ты о чём думаешь?

– Мне нужно отдохнуть, мам. Всего неделя – море, солнце, тишина.

– От чего отдыхать? У тебя прекрасная работа, хорошая квартира, всё, о чём можно мечтать. Что тебе ещё нужно?

«Всё», – хотелось ответить Нике. Нужно понять, почему я чувствую историю вещей, едва к ним прикоснувшись. Почему знаю о людях то, чего знать не могу. Почему мир стал таким огромным – и это одновременно восхищает и пугает до дрожи.

– Я устала, – сказала она вместо этого. – Работа выматывает. Хочется к морю, на солнце.

Мама вздохнула – этот вздох долетел через сотни километров из болгарской деревушки, где прошло детство Ники.

– Ты всегда была особенной, – наконец сказала Елена. – С самого детства. Видела то, чего не было, знала то, чего знать не могла. Я так старалась сделать тебя обычной, но…

– Но что, мам?

– Но, может, тебе и не суждено быть обычной. – Похоже, это признание удивило Елену не меньше, чем дочь. – Твоя бабушка, моя мать… она тоже была не такой, как все. Лечила руками, разговаривала с пчёлами, видела вещие сны. Я так боялась, что ты пойдёшь в неё.

– Почему ты никогда не рассказывала? – У Ники перехватило дыхание.

– Потому что её забрали, когда мне было двенадцать. Сказали – распространяет суеверия, мешает прогрессу. Она умерла в психбольнице. Пичкали таблетками, пока дар не убил её. – Голос Елены дрогнул. – Я не могла допустить, чтобы с тобой случилось то же. Поэтому учила прятаться, быть как все, никому не показывать свою особенность.

Слёзы потекли по щекам Ники. Вот оно – объяснение маминой одержимости нормальностью. Семейная тайна, спрятанная за годами молчания.

– Прости, мама. Мне так жаль.

– Не извиняйся. Просто будь осторожна. Времена изменились, но не все готовы принять тех, кто видит больше обычного. Если тебе нужно в Египет – поезжай. Но обещай вернуться.

– Обещаю, – прошептала Ника.

Повесив трубку, она сидела в темноте. На плечи легла тяжесть поколений – скрытых даров, подавленных способностей, женщин, которые видели слишком много и расплачивались за это. Но рядом со страхом поселилось облегчение. Она не сходит с ума. Она просто вспоминает, как видеть.

Две недели пролетели в хлопотах. Ника передала дела Терезе, подробно расписав все этапы реставрации Мадонны. Собрала лёгкий чемодан – простые вещи для жары, ничего лишнего. И каждую ночь снились ей красные воды и золотой песок, встречи, которым суждено случиться, и истины, ждущие своего часа.

В последний вечер она снова стояла перед Мадонной. Картина теперь казалась иной – не просто шедевром прошлого, но образом женщины, сумевшей соединить в себе земное и небесное, преодолеть грань между человеческим и божественным.

– Помоги мне понять, – прошептала Ника. – Помоги найти то, что я ищу.

Улыбка Мадонны стала глубже, и на миг Нике показалось – в древних глазах мелькнуло одобрение. Завтра она улетит в Египет, навстречу тому, что ждёт в Хургаде. Но сегодня она просто женщина накануне путешествия, которое звало её задолго до рождения.

Стоя на берегу, омытая светом и водой, Ника на мгновение вспомнила о жизни, оставленной в Праге несколько дней назад. Той жизни, которая теперь казалась чужой, словно принадлежала совсем другому человеку.

Глава 2: Хранительница красоты

В четверг вечером, накануне отлёта в Египет, Ника сидела в любимом винном баре в пражских Виноградах. Вокруг собрались подруги, которые поддерживали её все эти странные месяцы с начала перемен. Кирпичные стены мягко светились в свете свечей, знакомый гул чешской речи смешивался со звоном бокалов. Эта привычная обстановка дарила ощущение нормальности, в котором Ника так нуждалась.

– Ты убегаешь, – заявила Тереза. Третий бокал моравского вина развязал ей язык. – Эта внезапная поездка в Египет – дело не в отдыхе. Дело в том, что с тобой происходит.

За их обычным угловым столиком собрались самые близкие – Тереза со студенческих времён, Адела из мастерской, Люция, хозяйка галереи, где иногда выставлялись работы Ники, и Мария, подруга детства по летним каникулам в Болгарии. Они называли себя «Четверговым клубом» и встречались каждую неделю уже пять лет. Вместе пережили всё – несчастную любовь и радость, замужества и разводы, смену работы и семейные драмы.

– Она не убегает, – заступилась Адела, хотя в глазах читалась та же тревога. – Она бежит навстречу чему-то. Посмотрите – когда мы в последний раз видели этот огонёк в её глазах?

Ника вертела бокал, наблюдая, как свет играет в вине. Как объяснить, что огонёк, о котором говорила Адела, был самым настоящим – что иногда она светилась изнутри, когда чувства обострялись? Как рассказать, что их голоса рождают цвета – тревога Терезы отливает лиловым, как грозовые тучи, а нежность Марии искрится золотом, словно пузырьки шампанского?

– Расскажи нам о нём, – попросила Люция с чутьём галеристки к скрытым историям. – Это из-за мужчины, да? У тебя такой взгляд – как у Анны Карениной на вокзале, когда судьба уже мчится по рельсам.

– Никакого мужчины нет, – ответила Ника, и это была правда. Мужчины, конечно, были. Павел-фотограф, который любил её руки больше, чем сердце. Штефан-адвокат, пытавшийся втиснуть её творческий хаос в рамки приличий. Томаш-музыкант, который понимал её тягу к красоте, но не потребность в одиночестве. Все романы заканчивались одинаково – мужчины не могли смириться с той частью её души, что оставалась недоступной. А теперь эта часть разрасталась, выходя из-под контроля.

– Тогда в чём дело? – Мария подалась вперёд. Они знали друг друга с детства, и обмануть её было невозможно. – Что-то изменилось. Ты почти не ешь, работаешь сутками, а на прошлой неделе я видела – стоишь на Вацлавской площади и смотришь на голубей, будто они тебе что-то рассказывают.

Они и правда рассказывали. Вернее, она чувствовала их общее сознание – простую радость полёта и братства, от которой хотелось плакать. Но разве скажешь такое вслух?

– Мне нужно взглянуть на всё со стороны, – наконец проговорила Ника. – Реставрация Мадонны забирает все силы. Она мне снится – её лицо под слоями лака. Иногда кажется, будто я восстанавливаю не картину, а себя. Открываю краски, о которых не подозревала.

– Красиво сказано, – смягчилась Тереза. – Но тревожно. Когда ты в последний раз с кем-то встречалась? Когда просто развлекалась, без поисков глубокого смысла?

– Развлечения кажутся… – Ника подбирала слова, чтобы не выдать слишком много. – Мелкими сейчас. Как если бы я стояла у океана, а вы просили поиграть в лужах.

– В океане можно утонуть, – предупредила Мария. – Бабушка говорила, что женщины в нашем роду склонны тонуть – не в воде, а в собственных глубинах. Говорила, это миновало мою мать, но может настичь меня или моих дочерей. Теперь думаю – а вдруг оно нашло тебя?

Слова обожгли холодом. Бабушка Марии знала бабушку Ники ещё в Болгарии. Знала ли она о семейном даре? О чувствительности, которая могла разрастись и поглотить человека?

– Кстати, об утопленницах, – вмешалась Адела, пытаясь разрядить обстановку. – Помните Париж?

Все рассмеялись, даже Ника. Тот злополучный семинар пять лет назад, где она изучала французские методы реставрации, а в итоге свалилась в Сену во время речной прогулки. Венгерский виолончелист бросился её спасать – три недели бурного романа, пока они не поняли, что их связывает только страсть и общее приключение.

– Хоть в Египте держись подальше от воды, – пошутила Люция. – Только песок, солнце и древние гробницы. Очень романтично.

– Не смейся над мёртвыми, – с деланной серьёзностью сказала Мария. – Ника всегда была немного влюблена в призраков. Помните её одержимость той средневековой рукописью в университете?

Конечно, помнили. Ника месяцами изучала манускрипт о сознании и связи с божественным, уверенная, что монахи вложили настоящую мудрость в золотые буквы. Профессора хвалили её усердие, мягко намекая при этом, что стоит отделять науку от личной веры.

– Мне пора, – сказала Ника, когда бар начал наполняться поздней публикой. – Завтра рано вставать.

– Обещай, что будешь осторожна, – Тереза крепко её обняла. – Что бы ты ни искала в Египте, обещай, что не потеряешь себя.

– Обещаю, – солгала Ника. Возможно, потерять себя – это именно то, что нужно.

Она шла домой по мощёным улочкам. Прага в вечерних огнях была прекрасна, как всегда. Уличные музыканты играли на привычных местах – для её обострённого восприятия их мелодии струились серебряными и золотыми лентами. Влюблённые обнимались в подворотнях, их соединённые энергии создавали сияние, похожее на северное. Влтава пела свою древнюю песню, и Ника почти понимала слова.

Её квартира в доме эпохи модерна была убежищем уже восемь лет. Высокие потолки, огромные окна во двор, стены, увешанные её картинами тех времён, когда она ещё верила в своё призвание художницы. Комнаты хранили воспоминания слоями, как краска – ужины до рассвета, одинокие воскресные утра с кофе и мечтами, ночь, когда Павел сделал предложение, а она отказала, потому что видела трещины в его ауре.

Она бродила по знакомым комнатам, касаясь вещей, хранящих свои истории. Керамическая чаша из Марокко, где она впервые почувствовала, как говорят предметы. Старинное зеркало, в котором иногда мелькали люди, которых здесь не было – или ещё не было. Кровать, где она лежала без сна столько ночей, чувствуя, как сознание расширяется за пределы тела, пока она не становилась комнатой, домом, городом, вращающейся планетой.

На мольберте стоял последний автопортрет – слишком правдивый. Лицо на нём было прозрачным, открывая слои света и тени, прошлого и будущего, человеческого и чего-то большего. Она написала его на прошлой неделе в странном трансе, очнувшись на рассвете без памяти о работе. Глядя на картину сейчас, она дрожала от узнавания того, чему ещё не готова была дать имя.

Телефон пискнул – сообщение от мамы: «Позвони перед отъездом. Мне снился сон – ты и вода. Береги себя, золотце моё».

Елена Петрова так и жила в родной болгарской деревне, в доме, где умерла бабушка Ники. Они созванивались каждую неделю – осторожные разговоры, танцующие вокруг правды. Мама всё детство Ники старательно гасила любые проявления семейного дара, и Ника научилась скрывать свои переживания, чтобы уберечь их обеих от тяжести наследства.

Но в последнее время что-то изменилось. Мама задавала странные вопросы, рассказывала о снах, упоминала деревенских старух, которые «помнят». Словно Елена в свои пятьдесят восемь наконец начала приоткрывать двери, которые всю жизнь держала на замке.

Ника набрала номер. На экране появилось мамино лицо – усталое, постаревшее, но в глазах мелькало что-то новое. Тот же свет, что поглощал Нику.

– Ты найдёшь что-то в Египте, – сказала мама без предисловий. – Я знаю, мне снилось. Ты стояла в красной воде – не в крови, а в воде, которая помнила, что была вином. И там был мужчина с глазами как зимнее небо.

– Мам, это просто отпуск, – мягко сказала Ника. – Устала на работе, вот и всё.

– Нет. – В голосе Елены звучала непривычная уверенность. – Ты меняешься. Как менялась моя мать перед тем, как её забрали. Но мир теперь другой, Ника. То, что погубило её, может спасти тебя. Только… обещай, что вернёшься. Обещай, что не растворишься в свете, как она в моих снах.

– Обещаю, мама. – Это обещание Ника давала искренне. Что бы она ни искала в Египте, забвение не было целью. Она хотела понять, не убежать. Соединить части себя, не исчезнуть.

После разговора Ника собралась быстро и чётко. Лёгкие вещи для жары, удобная обувь, дневник для записей. И между шёлковыми платками, завёрнутая в ткань, – маленькая икона от мамы, подаренная на Рождество. Богоматерь с глазами, видящими сквозь время.

Она в последний раз встала у окна. Прага спала под одеялом огней. Завтра она оставит эту выстроенную с такой тщательностью жизнь ради неизвестности. Последует зову, который становился всё сильнее с того дня в библиотеке. Зову, обещающему целостность в далёких землях.

В отражении она видела женщину на пороге – уже не студентку с мечтами, приехавшую в Прагу, но ещё не то пробуждённое существо, которым становилась. Между прошлым и будущим, она сама была картиной, ждущей реставрации – умелых рук, что снимут слои лака и откроют истинные краски.

Четверговый клуб продолжит встречи без неё. Мадонна будет ждать в мастерской. Прага едва заметит её отсутствие. Но где-то в Египте что-то или кто-то ждал. И несмотря на дрожь в руках, когда она гасила свет, Ника знала – идти навстречу судьбе было единственным выбором, достойным дара, рвущегося из оков обычной жизни.

Завтра всё изменится. Сегодня она в последний раз стояла в своей квартире той, кем была. Благодарная и скорбящая о жизни, которую оставляла позади.

Теперь, в каирском отеле, тот четверг в Праге казался другой эпохой. Женщина, пившая вино с подругами, бережно упаковавшая мамину икону, пообещавшая вернуться – та женщина была куколкой, ещё не знающей о грядущем превращении, которое разделит её жизнь на «до» и «после».

Глава 3: Зов далёких берегов

Утреннее солнце проникало сквозь белые занавески с робкой мягкостью, словно извиняясь за вторжение в жизнь, привыкшую к полумраку. Бледно-золотые лучи освещали строгий интерьер цюрихской квартиры Джонни Мюллера. В танцующих пылинках было что-то призрачное. Всё вокруг отражало его жизнь – упорядоченную, выверенную до мелочей. Современная мебель стояла как часовые его одиночества. На полках – ровные ряды книг по менеджменту и логистике, корешки выстроены с математической точностью. Каждая деталь говорила о преданности порядку и эффективности, но под этим совершенством таилась пустота, которую никакая организация не могла заполнить.

Будильник показывал 6:47. Он всегда просыпался за три минуты до звонка – тело, натренированное годами. Но сегодня он позволил ему прозвенеть, слушая, как электронный сигнал режет тишину словно обвинение. «Даже твой бунт по расписанию», – прошептал внутренний голос. Не мамин, хотя она говорила похожее, а что-то более глубокое, древнее. Когда он выключил будильник, тишина стала ещё тяжелее.

Джонни медленно открыл глаза, остро ощущая странное беспокойство последних недель – словно зуд под кожей, который ничем не унять. Он лежал в постели чуть дольше обычного, глядя на идеальный потолок с безупречными углами и белоснежной краской. Гладкая поверхность – зеркало его существования. Обычно предсказуемость успокаивала, защищала от хаоса мира. Но сегодня она душила, стены словно сжимались с каждым вдохом.

Экран телефона засветился расписанием – встречи подряд, конференция с Сингапуром, обед с клиентом, который весь час будет рассказывать про поступление сына в университет, пока Джонни будет улыбаться и кивать, чувствуя, как пустота внутри растёт. Тридцать пять лет, региональный директор по закупкам в компании из Fortune 500, владелец квартиры дороже, чем мечты большинства людей, и такое глубокое одиночество, что порой он забывал звук собственного голоса вне работы.

Ирония не ускользала. Он управлял цепочками поставок между континентами, координировал ресурсы через часовые пояса, строил сети с точностью часового механизма. Но не мог наладить связь с другим человеком глубже деловой вежливости. Его последние отношения – если три месяца ужинов по расписанию и механического секса можно так назвать – закончились два года назад. Сабрина сказала, собирая вещи: «Тебе не нужна девушка, Джонни. Тебе нужен надёжный поставщик близости с гарантией качества».

Она была права.

Он встал, движения привычные, но с непривычной тяжестью. Ноги нашли мягкие тапочки точно там, где он их оставил. В зеркале ванной – лицо знакомое, но чужое. Чёткая линия челюсти, глаза цвета зимнего неба, светлые волосы лежат как надо. «Красивый», – говорили коллеги. «Представительный», – соглашались клиенты. «Пустой», – шептало отражение.

«Когда ты стал призраком?» Мысль пришла незваная, острая как осколок. Он коснулся зеркала, почти ожидая, что рука пройдёт насквозь. Где-то между уходом отца и смертью матери пять лет назад, между карьерой и дистанцией от всех, он перестал быть настоящим.

На тумбочке стояла фотография, повёрнутая к стене – единственный признак беспорядка в безупречном пространстве. На снимке молодой Джонни рядом с мужчиной с такими же голубыми глазами и сдержанной улыбкой. Его отец Эрик, запечатлённый в редкий момент счастья. До того, как Каир забрал его. До того, как пустыня поглотила мечты, уведшие его от швейцарской стабильности в неизвестность. Джонни отвернул фото три года назад, в годовщину известия о смерти, но убрать совсем рука не поднималась. Некоторым призракам нужно место в доме, даже если смотреть на них больно.

Утро началось как обычно – каждое движение отточено годами повторений до автоматизма. Кофе – ровно две ложки эфиопской арабики, вода нагрета до 93 градусов. Душ – восемь минут, ни больше, ни меньше. Завтрак – мюсли с йогуртом, половина яблока, порезанного на идеальные дольки, тост с тонким слоем масла. Швейцарская точность, которой коллеги то восхищались, то посмеивались, стала и бронёй, и тюрьмой.

Душ лился ровно при 38 градусах – оптимальная температура для бодрости без дискомфорта, вычисленная годами назад. Под струями воды он закрыл глаза и попытался представить что-то другое. Пляж с водой, которую не измерить и не контролировать. Место, где солнце встаёт не по расписанию, где жизнь не размечена квартальными отчётами. Где кто-то может коснуться тебя не для рукопожатия при сделке.

Фантазия казалась чужим языком – тем, который он когда-то знал, но забыл.

Привычная рутина давила, пока он собирался. В зеркале отражался мужчина, у которого было всё и ничего – успешная карьера, солидный счёт в банке, уважение коллег и пустота в глазах, которая с каждым днём становилась глубже. Когда он превратился в этот автомат, имитирующий жизнь вместо того, чтобы жить?

Телефон завибрировал – первое вторжение дня. Мария, его помощница, с утренней сводкой. Конференция с Сингапуром в девять. Обед с группой Хартманн в час. Совещание в три. Ужин с женевской командой в семь. День как день – один из сотен одинаковых, наполненных разговорами об оптимизации поставок и снижении затрат. Миллионы для компаний, ноль для души.

Проверка почты выявила обычное – семнадцать писем от азиатских поставщиков, три «срочных» запроса, которые могли подождать, и одно, от которого он замер. Неизвестный адрес: forward.ch.com. Тема: «Работа вашего отца – вы должны знать».

Палец завис над кнопкой удаления. Он получал письма от чудаков, знавших Эрика, от любителей теорий заговора, уверенных, что его отец нашёл что-то важное перед исчезновением. Но что-то – то самое беспокойство – заставило открыть письмо.

«Господин Мюллер, я работал с вашим отцом в Каире. Недавние открытия подтвердили многие его исследования. Научное сообщество должно ему извинения, которых он не дождался. Думаю, сын должен знать – Эрик Мюллер был прав. Если хотите узнать больше, я буду в Цюрихе на следующей неделе. Доктор М. Ривз»

Джонни перечитал трижды, с каждым разом эмоции, которые он годами хоронил, оживали. Отец был одержим древними цивилизациями, теориями о забытых знаниях, которые официальная наука отвергала. Это разрушило брак родителей, заставило Эрика выбрать пустыню вместо семьи. И теперь кто-то утверждает, что он был прав?

Стены утренней рутины дали трещину.

На балконе, ещё в халате, он глубоко вдохнул свежий воздух – с ароматом озера и свежего хлеба из пекарни через три дома. Фрау Келлнер снизу поливала цветы, напевая что-то похожее на Брамса. Подняла глаза, помахала. Джонни помахал в ответ, думая – выполняет ли она тоже эти ритуалы, чтобы чувствовать связь с миром?

– Прекрасное утро, герр Мюллер! – крикнула она по-немецки. – Возьмите выходной, насладитесь погодой. Вы слишком много работаете.

– Возможно, так и сделаю, – ответил он, удивив себя. Когда он последний раз брал выходной не по плану?

Город просыпался – внизу пробежала девушка, хвост ритмично покачивался; бесшумно проскользил трамвай; где-то пробили часы. Цюрих раскинулся в своей упорядоченной красоте – улицы как шахматная доска, каждая фигура на месте. Озеро мерцало под солнцем, зеркало покоя, которое должно было успокаивать.

Но Джонни чувствовал себя отрезанным, словно часть его уже где-то в другом месте, тоскует по чему-то за пределами знакомого пейзажа. Чувство усиливалось последнее время, особенно после тридцать пятого дня рождения два месяца назад. Дата прошла без помпы – ужин с коллегами, которые звали его «Джон», хотя он не позволял такой близости, вежливые поздравления, похожие на соболезнования, повышение, означающее больше денег для жизни, полной вещей и пустой смысла.

Телефон зазвонил – Мария спрашивала о подготовке к Сингапуру.

– Вообще-то, – услышал он себя, – освободи мне утро. Кое-что появилось.

Пауза затянулась – связь прервалась?

– Вы… вы хорошо себя чувствуете, господин Мюллер? Вы не отменяли встречи внезапно уже…

– Пять лет, – закончил он. – Знаю. Я в порядке, Мария. Просто личное дело.

Личное. Когда в его жизни последний раз что-то было личным, а не служебным?

Повесив трубку, он вернулся к компьютеру, влекомый силой, которую не мог назвать. Пальцы дрожали над клавиатурой. Что он искал? Не знал, но тяга была сильнее разума. Курсор мигал терпеливо и требовательно.

Руки сами набрали: «Эрик Мюллер археолог Каир».

Результаты расцвели на экране как цветы в пустыне. Имя отца, лицо отца – постаревшее, но узнаваемое. Статьи о его работе, теориях додинастических цивилизаций, спорных утверждениях о скрытых камерах под известными памятниками. Большинство – с насмешкой, но несколько свежих – с другим тоном.

Одна, всего полугодовой давности, заставила затаить дыхание:

«Реабилитация: теории отвергнутого археолога подтверждены новыми технологиями. Спутниковая съёмка выявила подземные структуры точно там, где предсказывал доктор Эрик Мюллер в 1995 году. Научное сообщество пересматривает…»

Руки дрожали, пока он переходил по ссылкам, проваливаясь в кроличью нору теорий и вопросов. Отец работал над чем-то перед исчезновением – о древних родословных, забытых знаниях, связях между цивилизациями, указывающих на общий источник. «Маргинальная археология», – называла мать. «Позорная фантазия».

Но что, если нет?

Телефон пискнул – сообщение от Марии: «Сингапур спрашивает о конференции. Перенести?»

«Отмени, – напечатал он. – Отмени всё на две недели».

Ответ пришёл мгновенно: «Две НЕДЕЛИ? Джонни, что происходит?»

Он уставился на своё имя – за пять лет она ни разу не была так фамильярна. Его странное поведение шокировало даже невозмутимую Марию.

«Мне нужен отпуск. Настоящий».

«Куда поедете?»

Куда? Он посмотрел на открытые вкладки, теории отца о связях цивилизаций, письмо о том, что Эрик был прав. Только одно место имело смысл, только там можно найти ответы на вопросы, которые он только начинал формулировать.

– Египет, – прошептал он вслух, пробуя незнакомый трепет спонтанности. Слово – как ключ в замке, о котором он не знал. – Хургада. Первый рейс.

Остаток утра прошёл в лихорадке приготовлений. Звонки, чтобы организовать отсутствие, письма с объяснениями про «личностный рост» и «необходимый творческий отпуск». Реакции коллег – от замешательства до плохо скрытого облегчения. Возможно, они тоже заметили призрака в машине.

Финансовый директор Хендерсон даже рассмеялся: – Давно пора, Мюллер. Я уж думал, вы сложный искусственный интеллект. Куда едете?

– Египет. Красное море.

– Дайвинг? Не думал, что вы любитель приключений.

– Я тоже, – признал Джонни. – Но сегодня я полон сюрпризов.

В банке кассирша, которую он видел дважды в месяц пять лет, улыбнулась: – В отпуск, господин Мюллер? Вы выглядите иначе. Моложе.

Правда? На мониторе безопасности он поймал отражение и увидел то, чего не было утром – свет в глазах, возможность в осанке. Словно само решение искать уже меняло его.

К полудню всё было готово. Рейс на завтра вечером. Отель у пристани – рядом с дайв-центрами и, что важнее, с еженедельными лекциями Музея древностей. Тема недели заставила пульс участиться: «Додинастические тайны: новые открытия».

В тот день он ходил по Цюриху новыми глазами. Знакомые улицы казались другими, словно его решение уже меняло реальность. Он заходил в магазины, мимо которых проходил тысячи раз, купил кожаный блокнот у старого мастера, который улыбнулся понимающе, выбрал одежду невиданных цветов – глубокий синий и тёплый коричневый вместо привычных серого и чёрного.

– Едете на юг? – спросила продавщица, складывая льняные рубашки.

– Еду туда, где мне нужно быть, – ответил Джонни, удивив себя поэтичностью.

Дома он паковался с обычной эффективностью, но мысли возвращались к письму, к поисковым результатам, к вопросам, множащимся с каждым часом. Над чем работал отец? Почему выбрал исследования вместо семьи? И почему после лет дистанции Джонни вдруг нужно знать?

Фотография на тумбочке притянула взгляд. Впервые за три года он повернул её лицом к комнате. Глаза отца смотрели прямо на него, храня тайны и обещания поровну.

– Что ты нашёл там? – спросил Джонни снимок. – Ради чего стоило всё потерять?

Когда вечер окрасил небо в розовое и золотое, он оказался в тихом кафе на набережной. Заведение пряталось между двумя величественными зданиями, легко пропустить. Café Sehnsucht – Кафе Тоски. Он никогда не замечал название, но сегодня оно звало.

Внутри – тёплое дерево и мягкий свет золотыми лужицами против наступающей ночи. Аромат кофе смешивался с чем-то сладким – ваниль или мечты. Он выбрал угловой столик с видом на реку и зал, заказал эспрессо в изящной чашке с голубыми цветами.

Вытащил купленный блокнот, провёл пальцами по мягкой коже. Отец вёл дневники – мать сожгла их после поминок, говоря, что там чушь, которая только запутает скорбящего ребёнка. Но Джонни помнил мельком увиденную страницу с символами, похожими на язык, но не из известных алфавитов. Теперь, тридцать лет спустя, он думал – какие тайны стали пеплом в их камине?

Потягивая кофе, погружённый в мысли о путешествии, он услышал мягкий голос:

– Планируете побег?

Слова на немецком, но с акцентом, превращающим знакомый язык в музыку. Он обернулся и увидел женщину за соседним столиком. Её присутствие было удивительным и ожидаемым одновременно, словно она вышла из его снов.

Около тридцати, с неземным качеством, делающим возраст неважным. Зелёные глаза хранили глубины, которые он не мог измерить, обрамлённые волнами каштановых волос, ловящих свет кафе медными отблесками. Простое платье цвета полуночи, но в осанке – грация, превращающая его в произведение искусства. В ней было что-то – аура тайны, нерассказанных историй, неизведанных путей.

Но главное – глаза. Зелёные, как глубокая вода, как скрытые гроты с играющим светом. В них он видел узнавание – не его лично, а чего-то в нём. Качества, вопроса, поиска, отмечающего его как… кого? Родственную душу? Избранного? Потерянного?

– Что-то вроде того, – признал он, удивлённый откровенностью. Джонни Мюллер не говорил с незнакомками, особенно с прекрасными женщинами, появляющимися как видения в прибрежных кафе.

– Можно? – Она указала на пустой стул напротив.

Он кивнул, заворожённый. Она села с плавной грацией, словно всегда здесь была. Тонкий аромат духов – жасмин и что-то ещё, напоминающее далёкие берега и древние пряности. Когда она улыбнулась, это была улыбка человека, видевшего за завесами, о которых большинство не подозревает.

– Понимаю это чувство, – мягко сказала она, подзывая официанта. – Иногда сердцу нужно вырваться из клеток, которые мы вокруг него строим.

– Говорите по опыту? – заметил Джонни, невольно подаваясь вперёд.

Тень пробежала по её лицу, мелькнула и исчезла.

– У всех есть свои клетки, правда? Из золота, из страха, из чужих ожиданий.

Принесли её кофе – турецкий, в богато украшенном медном кофейнике. Она налила с лёгкостью привычки. Тишина между ними не была неловкой – скорее заряженной, как воздух перед грозой.

– Джонни, – представился он, протягивая руку.

– Мириам, – ответила она, беря его ладонь. Кожа прохладная, несмотря на тепло кафе, прикосновение послало дрожь по телу. – Хотя имена – тоже клетки, не так ли? Ярлыки для невыразимого.

– Довольно философский взгляд на знакомство.

– Я довольно философский человек. – Она поднесла чашку к губам. Пальцы длинные, изящные, как у пианистки. – Расскажите, Джонни-мечтающий-о-побеге, куда хочет бежать ваше сердце?

– Египет. – Слово далось легче с каждым разом. – Красное море. Собираюсь… исследовать. – Он чуть не сказал «искать ответы», но сдержался. Незачем незнакомке, пусть и загадочной, знать об отце, кризисе, отчаянной потребности понять.

В её глазах мелькнуло что-то – узнавание? воспоминание?

– Ах, Египет. Где древнее встречается с вечным. Где пустыня учит тишине, а море – глубине. – Она поставила чашку с намеренной осторожностью. – Я была там. Это меня изменило.

– Как изменило?

– Показало, что истории о том, кто мы и что возможно – просто истории. А истории можно переписать. – Она откинулась, изучая его зелёными глазами. – У вас вид человека, чья история стала тесной.

– Правда? – Джонни искренне заинтересовался. – И что бы вы прописали?

– Именно то, что делаете. Путешествие. Неизвестность. Открытость опыту, который не влезает в таблицы и отчёты. – При его удивлении она улыбнулась. – Чернильные пятна на манжете от подписания документов. И вы проверяете телефон каждые несколько минут, хотя пытаетесь не делать этого. Бизнес? Финансы? Консалтинг?

– Закупки. Управление поставками. – Прозвучало ещё скучнее вслух.

– Ах, тот, кто создаёт связи между вещами. Следит, чтобы всё прибывало куда нужно и когда нужно. – Она наклонила голову. – Возможно, поэтому Египет зовёт. Он полон связей, которые не нанести на карту, только пережить.

Они говорили, словно знали друг друга годами. Слова текли как река за окном. Она рассказала о дайвинге в мексиканских сенотах, где подземные реки хранят тайны майя. Он поделился любовью отца к живописи – страстью, которую сам не унаследовал, но восхищался издалека. Она говорила об искусстве как о живом существе, описывая цвета и текстуры с благоговением жрицы.

– Большинство людей спят наяву, – сказала она, зелёные глаза держали его с силой, от которой перехватывало дыхание. – Идут проторенными путями, не спрашивая, ведут ли те куда-то стоящее. Но иногда… – пауза, подбирая слова, – иногда вселенная посылает сигнал к пробуждению. Человека, место, момент, который вытряхивает из сна в нечто более реальное, чем реальность.

– Это вы? – спросил Джонни прежде, чем успел остановиться. – Сигнал к пробуждению?

Она улыбнулась грустно и понимающе.

– Возможно. Или просто попутчица, узнающая родственную душу, готовую сойти с проторенной дороги.

Каждое слово казалось значимым, строя хрупкую близость, которой никто не ожидал. Под мягким светом мир сузился до них двоих. Другие посетители расплылись в импрессионистское марево. Река могла потечь вспять – они бы не заметили.

– Вы что-то ищете, – сказала она после паузы, изучая его с силой, которая должна была смущать, но не смущала. – Не просто приключение. Что-то глубже.

Джонни подумал отрицать, включить защиту. Вместо этого кивнул.

– Чувствую, будто сплю наяву в собственной жизни. Всё идеально на бумаге, ничего настоящего внутри.

– Самые опасные тюрьмы – те, что мы строим сами. Те, что снаружи выглядят успехом.

Время замедлилось, каждый миг кристаллизовался в драгоценность. Её пальцы чертили узоры на столе – спирали и круги, древние символы путешествий и возвращений. Он смотрел заворожённо на изящное движение, на то, как свет ловил тонкие кости запястья.

– Скажите, – она вдруг наклонилась с заговорщицкой близостью, – чего вы боитесь больше всего в этом путешествии?

Вопрос застал врасплох.

– Наверное… боюсь ничего не найти. Что поеду в Египет, а там только песок, туристы и сувениры втридорога. Что беспокойство последует за мной туда и обратно.

– Или боитесь найти всё, – мягко предположила она. – Обнаружить, что мир намного страннее и чудеснее, чем вы позволяли себе верить. Это больший ужас, правда? Не то, что магии нет, а то, что она есть, и мы её игнорировали.

Правда её слов резонировала как колокол. Да, это был настоящий страх – что его выстроенный рациональный мир может рухнуть, оставив с чудесами, в которых он не умеет ориентироваться.

– Мне нужно идти, – сказала она наконец, хотя не двигалась. – Но могу кое-что подарить? Для вашего путешествия?

Он кивнул, не доверяя голосу.

Она наклонилась, голос упал до шёпота.

– В Египте обращайте внимание на то, что находит вас, не только на то, что ищете. У пустыни есть способ отражать то, что нам больше всего нужно увидеть. И иногда то, что мы думали потерянным, просто ждёт, когда мы вспомним, как смотреть.

Слова пробежали дрожью по спине, хотя он не понимал почему. Они звучали как пророчество, поэзия, ключ к замку, который он ещё не нашёл.

Когда они готовились расстаться, Джонни почувствовал отчаянное желание продлить момент.

– Увижу ли я вас снова? – спросил он, надежда пронизывала голос.

Она замерла, надевая пальто – струящуюся вещь, двигавшуюся как вода. Улыбка была нежной, но с оттенком, который он не мог определить. Грусть? Предвидение?

– Возможно, в другой жизни или другом месте. Но сегодняшний вечер был наш, правда?

Она протянула руку, коснулась его ладони на столе. Контакт был электрическим, тепло побежало вверх по руке к сердцу. Пальцы прохладные, несмотря на тепло кафе, и странное ощущение благословения, метки для чего-то важного.

– Кто вы? – вырвалось прежде, чем он успел подумать.

– Та, кто узнаёт искателя. Та, кто знает – некоторые путешествия начинаются задолго до первого шага.

Затем она двинулась к двери, каждый шаг уносил дальше, но отпечатывал глубже в памяти. На пороге обернулась.

– Счастливого пути, Джонни Мюллер. Пусть найдёте то, чего не знали, что ищете.

Он не называл фамилию.

Дверь закрылась с мягким звоном, и она растворилась в цюрихской ночи как дым, как сны, как сама судьба. Джонни сидел неподвижно, рука всё ещё тёплая от прикосновения, разум лихорадочно обрабатывал случившееся.

Оглянулся по кафе, почти ожидая, что всё приснилось. Но её чашка была там, полумесяц помады на краю цвета тёмных роз. Официант подошёл убрать, улыбнулся понимающе.

– Она иногда приходит, – сказал старик по-немецки. – Всегда одна, смотрит на реку. За все годы я впервые вижу, чтобы она с кем-то говорила.

– Знаете её имя?

Официант покачал головой.

– Платит наличными, говорит мало. Но в ней что-то есть, да? Будто ждёт чего-то. Или кого-то. – Он изучил Джонни глазами, видевшими десятилетия человеческих драм над кофе. – Возможно, ждала вас.

Джонни заплатил в оцепенении, оставив щедрые чаевые. На улице ночь была свежей и ясной, звёзды видны несмотря на городские огни. Он шёл домой медленно, проигрывая каждое слово, жест, момент связи.

Дома сон не шёл. Он лежал в безупречно прибранной спальне, глядя в потолок, где тени облаков сменяли друг друга. Едва он закрывал глаза, как перед ним возникала она. Её зелёные глаза хранили тайны древнее пирамид. В ушах всё ещё звучали её слова: «Следите за тем, что само вас находит».

Что же нашло его сегодня? Просто незнакомка в кафе или нечто большее? Случайная встреча или первый аккорд симфонии, которая ждала его всю жизнь?

Он думал об отце, которого тайны увели от семьи. О матери, выбравшей безопасность и контроль, но всё равно умершей в одиночестве, пока он заключал сделку в Сингапуре. О жизни, которую так тщательно выстроил – успешной, стабильной и напрочь лишённой волшебства.

Засыпая под бой часов в три, его преследовали видения песка и моря, древних камней и современных сердец, зелёных глаз, наблюдающих через невозможные расстояния. Во сне она стояла на краю пустыни, волосы струились на ветру вечности. Указывала на что-то невидимое, говорила неслышимые слова, которые он всё равно понимал.

Проснулся резко с рассветом, пульс бешеный, простыни мокрые. Утренний свет был другим – не бледной извиняющейся вещью вчерашнего дня, а чем-то смелым, настойчивым. Окрашивал белые стены в золото возможностей.

Одна мысль билась в голове, ясная как произнесённая вслух:

«Кто она, и увижу ли снова?»

Но под этим вопросом лежал глубже и тревожнее: «Что если она говорила не о Египте? Что если говорила о себе?»

Джонни встал, вышел на балкон, вдохнул утренний воздух, уже несущий перемены. Город просыпался в предсказуемых ритмах. Но он больше не был частью узора. Что-то сдвинулось ночью, фундаментальная истина перестроилась. Человек, который сядет в самолёт сегодня вечером, не тот, что проснулся вчера в красивой клетке.

Он думал о её словах про тюрьмы, которые мы строим, про пустыню, отражающую то, что нужно увидеть. Пальцы нашли визитку дайв-центра в Хургаде, распечатанную вчера. Теперь она казалась больше, чем контакты. Казалась компасом на истинный север.

Телефон пискнул – авиакомпания подтверждала рейс. Через двенадцать часов он оставит знакомое позади. Мысль должна была пугать. Вместо этого – лёгкость, которой не было годами, может, никогда.

Солнце поднималось, окрашивая Цюрих в утреннюю славу. Но взгляд Джонни был обращён на восток, к горизонту, который ещё не видел, к ответам на невысказанные вопросы, к женщине, которая могла быть сном, но чьё прикосновение всё ещё горело на коже обещанием.

Или предупреждением.

Но для того, кто провёл пять лет – может, всю жизнь – в безопасности, даже предупреждение казалось приглашением наконец по-настоящему жить.

Принимая душ, собираясь, делая последние приготовления, отправляя финальные письма, одна истина становилась яснее: жизнь разделилась на до и после, и точкой разделения была женщина с зелёными глазами, знавшая его имя без представления.

Телефон зазвонил – адвокат матери, из всех людей, о документах по наследству отца. Странное время после стольких лет.

– Есть новости, – осторожно сказал адвокат. – Нашлись бумаги в сейфе, о котором мы не знали. Они… необычные. Ваш отец оставил подробные записи о работе. И есть ключ.

– От чего ключ?

– Не уверены. Старый, точно не от современного замка. Но с ним адрес. В Каире.

Рука Джонни сжалась на телефоне.

– Отправьте всё в мой отель в Хургаде. Буду там завтра.

– Господин Мюллер, вы уверены, что это разумно? Документы… говорят о довольно фантастических вещах. Ваша мать была права, защищая вас от…

– Моя мать мертва, – резче, чем хотел. – А тайны отца ждали достаточно. Отправляйте.

Повесив трубку, он стоял в квартире – скоро бывшей, понял он, решив не продлевать аренду – и чувствовал, как нити судьбы стягиваются туже. Женщина в кафе, потерянные бумаги отца, внезапная потребность искать скрытое – всё связано, должно быть.

Перемены, понял он, не всегда объявляют о себе фанфарами. Иногда приходят как слово в строке поиска. Иногда носят полуночное платье и говорят загадками.

А иногда просто шепчут «Египет» и доверяют понять остальное.

Телефон пискнул – сообщение от Марии: «Рейс подтверждён, господин Мюллер. Также звонила женщина, спрашивала вас, не оставила имени. Просила передать: „пустыня помнит тех, кто помнит себя“».

Джонни уставился на сообщение, сердце колотилось. Как она нашла Марию? Что знала? Во что он ввязывался?

Но даже с множащимися вопросами решимость только крепла. Что бы ни ждало в Египте – ответы об отце, тайны в песке или женщина, пробудившая что-то одним касанием – он встретит.

Безопасная, контролируемая жизнь Джонни Мюллера заканчивалась сегодня. Что появится из египетского горнила – неизвестно. Но впервые за десятилетия неизвестность казалась свободой, а не страхом.

Он в последний раз оглядел квартиру, жизнь, построенную как защита от слишком сильных чувств, больших желаний, яркого бытия. Взял сумки и вышел, не оглядываясь.

Некоторые двери, закрытые раз, должны оставаться закрытыми.

А другие, он понимал, должны открываться на тайны, о которых зеленоглазые незнакомки в прибрежных кафе уже знают – они ждут.

Глава 4: Под лунным светом

Едва открылась дверь самолёта, Египет обрушился на него, словно старый друг, которого он никогда не встречал.

Яркое солнце обняло Джонни с такой силой, что мгновенно стёрло не только воспоминания о прохладной точности Цюриха, но и что-то более глубокое – годы осторожного контроля, размеренных дистанций, жизни в серых тонах. Жар проник под кожу, будто благословение, выступил потом на лбу и перехватил дыхание так странно и одновременно облегчающе. После стерильного воздуха самолёта этот зной был настоящим, живым, неоспоримым. Он требовал присутствия здесь и сейчас.

В полёте он вскрыл посылку из банковской ячейки отца. Содержимое заставило руки дрожать – не просто исследовательские заметки, а личные письма, фотографии мест, которых он никогда не видел, и тот самый ключ. Тяжёлый, древний на вид, из металла, который, казалось, поглощал свет, а не отражал его. Но именно последнее письмо перехватило дыхание:

«Сын мой, если ты читаешь это, значит, начал задавать вопросы, на которые я не мог ответить, оставаясь рядом. Работа, которую я выбрал вместо семьи, была важна не больше тебя – она БЫЛА для тебя. Для мира, который ты унаследуешь. Есть места, где завеса тонка, где то, что мы зовём реальностью, показывает истинное лицо. Женщина с зелёными глазами уже нашла тебя к этому времени. Доверься ей, но что важнее – доверься себе. Кровь помнит то, что разум забывает. – Твой отец, который любил тебя через любое расстояние».

Откуда отец знал о зеленоглазой женщине? Письмо было датировано пятнадцатью годами ранее.

Аэропорт Хургады гудел энергией, от которой сердце билось быстрее. Яркий, шумный терминал звенел заразительной жизнью – разительный контраст с безмятежной эффективностью, оставшейся позади. Если цюрихский аэропорт был весь из чистых линий и приглушённых разговоров, то здесь царил хаос, обретший форму и каким-то образом ставший прекрасным. Туристы со всего мира сновали вокруг разноцветным потоком, их возбуждение ощущалось на дюжине языков. Русский смешивался с немецким, итальянский танцевал с арабским, смех преодолевал все барьеры. Дети бегали между тележками с багажом, пока родители окликали их с весёлым раздражением. Сам воздух, казалось, мерцал возможностями.

Водитель от отеля нашёл его в этом хаосе – обветренный мужчина по имени Хассан, который говорил по-английски достаточно, чтобы быть понятным, и знал достаточно языков, чтобы быть занимательным.

– Первый раз в Египте, сэр? – спросил Хассан, ловко управляясь и с багажом, и с толпой.

– Первый, – подтвердил Джонни, хотя что-то внутри шептало, что это не совсем так. Была какая-то знакомость, которую он не мог объяснить, словно его клетки узнавали то, чего не узнавало сознание.

– А, тогда вас ждут сюрпризы, – улыбнулся Хассан. – Египет показывает разные лица разным людям. По делам? Отдыхать?

– Не совсем уверен, – признался Джонни, удивившись собственной честности. – Возможно, что-то открою для себя.

Выражение лица Хассана изменилось, стало задумчивым.

– А, один из таких. Египет иногда зовёт их – искателей. Моя бабушка говорила: песок помнит всех, кто по нему ходил. Может, вы ходили здесь раньше, в другой жизни, да?

Поездка в отель была симфонией ощущений, заставлявшей Джонни хвататься за ручку двери в равной мере от тревоги и восторга. Хассан вёл машину по улицам Хургады с непринуждённостью человека, для которого правила движения – лишь рекомендации. Они промчались мимо рынков с пирамидами апельсинов, сияющих на солнце, мимо магазинов, выплёскивающих содержимое на тротуары в весёлом беспорядке. Окна были опущены, и с каждым поворотом приходили новые запахи – жареное мясо с кумином и кориандром, солёное дыхание моря, выхлопные газы, жасмин на покосившейся стене.

– Видите там? – указал Хассан у кольца с массивной скульптурой рыбы. – Эта дорога ведёт в старый город. Очень аутентично, хорошо для покупок. Но торгуйтесь – они видят ваше лицо и сразу утраивают цену! – Он засмеялся богатым звуком, приглашающим разделить веселье. – Но это часть удовольствия, да? Танец торговли. Как флирт с коммерцией.

– А там, – он указал на другую улицу, – Музей древностей. Маленький, но интересный. Доктор Рашид читает лекции по четвергам о древнем Египте. Популярно среди туристов, которые хотят больше, чем пляжи.

Четверг. Сегодня понедельник. Три дня, чтобы подготовиться, устроиться, решить, насколько далеко он готов зайти в поисках отца. Хотя кого он обманывал? Решение было принято в тот момент, когда Мириам – если это вообще её настоящее имя – коснулась его руки в цюрихском кафе.

Улицы взрывались цветом – бирюзовые и коралловые здания, словно отражающие море, бельё на балконах, как молитвенные флаги, стены с фресками древних богов рядом с рекламой кока-колы. Дети играли в футбол в узких переулках, их крики поднимались над общим гулом. Мужчины сидели в дверях, курили кальян, сладкий дым поднимался вверх, словно благовония пылающему солнцу.

И тут, между зданиями, Джонни увидел первый проблеск Красного моря.

Дыхание перехватило. Вода была невозможного оттенка синего, такого яркого, что казалась подсвеченной изнутри. Она простиралась до горизонта, где сливалась с небом в бесшовной лазури. Вдоль берега белели полумесяцы пляжей, изящные изгибы курортов и лодки на якоре – приглашения к приключению.

– Красиво, да? – сказал Хассан, заметив восторг пассажира. – Говорят, сама Клеопатра плавала в этих водах. Кто знает? Может, правда. В Египте история не только в музеях – она в воздухе, в воде, в песке под ногами.

В отеле Джонни почувствовал незнакомое сочетание восторга и спокойствия. Скромная прибрежная гостиница была далека от пятизвёздочных заведений его деловых поездок, но в ней было то, чего тем недоставало – характер. Построенная в традиционном стиле с белёными стенами и синими акцентами в тон морю, она больше походила на дом, чем на отель.

Холл был прохладным и гостеприимным, мраморные полы отражали свет сквозь узорные решётки. Традиционные фонари отбрасывали замысловатые тени на стены, современная мебель приглашала погрузиться в комфорт. Персонал двигался с отработанной грацией, белоснежная форма на бронзовой коже, искренние улыбки.

– Мистер Мюллер, у вас номер с видом на море, как вы просили, – сказала администратор с акцентом, но чётко. – Дайв-центр рядом, если заинтересуют наши рифы. Многие гости говорят – подводный мир здесь как плавание в Божьем аквариуме.

– Спасибо. Кстати, насчёт музейных лекций? По четвергам?

Её лицо засияло.

– А, лекции доктора Рашида! Очень популярны. На этой неделе он говорит о… – она заглянула в компьютер, – «Скрытые коды в додинастическом искусстве: что знали древние». Забронировать место?

Заголовок заставил сердце биться быстрее.

– Да, пожалуйста. На одного.

Хотя, произнося это, он думал – буду ли я всё ещё один к четвергу?

Номер был простым, но идеально расположенным, с балконом, выходящим на море. Послеполуденное солнце окрашивало воду в бирюзу и сапфир, под поверхностью темнели тени рифов – обещания другого мира.

Он распаковывался машинально, мысли всё ещё переваривали путь от цюрихского порядка к прекрасному хаосу Египта. Дневник отца лежал на кровати, кожаная обложка истёрта от прикосновений. Он открыл наугад:

«Местные говорят о женщине, которая является искателям, всегда с глазами как зелёная вода. Она ведёт к тому, что нужно найти, хотя это редко то, что думают искать. У науки нет объяснения. Но у науки нет объяснения многому здесь, где древнее встречается с вечным».

Стук в дверь прервал чтение.

– Обслуживание номеров, – позвал голос, хотя Джонни ничего не заказывал.

Он открыл – сотрудник отеля с подносом мятного чая и маленьким конвертом.

– Комплимент от отеля, – сказал мужчина с улыбкой, которая предполагала, что он знает больше. – И это оставили для вас на стойке регистрации.

Джонни дал чаевые и внёс поднос. Конверт из дорогой бумаги, незапечатанный. Внутри элегантным, но смелым почерком:

«Риф на закате хранит больше, чем кораллы и рыбы. К югу от отеля, где пляж изгибается полумесяцем. Приходи один. – Кто-то, кто знал, что ты придёшь»

Руки слегка дрожали, когда он отложил записку. Это не почерк Мириам – он видел его на чеке в кафе. Но было что-то связанное с ней, словно она часть большего узора, который он только начинал различать.

День прошёл в попытках отвлечься – прогулки по пляжу, купание в тёплых водах, попытки читать. Но мысли возвращались к записке, к закату, к тому, что ждёт там, где пляж изгибается полумесяцем.

Когда солнце начало спускаться, окрашивая небо в розовое и янтарное, Джонни шёл на юг вдоль пляжа. Ноги утопали в песке, ещё тёплом от дня, ритм волн аккомпанировал мчащимся мыслям.

Пляж действительно изгибался впереди, создавая уединённую бухту. И там, на куске коряги, словно ждала столетиями, сидела женщина. Не Мириам – эта была старше, лет пятидесяти, с кожей цвета полированной меди и волосами с серебром. Но её глаза…

Глаза были зелёными, как глубокая вода, как скрытые гроты с играющим светом.

– Мистер Мюллер, – сказала она, грациозно поднимаясь. – Или можно Джонни? Мы менее формальны здесь, где песок встречается с морем.

– Кто вы? – спросил он, хотя часть его уже знала – ещё одна часть узора, ещё одна нить гобелена, который он пока не видел целиком.

– У меня много имён, – ответила она, – но зовите меня Амара. Я то, что ваш отец назвал бы Хранителем – той, кто поддерживает мосты между тем, что было, и тем, что будет. И я здесь, чтобы предложить вам выбор.

– Все очень заинтересованы в том, чтобы предлагать мне выборы в последнее время, – сказал Джонни, удивив себя сухим юмором. – Сначала Мириам в Цюрихе, теперь вы.

Улыбка Амары была лучезарной.

– Мириам? Так она назвалась? Как очаровательно банально. Но она всегда любила играть с ожиданиями.

– Вы её знаете?

– Я знаю многое, Джонни. Знаю, что ваш отец провёл три года в поисках того, что вы найдёте за три дня, если выберете. Знаю, что ваша мать умерла, веря, что защитила вас от безумия, которое на самом деле было мудростью. Знаю, что вы провели пять лет, возводя стены против чувств, потому что чувствовать означало признать пустоту там, где должна была быть семья.

Каждое слово было мягким, но точным – хирургический разрез, снимающий давление, а не причиняющий боль.

– Что вы хотите от меня?

– Ничего. Но могу предложить. Знание, если готовы. Истину, если сможете вынести. И возможно, если повезёт, ответ на то, почему отец выбрал песок вместо безопасности.

Она повернулась и пошла вдоль кромки воды, явно ожидая, что он последует. После мгновения колебания он пошёл.

– Ваш отец был блестящим, – сказала она. – Но блеск без мудрости опасен. Он нашёл фрагменты истины и попытался силой сложить их в целое. Это довело его до края безумия, через него, а затем к другой стороне, где живёт иной вид здравомыслия.

– Он жив? – вырвалось сыро, отчаянно.

– Определите «жив». Его тело дышит, разум функционирует, дух парит. Но Эрик Мюллер, покинувший Цюрих тридцать лет назад? Тот человек умер в пустыне и переродился как нечто другое. Узнаете ли в нём отца… ещё предстоит увидеть.

Они шли в молчании, солнце опускалось ниже, растягивая тени по песку. Наконец Амара остановилась там, где риф подходил близко к берегу, видимый даже с пляжа как тёмное присутствие под светящейся водой.

– Лекция в четверг расскажет «что», – сказала она. – Но если хотите понять «почему», нужно погрузиться глубже. Завтра на рассвете есть лодка. Капитана зовут Ахмед. Он знает места, куда туристы не ездят, где риф помнит, когда море было молодым. Если погрузитесь там, если будете открыты тому, что вода хочет показать, можете начать понимать, что отозвало вашего отца от всего безопасного и малого.

– А если я выберу не делать этого?

– Тогда вернётесь в Цюрих через неделю загорелым и отдохнувшим, с фотографиями рыб и воспоминаниями о тепле. Возобновите размеренную жизнь, женитесь на подходящей женщине, вырастите послушных детей и умрёте аккуратно, со всем в идеальном порядке. – Она повернулась лицом, зелёные глаза пронзали взглядом. – Но всегда будете задаваться вопросом. А это, Джонни, свой вид безумия.

Она достала из сумки, которую он не заметил, что-то завёрнутое в шёлк.

– Ваш отец просил дать вам это, если придёте искать. Сказал, вы будете знать, что с этим делать.

Предмет был тяжёлым для своего размера. Развернув, он обнаружил грузило для дайвинга из того же странного металла, что и ключ в документах отца. Но оно было исписано символами, которые, казалось, смещались и менялись под взглядом.

– Что это?

– Выбор, ставший осязаемым. Возьмите, когда погружаетесь, и вода покажет больше, чем риф и рыбы. Оставьте – и погружение будет приятным, но обычным. Решение, как и всё здесь, ваше.

Она начала уходить, затем остановилась.

– О, и Джонни? Женщина из Цюриха – Мириам, как она назвалась – она ждёт, когда вы догоните. Но сначала нужно совершить путешествие, которое она уже завершила. Глаза открыты, сердце готово, разум подготовлен к тому, чтобы всё, что думали знать, было перестроено.

– Подождите, – крикнул Джонни вслед. – Увижу ли вас снова?

– В той или иной форме. Мы, Хранители, умеем быть там, где нужно, когда нужно. Но в следующий раз, подозреваю, вы будете готовы к более глубоким водам.

Она ушла, фигура становилась неясной в сгущающихся сумерках, пока он не мог сказать, где она кончается, а тени начинаются. Джонни стоял один на пляже с куском металла, весившим гораздо больше физической массы, наблюдая, как последние лучи окрашивают море в кровь и золото.

Телефон завибрировал – сообщение от отеля: «Мистер Мюллер, мы подтвердили ваше место на лекции доктора Рашида в четверг. Также для вас ждёт посылка на стойке регистрации. Прибыла курьером несколько минут назад».

Посылка оказалась дневником и документами отца, пересланными адвокатом по просьбе. Но было дополнение – записка почерком матери, найденная среди других бумаг:

«Дорогой Джонни, если читаешь это, значит, начал путешествие, от которого я пыталась уберечь. Я не смогла спасти Эрика от вопросов, которые поглотили его, но возможно, была неправа, пытаясь. Одни рождены искать безопасные гавани. Другие – погружаться в глубокие воды. Боюсь, ты унаследовал глубины отца, а не мои мелководья. Если так, знай – я любила вас обоих, даже когда эта любовь означала отпускание. Следуй своей природе, сын мой. Но помни – даже глубоководные ныряльщики должны всплывать, чтобы дышать».

Джонни вернулся в номер, когда темнота объяла небо, разум кружился от откровений дня. Он заказал еду в номер – простую местную еду со специями и возможностями – и разложил документы отца на кровати.

Записи из Египта рисовали картину человека, поглощённого узорами, которые другие не видели. Ссылки на «зеленоглазых проводников» появлялись часто, всегда в связи с прорывами или откровениями. Одна запись выделялась:

«Местные говорят, Хранители являются готовым в формах, служащих потребности искателя. Сегодня мой пришёл как рыбак, говоривший о водах, которые помнят. Он показал места, где риф растёт узорами, отражающими созвездия, не видимые с Земли. Как коралл может знать форму далёких звёзд? Только если, как он предположил, все узоры – один узор, видимый с разных углов. Ключ в обучении смещению перспективы. Груз, который он дал, помогает. В воде он тянет не вниз, а в сторону, в пространства между тем, что есть, и тем, что могло бы быть».

Джонни посмотрел на груз от Амары, сравнивая с описанием отца. Идентичны до смещающихся символов, на которые больно смотреть.

Стук в дверь прервал изучение.

– Уборка, – позвал голос, хотя было поздно для таких услуг.

Он открыл – молодая женщина в униформе отеля с чистыми полотенцами. Но подавая их, она наклонилась и прошептала:

– Утренняя лодка отходит с третьего пирса. Капитан Ахмед варит кофе как жидкий рассвет и рассказывает истории старше рифа. Доверьтесь воде, мистер Мюллер. Она помнит тех, кто помнит, как слушать.

Прежде чем он успел ответить, она исчезла по коридору с быстрой эффективностью горничной. Но он видел её глаза в момент шёпота – зелёные, как глубокая вода, как скрытые гроты с играющим светом.

Сон, когда пришёл, был полон видений погружения через пространства между молекулами воды, следования за фигурой с каштановыми волосами, струящимися как водоросли в невозможных течениях, с зелёными глазами, обещающими ответы на вопросы, которые он ещё не научился задавать.

Он проснулся до рассвета, решение уже принято. Какая бы рациональная часть ни протестовала, какая бы осторожная жизнь ни ждала в Цюрихе, он совершит погружение. Понесёт груз. Последует по пути отца – не чтобы понять Эрика Мюллера, но чтобы понять себя.

Третий пирс был там, где указала таинственная горничная. Капитан Ахмед оказался мужчиной, словно вырезанным из коряги и времени, с улыбкой, предполагающей, что он ждал Джонни годами.

– А, искатель! – сказал он с акцентом, но ясно. – Амара сказала, вы можете прийти. Кофе? Моя смесь – египетские зёрна с кардамоном и секретами.

Кофе действительно был как жидкий рассвет, тёплый и сложный, каким-то образом наполнявший светом изнутри. Лодка маленькая, но безупречно ухоженная, с оборудованием древним и совершенно функциональным.

– Куда мы идём? – спросил Джонни, когда выехали из гавани, небо светлело на востоке.

– Туда, где риф видит сны. Где ваш отец узнал, что дыхание нужно не только для воздуха, но для самой жизни. У вас есть груз?

Джонни показал металлический предмет. Обветренное лицо Ахмеда сморщилось в улыбке узнавания.

– Хорошо, хорошо. Тогда идём в глубокое место. Не глубокое в метрах – любой дурак может тонуть. Глубокое по значению. Умеете нырять?

– Есть сертификат, да. Хотя несколько лет назад.

– Риф вспомнит то, что вы забыли. А то, что забыли, риф вспомнит. – Логика Ахмеда была круговой, но каким-то образом имела идеальный смысл в розово-золотом свете рассвета.

Они бросили якорь в месте, ничем не примечательном с поверхности. Но когда Джонни готовился к погружению, он заметил – вода здесь была другой. Более ясной, чем казалось возможным, с качеством света, предполагающим глубину за пределами измерения.

– Помните, – сказал Ахмед, когда Джонни готовился войти, – груз не тянет вниз. Он тянет сквозь. Позвольте направлять. И если увидите её – ту, с волосами как закат – следуйте, но не гонитесь. Риф показывает то, что нужно, не всегда то, что хочется.

Джонни кивнул, зажал регулятор и перекатился назад в Красное море.

Вода обняла как возвращение домой. Компенсатор плавучести работал идеально, дыхание установилось в медитативном ритме опытного дайвера. Но груз на поясе действительно тянул странно – не вниз, а по диагонали, к чему-то, что глаза не могли совсем разглядеть.

Риф здесь был здоровым, живым. Рыбы-попугаи паслись на кораллах, их хруст слышен через воду. Мурена наблюдала из расщелины древними глазами. Стаи антиасов создавали облака оранжевого и розового на фоне синевы.

Но спускаясь, следуя тяге груза, риф начал меняться. Коралловые образования принимали узоры, напоминающие символы в дневнике отца. Математические спирали природы, но редко с такой точностью. Рыба двигалась координированными узорами, предполагающими общение за пределами стайного инстинкта.

И тогда он увидел её.

Не Мириам – кто-то другой, хотя каштановые волосы были похожи. Она плыла без оборудования, двигаясь через воду с плавностью, делающей его механическое плавание неуклюжим. Оглянулась раз, зелёные глаза ясно видимые даже через воду, и жестом показала следовать.

Логика говорила – невозможно. Никто не может плавать на этой глубине без оборудования. Но логика подводила с момента отъезда из Цюриха, так что он последовал.

Она привела к участку рифа, который он бы не заметил – где коралл рос идеальной аркой. Когда прошли через неё, сама вода, казалось, изменилась – становясь гуще, более поддерживающей, наполненной светом ниоткуда и отовсюду.

По другую сторону арки риф открывался в подводный амфитеатр. Коралл рос террасами, как сиденья, все обращённые к центру, где вода кружилась узорами, создающими формы – геометрические фигуры, держащиеся мгновения перед растворением в новых конфигурациях.

Проводница исчезла, но он не чувствовал себя одиноким. Сам риф, казалось, осознавал, приветствовал. Он плавал в центре амфитеатра, наблюдая, как вода рисует уравнения и поэзию в формах, обходящих язык, чтобы говорить прямо с пониманием.

Вот что нашёл отец. Не сокровище или артефакты, но перспективу. Место, где границы между собой и морем растворялись, где сознание могло расширяться за пределы узких каналов повседневной жизни.

Он не знал, сколько плавал там. Время работало по-другому в амфитеатре. Датчик воздуха должен был беспокоить, но каждый вдох, казалось, длился дольше, нёс больше, чем просто кислород.

Когда начал всплытие, следуя протоколам декомпрессии несмотря на странную физику места, он понял – что-то фундаментальное сдвинулось. Груз на поясе больше не тянул – он стал частью его, масса распределилась через сознание, а не тело.

Всплыл – Ахмед ждал со знающей улыбкой и полотенцем, пахнущим солнцем.

– Вы видели, – сказал капитан. Не вопрос.

– Видел. Но не понимаю.

– Понимание приходит позже. Сначала видение, потом чувствование, потом знание, и наконец, если повезёт, понимание. – Ахмед помог подняться на борт с удивительной силой. – Ваш отец слишком давил за пониманием. Хотел пропустить чувствование и знание. Поэтому пришлось уйти – выучить правильный порядок.

– Где он?

– Где все искатели идут в конце. Но вы не готовы к той встрече. Сначала должны выучить то, что он выучил, но в правильной последовательности. Лекция в четверг поможет. Но важнее завтра.

– Что завтра?

– Завтра, если правильно читаю знаки, это когда она найдёт вас. Та, которую называете Мириам, хотя она носила тысячу имён. Завтра начнётся ваше настоящее образование.

Они вернулись в гавань, когда солнце достигло зенита, утреннее погружение уже как сон. Но груз на поясе Джонни оставался реальным, твёрдым доказательством того, что нечто за пределами объяснения произошло.

В отеле ждало ещё одно сообщение – на этот раз настоящее письмо на гостиничной бумаге:

«Дорогой мистер Мюллер, надеюсь, утреннее погружение было просвещающим. У рифа есть способ показывать, что реальность гораздо более гибкая, чем нас учили. Я буду в лаундже отеля вечером на закате. Возможно, продолжим разговор, начатый в Цюрихе? Хотя должна предупредить – я могу быть не совсем такой, как вы помните. У пустыни есть способ открывать истинные лица. До заката, Женщина, которую вы знали как Мириам»

Джонни прочёл трижды, сердце мчалось. Она здесь. Таинственная женщина, направившая на этот путь, здесь в Хургаде, ждёт встречи снова.

День прошёл в предвкушении, делающем концентрацию невозможной. Он пытался читать дневник отца, но смотрел на одну страницу час. Пытался вздремнуть, но разум не успокаивался. Наконец сдался и сел на балконе, наблюдая, как море меняет цвета с течением дня.

Когда приблизился закат, он оделся тщательно – небрежно, но обдуманно, стараясь не думать, почему её мнение имеет такое значение. Лаундж на первом этаже, открытый морскому бризу, обставлен низкими диванами и латунными столиками, ловящими умирающий свет.

Она была там, как обещала, но Ахмед был прав – не совсем такая, как он помнил.

Женщина из цюрихского кафе была эфирной, почти потусторонней. Эта была более земной, заземлённой, хотя неоспоримо тот же человек. Каштановые волосы светлее, поцелованные солнцем. Кожа с загаром недель под пустынным солнцем. Но глаза – те невозможные зелёные глаза – остались неизменными.

Она носила простое белое льняное платье, скромное и потрясающее одновременно. Когда увидела его, улыбка была лучезарной, но с оттенком, который мог быть нервозностью.

– Джонни, – сказала она, грациозно поднимаясь. – Ты пришёл.

– Ты сомневалась?

– Надеялась. Но надежда и уверенность – разные создания. – Она показала на место рядом. – Пожалуйста, садись. Нам нужно многое обсудить, а закат здесь краток.

Он сел, поддерживая осторожную дистанцию, хотя каждый инстинкт хотел ближе.

– Должен называть тебя Мириам? Или у тебя другое имя для Египта?

– Имена здесь текучи. Но Мириам подойдёт. Оно настолько же истинно, как любое другое.

– Почему? – вырвалось с большей силой, чем намеревался. – Почему тайна? Загадочные сообщения? Почему просто не сказать, что, по-твоему, мне нужно знать?

Её выражение смягчилось.

– Потому что рассказывание – не обучение. Ты не мог бы понять то, что показал риф утром, если бы я просто описала. Ты должен был испытать. Так же, как должен был выбрать приехать, выбрать нырять, выбрать нести груз.

– Ты знала о грузе?

– Я знаю многое, Джонни. Включая то, как трудно это должно быть для того, кто ценит логику и порядок. – Она протянула руку, словно коснуться, затем отдёрнула. – Но некоторые истины можно приближаться только боком, как тяга того груза в воде.

Появился официант с мятным чаем, хотя никто не заказывал. Перерыв дал Джонни время изучить её внимательнее. Были детали, пропущенные в Цюрихе – тонкий шрам вдоль челюсти, мозоли на пальцах от физической работы, манера держаться того, кто комфортен с одиночеством.

– Ты не скажешь, кто ты на самом деле, да? – сказал он после ухода официанта.

– Я говорю каждым словом, каждым жестом. Ты просто ещё не владеешь языком. – Она подняла чай, вдыхая пар. – Но учишься. Риф научил сегодня чему-то о природе реальности. Чему?

Джонни подумал солгать, утверждать, что погружение было обычным. Но те зелёные глаза, казалось, видели сквозь любой обман.

– Что границы – предмет переговоров. Что твёрдое может быть текучим, а невозможное – просто невероятным.

– Да! – Её возбуждение было искренним, почти детским. – Да, точно. И если границы – предмет переговоров, что это означает для идентичности? Для связи? Для стен между собой и другим?

– Ты говоришь, эти стены не существуют?

– Я говорю, они существуют ровно настолько, насколько мы верим. Твой отец открыл это, хотя выучил тяжёлым путём. Он попытался снести стены все сразу. Потоп почти уничтожил его.

– Но он выжил?

– В некотором смысле. Нашёл новое равновесие, другой способ бытия. Узнаешь ли его, когда встретишь… зависит от того, насколько твои стены растворились к тому времени.

Солнце садилось, окрашивая небо в пламя. Лаундж наполнился другими гостями, но Джонни осознавал только женщину рядом, вопросы, множащиеся с каждым ответом.

– Что ты хочешь от меня?

– Ничего, – сказала она, эхом слов Амары с пляжа. – Но хочу всё для тебя. Хочу, чтобы ты открыл, на что способен, когда перестанешь ограничивать себя возможным. Чтобы понял, почему отец выбрал чудо вместо безопасности. Чтобы осознал – пустота, которую чувствовал, не отсутствие, но потенциал. Пространство, ждущее заполнения чем-то великолепным.

– И ты здесь, чтобы заполнить его? – Слова вышли более намекающими, чем намеревался, и он почувствовал жар на лице.

Но она не засмеялась и не отвела взгляд. Встретила его с интенсивностью, перехватившей дыхание.

– Я здесь показать, что ты можешь заполнить сам. Что у тебя уже есть всё необходимое. Грузило, риф, лекция в четверг – просто ключи. Ты тот, кто должен пройти через двери, которые они открывают.

– Ты будешь там? В четверг?

– Имело бы значение, если скажу да?

– Да. Имело бы.

Она улыбнулась тогда выражением такого тепла, что он почувствовал в груди как физическое тепло.

– Тогда буду там. Но Джонни?

– Да?

– Между сейчас и тогда обращай внимание. Египет покажет вещи – не только в воде, но на земле, во снах, в пространствах между ударами сердца. Не отбрасывай как совпадение или усталость. Ошибка отца была в попытке принудить смысл из тайны. Твоей может стать отбрасывание тайны из-за недостатка смысла.

Она встала, и он обнаружил, что встаёт тоже, не готовый к окончанию разговора.

– Поужинай со мной, – сказал он импульсивно. – Не здесь. Где-то в городе. Где-то настоящем.

Она колебалась, впервые казалась неуверенной.

– Я… это может быть неразумно.

– Мудрость переоценена, – сказал он, удивив себя эхом её философии. – Не этому ты учила?

– Используешь мои слова против меня? Учишься быстрее, чем ожидала. – Она прикусила губу – удивительно человеческий жест от той, кто часто казалась потусторонней. – Хорошо. Но где-то простое. И обещай не спрашивать, кто я или откуда.

– О чём могу спрашивать?

– О настоящем. О вкусе еды. О звуке музыки. О чувстве быть живым в этот момент. – Она улыбнулась. – Сможешь? Может ли Джонни Мюллер, мастер пятилетних планов, жить в настоящем один вечер?

– Могу попробовать.

– Тогда встреть меня в гавани через час. Надень что-то, что не жалко помять. И Джонни? Оставь груз в номере. Сегодня для лёгкости.

Она ушла прежде, чем он успел ответить, двигаясь через переполненный лаундж с текучей грацией того, кто точно знает, куда идёт. Он смотрел, пока не исчезла, затем вернулся переодеться, разум кружился вопросами, которые обещал не задавать.

Вечер был непохож ни на что в его тщательно контролируемой жизни. Она провела по узким улицам к ресторану – чей-то дворик, превращённый в обеденное пространство. Никакого меню – бабушка-хозяйка просто принесла, что приготовила. Еда простая, но идеальная: рыба на гриле со специями, от которых язык пел, овощи на открытом огне, хлеб ещё тёплый из печи.

Они говорили, но не о тайнах или поисках, или природе реальности. О любимой еде (его: рёшти бабушки; её: инжир с дерева). О музыке, которая трогает (его: сюиты Баха для виолончели; её: пустынный ветер через руины). О моментах, когда чувствовали себя наиболее живыми (его: рассвет с горной вершины во время редкого похода; её: плавание в биолюминесцентных водах под безлунным небом).

– Ты другая сегодня, – заметил он, когда делили тарелку фиников с миндалём.

– Нет. Я та же. Ты видишь разные части.

– Как риф. Тот же коралл, другой угол.

– Теперь понимаешь.

Откуда-то доносилась музыка – в углу музыкант играл на уде мелодии, которые звучали одновременно древними и свежими. Посетители приходили и уходили, но время, казалось, остановилось за их столиком, создав маленький мир только для них двоих.

– Потанцуй со мной, – вдруг сказала она.

– Здесь? Но ведь нет места для танцев.

– А разве для танца нужно особое место? – Она встала и протянула ему руку. – Просто доверься мне.

Он взял её руку – тёплую, настоящую, идеально подходящую – и позволил провести к небольшому свободному пространству между столиками. Другие посетители улыбались понимающе, привыкшие к таким импровизированным моментам.

Она втянулась в его объятия, словно принадлежала там, и возможно, так и было. Они покачивались под древние ритмы уда, и Джонни обнаружил – его тело знает движения, которых разум никогда не изучал. Её голова идеально помещалась в изгибе шеи. Волосы пахли жасмином и камнем, согретым солнцем.

– Это опасно, – прошептала она в его грудь.

– Почему?

– Потому что я должна направлять к истине, а не влюбляться в собственную. – Она отстранилась посмотреть на него, зелёные глаза впервые уязвимые. – Ты не знаешь, кто я, Джонни. Что я. Если бы знал…

Он остановил слова пальцем к губам.

– Сегодня никаких вопросов об идентичности, помнишь? Сегодня ты женщина, танцующая с мужчиной под египетскими звёздами. Всё остальное – забота завтра.

Она изучала его лицо долгий момент, затем улыбнулась – настоящей улыбкой, свободной от тайны или планов.

– Когда ты стал мудрым?

– Должно быть, дело в компании.

Они танцевали, пока не устал исполнитель на уде, затем гуляли по узким улицам к отелю. Ночь тёплая, наполненная звуками открыто прожитой жизни – телевизоры через окна, смеющиеся семьи, коты, спорящие о территории, вечный ритм волн о берег.

У входа в отель она остановилась.

– Здесь расстаёмся.

– Увижу ли завтра?

– Зависит от того, чему научит риф. Каждый день здесь – своя жизнь, Джонни. Не пытайся контролировать, что будет дальше.

– Но четверг…

– Это четверг. Это понедельник, переходящий во вторник. Будь здесь сейчас.

Она потянулась вверх, нежно коснулась его лица, и на мгновение он подумал – она поцелует. Вместо этого провела узор на щеке – те же спирали, что рисовала на столе в Цюрихе.

– Видь глубокие сны, – прошептала она. – У пустыни есть послания для тебя.

Затем исчезла – не таинственно растворяясь, но уходя как любая женщина домой после вечера. Но Джонни стоял замороженный, щека горела там, где коснулась, чувствуя – мир сдвинулся на оси и забыл сообщить о новом направлении.

В номере он не мог спать несмотря на усталость после такого полного дня. Разум переигрывал каждый момент – погружение, невозможный амфитеатр рифа, её появление на закате, танец, то, как она чувствовалась в объятиях. Настоящая. Человеческая. Присутствующая.

Он вышел на балкон, позволяя ночному воздуху охладить перегретые мысли. Луна поднималась, рисуя серебряную дорожку по воде. Где-то там риф видел коралловые сны. Где-то в городе Мириам возможно стояла на своём балконе, борясь с тем, что делало это «опасным».

Телефон завибрировал – сообщение с неизвестного номера:

«Не думай так громко. Рыбы не могут уснуть. Спи, Джонни. Завтра пустыня ждёт знакомства. – М»

Он невольно рассмеялся. Откуда она знает, что он не может перестать думать? И как у неё оказался его номер? Но об этом он подумает завтра. Сегодня стоит послушаться – и просто заснуть крепким сном.

Сон пришёл наконец – он плыл среди звёздных вод, а рядом струились каштановые волосы, мягкие как шёлк. Во сне она обернулась к нему, и в её невозможно зелёных глазах он увидел целую вселенную. Она произнесла всего одно слово, но в нём была заключена вся мудрость мира. Проснувшись, он не мог вспомнить это слово – оно растаяло, как соль в воде, оставив лишь привкус истины на языке.

Вторник начался ясным и солнечным. Под дверью лежала записка:

«Пустыня помнит тех, кто помнит себя. Если ты готов узнать, кто ты есть на самом деле, жди у входа в отель в 10 утра. Возьми удобную обувь, воду и открытое сердце. – Друг твоего отца»

Джонни держал бумагу, не узнавая ни почерка, ни посланника. Но после вчерашних переживаний он учился доверять таинственному руководству, окружающему его здесь.

Оделся как предложено – ботинки, купленные вчера импульсивно, лёгкая одежда от солнца, бутылка воды от отеля. Ровно в десять стоял у входа, не зная, чего ожидать.

Подъехал джип, пыльный и потрёпанный. Водитель – бедуин неопределённого возраста, с лицом, выточенным ветром и мудростью.

– Мистер Мюллер? Я Салим. Знал вашего отца в пустынные годы. Поехали. Нужно покрыть много земли, а солнце становится жестоким после полудня.

Джонни забрался в джип, пахнущий кожей, песком и самим приключением.

– Куда едем? – спросил он, когда оставили город позади.

– Туда, где ваш отец узнал – молчание говорит громче слов. Где песок хранит воспоминания старше наций. Где вы поймёте, почему он не мог вернуться к маленькой жизни.

Ехали в дружеском молчании, пейзаж менялся от прибрежной застройки к суровой пустыне. Красота была жёсткой, безжалостной – песок, камень и небо без смягчения краёв. Но была чистота, от которой грудь Джонни расширялась, словно лёгкие всю жизнь ждали именно этого воздуха.

– Вы двигаетесь как он, – заметил Салим. – Ваш отец. Манера держать плечи, наклон головы при размышлении. Но глаза – ваши собственные. Менее отчаянные, более терпеливые. Возможно, услышите, что говорит пустыня, не гоняясь за этим в безумие.

– Вы думаете, отец сошёл с ума?

– Думаю, ваш отец забыл – истину можно держать легко. Он сжимал слишком крепко, и как песок в кулаке, она проскользнула сквозь пальцы. Но безумие? Нет. Он просто живёт в другой стране теперь. В стране расширенного зрения.

Остановились в ничем не примечательном участке пустыни. Но когда глаза Джонни приспособились, он начал видеть узоры в песке, остатки древних строений.

– Додинастическое поселение, – объяснил Салим. – Старше пирамид, старше царств ваших музеев. Ваш отец провёл здесь недели только с водой и молчанием. На седьмой день, сказал, камни начали петь.

– Поющие камни? – Джонни попытался удержать скептицизм.

Салим улыбнулся.

– Вы всё ещё думаете цюрихскими категориями. Здесь пустыня создаёт свою логику. Сядьте. Слушайте. Возможно, и для вас запоют.

Чувствуя себя слегка глупо, Джонни нашёл плоский камень и сел. Салим вернулся к джипу – он был готов ждать сколько понадобится. Тишина поначалу давила – это было не просто отсутствие звуков, а что-то осязаемое, тяжёлое, что, казалось, наваливалось на уши.

Но постепенно он начал слышать. Это было не пение, скорее – вибрация. Камни дрожали на какой-то низкой частоте, недоступной обычному слуху, и от этого песок вокруг двигался, создавая узоры – как будто музыка стала видимой. Его отец сидел здесь когда-то, слышал то же самое и позволил этому месту изменить себя.

Понимание расцвело как вода в пустыне. Вот почему Эрик остался. Не за сокровищем или знанием в академическом смысле, но за этим – прямым опытом мира, живого способами, которые цивилизация забыла. Как можно вернуться к таблицам и цепочкам поставок после чувствования поющих камней?

– Вы слышите. – Салим приблизился тихо. – Хорошо. Не все могут. Ваша кровь помнит, даже если разум сопротивляется.

– Кровь помнит?

– Старая поговорка. Некоторые говорят – мы носим воспоминания предков в клетках. Другие – определённые родословные настроены на определённые частоты. Ваш отец верил – оба утверждения истинны.

Провели часы на месте, Салим делился историями времени Эрика в пустыне. Как он научился читать погоду в полёте птиц, находить воду по шёпоту песка, ориентироваться по звёздам с именами не в современных атласах.

– Он хотел привести вашу мать сюда, – сказал Салим, готовясь уезжать. – Думал, если она увидит, что он видел, почувствует, что чувствовал, поймёт. Но некоторые души созданы для глубин, другие для поверхностей. Ни то, ни другое не неправильно. Но когда глубина и поверхность пытаются жить в одном доме…

– Катастрофа, – закончил Джонни.

– Или эволюция. Смерть матери освободила вас искать то, от чего она защитила бы. Возможно, это последний дар – освобождение к вашей природе.

Поездка обратно была тихой, Джонни обрабатывал откровения дня. Приближаясь к Хургаде, Салим снова заговорил:

– Завтра среда. Женщина – да, я знаю о ней, у пустыни есть глаза – захочет показать рынок. Идите. Но четверг… четверг будьте сильным. Лекция встряхнёт основания, на которых не знаете, что стоите. А после…

– После?

– После выбираете. Маленькую жизнь или большую. Поверхность или глубину. Но выбирайте с полным знанием, не из страха или фантазии.

Вернувшись в отель, Джонни нашёл ещё одну записку – на этот раз почерком Мириам:

«Пустыня подошла тебе. Вижу в том, как держишь себя – менее напряжённо, более естественно. Завтра, если готов, позволь показать человеческую сторону тайны. Рынок на рассвете, завтрак с местными, обычная магия повседневной жизни. Иногда величайшие откровения приходят не из древних мест, но от продавца, который помнит твоё имя. Спи хорошо, мечтатель пустыни. – М»

Он улыбнулся, уже предвкушая завтра. Но слова Салима эхом отдавались: «Выбирайте с полным знанием». Какой выбор приближался? И включал ли он только путь отца или что-то большее?

Той ночью сны были полны поющих камней и зелёных глаз, узоров в песке, пишущих истины на языках старше слов. И через всё это присутствие – терпеливое, ждущее, любящее – которое могло быть самим Египтом, приветствующим ещё одного искателя домой.

Среда пришла с призывом к молитве, эхом по городу – звук, становящийся знакомым и экзотическим одновременно. Джонни проснулся естественно, тело уже адаптировалось к местным ритмам. Нашёл Мириам в холле, одетую просто в местном стиле, волосы слегка покрыты шарфом, делающим глаза ещё более поразительными.

– Готов к настоящему Египту? – спросила она.

– В отличие от мистического Египта, который ты показывала?

– Весь Египет мистический, – засмеялась она. – Но сегодня фокусируемся на магии обыденного. Пойдём.

Рынок уже кипел несмотря на ранний час. Продавцы раскладывали фрукты и овощи, выглядевшие нарисованными в своём совершенстве. Торговцы специями создавали ароматические симфонии. Мясники торговались с хозяйками, точно знающими, что хотят и что заплатят.

Мириам двигалась через всё это с лёгкой знакомостью, приветствуя продавцов по имени, торгуясь с добрым юмором, представляя Джонни как «моего друга, которому нужно попробовать настоящий Египет».

Они завтракали фулем с тележки сомнительного вида, но производившей еду со вкусом самого утешения. Крепкий чай из стаканов, обжигающих пальцы. Финики такие сладкие, что зубы ныли. Всё потреблено стоя у цинкового прилавка, пока жизнь текла вокруг как река.

– Это то, что пропустил ваш отец, – сказала она, наблюдая, как он управляется с незнакомой едой с растущей уверенностью. – Он был так сосредоточен на древних тайнах, что забыл – настоящая тайна в том, как жизнь продолжается. Как люди просыпаются каждый день и выбирают продолжать. Как любовь выживает в самых трудных местах.

– Говоришь, словно хорошо его знала.

Она бросила взгляд, показывающий, что он давит против правила не задавать вопросы.

– Знала достаточно, чтобы видеть ошибку. Не делай той же, Джонни. Что бы ни открыл завтра, какой путь ни откроется – помни, просветление ничего не значит, если отделяет от человечества.

Они провели утро на рынке, затем день, исследуя старый город. Она показала скрытые углы, где ремесленники работали способами, неизменными веками. Медник, создающий узоры, эхом геометрии рифа. Ткач с нитями, словно ловящими сам свет.

– Видишь? – сказала она, наблюдая за работой ткача. – Магия везде. Никаких древних мест не нужно. Просто человеческие руки, создающие красоту из сырых материалов.

Приближаясь к вечеру, она привела к небольшой мечети – не для молитвы, но для архитектуры.

– Посмотри на узоры. Видишь, как повторяются, но никогда точно? Это секрет. Идеальное повторение – смерть. Вариация внутри узора – жизнь.

Стоя во дворе, окружённый геометрическими дизайнами, словно дышащими своим ритмом, Джонни почувствовал – ещё одна часть встала на место. Его жизнь в Цюрихе была идеальным повторением – те же дни, маршруты, контролируемое существование. Неудивительно, что чувствовалось как смерть.

– Завтра будет трудно, – внезапно сказала Мириам, игривое настроение сменилось серьёзностью. – Лекция… у доктора Рашида информация, которая бросит вызов всему, что думаешь знать об отце, истории, возможном. Хочу, чтобы помнил этот день. Помнил – откровение не требует отказа от обычного мира. Требует видения обычного новыми глазами.

– Ты будешь там со мной?

– Буду. Но Джонни… – Она взяла его руки, первый раз инициировав такой контакт. – После завтра всё изменится между нами. То, что я есть, почему здесь – станет понятно. И этот смысл может быть не комфортным.

– Пытаешься отпугнуть?

– Пытаюсь подготовить. Потому что вопреки здравому смыслу, я пришла к… – Она остановилась, отпустила руки. – Просто пообещай. Что бы ни узнал, ни решил – помни, каждый человек, встреченный здесь, от капитана Ахмеда до женщины с чаем, все часть тайны. Не отдельные от неё.

– Обещаю.

Она проводила к отелю, когда солнце садилось, окрашивая небо в оттенки без имён в его языке. У входа удивила, втянув в страстное объятие.

– До завтра, – прошептала в его грудь. – Мечтай об обычных чудесах.

Той ночью Джонни сидел на балконе с дневником отца, читая при лунном свете. Один отрывок выделялся:

«Самый трудный урок: Тайна не отдельна от жизни – она ЕСТЬ жизнь. Каждый вдох невозможен, каждое сердцебиение – чудо. Не нужно искать экстраординарное. Нужно признать – ординарное уже экстраординарно. Я забыл это. Надеюсь, кто бы ни читал, помнит».

Завтра принесёт лекцию, ответы на вопросы, гнавшие из Цюриха. Но сегодня он сидел со вкусом фуля на языке, памятью об объятии Мириам, согревающей грудь, звуком призыва муэдзина, рисующего звуковые узоры в воздухе.

Телефон завибрировал – ещё один неизвестный номер:

«Твой отец гордился бы. Ты учишься держать тайну легко. Завтра сжимай слабо. Позволь истине течь через открытые руки. – Кто-то, кто наблюдает с любовью»

Его больше не удивляло, откуда у этих людей его номер телефона и как они читают его мысли. У Египта есть свои способы общения – древние связи, которые существовали задолго до всякой техники. Теперь он стал частью этой сети, вплёлся в общую историю, хочет он того или нет.

Засыпая, он вспоминал слова Мириам: «После завтрашнего дня всё будет по-другому». Но ведь он и приехал сюда ради перемен, разве нет? Перемены приходят, когда перестаёшь так крепко держаться за жизнь, что не даёшь ей дышать.

Завтра принесёт откровения. Но сегодня принесло нечто возможно более ценное – понимание, что откровение просто другое слово для воспоминания того, что сердце всегда знало.

Дневной свет проникал сквозь высокие окна мастерской Ники, отбрасывая золотые узоры на картину эпохи Возрождения, которую она избегала всё утро. Глаза Мадонны, казалось, следили за ней, пока она беспокойно металась по пространству, её обычная грация сменилась волнением, от которого руки дрожали. Письмо лежало открытым на рабочем столе – бланк с гербом галереи Уффици, возможность, которая когда-то была бы величайшей мечтой, теперь превращённая в невозможный выбор.

– Ты продырявишь пол, – заметила Майя из дверей, руки полны художественных принадлежностей, лицо полно беспокойства. Она пришла рано на запланированный обед, только чтобы найти Нику в состоянии едва контролируемой паники.

– Они хотят меня во Флоренции, – сказала Ника без предисловий, дрожащей рукой указывая на письмо. – Уффици. У них коллекция эскизов Боттичелли для реставрации, и они специально запросили меня. Меня, Майя. Понимаешь, что это значит?

Майя аккуратно поставила принадлежности, движения обдуманные, пока она осмысливала вес сказанного.

– Понимаю, что это то, к чему ты работала всю карьеру. Признание, которое заслуживаешь.

– Минимум шесть месяцев, – продолжила Ника, голос дрожал. – Может, год. Во Флоренции, работая с мастерами, создавая репутацию на международном уровне. Это всё, что думала хочу, прежде чем… – Она остановилась, не в силах закончить.

– Прежде чем Джонни, – мягко закончила Майя. – Прежде чем Египет. Прежде чем открыла, что есть другие виды шедевров для восстановления.

Ника опустилась на потёртый бархатный диван в углу мастерской, пальцы автоматически нашли кулон у горла – простую вещь от Джонни, ничего ценного, кроме любви, которую представляла.

– Как ты это делаешь? – спросила она, глядя на Майю с настоящей мукой в глазах. – Как балансируешь между тем, кем была до пробуждения, и тем, кем становишься? Как выбираешь между разными версиями себя?

Майя села рядом, достаточно близко для утешения, но не вторгаясь. Дневной свет поймал фиолетовые пряди в волосах – остатки бунтарской фазы, ставшей просто частью её.

– Задаёшь неправильный вопрос. Это не о выборе между версиями себя. Об интеграции их.

– Звучит как философия Хранителей, – сказала Ника с горькой улыбкой. – Очень мудро, очень абстрактно, и никакой помощи, когда нужно дать ответ Уффици завтра.

– Тогда буду конкретной. – Тон Майи изменился, отвечая потребности Ники в практичности. – Когда я впервые начала преподавать пробуждённым детям, мне предложили место во второй скрипке Берлинской филармонии. Может не звучит впечатляюще для немузыкантов, но это была моя мечта с семи лет.

Ника повернулась полностью, видя подругу новыми глазами.

– Ты никогда не говорила.

– Потому что выбрала детей. И три месяца жалела об этом каждый день. Лежала без сна, слыша симфонии, которые не играла, чувствуя, как пальцы болят от музыки, которую не создавала. Злилась на пробуждение, на детей, на себя за способности, усложнившие то, что должно было быть простым выбором.

– Что изменилось? – спросила Ника, узнавая свою борьбу в словах Майи.

– Лизель. Знаешь, она рисует будущее? Так вот, однажды она нарисовала меня. Но не на сцене концертного зала, а в комнате с детьми – я учила их, как превратить мысли в песню. И на картине я светилась. Не в переносном смысле – я действительно светилась от радости. Она посмотрела на меня своими не по годам мудрыми глазами и сказала: «Это ты настоящая, вся целиком, а не только те кусочки, которые помещаются в привычные рамки».

Ника почувствовала слёзы, эмоция поймала врасплох.

– Но что если я недостаточно сильна быть всей собой? Что если выберу Джонни и работу Хранителей и проведу остаток жизни, думая, что упустила? Или хуже – выберу Флоренцию и потеряю его?

Майя взяла её руки, хватка крепкая и заземляющая.

– Тогда будешь человеком. Прекрасно, беспорядочно, мужественно человеком. Но Ника, снова задаёшь неправильные вопросы. Это не о выборе Джонни или карьеры. О выборе, как хочешь расти.

– Не понимаю, – призналась Ника, хотя что-то в груди начинало расслабляться.

– Уффици всегда будут иметь картины для реставрации. Всегда будут престижные возможности для кого-то с твоими навыками. Но этот момент – этот специфический момент с Джонни, с пробуждением, только начинающимся, с твоим сознанием, расширяющимся способами, которые только начинаешь понимать – это уникально. Этого не будет снова.

– Ты говоришь, я должна остаться, – сказала Ника, хотя это не было вопросом.

– Говорю – выбирай, основываясь на том, кем становишься, не кем была, – поправила Майя. – И только ты знаешь, что это означает.

Они сидели в молчании, дневной свет смещался через окна, рисуя новые узоры на полу. Где-то в здании голос синьоры Бенедетти поднялся на итальянском, вероятно ругая несчастного доставщика. Звуки обычной жизни продолжались, пока делались экстраординарные выборы.

– Расскажи о твоей неделе, – наконец сказала Ника, нуждаясь в передышке от собственной суматохи. – Как дети?

Выражение Майи изменилось, становясь нежным и обеспокоенным одновременно.

– Сложные. У нас новый ученик – Томас, девять лет, слышит эмоциональный отзвук предметов. Каждый стул, карандаш, предмет одежды несёт чувства всех, кто прикасался. Он был почти в ступоре, когда родители привели.

– Как помогаешь? – спросила Ника, благодарная сосредоточиться на чужих проблемах.

– Медленно. Осторожно. Учим блокироваться, но также понимать – то, что он переживает, дар, не проклятие. Вчера он держал мою скрипку – ту, на которой больше не играю – и посмотрел со слезами по лицу, сказал: «Она скучает по тебе, но понимает».

– О, Майя, – вздохнула Ника, видя боль, мелькнувшую по лицу подруги.

– Дело в том, – продолжила Майя, – я поняла в тот момент – не скучаю по ней так, как раньше. Музыка, которую создаю сейчас – помогая детям найти их гармонию – не то, что планировала, но то, что должна делать. По крайней мере сейчас.

– Сейчас, – повторила Ника, пробуя слова. – Не навсегда, просто сейчас.

– Точно. Мы делаем выборы, основанные на том, кто мы в этот момент, доверяя – будущие версии нас будут иметь мудрость делать новые выборы по необходимости.

Ника встала, подошла к рабочему столу, глядя на Мадонну, которую реставрировала. Картина из мастерской Бернардино Луини, не шедевр, но красивая в тихой преданности. Лицо Девы частично скрыто веками грязи и старого лака, но под повреждением Ника видела намерение художника – женщину между божественным и человеческим, несущую оба с равной грацией.

– Она знала, – тихо сказала Ника, пальцы парили над картиной, не касаясь. – Кто бы ни позировал – знала, каково нести что-то большее личных мечтаний.

– И сказала да, – заметила Майя, подходя рядом. – Не потому что легко, но потому что необходимо.

– Сравниваешь меня с Девой Марией? – спросила Ника со слабой улыбкой.

– Сравниваю с каждой женщиной, выбиравшей между разными версиями себя. То есть со всеми нами. Единственное различие – твой выбор включает расширение сознания, таинственные источники и швейцарского специалиста по снабжению с красивыми глазами.

– У него действительно красивые глаза, – согласилась Ника, чувствуя, как напряжение наконец ослабевает. – Иногда когда смотрит на меня, чувствую – он видит прямо к частям, которые ещё не открыла.

– И Флоренция не может предложить этого? – мягко спросила Майя.

– Флоренция может предложить престиж, признание, продвижение карьеры. Всё, что думала нужно, чтобы чувствовать себя завершённой. Но Джонни… Джонни предлагает шанс открыть, кто я, когда не пытаюсь что-то доказать.

– Звучит как ответ, – заметила Майя.

– Может быть. – Затем твёрже: – Да. Да, это так. – Она повернулась к подруге, чувствуя смесь потери и освобождения. – Скажу им нет. Уффици, эскизы Боттичелли, всё. Останусь здесь и посмотрю, куда ведёт этот путь.

– Даже если к таинственным египетским источникам, космическому сознанию и полному переписыванию всего, что думала знала о реальности? – спросила Майя, хотя улыбка показывала – она уже знала ответ.

– Особенно тогда, – сказала Ника, чувствуя истину, оседающую в костях. – Картины подождут. Карьера будет развиваться по необходимости. Но это – что бы ни было с Джонни, с пробуждением, с открытием частей себя, не знавших о существовании – это чувствуется как настоящая реставрационная работа.

Майя втянула в страстное объятие – вид, говорящий всё, что не могли слова.

– Горжусь тобой. И если что-то стоит, думаю – делаешь правильный выбор.

– Спроси через шесть месяцев, – сказала Ника в её плечо.

– Через шесть месяцев будешь кем-то совершенно новым. И не могу дождаться встретиться с ней.

Они провели остаток дня, работая бок о бок – Майя организовывала принадлежности, пока Ника аккуратно очищала ещё одну секцию одежды Мадонны. Работа была тщательной, требующей терпения и точности, но Ника нашла новый смысл в ней. Она не просто реставрировала картину – практиковалась для более глубокой реставрационной работы впереди, осторожного открытия истины под слоями предположений и страха.

Когда солнце начало садиться, окрашивая мастерскую в розовое и золотое, Ника составила ответ Уффици. Поблагодарила за невероятную честь, выразила глубокое сожаление и предложила двух коллег, идеальных для проекта. Рука не дрожала, подписывая имя.

– Никаких сомнений? – спросила Майя, готовясь уйти.

– Сотни сомнений, – призналась Ника. – Но под ними одно ясное знание. Я точно там, где нужно быть.

После ухода Майи Ника осталась в мастерской, когда темнота упала на Цюрих. Думала позвонить Джонни, поделиться решением, но что-то удерживало. Этот выбор должен был быть только её, сделан не для него, но для человека, которым становилась.

Она снова посмотрела на Мадонну, на место, где божественное и человеческое встретились в лице одной женщины, и поняла то, чего не понимала раньше. Священное и обычное не были противоположностями для выбора. Они были партнёрами в танце полно прожитой жизни.

Завтра отправит письмо во Флоренцию. Завтра продолжит реставрационную работу. Завтра встретится с Джонни на обед и не упомянет возможность, от которой отказалась, потому что некоторые жертвы слишком глубоки для уменьшения объяснением.

Но сегодня просто сидела в мастерской, окружённая инструментами ремесла и эхом сделанных выборов, чувствуя вес и чудо становления собой.

Глава 5: Предначертание

Четверг начался с необычного волнения в воздухе, словно сама природа затаила дыхание. Джонни проснулся ещё до рассвета – всё его тело дрожало от предчувствия. Сегодня он пойдёт на лекцию доктора Рашида. Сегодня, возможно, все осколки тайны, собранные с самого Цюриха, наконец сложатся в единую картину.

Он оделся с особой тщательностью – не торжественно, но продуманно. Лёгкая льняная одежда с местного рынка позволяла коже дышать и двигаться свободно. Глядя в зеркало, он едва узнавал себя. На него смотрел загорелый человек с глубоким взглядом – взглядом того, кто учится по-настоящему жить собственной жизнью.

Стук в дверь прервал его мысли. За дверью стоял сотрудник отеля – не та загадочная горничная, а молодой парень с нервной улыбкой.

– Мистер Мюллер? Вам посылка. Просили передать срочно, до вечера.

Небольшой свёрток был завёрнут в коричневую бумагу, которая выглядела старой, несмотря на свежий вид. Внутри лежала фотография – пожелтевшая от времени. На ней двое мужчин стояли у входа в гробницу. Один – явно его отец, помоложе, с горящими от восторга глазами. Другой…

Джонни задохнулся. Второй мужчина был его точной копией. Не просто похож – идентичен до мелочей: та же поза, тот же наклон головы, даже маленький шрам над левой бровью от детской травмы.

На обороте почерком отца: «Иногда узоры буквальны. Эрик и Маттиас Мюллер, Долина Царей, 1987».

Маттиас? Отец никогда не упоминал о брате.

От этого открытия голова шла кругом. Кто был этот человек, похожий на него как две капли воды? Почему отец молчал? И почему кто-то прислал эту фотографию именно сейчас, перед лекцией, которая обещала ответы?

Утро прошло в тревожном ожидании. Джонни не мог сосредоточиться ни на завтраке, ни на книге – только на фотографии и её значении. Он оказался на пляже, бродя по тому же месту, где встретил Амару, словно песок мог подсказать ответы.

– Тяжёлые мысли для такого чудесного утра.

Он обернулся. К нему приближалась Мириам в белом платье, будто родившаяся из морской пены. Но её лицо было серьёзным, без обычной игривости.

– Вам что-то прислали, – сказала она утвердительно.

Он показал фотографию. Она резко вздохнула, и на миг в её глазах мелькнуло что-то – узнавание? страх? – но тут же исчезло.

– Маттиас, – тихо произнесла она. – Я думала, когда же он появится в этой истории.

– Вы его знали?

– Я знаю о нём. Младший брат вашего отца. Блестящий, порывистый, одержимый теми же вопросами, что и Эрик, но без его осторожности. – Она вернула фотографию. – Он исчез за два года до вашего отца. В той же пустыне, в поисках тех же ответов.

– Мой отец никогда…

– Конечно. Как рассказать сыну, что его дядя растворился в тайне? Что семейное проклятие поиска забрало ещё одного Мюллера? Ваша мать запретила любое упоминание о Маттиасе. Думала – если вы не узнаете, то не последуете за ними.

– Но я всё равно здесь.

– Кровь помнит, – повторила она слова Салима. – Жажда поиска течёт в ваших венах, живёт в костях, пульсирует между ударами сердца. Ваша мать не могла остановить это, как не может остановить прилив.

Они шли молча, утреннее солнце поднималось выше, отбрасывая короткие тени на песок.

– Лекция сегодня, – наконец сказал Джонни. – Расскажут ли там о Маттиасе? О том, почему я так похож на него?

– Лекция многое объяснит. Возможно, даже слишком многое. – Она остановилась и повернулась к нему. – Мне нужно кое-что сказать, пока мы не пошли дальше. О том, кто я на самом деле.

– Я думал, это запретная тема.

– Была. Но вы заслуживаете правду, прежде чем она обрушится на вас лавиной. – Она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами. – Я то, что ваш отец назвал бы Хранительницей, как Амара. Но моложе, менее опытная. Меня… приставили к вам. Направлять, если начнёте искать.

– Приставили? Кто?

– Те, кто помнит, что несёт ваш род. Мужчины Мюллер – не просто искатели, Джонни. Вы ключи. Живые ключи к замкам, запечатанным тысячи лет назад. Маттиас был одним из них. Ваш отец – другим. Теперь вы.

– Ключи к чему?

– К местам, где сознание встречается с материей. Где то, что вы называете реальностью, оказывается лишь одной из бесконечных возможностей. Где… – Она запнулась, явно взволнованная. – Слова бессильны. Сегодня вечером вы поймёте. Или решите, что мы все сумасшедшие. В любом случае выбор будет за вами.

– Какой выбор?

– Тот же, что стоял перед вашим отцом и дядей. Идти дальше или вернуться домой. Принять то, кем вы являетесь, или всю жизнь бежать от этого. Принять невозможное или цепляться за иллюзию обычного.

Она протянула руку и коснулась его лица слегка дрожащими пальцами.

– Я должна была оставаться беспристрастной. Профессиональной. Я не должна была…

– Что?

– Привязываться. Хотеть, чтобы вы выбрали глубину не ради космической цели, а потому что не могу представить, как вы выберете маленькую жизнь. Желать оградить вас от того, что грядёт, зная, что не могу.

Эта уязвимость в её голосе, трещина в мистической броне делала её реальнее, чем все их предыдущие встречи. Это говорила не Хранительница с искателем. Это говорила женщина с мужчиной.

– Мириам…

– Ника, – поправила она. – Моё настоящее имя Ника. И после сегодняшнего вечера я буду либо вашим проводником в невозможные миры, либо воспоминанием о странной неделе в Египте. В любом случае вы заслужили знать моё настоящее имя.

Она ушла прежде, чем он успел ответить. Белое платье трепетало на морском ветру, как крылья. Джонни остался на пляже с фотографией дяди-двойника, чувствуя на плечах груз судьбы – словно мантию, которую он не был уверен, хочет ли носить.

Остаток дня пролетел в лихорадочной подготовке. Он перечитывал дневники отца, ища упоминания о Маттиасе – находил только пробелы, которые теперь казались красноречивыми. Пытался отдохнуть, но не мог. Пытался есть, но еда превращалась в песок во рту.

Наконец наступил вечер. Лекция проходила в небольшом зале при музее – камерном пространстве человек на пятьдесят. Но когда Джонни вошёл, он понял – это не обычная туристическая презентация. У собравшихся было особое качество – напряжённое присутствие тех, кто видел больше поверхности вещей.

Он нашёл место в задних рядах, высматривая Нику. Она вошла, когда гас свет, и проскользнула рядом без слов. Её рука нашла его в темноте, и он сжал её как спасательный круг.

Доктор Рашид оказался не таким, как ожидал Джонни. Молодой, лет сорока, с лицом смешанного происхождения – египетское, конечно, но с чем-то ещё, что делало его черты почти знакомыми.

– Добрый вечер, – начал доктор Рашид с лёгким акцентом, но чётко. – Сегодня мы поговорим о том, что официальная археология предпочитает игнорировать. О цивилизациях до династий. О знании не потерянном, а скрытом. О родах, несущих больше, чем просто гены.

Экран за ним ожил изображениями – не обычные пирамиды и саркофаги, а символы, от которых у Джонни перехватило дыхание. Те же спирали, что Ника чертила у него на щеке. Те же узоры, что образовывал коралл в подводном амфитеатре.

– Эти символы, – продолжал доктор Рашид, – появляются в культурах, которые якобы не контактировали друг с другом. От Египта до Перу, от Индии до Ирландии. Всегда в местах силы. Всегда связаны с водой. Всегда под защитой семей, передававших эту миссию из поколения в поколение.

Лекция продолжалась с академической точностью, но содержание было революционным. Доктор Рашид представил доказательства существования додинастической цивилизации, достигшей чего-то большего, чем технология – слияния сознания и материи, дававшего способности, которые современная наука назвала бы невозможными.

– Они не исчезли, – утверждал он. – Они рассеялись. Посеяли знание в родовых линиях по всему миру. Создали то, что можно назвать генетической библиотекой, спящей до момента активации.

– Какими условиями? – спросил кто-то из зала.

– Воздействием определённых частот в священных местах. Переживаниями, расширяющими сознание. Встречей с другими носителями дополняющих генетических ключей. – Его взгляд нашёл Джонни в толпе и задержался. – Близостью к особым артефактам, резонирующим со спящими кодами.

Экран сменился – фотография заставила руку Джонни сжаться на руке Ники. Тот же вход в гробницу с утренней фотографии, но чётче. И над входом был виден символ – тот самый, что на грузиле для дайвинга, на рифе, повсюду.

– Эта гробница, – сказал доктор Рашид, – была открыта Эриком и Маттиасом Мюллер в 1987 году. То, что они нашли внутри, изменило их. Маттиас вошёл первым и пробыл внутри три дня. Когда вышел, он больше не мог говорить на современных языках. Только на древнеегипетском и чём-то ещё – более древнем. Он исчез в пустыне две недели спустя, следуя голосам, которые слышал только он.

По залу пронёсся шёпот. Рука Ники сжалась сильнее.

– Эрик Мюллер был осторожнее. Он всё документировал, пытался понять через науку то, что его брат пережил через погружение. Но знание было слишком обширным для академических рамок. Оно требовало прямого опыта. Поэтому он начал посещать места силы, постепенно подвергая себя тому, что мы теперь называем активирующими частотами.

– Вы говорите о человеческой эволюции? – спросил другой слушатель.

– Я говорю о человеческой памяти, – поправил доктор Рашид. – Мы не становимся чем-то новым. Мы вспоминаем, кем были до того, как забыли. Места, символы, родовые линии – всё это части огромной системы, созданной чтобы сохранить и в конечном счёте восстановить человеческое сознание в его полной силе.

– Зачем? – Вопрос вырвался у Джонни прежде, чем он успел себя остановить. – Зачем скрывать? Почему не сохранить знание открыто?

Улыбка доктора Рашида была печальной.

– Потому что были те, кому выгодно держать человечество в ограниченном состоянии. Легче контролировать, проще использовать. Забвение не было естественным – его навязали. Но те, кто сопротивлялся, создали систему сохранения. Спрятали знание в крови и камне, в воде и символе, ожидая времени, когда человечество будет готово вспомнить.

– И это время сейчас? – спросил кто-то.

– Это время сейчас. Активация ускоряется. Дети рождаются со способностями, минующими забвение. Взрослые спонтанно вспоминают. Места силы пробуждаются, призывая носителей ключей. – Он посмотрел прямо на Джонни. – Некоторые из вас в этом зале – ключи. Вы чувствуете это – тягу, беспокойство, ощущение, что реальность тоньше, чем вас учили верить.

Лекция продолжалась, но Джонни слушал сквозь туман узнавания. Всё обретало смысл – одержимость отца, собственное беспокойство, то, как Египет ощущался возвращением домой. Он был ключом, нёс в своих клетках коды для разблокировки скрытого потенциала человечества.

Когда зажёгся свет, аудитория расходилась медленно, собираясь в группки для обсуждения услышанного. Но доктор Рашид направился прямо к Джонни.

– Мистер Мюллер, – сказал он, и вблизи знакомость его черт была ещё заметнее. – Я ждал вас.

– У вас глаза моего отца, – сказал Джонни, внезапно осознав.

– Так и должно быть. Он мой отец тоже. – Доктор Рашид – доктор Рашид Мюллер – протянул руку. – Здравствуй, брат. Нам есть о чём поговорить.

Мир качнулся. Джонни крепче сжал руку Ники, используя её присутствие как якорь, пока реальность перестраивалась снова.

– Брат? – Слово вышло сдавленным.

– Сводный, если быть точным. Время нашего отца в Египте было… плодотворным во многих смыслах. Моя мать была Хранительницей, как ваша спутница. Их союз был частью укрепления родовой линии, гарантией передачи ключей новому поколению.

– Он никогда…

– Конечно. Как он мог вернуться в Швейцарию и объяснить, что его исследования привели не только к древним тайнам, но и к ребёнку от женщины, чей род восходил к строителям пирамид? – Улыбка Рашида была полна понимания, без горечи. – Он заботился о нас, навещал когда мог. И убедился, что я понимаю своё наследие, свою цель.

– Которая?

– Та же, что и ваша, если решите принять её. Помочь человечеству вспомнить. Активировать места силы. Вести других через переход от забвения к знанию. – Он посмотрел на Нику. – Вижу, вы уже нашли свою пару. Это хорошо. Работа легче вдвоём.

– Работа? – Голова Джонни кружилась. Брат. У отца был другой сын. Последствия расходились кругами, как от камня, брошенного в воду.

– Возможно, продолжим в более приватной обстановке, – мягко предложила Ника. – Это слишком много, чтобы усвоить в публичном месте.

Рашид кивнул.

– Моя квартира рядом. Пойдёмте. Есть ещё многое, что нужно знать, а времени меньше, чем хотелось бы.

Они шли по вечерним улицам Хургады. Джонни двигался на автопилоте, пока его разум пытался переварить откровения вечера. Брат. Ключи. Родовые линии, созданные для сохранения самого сознания. Слишком много, слишком быстро.

Квартира Рашида была на верхнем этаже старого здания – просторная, наполненная артефактами, излучающими тонкую энергию. Книги на дюжине языков выстраивались вдоль стен. Карты с символами покрывали столы. Это было пространство, каким Джонни представлял себе кабинет отца, если бы Эрику позволили жить своей истиной открыто.

– Чай? – предложил Рашид, двигаясь с лёгкостью человека в своей стихии. – Вы выглядите так, будто вам нужно заземление.

– Мне нужны объяснения, – сказал Джонни, опускаясь на удивительно удобный диван. – Всё это – ключи, родовые линии, места силы. Что это на самом деле означает?

Рашид готовил чай размеренными движениями, давая себе время собраться с мыслями.

– Что вы знаете о сознании?

– Это осознание. Мысль. То, что делает нас нами.

– Это современное определение. Но сознание – нечто большее. Это фундаментальная сила, позволяющая материи организовываться в формы. То, что отделяет живое от неживого, позволяет рост, изменение, эволюцию. – Он подал Джонни стакан мятного чая, тепло и аромат сразу успокаивали. – Наши предки понимали это. Строили цивилизации на сознательном взаимодействии с материей. Пирамиды – не просто гробницы, а устройства для фокусировки сознания. Храмы – не просто места поклонения, а камеры активации.

– Активации чего?

– Спящих способностей в человеческой ДНК. Мы используем может быть десять процентов нашего генетического потенциала. Остальное учёные называют «мусорной ДНК», не понимая – это не мусор, а заблокированные участки. Они ждут правильных ключей.

– И мы эти ключи?

– Наша родовая линия несёт особые генетические паттерны, которые резонируют с местами силы. Когда мы находимся рядом с ними в правильном состоянии сознания, замки открываются. Спящая ДНК активируется. Способности, которые кажутся невозможными, становятся естественными.

– Какие способности? – спросила Ника. Она была тиха с момента их прихода, но Джонни чувствовал её внимание, её поддержку.

– Обострённое восприятие. Прямое знание без обучения. Способность взаимодействовать с материей через сознание. То, что вы могли бы назвать телепатией, хотя это скорее признание сознания, соединяющего все вещи. – Рашид сел напротив них, его выражение было серьёзным. – Но также и ответственность. Активировавшись, вы не можете вернуться к неведению. Вы видите мир таким, какой он есть – живым, сознательным, отзывчивым. И видите, как человечество удерживали от этого знания.

– Кто удерживал? – спросил Джонни, хотя подозревал ответ.

– Те, кому выгодны наши ограничения. Кто питается страхом и разделением. Кто находит спящих людей более лёгкими для контроля, чем пробуждённых. – Выражение Рашида потемнело. – Они всё ещё активны, всё ещё работают над поддержанием забвения. Поэтому Хранители так долго защищали родовые линии и места силы. Ждали правильного момента.

– И этот момент сейчас?

– Все признаки указывают на это. Ускорение спонтанных пробуждений. Дети, рождающиеся уже активными. Места силы, призывающие своих носителей ключей. – Он пристально посмотрел на Джонни. – Ваше прибытие сюда, сейчас, с ней – всё это часть узора большего, чем любой из нас.

– Я приехал не ради космической цели, – возразил Джонни. – Я приехал, потому что был опустошён. Потому что жизнь ощущалась как смерть. Потому что женщина в кафе пробудила что-то во мне.

– Именно, – мягко сказала Ника. – Вы пришли по самым человеческим причинам. Это и делает вас идеальным кандидатом. Вы не фанатик или мистик. Вы человек, выбравший жизнь вместо пустоты. Именно этот выбор вас и квалифицирует.

Рашид одобрительно кивнул.

– Она понимает. Пробуждение – это не о том, чтобы превзойти человечность. Это о том, чтобы наконец стать по-настоящему человеком. Вспомнить, что это на самом деле означает.

– И что теперь? – спросил Джонни. – Я иду к этим местам? Активирую ДНК? Спасаю человечество?

– Теперь вы выбираете, – просто сказал Рашид. – Никто не может заставить пробудиться. Это должно быть выбрано свободно, с полным пониманием цены.

– Какова цена?

– Всё, что вы думали, что знаете о реальности, растворится. Каждое удобное ограничение исчезнет. Вы станете ответственным не только за своё сознание, но и за помощь другим вспомнить их собственное. Вы больше никогда не сможете притворяться отдельным, маленьким или бессильным. – Он наклонился вперёд. – Но вы также получите всё. Связь со всей жизнью. Способности, о которых только мечтали. Цель, превосходящую личное удовлетворение. И если я правильно читаю знаки – партнёрство с той, кто может соответствовать вашей глубине.

Джонни посмотрел на Нику. Она изучала свой чай с напряжённым вниманием, лёгкий румянец окрасил её щёки.

– Мне нужно время, – сказал Джонни. – Это… слишком много для мгновенного решения.

– Конечно. Но Джонни? – То, как Рашид произнёс его имя, было братским, тёплым. – Времени у нас не так много. Места силы под угрозой. Те, кто поддерживает забвение, заметили ускорение. Они пытаются закрыть доступ, предотвратить активацию новых ключей. Что бы вы ни решили – решайте скоро.

Они ушли вскоре после этого, гуляя по улицам, которые теперь казались другими – теперь, когда Джонни знал, что несёт ключи в своей крови. Каждый прохожий мог быть спящим носителем кодов, ждущих активации. Каждое здание могло скрывать символы, указывающие на большие истины.

– Вы молчите, – сказал он Нике, когда они приближались к отелю.

– Перевариваю, – ответила она. – Когда меня назначили вас направлять, я думала, что понимаю, что это значит. Но это… – Она беспомощно развела руками. – Вы не просто искатель, наткнувшийся на тайну. Вы часть самой тайны. Ваша родовая линия, сходство с Маттиасом, то, что ваш отец создал ребёнка с Хранительницей – всё это было спланировано. Всё предназначено.

– Это вас беспокоит?

Она остановилась и повернулась к нему.

– Меня беспокоит то, что я должна была направлять беспристрастно. Помочь вам пробудиться, если выберете это, а затем перейти к следующему заданию. Но где-то между Цюрихом и этим моментом, между тем кафе и сейчас, я перестала быть беспристрастной.

– Ника…

– Я скомпрометирована, – продолжила она, слова лились потоком. – Хранители не должны формировать привязанности. Мы должны служить высшей цели, а не влюбляться в… – Она резко остановилась, глаза расширились, когда поняла, что почти сказала.

– Не влюбляться в тех, кого направляют? – мягко закончил Джонни.

– Именно поэтому Хранители обычно работают с людьми, к которым не могут испытывать влечения. Поэтому я была так уверена, принимая это задание. Швейцарский бизнесмен, жёсткий и контролирующий – насколько трудно могло быть сохранить профессиональную дистанцию? – Она рассмеялась, но в смехе были слёзы. – Я не ожидала, что вы окажетесь… вами. Любопытным и добрым, смелым и готовым принять чудо, как только позволите себе увидеть его.

Они стояли на улице. Мимо текли туристические пары, обычный мир продолжался, пока они висели на краю признания, которое изменит всё.

– Я тоже это чувствовал, – сказал Джонни. – С первого момента в кафе. Как узнавание, но глубже. Словно мои клетки знали вас ещё до того, как разум понял.

– Это резонанс родовых линий, – сказала она, но голос дрожал. – Ключи и Хранители часто чувствуют…

– Нет. – Он шагнул ближе, достаточно близко, чтобы видеть золотые искорки в её зелёных глазах. – Это не резонанс родовых линий. Это просто мы. Джонни и Ника. Мужчина и женщина. Человек и прекрасно человеческое.

– Мы не можем…

– Почему? Потому что какая-то космическая директива велит Хранителям держаться в стороне? Потому что великая цель важнее наших чувств? – Он осторожно прикоснулся к её щеке, повторяя её жест, сделанный всего несколько дней назад. – А что, если именно наши чувства – часть этой цели? Что, если выбор быть друг с другом так же важен, как и выбор пробуждения?

Она прижалась к его прикосновению, закрыв глаза.

– Вы не понимаете. Если выберете путь, полностью активируетесь, я обязана остаться с вами. Направлять через процесс интеграции. Но я не буду знать – выбираете ли вы меня или просто принимаете то, что идёт в комплекте.

– Тогда спросите сейчас, – сказал он. – До того, как я решу что-либо о местах силы, родовых линиях и спасении человечества. Спросите, что я выбираю относительно нас.

Она открыла глаза, в их глубине читалась полная уязвимость.

– Что вы выбираете?

– Вас, – просто сказал он. – Что бы ни случилось – пробуждение или обычная жизнь, космическая цель или маленькое существование – я выбираю вас. Не Хранительницу. Не проводника. Вас, Нику, которая показала мне, что стены – это условность, реальность договорная, а обычные чудеса случаются каждый день.

– Джонни…

Он поцеловал её. Там, на улице, со свидетелями и уличными фонарями, посреди обыденного мира. Поцеловал как человек, который пять лет провёл в забвении о том, что у него есть сердце, и только что вспомнил его предназначение.

Она сопротивлялась мгновение – долг боролся с желанием – затем растаяла в его объятиях с тихим звуком, который мог быть и капитуляцией, и победой. Её руки обвились вокруг его шеи, притягивая ближе, и на мгновение весь Египет исчез. Остались только они двое, выбирающие друг друга вопреки космическим директивам и древним целям.

Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дыша, её глаза блестели от слёз и восторга.

– Это всё меняет, – прошептала она.

– Хорошо, – ответил он. – Всё и так нуждалось в переменах.

Остаток пути они прошли в молчании, но это было другое молчание – заряженное возможностью и новым пониманием. У входа в отель она остановилась.

– Должна предупредить – если выберете путь, первое место здесь. Завтра. Место, которое нашли ваш отец и Маттиас. У Рашида есть доступ, лунная фаза подходящая, и… – Она замолчала. – Но это завтра. Сегодня…

– Сегодня?

– Сегодня я хочу просто быть Никой. Не Хранительницей, не проводником. Просто женщиной, которая влюбляется в мужчину, делающего невозможные выборы неизбежными.

– Поднимайтесь, – сказал он. Приглашение повисло между ними как мост.

Она изучала его лицо, затем кивнула.

– Да.

Они поднялись в номер в тумане предвкушения и нервозности. Но оказавшись внутри, когда дверь закрылась, отгородив обычный мир, на них опустилась неловкость. Они стояли порознь, вес их признания заполнял пространство между ними.

– Я не знаю, как это делать, – призналась Ника. – Три года была Хранительницей. Забыла, как просто быть женщиной.

– А я пять лет был призраком, – ответил Джонни. – Забыл, как чувствовать. Может, вспомним вместе?

Она улыбнулась – застенчиво, но искренне.

– Мне бы этого хотелось.

Он включил музыку – что-то скачанное импульсивно, инструментальное и плавное. Протянул руку, повторяя их танец в ресторане.

– Потанцуете со мной?

На этот раз, когда она вошла в его объятия, не было притворства о руководстве или космической цели. Просто два человека, находящие свой ритм, изучающие движения друг друга, открывающие, как естественно они подходят друг другу.

– Должна предупредить, – прошептала она ему в грудь, – я понятия не имею, что делаю. В обучении Хранителей не было главы о том, что делать, когда влюбляешься в своё задание.

– Отлично, – ответил он, мягко кружа её. – Я всегда предпочитал импровизацию готовым сценариям.

Они танцевали, разговаривали, целовались с растущей уверенностью. Обнаружили, что под всеми космическими целями и древними родовыми линиями они просто подходили друг другу – делили чувство юмора и любопытство, соответствовали друг другу в глубине и игривости.

– Что заставило вас стать Хранительницей? – спросил он, когда они устроились на балконе, наблюдая звёзды над Красным морем.

– Меня рекрутировали молодой. Я проявляла признаки – видела узоры, которые другие пропускали, знала вещи, которых не должна была знать. Родители обрадовались, когда Хранители предложили обучить меня. Думали, я схожу с ума. – Она прижалась к нему, идеально вписываясь в изгиб его тела. – Но на самом деле я просто вспоминала слишком рано. Обучение помогло интегрировать это, взять под контроль. Дало цель.

– Жалеете?

– Жалела. Одиночество было тяжёлым. Всегда вела других к пробуждению, но никогда не позволяла себе полной связи. – Она подняла голову, чтобы посмотреть на него. – Но если бы я не стала Хранительницей, меня бы не было в том цюрихском кафе. Так что нет, не жалею.

– Судьба, значит?

– Выбор, – поправила она. – Всегда выбор. Мы могли пройти мимо друг друга в кафе. Вы могли проигнорировать приглашение. Я могла сохранить профессиональную дистанцию. Каждый момент был выбором двигаться ближе друг к другу, а не дальше.

– А завтра?

– Завтра вы решите, хотите ли войти в гробницу. Активировать то, что несёт ваша родовая линия. Пойти путём вашего отца и дяди.

– Вы будете со мной?

– Если захотите, чтобы я была там.

– Хочу. Что бы я ни выбрал – обычную жизнь или космическое пробуждение – я хочу, чтобы вы были рядом.

Она поцеловала его нежно.

– Тогда я буду там.

Они проговорили до рассвета, делясь историями и мечтами, страхами и надеждами. Она рассказала о других заданиях – музыканте в Праге, который выбрал нормальность; математике в Мумбаи, которая погрузилась так глубоко, что её пришлось поместить в психиатрическую клинику. Он рассказал о пустоте, которая привела его в Египет, о том, как её прикосновение пробудило в нём нечто большее, чем космическая цель.

Когда небо начало светлеть, усталость наконец взяла своё. Они заснули на балконе, укутанные в одеяло – её голова на его груди, его руки вокруг неё как защита от того, что принесёт утро.

Но прямо перед тем, как сон забрал его, Джонни понял кое-что важное. Что бы он ни выбрал завтра – гробницу или пляж, пробуждение или неведение – он уже пережил величайшее из возможных пробуждений.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.