# Вместе Нельзя Расстаться. Том 1. Про нее

Софья Валюева, Юлия Александровна Ковресьева

Герой возвращается на службу в спецотряд УФСИН, чтобы работать по поимке беглых преступников в тайге. Это не просто служба, а способ для него вернуться к себе настоящему, обрести смысл и найти себя вне городской суеты. Работа в тайге – это проверка на прочность и возможность быть собой в условиях, где нет места компромиссам.

> Пока мы живы, можно все исправить.

© Ковресьева Юлия, Валюева Софья, текст, 2025

© Т8 Издательские технологии, оформление, 2025

## Пролог. Тайга

2023-й

Я снова в строю. Не за звезды. Не за деньги. И уж точно не за благодарность. Просто потому что, как выяснилось, я человек системы и на гражданке так себя и не нашел.

В городе я никому не нужен. Там другая жизнь – беглая, поверхностная, в которой ты или улыбаешься шире всех и всячески показываешь, что у тебя все отлично и прогрессивно, или ты «какой-то не такой», чудной или чего поинтереснее придумают…

А здесь глубинка. Точка на карте, где даже навигатор теряет ориентацию. Подразделение УФСИН – спецотряд, работающий по беглым.

Мы идем в тайгу. Неделями не выходим. Живем на грани. Не для романтики. Для порядка. Если это слово вообще еще что-то значит.

Я иду по тропе один. Пока. Еще не с группой. Еще без задач, только наблюдение. Но каждый шаг будто проверяет, остался ли во мне тот, кем я был раньше. Здесь нет кабинетов. Здесь нет «давайте разберемся», «давайте оптимизируем» (неважно, что: рабочие процессы, трудозатраты или просто фраза для «умного выражения лица»). Лес принимает или ломает. Третьего не дано.

Вышедших из зоны бывает два типа. Те, кто возвращается. Те, кто исчезает. Уходит в глушь. Скрывается, никому не верит. А потом становится опаснее любого зверя.

Потому что с волей у них уже особый разговор.

И мы – те, кто идет за ними. Не для того, чтобы наказывать. А чтобы вернуть или остановить. Иногда любой ценой.

Я вернулся в систему не потому, что соскучился по форме. И не потому, что некуда больше податься. У меня был выбор. Просто я устал быть не собой.

В городе я стал тенью. Раньше меня знали по делу. Потом по званию. Потом забыли.

Здесь все иначе. В тайге ты или человек, или никто. И каждый рядом не коллега, не друг – напарник на грани.

Я не романтизирую. Я просто знаю: в тишине легче услышать, что у тебя осталось внутри. И легче принять, если там – пусто.

Так начался очередной виток моей жизни. Это не столько служба, сколько возвращение себя.


Последнее письмо

Я знал, что назад пути нет.

В ноябре 2022-го я вернулся в строй, восстановился в звании, но набор был только в УФСИН. Я согласился. В ментов-ку дорога была закрыта – характеристика, люди с «хорошей памятью», ошибки, мои ошибки. Но в УФСИН взяли: три года по контракту в Богом забытом уголке страны на полном гособеспечении. Я подписал.

Поезд вез меня все дальше на восток – туда, где начиналась тайга, где заканчивается все человеческое и начинается закон выживания. Мое подразделение работало по беглым. Настоящие. Отмороженные. Те, кому терять нечего.

И я был среди них. Только с другой стороны.

Мы шли по лесу уже третий день. Состав слаженный. Работали молча, жестко. Я знал, что в этих местах глупость – это не минус, это приговор.

Комок Пашка – наша цель. Ушел в глушь, вооружен, загнан в угол. Он стрелял первым, всегда. Он знал, что сдаваться нельзя, у него пожизненное… И мы знали это тоже.

Все произошло быстро. Вспышка. Крик. Падение.

Я даже не сразу понял, что это – мне. Потом – холод. Потом – звуки, будто из-под воды. Попытались вытянуть. Связь – никакая. Медицина – далеко.

Меня везли. Я еще держался. Пока – просто боль.

А потом пришло понимание.

Я умираю.

Не завтра. Не через месяц. Сейчас.

И среди этой тишины, крови, боли единственная мысль, как удар по сердцу: я не попрощался с ней.

Я вспоминал ее голос. Ее смех… И тут я увидел ее. Она ехала с работы домой, дремала в электричке, уставшая до белого шума в голове. И как я хотел просто сидеть рядом. Просто рядом.

– Юль… Ты чего так спишь в электричке… Спи, ладно. Я посижу рядом. Доедем вместе.

Я не знал, был ли это сон, или душа все же успела найти дорогу.

Там, в электричке. Там, среди чужих людей.

Она смотрела на меня с удивлением: «Ты как тут…»

Мне не было страшно. Просто обидно. Что не успел. Что не сказал. Что все понял поздно. Что гнался всю жизнь куда-то, бегал от самого себя, и только тут, в тайге, понял, что не так прожил, что не ценил то, что нужно было ценить. Единственного в мире человека, который меня искренне любил, просто любил.

Я ушел в тишине. С мыслью о ней. С надеждой, что она услышит меня – хоть во сне.

– Ты прости меня, я ухожу…

– Я с тобой…

– Нет, я один, не надо тебе туда…

## Глава 1. ПРО НЕГО: Парень из пензенской глубинки

Есть места, где время течет иначе. Где на заре деревья курятся прохладным паром, а солнце встает так медленно, словно не хочет тревожить еще спящую землю. Там, в Пензенской области, в одном поселке, затерянном среди полей и рек, родился я. Моя судьба не была написана золотыми буквами. Обычная семья. Обычный дом. Только внутри этого дома – вечная борьба: мать, терпящая бесконечные пьянки отца, и мы, двое мальчишек, близнецы, которые цеплялись за друг друга, как утопающие. Вроде бы разница пару минут всего, но какие же мы разные…

Старший брат был бойкий, резкий, первым бросался в драку и первым умел убежать.

Я был младшим… другим. Моя душа была как тонкая пленка озерной воды – прозрачная, способная отразить целый мир. И тем не менее я во всем поддерживал брата, даже если тот был не прав.

Наше детство было таким, как у миллионов других детей в маленьких городках страны: синяки на коленках, украденные яблоки, война за картонные мечи и первый страх, когда в вечернем небе вместо звезд вспыхивали грозовые облака.

Когда мать ушла от отца, не дрогнув, мы не плакали. Мы просто пошли за ней с одним рваным чемоданом на двоих и верой, что все еще может быть хорошо.

И судьба дала шанс.

Мама встретила человека – не героя романов, не сказочного спасителя. Обычного мужчину с добрыми руками и глазами, в которых не было ни злости, ни фальши. Он стал нам настоящим отцом. Без громких клятв. Просто был.

Вместе мы переехали в Подмосковье, в скромный городок, где улицы пахли сиренью весной и углем зимой. И началась другая жизнь: школа, спорт, первая любовь, первые мечты о будущем…

Но и в этих мечтах у меня всегда был какой то надрыв. Там, где другие мечтали о машинах, квартирах, чехословацких гарнитурах, я мечтал поймать невидимую волну. Волны эфира, голоса далеких радиостанций, тайные коды и сигналы манили меня сильнее всего. Только здесь я чувствовал себя живым. Только здесь, в этом шорохе эфира, я настоящий. У меня даже был свой позывной в узком кругу радиомира, только для своих, таких же увлеченных.

Пока старший брат учил уставы, я собирал старые приемники, ковырялся в ржавых проводах и до боли радовался, когда ловил хоть один незнакомый позывной.

– Ты опять со своей рухлядью возишься? – усмехался брат.

– Это не рухлядь. Это целый мир, – тихо отвечал я, не отрывая взгляда от тускло светящегося экрана.

Когда пришла армия, мы пошли вместе служить, попали в одну часть. Армия тогда была как лотерея: могло повезти с частью, могло сломать навсегда. Нам повезло наполовину.

Где-то там еще сохранялся дух старого офицерства, но где-то уже вовсю ползли к власти хамство, бардак и пьянство.

Выжили. Выстояли. Вернулись.

Страна разваливалась и скрипела, жизнь потребовала выбора. Старший, как и мечтал, пошел по военной стезе: поступил в Пограничный институт от ФСБ и стал офицером- пограничником, уехал по распределению к месту службы. Я же выбрал путь криминалиста: всегда тянуло видеть то, что другие не замечают, читать следы, слушать тишину на месте преступления. Наверное, насмотрелся в детстве фильмов про профессионалов, которые по оставленным на месте преступления незначительным уликам распутывали целый клубок преступлений.

Учеба в университете была тяжелой. Не от скуки – от голода, вечной нехватки денег, тоски по дому. Жили в стареньких общежитиях, ели часто на ужин пакет доширака, сидели ночами за толстыми учебниками и мечтали, что когда-нибудь все изменится.

Интернет и мобильные средства связи только начинали пробиваться в наш мир. Медленно, неуверенно, в начале появились пейджеры, потом сотовые телефоны – огромные тяжелые трубки с длинной антенной. Я смотрел на эти первые сайты, первые строки кода – и в моей душе снова трепетало что-то родное. Я понимал это сразу, без книг, без учителей, как будто внутри всегда знал: там, за стеклянным экраном, целая вселенная.

Первые попытки создать свой сайт – на коленке, в перерывах между учебой. Увы, не совсем удачно, сайт быстро был наводнен порно, спамом и прочими прелестями современного интернета на тот момент. Первые чаты, первые интернет-знакомства – как прыжок в незнакомую реку.

И первая любовь – настоящая, до дрожи в пальцах, до срыва дыхания. Однокурсница… Я никогда бы к ней первым не подошел, но был ее день рождения в общежитии, гуляли всем этажом, много пили, танцевали, я не сводил с нее глаз. Потом она подошла, пригласила меня на медленный танец. Группа Scorpions, «you & I», мне показалось, что длинная вечность. В конце песни она мне сказала: «У меня сегодня день рождения, подари мне себя… Я опешил – и все, пропал… Год пролетел как в тумане, я был счастлив».

Моя любовь строгая, холодная, невозможная, я думал, что это навсегда. Но… она ушла, оставив после себя пустоту, которую ни алкоголь, ни ночные прогулки, ни случайные связи не могли залатать.

(Зачем я поверил. Как дурак. И остался с пустыми руками.)

Но время лечит, учеба закончилась, и я вернулся в Подмосковье, по месту жительства, начал работать в местном ОВД по специальности. В то время сотрудники бюджетных профессий держались на честном слове, зарплату платили мало и не всегда вовремя, кто смог куда-то пристроиться, тот бежал сломя голову в частные фирмы. И снова любовь… На этот раз следователь в местном отделении… Такая же строгая, циничная и смотревшая на жизнь под искаженным профессиональным углом. Про таких говорят: стоит открыть душу, они тут же наплюют в нее.. Я понимал, что это не любовь, а скорее самопожертвование, но был счастлив в те редкие часы, когда все было спокойно. А потом снова цунами и душу выворачивающие ситуации, просто раздутые из ничего, и я снова во всем был виноват… Через три года я сказал себе: так больше нельзя! И попросил перевод в Москву. Руководство рапорт подписало через полгода, когда нашло замену.

Снял комнату, работал экспертом-криминалистом в одном из самых непростых районов города. На работе – улицы крови и потерянных судеб, дома – одиночество, радио, и тихий шепот из старого динамика: «CQ CQ CQ…»

(Иногда мне кажется, что весь этот город – одна большая криминалистическая улика. И никто не хочет ее расследовать.)

В Москве я был одиноким волком. Внешне – обычный парень в форме, один из многих. Внутри – человек с целым океаном боли, надежд и неосуществленных мечтаний.

Иногда вспоминал родной поселок – запах мокрой земли после дождя, потрескивающие половицы в доме, голос матери на закате.

Снился старый дом. Двор, где трава пахла дождем. И я просыпаюсь с чувством, что все это было в другой жизни. Не в моей.)

Жизнь бежала. Город менялся, люди менялись, старые мечты оставались где-то за спиной. Но внутри было что-то неизменное – стержень.

(Держись, даже когда не осталось сил. Даже когда кажется – больше не за что держаться. Потому что ты просто не имеешь права сдаться.)

И этим стержнем я спасал не только себя.

Я пытался спасать других. Тех, кто не мог встать сам. Тех, кого жизнь бросала на обочину. Коллегу, который после развода начал утопать в алкоголе, соседку, которая не поступила в Театральный вуз и не поехала домой, а по итогу запуталась в случайных связях.

Москва принимала меня неохотно. Этот город не любил тех, кто верил в честность, в старые правила, в понятия, унаследованные от прошлого. Но я работал.

Тихо, незаметно, с полной отдачей. Эксперт- криминалист. Человек, которого редко благодарят вслух, которого вспоминают только тогда, когда на столе лежат снимки кровавых следов или осколки судьбы, разбитые в подъездах и на улицах.

Я научился молчать. Но внутри все еще билось сердце мальчишки из Пензенской области – того самого, который верил, что радиоэфир хранит тайны.

И вот в те редкие часы, когда смена заканчивалась, когда улицы замирали под первым снегом, я заходил в маленький интернет-клуб на углу – один из тех, где пахло чаем, перегретыми мониторами и надеждой.

(Иногда казалось: здесь, за этим хриплым модемным свистом, за тусклым светом экрана, я найду кого-то, кто поймет.)

Я создавал себе ники: то забавные, то странные. Бродил по сайтам знакомств, по форумам, по ранним социальным сетям.

Порой переписывался ночами. Одинокие девушки, мечтатели, странные одиночки, чудаки. Но чаще просто искательницы приключений, халявы, секса.

И однажды – словно случайно – я наткнулся на нее.

Ее ник был простым. Без вычурных фраз. Просто имя и маленькое сердечко. Даже без фото…

Ее сообщения не были похожи на остальные. Она не спрашивала, где я работаю. Не требовала фотографию. Не бросала пустых фраз.

Она спрашивала:

«О чем ты мечтаешь, когда гаснет свет?»

И я вдруг понял, что впервые за долгое время хочу ответить честно.

«О доме. Где пахнет дождем. Где не нужно быть сильным каждую минуту».

Мы переписывались всю ночь. А потом еще одну. И еще.

Мир вокруг менялся. Появлялись новые мессенджеры, компьютеры и системники, все с овершенствовалось, н о д ля меня важнее было это старое чувство: когда слова идут не ради понтов, не ради показухи, а потому что они нужны.

(Может быть, я не совсем потерян для этого мира? Может быть, еще есть кто-то, кто тоже слышит мой шепот в эфире?)

Я предложил ей встретиться, она согласилась, но я испугался встречи, испугался разочароваться и потерять веру в то, что есть еще что-то настоящее в душах людей, не испорченное временем. Написал ей: извини, вызвали на службу, в следующий раз обязательно встретимся, без обид.

Она уже выехала, проехала полдороги, немного расстроилась. Ответила «Ок, в следующий раз»…

Наше общение не закончилось на этом, мы начали друг другу, звонить, писать уже в аське, и как-то после разговором становилось на душе спокойнее и серое небо не воспринималось таким угрюмым, как раньше.

Жизнь не стала волшебной сказкой. Зарплаты все так же не хватало. Рабочие смены становились тяжелее. Иногда казалось, что этот город высасывает последние силы.

Но теперь я знал: где-то рядом человек, который выслушает всегда и поддержит, даже если не прав. Который ждет встречи. И это меняло все.

Впервые за много лет я начал строить что-то свое. Своими руками. Своим сердцем. Но все равно до конца не верил реальность, это была для меня как параллельная жизнь, мир, где его такого никто не знает и ни в коем случае нельзя эту сторону показать кому-то, кроме нее.

(Держись. Даже когда холодно. Даже когда страшно. Потому что теперь ты держишь не только себя, теперь ты держишь чью-то веру в тебя.)

И, может быть, впервые за всю свою жизнь я понял: эфир – это не только радиоволны. Эфир – это я сам. Мое сердце. Мои чувства. Моя способность слышать другого человека сквозь шум мира.


2008-й

Семь лет службы за плечами. Сутки через трое. График, благодаря которому я не слетел с катушек окончательно. Только он и держал.

Я пришел в эту работу с мечтами. Думал, буду что-то раскрывать, анализировать, приносить пользу. На деле – квартирные кражи, пьяные драки, семейные истерики. Рутина, в которой ты уже не думаешь, а просто отмечаешься по жизни. Приехал. Сделал фото.. Описал. Подписал. Уехал.

(Так, будто меня списали до того, как я вообще успел что-то начать.)

Иногда были случаи. Ограбления. Поджоги. Один раз – женщина, которая привела домой таксиста для определенной цели, товарищ вынес из ее дома все, что было ценное: золото, деньги. Дама побежала в полицию и попросила нас «разрулить», только чтобы муж не узнал. И вот сидишь с этой кипой фототаблиц и в голове только одна мысль: ради чего все это?

После смены метро. Я, провонявший дымом после вызова на пожар. Люди отворачиваются.

– Ого, шашлыков с утра навернул, брат! – шепчутся за спиной. Да пусть думают. Мне уже все равно. Я просто не живу. Я функционирую. Дом – работа – подработка охранником в торговом центре – снова дом – снова отдел. Женщины? Да какие отношения. Все «ведутся» на форму, на понты. А потом – одни требования, одно давление.

Я уже и не пытался. Видел женщин насквозь: кто за деньгами, кто за « чтоб был», кто просто от скуки.

(Любовь? Нет. Ее давно уже вычеркнули из сценария. Не модно.)

А потом появилась она, девушка из чата, с маленьким сердечком вместо фото…

Без фанфар. Без маникюра по фэн-шую. Без претензий. Просто вошла в мою жизнь, как будто была в ней всегда. Без вопроса «можно?».

У нее на фото были глаза, в которых было все. И боль. И огонь. И выжженные улицы Ярославки с зачистками в общаге, где автомат был не в фильме, а в дверном проеме.

Она не пыталась нравиться. Просто была.

Я представлял, как она сидела на кухне, молчала, и мне вдруг хотелось говорить. Все. Обо всем. Про брата, который женится и разводится с юмором, меняет города и в каждом- новая любовь, а я тут, как призрак на сутках. Про веру, которая когда то ушла. Про тоску, которую больше не замечаешь, пока не встретишь кого-то, кто посмотрит прямо в тебя, а не на твою форму.

Я не сразу понял, что она сломала во мне молчание. Не потребовала. Не выпросила. Просто открыла дверь. И не закрыла.

Она могла сказать всего одну фразу – и мне становилось легче:

– Гречка с луком, потом без лука, потом просто вода… С тех пор не люблю гречку.

И ты понимаешь, эта женщина выжила. И при этом осталась человеком.

Я хотел защитить. Я хотел быть рядом. Хотя она никогда не просила. Никогда не играла в слабость. Наоборот, она была сильнее всех, кого я знал.

И да, она не была «сногсшибательной». Но, когда мы мы общались, воздух менялся. Я вспоминал, что значит жить.

Мы часто созванивались по видео в Skype. Май. Москва гудела в окнах. Она сняла резинку с волос, провела рукой по шее и рассмеялась:

– Господи, какая же эта жизнь сумасшедшая…

И тогда я понял.

Если мне суждено исчезнуть, если мне суждено сгореть в этой службе, затеряться между домом и работой, если я уйду – пусть она останется.

Пусть останется ее голос. Ее взгляд. Ее тишина, в которой я впервые слышал себя. (И если это не любовь – тогда что?) Это и была любовь та самая, настоящая, одна на всю жизнь, но я дурак, тогда не понял, что это она…

## Глава 2. ПРО НЕЕ: Закрытый город и рождение в морозном раю

Я родилась в далеком сибирском городке, где зима начинается в октябре и не торопится уступать место весне. Город был закрытым – его не найти на старых картах, а въезд сюда требовал больше, чем просто желания. Здесь люди жили по особым правилам, почти по военному уставу, потому что так было заведено.

Мои родители не были исключением. Отец – офицер, человек долга и железных принципов, которые, как в последствии оказалось, тоже ломаются. Мать – медсестра, женщина, привыкшая спасать, даже когда никто ее об этом не просил. Они встретились в Саратове, влюбились так, как влюбляются в молодости – искренне, без страхов, без запасных планов. И вот судьба занесла их в этот снежный плен, где родилась я.

Город жил своей жизнью: ритм заводов, совершенно непонятных гражданскому человеку, военные патрули, сосны, скованные морозом, и люди, привыкшие говорить шепотом, даже если вокруг никого. Здесь даже воздух был пропитан тайной.

Наш дом был маленьким, но теплым. Окна всегда покрыты инеем, а в темноте морозных ночей я слышала, как скрипит снег под чьими-то шагами. Сибирь – не просто место на карте, это характер. Она учит терпению, тишине, внутренней стойкости. Здесь люди не говорят лишнего, и о человеке судят по поступкам, а не по излишней болтовне.

Семья жила по незыблемым законам: отец – дисциплина, мать – забота, я – между ними, растущая под суровым сибирским небом. Иногда казалось, что мы живем на другом конце вселенной, в месте, где время идет иначе. Но разве могло быть иначе, если родиться в закрытом городе – значит с рождения хранить его тайны?


Отец – железо, мать – свет

Мои родители были из разных вселенных, но, как ни странно, именно это и держало их вместе. Отец – военный, на службе – человек системы, дисциплины, не знающий полутонов. Вне службы – ведомый друзьями и готовый помогать всем, часто в ущерб себе и своей семье, в общем, классические ВЕСЫ.

Мать – полная его противоположность. Медсестра с добрыми руками, голосом, способным успокоить даже того, кто больше не верит в чудо. Она спасала не только тела, но и души. Видела раны, которых никто не замечал, чувствовала боль, о которой молчали. Она верила, что добро способно исцелять. Тем не менее, столкнувшись с трудностями периода перестройки в стране, так называемыми лихими девяностыми, оставшись полностью без чьей-либо поддержки, смогла вытащить семью, не преступив при этом нормы морали.

Мои родители встретились в Саратове, в городе, где все дороги пересекались для чего-то важного. Он – выпускник офицерского училища с осанкой, которой не сломить, и взглядом, который никогда не искал разрешения. Она – девушка, чей мир был полон заботы, любви и тихой силы.

Они поженились быстро, как делают те, кто не видит смысла ждать. Он знал, что его ждет дорога в неизвестность. Она знала, что поедет с ним, куда бы ни вел приказ. Так они оказались в Сибири.

Он учил ее быть сильной, не показывать страх, не задавать лишних вопросов. Она учила его, что даже самые крепкие стены не выдержат, если в доме нет тепла. Они редко говорили о чувствах, но в их доме всегда горел свет.

Они были разными, но, наверное, именно поэтому могли удерживать друг друга. Он – железо, она – свет.


Семья как поле битвы и крепость одновременно

В нашей семье было два типа людей: те, кто умел любить молча, и те, кто требовал любви громко. Разница поколений чувствовалась в каждом слове, в каждом взгляде, в каждом споре за кухонным столом.

Отец вырос в семье, где чувства не обсуждали, где дед, отслуживший фронтовые годы, никогда не говорил о войне, но каждый день жил с ее эхом в груди, где бабушка не жаловалась, даже если болели руки, потому что «не на что жаловаться – все живы». Их поколение строило, терпело, гнулось, но не ломалось. Они знали, что счастье – это когда есть крыша над головой и кусок хлеба на столе.

Мама же была из другого мира. Ее учили заботиться, быть мягкой, быть той, кто поймет, даже если сам не понимаешь себя. Для нее любовь – это не молчание, а слова, не терпение, а забота. Она верила, что можно жить не только ради долга, но и ради радости.

Отец и дед – железные люди, сжатые в кулак, с суровыми лицами и тяжелыми взглядами. Они не просили о помощи, даже если тонули. Они считали, что настоящий мужчина не жалуется, а женщина не должна быть слабой.

Мама и бабушка – женщины с сердцем, как у маяков, показывающие дорогу даже в самый темный шторм. Они были из тех, кто укроет одеялом ночью, кто поставит тарелку горячего супа на стол, даже если не просил. Они не боялись говорить о любви.

Я росла между этими мирами, пытаясь понять, какой из них настоящий. Надо ли прятать эмоции, как отец? Или отдавать себя без остатка, как мама? Можно ли быть сильной, но не жесткой? Можно ли верить в добро, но не быть наивной?

И, наверное, самое сложное – понять, что истина всегда где-то посередине.


Бабушка и дед: корни, которые держат шторм

В каждом доме есть люди, которые создают его дух. В нашей семье это были бабушка и дед. Они не просто были старшими, они были фундаментом.

Дед. Фронтовик, человек с прямой спиной и принципами, твердыми, как земля, по которой он когда-то шел под огнем. Он редко говорил о прошлом, но всегда смотрел в будущее. В нем не было показной нежности, но было что-то большее – железная верность семье. Он мог часами чинить старый забор, потому что «должно стоять крепко». Мог приносить грибы и ягоды из леса, не спрашивая, нужны ли они. И никогда не обещал лишнего, но, если говорил «сделаю», это означало, что так и будет.

Бабушка. Женщина, которая знала тысячи способов согреть человека. Она говорила мало, но каждое слово ложилось в душу, как заклинание. Ее руки пахли хлебом и травами, а в глазах было столько тепла, что хватило бы осветить весь дом. Она умела слушать, не перебивая, и смотреть так, что даже уставший человек находил в себе силы продолжать.

Их традиции были простыми, но нерушимыми.

Воскресенье – день семьи. В этот день никто не спешил, никто не разбегался. Завтракали за большим столом, говорили о жизни, вспоминали тех, кто ушел, смеялись над историями, которые слышали уже сотню раз. Играли в шашки, карты, меня также постоянно вовлекали в совместные игры.

Никогда не уходи, не попрощавшись. Даже если просто идешь в магазин, даже если злишься, даже если спор. «Ты не знаешь, какая встреча будет последней», – говорила бабушка. Потом, с годами, эта традиция стала забываться. Я до сих пор не могу простить себе последний разговор с близким мне человеком, потому что не сказала то, что должна была сказать, а в тот момент думала только о себе.

Семья – это не слова, а поступки. Ты можешь быть разным, можешь ошибаться, но, если твой человек просит помощи, ты приходишь. Без лишних вопросов. Без условий. И ты всегда можешь быть уверен, что тебя не предадут, ведь самые глубокие раны – от поступков и слов близких людей.

Я росла среди этих традиций, впитывала их, не осознавая, как они станут частью меня. И только спустя годы поняла: когда у тебя есть такие корни, никакой шторм не сможет вырвать тебя из земли.


Переезды и поиск себя: когда дом – это не место, а состояние души

Я привыкла к переездам раньше, чем научилась считать. В моей жизни чемоданы закрывались и открывались чаще, чем приходили письма. Мы меняли города, улицы, дома, но самое странное – это не привязываться к стенам, а привязываться к запахам, голосам, к тому, как в одном доме зимой пахнет мандаринами, а в другом – свежим деревом после дождя.

Каждый новый город – это вызов. Первый день в новой школе всегда пах одинаково: смесь старых учебников, полированной мебели и чужих взглядов. Я рано поняла, что люди бывают двух типов: те, кто принимает тебя сразу, и те, кто держит дистанцию, словно боится, что ты исчезнешь так же внезапно, как появилась. А еще есть те, кто ищет повод тебя поддеть и самоутвердиться за счет этого.

Поиск себя в таких условиях – это как собирать пазл, когда картинка постоянно меняется. Я училась быть разной. Где- то нужно было быть тише, где-то громче. Где-то требовалось проявить характер, а где-то просто дождаться, когда примут.

Но главное, что я поняла: дом – это не стены, а состояние души.

Он не зависит от города, от широты или долготы, от языка, на котором с тобой говорят. Дом – это люди, которые готовы тебя ждать, несмотря ни на что. Это бабушка с ее «ты поела?» вместо «как ты?». Это дед, который перед каждой дорогой кладет тебе в карман мелочь, «на удачу». Это мать, которая даже через тысячи километров слышит, если у тебя в голосе что-то не так.