Андрей Ломовцев
Стучались ангелы в окно
Сборник рассказов

© Андрей Ломовцев, 2025

© Елизавета Мишенева, дизайн обложки, 2025

© Издательство ООО «Перископ-Волга», 2025

* * *

Об авторе

Ломовцев Андрей – писатель и путешественник, учился в мастерской А. Аствацатурова, школе литературного мастерства «CWS», студии «Band». Автор многочисленных публикаций в журналах: «Дружба народов», «Урал», «Волга», «Перископ», «Север», «Сибирские огни» и многих других. Рассказы в жанре мистики и реализма выходили в журналах Казахстана, Германии, Канады и США.

Отец

Он подозревал, что открывшаяся лысина на затылке не красит. Зато рост. Метр девяносто, друзья замечали издали, махали зачем-то рукой, будто они лилипуты, а он должен их разглядеть. Ну немного оплыл в боках, есть такое, чрезмерная страсть к капучино сделала своё мерзкое дело, и он проиграл. Но животик еще не выполз из-под ремня, богатырски надута грудь, и, пожалуй, при желании он смог бы подтянуться раз девять на турнике или отжаться от пола, смахивая пыль отпущенной по моде острой бородкой.

А вот голос оставался молодым, звучным, точно иерихонская труба. А как приятно, бывало, выдыхать на плацу: «Смирна!» Да так, что дребезжали, казалось, стекла в гарнизонной столовке. И идти с ротой в горку, чеканя шаг:

– И левой, левой, раз, два, три.

Этот военный речитатив так и остался по жизни. Жена Ольга, закаленная в невзгодах учительница младших классов, к заскокам мужа привыкла. Прошла с ним гарнизоны архипелага Северная Земля в Карском море, глухие и суровые леса Сибири, да много чего. Дети же морщили губы, когда он ненароком вставлял армейские шутки за завтраком.

Служба в армии оставила у Павла приятные воспоминания, шагал по жизни, словно по лестнице, лейтенант – раз-два, капитан – три-четыре, майор – пять-шесть. Тут считалочка закончилась: его отправили в запас. Вариантов на гражданке выпало немного, и он сознательно пошел работать в охрану: там мог вволю погонять заплывших жирком охранников, покомандовать. Это успокаивало.

Но по-настоящему Павел жил парадами. Ждал 9 Мая, как некормленая собака, что мечется в ожидании задержавшегося хозяина. Отглаживал форму, что бережно хранил в длинном сатиновом пакете, проверял, блестят ли пуговицы, насколько ровны стрелки брюк, отполированы ли ботинки, не скрутил ли сын Ванька медали.

В девять утра Павел переодевался в парадный костюм, смахивал пыль с тульи фуражки, присаживался за стол, выпивал рюмку водки и ждал начала. Парад смотрел стоя. Выбрасывал руку к фуражке и кричал протяжное «Ура главнокомандующему!».

Дети крутили у виска, жена вздыхала, Павел упирался взглядом в экран, в глазах появлялись слезы.

* * *

Беда пришла внезапно. Скрутила разум и повергла в терзания душу. Представить именно такой поворот событий Павел не мог и в страшном сне. Соня, так удачно выскочившая замуж за программиста из Киева, на фоне «спецоперации» отказывалась говорить с отцом, помня его помешанность на армии.

Отношения их расклеились после ее свадьбы, после рождения внука трещина разошлась шире, дочь не вернулась в Москву, хотя он настаивал; его не пускали в Киев.

– Вот и дождались. – Павел посмотрел на жену. Ольга плакала в трубку и умоляла дочь уехать, забрать ребенка и бежать.

– Куда, в Польшу? У меня паспорт русский, – кричала Соня по громкой связи, выставленной женой специально, словно в укор мужу, будто он лично командовал войсками.

Сердце его словно сжимало тисками. Раз-два – опрокидывал он рюмку за рюмкой, словно это могло остановить боль.

Становилось хуже. Лезли черные, страшные мысли, и если после первых новостей о Донбассе он странно хмыкал и качал головой, будто взвешивая чужие решения, то после «начала» посерел лицом, седина окропила голову. Ощущение безнадеги отупляло, работа вызывала отвращение, любимый капучино – изжогу. Он теребил звонками бывших сослуживцев. Некоторые, как он знал, дошагали до генеральских звезд, но кто он для них… Так, лицо на общей фотографии.

Мишеньке исполнился годик. Павел души в нем не чаял, наблюдал по скайпу, по удаленке. Любил. Казалось, Мишенька похож на него, жена же утверждала, что на зятя.

Павел читал новости в «Телеграм»: рушились города, гибли люди, горела техника. Он плевался, стиснув зубы, ругался матом и – раз-два – опрокидывал рюмочку. Легче не становилось.

К наступающему празднику – Дню Победы – Павел приуныл. Не слышал в себе позывов былой радости, не чувствовал трепета, не вспоминал о мундире. Слухи о возможной мобилизации сотрясали эфир и воздух. Он точно попадал, пятьдесят три, офицер, ветеран боевых действий, первый в списках.

Два года Афганистана Павел вспоминал с неохотой и грустью – столько воды утекло, все казалось сном: и изрезанные хребты в тумане, и желтое изнуряющее солнце. По ночам иногда снился черный, вонючий дым, казалось, нечем дышать.

Он просыпался в поту, еще будто слыша позывные в плотных наушниках авиашлема.

– Семьсот седьмой – Папаше. Сброс отработал. Левый в отказе, ухожу на северную точку.

О реальности напоминали две медали и орден. Он ими гордился, как и кителем, и синей фуражкой с высокой тульей. Но как-то не в этот раз.

– Лети, майор, в Турцию, а? Лети на пару недель, а если всё слухи, так хоть отвлечешься, а там посмотрим.

– Что?

Жена смотрела с пониманием, ему казалось – с жалостью. Терпеть не мог эту жалость.

– Ниче, глухня.

Кто бы ему сказал лет десять назад, что ушные раковины могут закрыть костяные наросты, как терновник скрывает вход в пещеру от солнечного света. Телевизор Павел смотрел в наушниках.

Жена повторяла громче, разделяя слова:

– Лети в Турцию, на неделю, хоть отвлечешься.

Вот ведь, а только что предлагала на две.

– А Сонька, Мишка?

Вопрос подрывал хрупкое спокойствие, будто разламывалась скорлупа, и холод расползался в квартире. Сковывал движения, мысли, чувства.

– Ну лучше загреметь по призыву. Они во Львов поедут, вчера Соня сказала.

– Как во Львов, к кому?

Он листал новостные ленты дрожащими пальцами. Уткнулся взглядом в экран, лоб покрыла испарина, в Киев опять прилетела ракета.

– Так к кому, у Пети там родня? – удивлялась его познаниям о родне жена.

Зятя, что увез дочь, он всегда недолюбливал, жена утверждала – завидовал. Выдающийся программист, его пригласили в Канаду, они только подали на визу. Сейчас Павел нутром понимал, что Петя – единственный человек, который позаботится о Соне и внуке.

– Ни к кому, в эвакуацию едут. Доберутся, там лагеря беженцев, не одни же, народу – сотни.

Сотни, сотня, соточка – перекраивал разум, и Павел наливал стопку.

– Бля, – после третьей он выдыхал чистый мат вперемежку с сигаретным дымом. Пять лет как бросил курить, восемь – как в запасе.

Мысль улететь утренним рейсом в Стамбул пришла неожиданно. Как же сразу не догадался. Оттуда в Кишинев. Павел выбросил в окно сигарету, подсел к компьютеру, хмель как рукой сняло.

Молдавия, пропускной пункт Окница, отлично. Дрожащей рукой вытянул затертую еще армейскую записную книжку. Эх, только бы номер не сменил, только бы не сменил номер.

Судорожно комкал листки, вот он – капитан Милованов, Юрка, ах ты, старая шельма, небось полковник уже, а лучше бы – генерал.

Юрка ответил. Они не слышались лет восемь, с тех самых пор, как Милованов переехал в Кишинев.

– Слышь, мать. Звони Соньке, пусть в сторону Винницы двигаются. Есть у меня план.

Налилось радостью тело, Он распрямился в рост, вскинул к потолку руку, выдохнул, хорошо, Ванька до службы не дорос, одним геморроем меньше.

* * *

Самолет приземлился в Новом аэропорту Стамбула в пять утра. Вялое солнце в иллюминаторе, сонливые вздохи соседей.

Соне исполнилось пять, когда он осознал, что у него растет дочь. Жили тогда в двухэтажном бараке, с печкой на две квартиры. Худая Сонька мерзла зимой, жалась к матери, и он накрывал своих девочек шинелью, жесткой с мороза.

Аэропорт забит, негде присесть. Куда летит Россия, в какие города? Спасают семьи, души, на отдых в такой сложный час, в эмиграцию, по делам? Сложно сказать.

В семь сорок пять объявили о посадке на Кишинев.

Практически в восемь Соня пошла в первый класс. Только переехали за Урал, гарнизон сверхдальний, дорожки из свежей доски, мошки тучами и уютная, теплая школа. Соне нравилась.

В десять утра, подхватив невзрачную спортивную сумку, Павел встал в очередь на такси. Термометр на входе показывал двадцать два градуса.

По окончании института Соня собрала подружек в ресторанчике на Арбате, двадцать два года, хорошая дата, похожа на двух лебедей. Они с женой не пошли – пусть молодежь погуляет, выпили дома по стопке. В тот день Соня познакомилась с Петей.

Милованов сверкнул генеральской звездой в приемной из светлого дуба. Ай да молодец Юрка, всегда умел подстраиваться под ситуацию. Обнялись, выпили по рюмашке. Просидели до вечера.

На мерседесе, предоставленном генералом, Павел попал в Приднестровье. До невозможности просто. Остановились у отеля «Маяк». Он кивнул водителю, пошел и снял номер. До пропускного пункта три километра, жилья ближе нет.

Вечером вышел прогуляться, подышать и поглазеть на окрестности. В кармане пискнул айфон: эсэмэска от Сони. Дочь подъезжала к Виннице, останется на ночевку. В дороге без происшествий, Мишенька спит.

Стемнело. Мимо прошли двое.

– Отец, закурить есть?

– Что, не понял?

Он развернулся: небритые лица, рыскающий взгляд, мятые футболки.

– Закурить есть, папаша?

Он протянул пачку. Местные алкаши, на беженцев не похожи. Надо же, папаша, неужели так плохо выгляжу?

– Сам откуда? – дохнули перегаром и дымом, смотрят нагло.

– От верблюда, идите себе.

Он тоже закурил. В небе розовым таял закат. Он уже знал, что зять ушел добровольцем, что-то связано с дронами, да и какая, собственно, разница, Украина – его земля, он молодец, и, наверное, на его месте Павел поступил бы так же.

Постоял, смотря в темнеющее небо, взглянул на часы, достал айфон, сверить время. Полночь, а как светло. Завтра обнимет Соню, покачает на руках Мишутку. Про себя Павел прозвал внучка медвежонком. Загавкали вдали собаки, и шагов позади Павел не различил.

Не дождавшись на пропускном пункте отца – телефон его не ответил – Соня отправила ему эсэмэску. Времени на ожидание и поиск не было, сотрудники Красного Креста торопили, пыльный автобус отправили дальше в Молдову. Она написала отцу адрес полевого лагеря для перемещенных лиц в Фалештском районе. Мишенька плохо спал ночью – автобус часто останавливался, а сейчас улыбался во сне, и она увидела, что малыш и вправду похож на деда.

Лотерея

Отдел продажи лотерейных билетов делил подвальное помещение с витриной мобильных телефонов. Очереди не наблюдалось, лишь старик у прилавка с желтой лентой «Столото», видимо, получал выигрыш: пересчитывал полученные купюры, шмыгал носом, чихал, сбивался, перебирая бумажки узловатыми пальцами. Зоя Львовна смотрела на его седой волос, пальто плотной шерсти, шарфик под горлом и думала, вот если кому и везёт в лотерею, то вот таким, успешным и модным. Покраснела за свой мешковатый плащ, купленный до пандемии, и грязные сапоги. «С другой стороны, – рассуждала она, – это хороший знак – за таким везунчиком карточки брать, глядишь, и мне удача перепадёт».

Она спустила на шею платок и поправила жёсткие волосы. Без платка её принимали за учительницу, хотя всю жизнь она проработала нянечкой в детском саду.

Старик, сложив билеты и деньги, направился наконец к выходу, Подошла очередь Зои Львовны, и она подала продавцу билеты:

– Четыре выиграли, ты проверь, милок, я три докуплю, чтобы семь получилось.

Она положила на прилавок купюру в пятьсот рублей. Мордатый продавец усмехнулся, Зоя Львовна не обратила на то внимания, она не брала больше семи билетов, придерживалась, как ей казалось, священной церковной цифры: семь таинств, семь добродетелей, семь свечей в светильнике алтарном и семь в запрестольном. Великий пост семь недель, опять же. Назубок знала, что с цифрою этой связано, верила в её значимость. Храм против дома, захаживала ежедневно, с отцом Василием поздороваться, свечу поставить за здравие деток, в субботнюю литургию спеть с хором. В хоре семь певчих, все женщины из посёлка, Зоя Львовна самая голосистая среди них.

Билеты она покупала раз в неделю, всегда в воскресенье, седьмой день священный – Христос воскрес. Вот уже третий месяц, как покупала. Про лотерею ей соседка мысль подала, Ксения-рябая из второго подъезда. Хвастала у сельпо, что купила билет в городе, и ей фарт вышел в двадцать пять тыщ. Выигрыш, жильцы из пятой квартиры: Ксения, увалень муж, да брат его из райцентра, обмывали неделю. Дом ходуном ходил, а посёлок полнился слухами, что рябая Ксения заграбастала миллион. Та отнекиваться устала, мол, враньё это и дикие глупости. И Зоя Львовна с ней соглашалась, с миллионом упились бы счастливчики вусмерть.

А вот Зое Львовне миллион пришелся бы кстати, Петенька, сын, потерял работу, А ведь такое место хорошее было – заводская столовая. На всём готовом жил, комнату в центре снимал, куртку новую прикупил, усы свои сбрил «испанские». Зоя Львовна надеялась, что остепенился сын, взялся за ум. Но, как углядела тогда после вечерней службы его грязнущие сапоги в коридорчике, а его самого, упавшего поперек кухни, так и присела на стул в изумлении – не уберегла кодировка. И сытное место в столовой не помогло, в этот раз Петенька год продержался.

Пока продавец сверял номера билетов в компьютере, пропускал через чёрный прибор с трубой, напоминающей микроскоп, Зоя Львовна посчитала в кошельке деньги; впритык осталось на два автобуса с пересадкой. Ну и ничего. Хлеб дома есть, молоко не допила со среды, кило картошки да кочан капусты, подмороженный с краю, пакет гречки и масло. В четверг пенсия, выдюжит как-нибудь, а утром следующего воскресенья – розыгрыш, на него очередная надежда. По субботам Зоя Львовна спешила на утреннюю литургию, отпев псалмы, ставила свечку Николаю-угоднику и просила послать удачи. Краснела пред иконой, щурилась, утирая слёзы платком, понимала – грех это, да что делать, что делать-то, Петенька, потеряв работу, теперь на войну собрался.

Дурак ведь и есть дурак: сорок лет, ни жены и ни дома. Он с того самого дня, как выгнали с работы-то, не платил за комнату, три месяца уж, как хозяева держат? Хорошие люди, знать. Зоя Львовна отсыпала ему денежек с пенсии, да ведь крохи, с двенадцати тыщ не разбежишься, и внучке вкусного прикупить нужно.

Алинке, что от старшей дочери Верки, седьмой год пошёл. О телефоне мечтает, который деньжищ стоит – страшно подумать. Тетрадку вот на днях принесла; «На, говорит, бабуля, будешь номера записывать с телевизора, чтоб не забыть, потом сверишь».

Смеялась тогда Зоя Львовна: «Вот ведь смышлёная девка, Тоже надеешься с бабкой озолотиться?».

Да стороной обходил случай, хорошо, если три билета по сто рублей принесут, и то не всегда получалось.

Сложив в кошелёк пахнущие типографской краской билеты, Зоя Львовна выдвинулась на автобусную остановку. Почти час тащился рейсовый до будки «ГИБДД», где она пересела в заляпанный грязью «пазик». Водитель-таджик не стесняясь смолил в окно папироску, в салоне гремел шансон, «Пазик» трясло, бросало из стороны в сторону. И глядя на проплывающие за окном поля неубранной кукурузы, Зоя Львовна всё думала, вот выпадет ей в лотерею удача на миллион, что будет делать?

Таких денег она отродясь не видела, что там зарплата у нянечки, ерунда, а про пенсию и говорить нечего, стыд один. Она знала главное, всё должна отдать Петеньке. Может, частями, чтоб не пропил зараз, но только ему, чтобы выбросил из головы эту дурь про войну, или как её в телевизоре называют, спецоперация. Как ни называй, а война и есть. Из их посёлка троих забрали, Верка рассказывала, одного схоронили с полгода как, другой, говорят, пропал без вести, ужас.

Петенька приезжал по пятницам. Взвинченный, резкий на слово, подволакивал сильнее обычного ногу. Ругал у подъезда ступеньки и вечную грязь на дороге. Курил на кухне, поджидая Верку, завалив пепельницу бычками, и Зоя Львовна открывала окно, чтобы проветрить. До аварии не курил, а теперь от соски не оторвать. Это Верка так выразилась, и Зоя Львовна соглашалась, не дело, как паровоз, смолит, дышать порой нечем.

Верка приносила бутылку белой. Когда они с Петенькой опустошали бутылку под жареную картошку и телевизор, Верка давала денег, и Петенька бежал к Катьке бешеной из частного сектора, и приносил бутылку мутного первача. Самогон вонял, Петенька, зажимая нос, пил большими глотками и ругался на качество. Потом спорил до хрипоты с пьяненькой Веркой, постукивая о табурет костлявой ладонью, словно вбивал аргументы в деревянное основание:

– Да что ты понимаешь в политике, дурилка картонная. И я не понимаю, и похер. Другой вопрос задаю, ты знаешь, сколько платят на передовой? А я знаю, читал объявление. С ходу по двести тыщ на руки, ты прикинь! И потом зарплата ежемесячно столько же. Где ещё заработаю столько? Ну где?

– Ты повар со стажем, не можешь работу найти?

– Не смеши мои тапочки, Вер. Где я найду её, в детском саду? Я уже везде засветился.

Верка некрасиво смеялась и наливала до краев самогон:

– Ну и не дергайся, воин хренов, мать вон выиграет в свою лотерею, и будет всё норм.

Петеньку это злило – Ну ты дура, Вер, веришь в эту херню?

– А верю! Посмотри, как она молитвы шепчет, каждый день кому-то там свечки ставит. Выиграет, точно тебе говорю. Вот выиграет миллион, а то и поболее, я даже знаю, какой бизнес замутить можно в райцентре. Ну или свалить к херам, в теплое место.

– Да ну, глупости, Вер, ты уже намутила с бизнесом, хватит. И потом, там нормальные деньги, на фронте. Я вам такую жизнь обеспечу, Алинке вон кровать нормальную купишь, матери пальто сообразим, телек новый опять же.

– А если убьют? Кретин, – возмущалась Верка, вытирая жирные после картошки губы. – На войне убивают, ты с головой не дружишь?

– А убьют, так и что – государство заплатит. Миллионы. Пожизненно вас обеспечу.

Петенька пил самогон, морщась, и бормотал, заваливаясь на стол – Обеспечу… обе… печу.

И засыпал до утра на стуле.

Зоя Львовна не любила слушать их споры, запиралась в комнате, пускала слезу. Не понимала, как можно рассуждать о таком страшном событии. Вот ведь дурень, ну надо же – обеспечу. Здоровьем своим? Жизнью? О чём только думает…

Она уже слышала схожие слова от средней дочери Ольги. Когда ушёл Коля-муж, царствия ему небесного, старшая Верка на семейном совете уговорила родню продать их уютную трёшку в Пензе, купить матери однокомнатную за городом, остальное поделить и жить счастливо, порознь. Зоя Львовна казнила себя, что поддалась на авантюру, а куда денешься – дети пожелали разъехаться. Сама уже вышла на пенсию, на жизнь много не надо, город не держал вовсе. Ольга в то время крутила любовь с Фридрихом, командировочным из Берлина, тот налаживал станки на Пензхиммаше. Потом свадьба, весна. Ловкая Ольга перевела полученную долю в валюту и укатила в Германию со своим немцем. Перед отъездом, в аэропорту, плакала и твердила упрямо Зое Львовне: «Обоснуюсь, ма, за границей, заберу тебя из этой помойки, обеспечу, будешь по-людски жить».

Зоя Львовна сошла у обветшалого здания сельсовета. Смеркалось. В кургузых двухэтажных домишках горел кое-где свет. Осенью быстро темнеет, особенно если улица без фонарей. Зоя Львовна подмёрзла, пожалела, что не поддела под плащ потеплее кофту, старательно обходила лужи, ветер забирался под юбку. Обеспечу… Ольга не звонила два года. Уже и не знали, что думать. Объявилась перед пандемией, по новомодному Ватсапу набрала Верке, как раз в выходной случилось, на майские. У Зои Львовны тогда отмечали. Ольга как чувствовала, что все соберутся. Показала в телефоне двойняшек, похожих на пузатого Фридриха, и белый каменный дом с низким, по колено заборчиком. Зоя Львовна тогда подумала, что Ольга предоставила младенцев и дом больше для Верки, как знак выдающейся доблести, смотри, мол, дурища, как я умело устроилась. Они с детства не ладили, даром что сёстры. И снова три года молчания. Живы, наверно.

Тявкнула хрипло собака, лизнула радостно в руку. Зоя Львовна вздрогнула, присмотрелась – кобель приблудный, чёрная шерсть свалялась клоками. Она подкармливала его, оставляла с обеда куриных костей, хлеба, размягчённого молоком, он и тому радовался. Лежит потом у подъезда, будто ждёт кого. Может, её.

Вот так и она, прождала всю жизнь; мужа Колю с работы, что в ночную дежурил на скорой: которая к нему потом не успела. Ждала детишек из школы, потом Петю из армии, когда девки найдут женихов. Ждала внуков, вот и промчалась жизнь.

Петенька на свою долю купил иномарку, говорил: «Барином покрасуюсь, жизнь зря проходит». Угодил спьяну в столб, две недели в реанимации, лишился и прав, и машины, и хромой до конца дней. Так и невезучим не назовёшь – хромота от повестки избавила.

Теперь вот, собрался. Ох, дурень. Но ведь душевный, ко дню рожденья цветы матери привезёт, с Восьмым марта – торт, в Новый год позвонит, если на стороне где справляет. Душевный. Это у него от отца, душевность, от Коленьки. Царствия ему небесного. Как и твердолобость глупая, сказал слово – и не отступит, не пойдёт на попятную. Знать, выручать надо сыночку, а то пропадет дурень в окопах.

А вот Верке… Той нельзя с деньгами встречаться, всё мимо рук.

Дверь в подъезде не закрывалась, ветер игрался с окурками на площадке. Ударило в нос острым кошачьим запахом, темень, лампочка на втором этаже едва освещала ступени. Небось мальчишки нашкодили, лампы побили. Зоя Львовна устала с ними бороться. Киргизы, по-русски едва курлычут, толком и не поймёшь. Родители на ферме, дешёвая рабочая сила, кого ещё найдёшь за три копейки за коровами прибирать, вот мальки и предоставлены сами себе. Неизвестно, ходят ли в школу, это ж на автобусе пять километров.

Зоя Львовна потыкала в полутьме ключом, открыла железную дверь. В коридоре пахло одеколоном и пивным духом. Вот ведь Верка зараза, опять мужика приводила, нет бы к себе, да, видишь ли, неудобно на съёмной. Ты, мать, дай ключи, мало ли у тебя что со здоровьем, а пока мать в разъездах – она кобеля в дом. Тьфу. Зоя Львовна разделась, убрала сумку, поставила чайник, картошки начистила, и пока та шкворчала на сковороде, смотрела в окно.

В бабку Верка пошла, такая же дылда ветреная, одни мужики на уме, да ладно б приличные, а то вечно шваль попадается. Зоя Львовна поморщилась, не любила вспоминать свою мать. Жёсткая была женщина; маляр-штукатур, сторож, учётчица и заведующая складом металлоизделий.

Зою Львовну, в то время курносую девочку с густым каштановым волосом, мать называла ласково – «Зая-заткнись». Зоя пела по вечерам зайчику колыбельную, подпевала певцу из радиоточки, тянула ноту вместе с лысым дядей из телевизора, слышала, как он фальшивит. И мать, если была дома, обычно орала: «Зая, сука, заткнись! Дай телевизор посмотреть по-человечески…»

Зоя Львовна помнила стойкий запах спиртного, исходивший от матери, и её бурные разговоры на общей кухне с отцом после очередного материного «ночного дежурства». Спустя многие годы Зоя Львовна поняла, что означали эти «дежурства». Случился развод, потом статья матери за растрату. В семнадцать лет Зоя осталась наедине с судьбой в коммуналке. Отец уехал на стройки Сибири, мать не вернулась из зоны. С пением Зоя прекратила всякие опыты, а когда вышла за Коленьку, поклялась, что никогда не обидит детей и в желаниях не станет препятствовать.

То, что мягкость – не есть хорошо, Зоя Львовна поняла слишком поздно. Вот Верку надо было в молодости осадить, а то с пятнадцати лет инициативная по мужикам. Да и Петенька вымахал слабовольным, не углядела. Лишь про Ольгу не вспоминала, как отрезало после отъезда.

Зоя Львовна сняла засвистевший чайник, поужинала картошкой.

Вера подыскала тогда ей квартиру в райцентре, тридцать километров, почти час на автобусе. Зоя Львовна просила поближе, да по деньгам не сложилось. Мол, тут подешевле. Уговорила. Однокомнатная квартирка с видом на школу Зое Львовне пришлась по душе; газ, ванная, кухонька, соседи душевные. Одно неудобство, третий этаж, да и к нему приноровилась, выходила нечасто, колени измучили. Успела завести знакомства с пенсионерками, посёлок приличный, два магазина, амбулатория, зелень и тишина. Верка заявилась под зиму, взъерошенная, нервная, с чемоданами и тоской в зелёных глазах:

– Не пошёл бизнес, ма, поживу чуток у тебя, да и веселее, вдвоём-то.

Зоя Львовна перекрестилась на тёмные купола храма в окне: «Эх, воскресенья дождаться, услышит Господь её просьбы, поможет». Она вот не молилась за Верку, не приучена была ещё к церкви, не чувствовала веры, а поди зря. Веркин «чуток» затянулся на годы. Пришлось купить раскладушку. Верка устроилась в школу, в младшие классы, преподавать математику. Ну а как же, умная, техникум за плечами.

– Ну ты представь, мать, за двадцать три тысячи впахивай с этими недотёпами, как бурёнка, – с этих слов Вера начинала каждое утро, поджимая зло в зеркале губы. Ночевала не всякую ночь. Посёлок хоть и не мелкий, но слухи ползли, как мокрица, не вытравишь. Услыхав как-то в местном сельпо разговор пенсионерок, Зоя Львовна опознала в «наглой каланче с сиськами» Веру и поняла, что скандала дочери не избежать.

Так и случилось. Подробностей Верка не донесла, собрала чемодан на скорую руку и умчалась за красивой жизнью на юг. Звонила потом; «Мам, всё хорошо, обустроилась в Сочи. Целую».

А вернулась беременная Алиной. До сих пор держит в тайне, кто отец. Гадать Зоя Львовна не стала: узкие глазки внучки, чёрный волос, говорили о южных корнях. Любви к девочке этот факт у Зои Львовны не отнял. Пелёнки, распашонки, ночные дежурства в отсутствие матери, которая «загорелась» предпринимательством и открыла палатку на въезде в посёлок, всё прошла Зоя Львовна. И готова была дождаться, как говорила дочь, момента её финансового подъёма, но после года успешной торговли в однушке становилось теснее день ото дня. Верка заполонила коридор коробками, не хватало места в палатке. И «бизнесвумен», так обозвал сестру Петенька, решилась на расширение. Взяла кредит и купила участок напротив пустующего Дома культуры. Померещилось ей, что осилит строительство магазина. Зоя Львовна не разбиралась в торговле, что там не так пошло, Верка смолчала.

Не осталось ни палаток, ни бизнеса. Зоя Львовна пережила ещё один переезд, из райцентра в посёлок. Благо недалеко, и квартира схожая, первый этаж, вот только полы зимой сильно прохладные. Верка сняла комнату, устроилась в совхоз учётчицей в кормоцех, Алинка забегает почти каждый день. Всё хорошо, все живы-здоровы, теперь бы Петеньку уберечь от неверного шага.

От окна сквозило. Отопление ещё не включили, у них поздно включали, да оно к лучшему, счета приходили, глазам не поверишь. Зоя Львовна перешла в комнату, озноб пробил, знать, подмёрзла в автобусе. Она выставила обогреватель на малую мощность.

Ко вторнику Зоя Львовна почувствовала, что разболелась. Решила, что от старика прихватила простуду, чихал тот, сопливился, вот и её знобило, покашливать начала, заныли колени. На восьмом десятке и в коленях стреляло порой, что и ступить было больно. Зоя Львовна ездила в своё время в амбулаторию, молодая врачиха посетовала, неплохо бы похудеть, излишний вес во всём виноват, давит на суставы, что немолоды. Прописала уколы, но, как выяснилось, за деньги. Уколы тогда оставили до лучших времён, не по карману.

Верка принесла таблетки от кашля, заставила напиться чаю с малиной. Пообещала вызвать доктора, если не станет лучше. Зоя Львовна обложилась подушками, куталась в ватное одеяло в надежде пропотеть хорошенько, выгнать хворь, переживала, как бы утреннюю в субботу не пропустить, певчие станут ждать, да и Николаю-угоднику свечку поставить, ведь розыгрыш в воскресенье.

К пятнице простуда не отпустила, кашель выворачивал наизнанку. Алинка пыталась остаться в ночь, почитать бабе сказку, да Зоя Львовна не позволила, вдруг заразное, пообещала к воскресенью поправиться. Перед сном бормотала молитву, просила не оставить Петеньку с неразумными мыслями. Он в пятницу не приехал по заведённому им обычаю, и Зоя Львовна подумала, что это хороший знак, может, работу нашёл, теперь некогда, занят.

В субботу не было сил и с кровати встать, Зоя Львовна едва добрела до кухни, поставила свечу, помолилась. Лик Исуса улыбался с иконы, и она ему улыбнулась.

Верка заглянула под вечер, шутила, пахла шашлыками, луком и винным духом. Зоя Львовна не удивилась, дело обычное, выходной. Дочь пошумела на кухне посудой, напоила её куриным бульоном. Потом вспомнила Ольгу с двойняшками, «бизнес» пропавший, всплакнула, уткнувшись в колени матери, просила прощенья. Зоя Львовна списала внезапную «нежность» дочери на хмельное её состояние и заснула с мыслью, что Господь её не оставит.

Она проспала в воскресенье. Потела полночи, мокрые насквозь простыни кинула на пол, перестелила тем, что нашла в запасе. Решила, дело на лад, вот выиграет в лотерею, прости господи, и откроется второе дыханье; Петеньку уговорит к наркологу заглянуть, леченье оплатит, телефон внучке справит, а может, и Верке подкинет, как без этого, дочь родная. С этими мыслями, ближе к утру, уснула.

Разбудил, как ни странно, Петенька. В спортивном костюме, выбритый, трезвый и оттого мрачный. Присел на стул у кровати, глаза опустил в пол, мял в костлявых ладонях бумагу. В телевизоре гавкала собачонка, «Видели видео» показывали, Зое Львовне нравилась передача, добрая, смешная, значит, время к обеду. Она приподнялась на локте, голова слегка закружилась, проспала всё на свете, и розыгрыш проспала. А билеты надо проверить.

– А ты чего, сынок, серьёзный такой, случилось чего?

– Новость у меня, ма, нехорошая.

У неё защемило сердце, что ещё за напасть, господи. На кухне хлопнула дверь, в комнату ворвалась радостная Алинка.

– Ну просил же подождать, егоза, – не удержался сердито Петенька.

– Бабуля, я теперь с тобой буду жить. Мама сказала. Можно же, бабуль? Вот здорово! Я тебе буду сказки читать, а ты мне, каждый вечер, ура. – завертелась юлой малая, раскидывая по плечам чёрный волос.

Зою Львовну жаром накрыло:

– Как у меня? Петя, что происходит? Вера где?

Она боялась услышать ответ, пусть сына соврёт, столько раз обманывал, ещё один раз, бог простит.

Петенька покраснел лицом:

– С утра мне звонила, Верка-то. Типа, Алинка пускай у матери поживет, ты присмотри, я отскачу на время.

Зоя Львовна ответа не поняла, но в груди словно кольнуло:

– Это что, шутка какая?

– Какая шутка, ма, ускакала Верка с твоими билетами. Подозреваю, что выиграла ты в свою лотерею, на нашу голову. Вот и свалила твоя попрыгунья, – он скомкал зло серый листок. – Прости, ма, я на днях контракт подписал. Завтра на сборный пункт. Поваром иду. Не обессудь, ма, без вариантов теперь.

Вот такая любовь

Валентину Горбушкину – в посёлке её звали не иначе как Валька-бешенная – с утра крутили дурные предчувствия: в ночь приснились некрашеные купола местной церкви, в которую она отродясь не ходила. Отец Евдоким в широкополой рясе стоял пред алтарём, положив Антонине, единоутробной её сестрице, ладонь на копну чёрных волос и тянул тугим басом то ли молитву, то ли какую песнь, не разобрать. Тонька отворачивала в сторону бледное лицо, рука со свечой дрожала, она пялила в пустоту немигающие глаза и отрешённо шептала: «Приезжай, Валентина, приезжай, вместе поплачем…»

Валентина проснулась в липкой испарине. Оттерев с груди пот краем пододеяльника, она откинулась на подушку и глазела в дощатый, крашеный потолок. Сгустки вчерашнего вечера вызывали подташнивание. Этот сон еще. К чему привиделась церковь? К чему Тонька, может, случилось что?

Позвонить казалось наипростейшим решением, но вспомнила, что в предновогодней ещё суете утеряла новенький аппарат, а с ним все номера до единого. Жаль. Телефон был приличный.

А Тонька?

Они перестали общаться с той самой поры, как продали дом родителей. Отец за год до кончины переписал завещание на Антонину: дом бревенчатый, ладный, в два этажа с террасой, гараж, десять соток земли, сад опять же.

Валентину бесило другое: Тонька, работник собеса, «канцелярская жопа» и в день похорон не сняла маску надменной праведницы, не поздоровалась, не прильнула к плечу, отгородилась, словно и неродная, в стороне пускала слезу. Валентина, разумеется, знала причину, Тонька до последнего ухаживала за отцом.

Тоже мне «Найтингейл» из Ростова, подумала тогда Валентина. Да, за десять лет она приезжала в родное гнездо два раза, и второй раз на похороны, и что? Словно её навещали в колонии? Так-то…

Да и звонила по праздникам исключительно, а «канцелярская жопа» в ответку вообще никогда. В конце концов, да и чёрт бы с наследством, так Захар до сих пор вспоминает. И зачем она ему рассказала.

Сон как отрезало, Валентину мутило, хотелось прильнуть к холодному чайнику и пить, не отрываясь, орошая пересохшее горло, но при мысли, что придётся идти по холодному полу, поджимались друг к другу вдруг озябшие ноги. К восьми утра она решила, что страданий достаточно, и, накинув цветастый халат, побрела до чулана. Босая, позабыв про тапки и пол. Душа неистово просила освобожденья.

Она плеснула на самое дно стакана мутной жидкости, местные называли её кумышкой.

У Валентины слово не прижилось, сосед настаивал перегон на травах и самогон отдавал черёмухой. Она блаженно закинула голову, истома медленно разливалась по телу. Потянувшись, подумала, что Захар вот-вот припрётся с дежурства, и плеснула ещё на полпальца. Фыркнула, занюхав пухлой ладонью резкий вкус самогона, и сказала негромко в сторону кухни, словно невидимая Тонька замерла в ожиданье ответа:

– И чего ты, «канцелярская жопа», забыла в церкви? Мне даже странно, мать твою, ты ж атеистка, безбожница. Как и я, впрочем.

Её качнуло, и она оперлась на стену:

– Хочешь, чтобы приехала? Ха, соскучилась? Или отщипнёшь мне долю в обратку? Дождёшься от тебя, сучки крашенной, – Валентина скривила губы и ухмыльнулась довольно. – Но я подумаю, может, и есть резон. Здесь уже от всего тошнит.

Ей послышался едва различимый шёпот, и она удивлённо заглянула в кухню: в раковине тосковали тарелки, кружка уснула на подоконнике. На столе два стакана, пустых. Это она помнит, вечером заходил сосед с пузырем, доставка не хуже Яндекса.

– Не хрен шептаться, – буркнула Валентина, убирая в раковину стаканы. – Пришла, сказала, я думаю. У меня тут ещё дело имеется, мозги кой-кому вправить.

В окно кухни хулигански глазело солнце. Валентина помешивала на плите кашу и присматривала за сковородкой. Лучи прыгали по кастрюле. Валентина жмурилась, растягивая в усмешке полные губы, качала широким задом и пыталась вспомнить песенку про капитана, который что-то объездил. Пшёнка булькала из молока недовольством, яичница на чугунной лежанке отгораживалась корочкой от блуждающего взгляда хозяйки. Песня не вспоминалась, и Валентина настроилась повторить поход в чуланчик, правда, после того, как накормит «козлика-мужа».

Она непроизвольно потрясла половником, представляя, как охаживает Захара:

– Поварехой тебе по тыкве, гуляка.

Капли каши упали на пол, и Валентина затёрла их тряпкой.

Захар, обгадив прихожую запахом пива и женского пота, жеребцом фыркал в ванной. Она давно подозревала его в измене, но улик, кроме запаха, не находилось. Муж, не моргнув глазом, списывал недоразумение на пациенток. Доктор, мать его, Склифосовский.

Валентина выключила конфорки, поправила рыжие локоны, щёлкнула пультом телевизора и достала из кухонного стола измятый журнал с кроссвордами. Прищурившись, вспоминала «Русского сказочника» из пяти букв. Слово на ум не приходило, журналист в телевизоре бормотал о чудесном спасении моряка в заливе Находка. На экране плескались волны, и Валентина, бросив газету, ухватилась за стол, словно в комнате закачались полы. После продажи дома в Находку перебралась сестра.

Валентина прибавила громкости. Журналист брал интервью у женщины, видимо, жены моряка. Показалось, та похожа на Тоньку. Такой же «утиный» нос, чёлка на левую сторону, мелкие зубы.

Раньше-то о Тоньке не вспоминалось, хватало других забот: дом, огород, два порося, куры, это помимо школьных кастрюль и тарелок, что Валентина намывала до блеска с понедельника по субботу. Вот только в последнее время участились заходы в чулан. И если с первого глотка пахучего самогона на душе становилось радостно, то после пятого наваливалось апатия и терзающая сердце тоска.

И Валентина могла не пойти на работу, сославшись на приступ мигрени, знала, девки свои, отмажут. Она присаживалась у окна, закуривала, глядя на улицу, заметённую снегом, вспоминался родительский сад, полный сладкой черешни, гибкая Тонька на велике; отец с вечно не чёсанной бородой и прочая домашняя ересь.

От образа отца её передёрнуло: ну конечно, оставил в наследство генетическую любовь к алкоголю. Тьфу, и чем он лучше неё?

Захотелось курить, она шагнула к допотопному холодильнику, где лежала измятая пачка, вытащила сигарету без фильтра, чиркнула спичкой. Захар матерился, когда в доме курили, её это не останавливало, что он ещё умеет, изменять, прикрываясь работой, и, как сапожник, ругаться. Доктор, мать его, в больничке поди не ругается. Она смахнула ладонью дым, надоело всё, детей всё одно не случилось, годы идут, сорок шесть – почти ягода, если накраситься и приодеться. И что, она себе мужика не найдет?

Хотя. Она затянулась, набрав полные легкие дыма: ну, может, и не найдет, пока киряет. Выдохнула в потолок: в таком виде и своему не нужна, бегает вон налево, кобель.

Она выключила телевизор, захотелось сосредоточиться. Знаки опять же. А если уволиться в понедельник? Получить за не отгулянный отпуск, в среду сесть на семичасовой автобус. К обеду она в Тюмени. Денег хватит. На крайняк можно заложить в ломбарде цепочку и крест и взять билет до Находки. А зато море увидит, новые люди, новые радости.

Валентина присела на табурет, нарисовала радужную картинку: как найдет Тоньку (адрес имеется), упадет в ноги да повинится за тот матерный шторм у нотариуса. И вот сестрица на фоне пенного моря обнимает её и смеется, выставляя на показ мелкие зубы:

– Да простила давно, Валь, не глупи. Мы с тобой одной крови, помнишь, как в «Маугли», ты и я одной крови.

Тут Валентина добавила в картинку телефонный звонок Захара, его дрожащий в извинениях голос. Получалось красиво.

«А потом, – подумала Валентина, удивляясь собственным мыслям. – Наймусь поварихой на траулер, там ведь сухой закон, за три месяца приду в норму».

От такой храбрости голова пошла кругом: а что, соберу чемодан, чего там у ней одёжи: пару кофточек, пальто, плащ, ну туфли ещё, сапоги да кроссовки, делов-то. Она переложила яичницу на тарелку и поставила небрежно на стол. Да, именно так она и поступит.

Послышались шорохи, она подняла глаза, вот сейчас ввалится муж, босиком и небритый, в измятой футболке, фыркнет угрюмо: «Доброе», и присядет чавкать яичницей, начнёт изводить дурацкими замечаниями. Козлик загульный, мать его, Склифосовский.

Раздражение заволокло голову. Валентина схватила солонку и опрокинула в мужнино блюдо. Трясла и трясла, рассыпая крупинки. Успокоившись, затушила сигарету, вытерла со стола, сняла чайник и до краёв бухнула кипятка в кружку с кофе.

В коридоре скрипнула дверь. Валентина черпнула каши, попробовала на вкус, добавила сахара, сегодня хотелось сладости. Она наполнила тарелку и кинула в раковину половник. Присела возле окна. На старой вишне ругались наглые воробьи, сосед Фёдор протирал на «Москвиче» лобовое стекло.

Захар уронил грузное тело на расшатанный стул, пошевелил усами, распознавая запахи. Взглянул вопросительно и потянулся за хлебом.

– Опять курила? Сколько раз повторять, не люблю. Смотри у меня, последнее предупреждение, выкину к чертям твои сигареты, если не понимаешь, – он взял кусок чёрного. – Что насупилась? Блины планируешь? Сегодня последний день Масленицы.

Вот сволочь, икнула Валентина, ни грамма совести, блины ему подавай. Блины за неделю осточертели ей в школьной столовой. Она закинула в рот каши, горячая пшёнка обожгла губы.

– Командира не строй из себя, в больничке будешь командовать, – она двинула ему кружку. – Нагулялся?

– Угу, двух рожениц принимали, – он кивнул, макая хлебом в желток на тарелке. – Ещё авария на подстанции, до утра без света сидели. Ты не заметила?

– Спала, – соврала Валентина. От принятого решения мир разливался радугой в голове, оставляя послевкусие сладкой пшёнки. Она помедлила, ложка застыла в густоте каше.

– Я вот что решила, в среду отваливаю, – она собралась с духом, заметив его насупленный взгляд. – Отваливаю навсегда.

Захар поперхнулся, соли оказалось чрезмерно, он толкнул от себя тарелку.

– Что это вдруг? Сдурела? Куда собралась?

Валентина нависла над кашей тяжёлой грудью, голос окреп, в зрачках плескалась решимость.

– К Тоньке уеду, уже и билеты купила. На самолёт, – не моргнув глазом, опять соврала Валентина, вспомнив, как повариха Нюрка оплачивала подобное с телефона. – Так что свободен, делай что вздумается, фраерок…

Лицо Захара скривилось, побелели щеки, усы потянулись к носу:

– Заканчивай уже эти свои выражения, столько лет прошло, никак не отучишься. Противно и слышать.

– А что, самый что ни на есть фраерок, – Валентина бухнулась на табурет, запахнула полы халата, – загульный. Вонь от твоей курицы – по всему дому.

– От кого, от какой курицы? Опять ты за старое, сколько можно, дурная ты баба? – он потряс седой головой, словно снимал раздражение. – Ладно, проехали. И куда ты попрёшься? К Тоньке? На Дальний Восток? Так и ждёт тебя старая ведьма. Хочешь выпросить свою долю? Даже не думай. Давай, лучше это… – он перестал жевать и посмотрел настороженно исподлобья, – к Свиридову тебя отвезу, он готов, – и заметив на её щеках красные пятна, торопливо добавил. – Не боись, в этот раз всё получится. Есть и другой вариант, бабка одна, знахарка… – Захар осёкся на полуслове.

Валентина вскочила, опрокидывая табурет, пальцы яростно сжали ложку. Сволочь, хочет запереть её в лечебнице и привести в дом эту сучку? Видит бог, она не хотела.

Какую «эту», Валентина не представляла, но глаз прочертил траекторию до Захара и обозначил точку удара, напряглась большая грудная мышца, и тут сознание промычало голосом мужа: «За тяжкое телесное, больная ты баба, могут и пятерик влепить, четыре года тебе мало было?».

Но её неожиданно отпустило, ложка выпала из руки, Валентина медленно подняла табурет, надоел этот бессмысленный разговор, уже решено, решено, решено.

– Пошёл бы ты со своим Свиридовым, хватило и одного раза, тебе самому зашиться не грех. И потом, Склифосовский, запомни, Тонька не ведьма, она моложе меня на пять лет. И простит, я уверена.

– Смешно, – парировал муж, отрезая ещё один кусок хлеба и насаживая на него горкой масло. – Я полгода в завязке, если ты не забыла. Короче, блинами займись, позову Халдеевых к ужину. В карты сыграем.

– Сам разбирайся с блинами, восемь лет оккупации истекли, не желаю более видеть твою наглую рожу и слышать постоянную ложь.

Захар ухмыльнулся.

– А-а, я понял. Ты уже с утра приложилась.

Она злобно фыркнула, задел его ироничный тон, вечная манера уколоть, сказать гадость. Как вообще она за него пошла, будто на поселении и других врачей не было? Да были. И инженеры, и эти, как их, коммерсы. И куда симпатичнее. Эх, голова-головушка.

– Вот и успокойся, – он глотнул кофе. – Ляг поспи, и дурь выйдет. Кстати, – он задумался, наблюдая, как Валентина уткнулась взглядом в темноту коридора. – Я тут подумал, пока за ум не возьмёшься, я на втором этаже поживу, зря, что ли, мастерил. Так что закинь мне туда бельишко.

Поджав губы, Валентина смотрела на прикрытую дверь чулана, откуда словно зазывал её слабый запах черёмухи. Подумала, что Халдеевых, рябого фельдшера с мымрой женой, перетерпит, может, принесут чего поприличнее самогона. Она встала и взглянула в бесцветные глаза мужа с презрением.

– Ну хорошо, постелю. А насчёт ужина, считай, он будет прощальным.

* * *

До того, как забраться по узкой, расшатанной лестнице на второй этаж, который муж называл заковыристо «мезонин», Валентина прошмыгнула в чулан, и самогон придал ей решимости. Наверху располагалась две узких комнаты, и ту, что поменьше, с окном, выходящим на сад, Захар приспособил для загулявших гостей. Поставил стул, кривой стол из сосновой доски, из той же доски сбил кровать. В комнатке царила прохлада, в целях экономии Захар прикрывал батарею до минимума.

Валентина стелила простынь, когда услышала, как щёлкнул замок на два оборота. Бросив бельё, бухнулась в дверь грузным телом:

– Ты что, сволочь, замыслил?

Захар хохотнул из-за двери:

– Долбись не долбись, дверь-броня. Свиридов сказал, двое суток бухать нельзя, так что терпи.

Валентину затрясло от его наглых слов, надо же, как зверька, закрыл.

– Ты, Склифосовский, ты вконец охренел, я тебе крыса подопытная? Ты меня ещё в гневе не видел, чертила.

– О, вот из тебя гнусность полезла, давай, мать, давай, – Захар сменил тон, голос его смягчился и стал похож на глас проповедника. – Это самогон из тебя выходит, терпи, милая, это пройдёт.

– Разворочу к херам твою комнатушку, клянусь. И всё обгажу, туалета же нет, ты об этом подумал?

– Горшок под кроватью, в окно выливай, сад удобряй, не страшно. Вода там же, три литра, на два дня в самый раз.

«Приготовился, гад, заранее», – задышала тяжело Валентина. Больше всего бесило, что до чуланчика не добраться. Услышав, как заскрипели лестничные ступени, мгновенно сменила тактику:

– Захарушка, милый, ну, пошутили и хватит. Мы же взрослые люди, семья, всё полюбовно надо решать, так ведь?

– С тобой договариваться бесполезно, за тебя самогон решает. Я ещё Фёдору нахлобучу, что тебя этим пойлом снабжает.

– Я замёрзну, Захарушка, – закричала она, бухая пяткой в дверь. – На улице минус.

– Приоткрой батарею, в конце концов.

– Захар, ну и вправду, я уже согласная на Свиридова. Выпусти меня и погнали.

– Двое суток, – опускался по лестнице голос Захара.

– Сука, мне же жрать надо, – аргументы у Валентины закончились, осталась жгучая ярость.

– Похудеешь, тебе полезно.

* * *

Она бежала ночью, когда новоиспечённый тюремщик впал, как ей казалось, в летаргический сон после её «эмоционального» выплеска. Первым делом она разнесла в щепы стул. Крепкий стол, из сосны, дико сопротивлялся, но потерпел пораженье, сложив останки возле двери. Была мысль разбить и окно, но Валентина удержалась: на улице не май месяц, а серое одеяло с клеймом, уворованное, видимо, из больнички, от холода не спасёт. «Да и потом, окно открывается, уж бочком-то пролезу», – решила под вечер обессиленная Валентина, роняя тело на жёсткую, словно кусок камня, кровать.

К ночи от злости и безысходности прихватило желудок, и алюминиевая ночная ваза пришлась весьма кстати. Удивилась, откуда Захар его откопал, не иначе упёр из больнички. Заботливый, сволочь. Она поставила пахучий подарок под дверью, пусть вляпается гад, поделом.

Представила: спрыгнет в подтаявший снег, разбудит благоверного беспрерывным дверным звонком, и выскочит тот ошарашенный в цветных семейных трусах, а она перво-наперво залепит ему оплеуху, чтобы осознал свою подлость. Рука у неё тяжёлая, запомнит, мать его, Склифосовский, что с ней так нельзя. «А в понедельник уволюсь, – бухало сердце, – и к Тоньке, не зря сон пришёл».

Она едва не застряла в треклятом окне. Высунулась по грудь, мороз ухватил за щёки, нагло полез под халат. Валентина глянула вниз, и луна услужливо подсветила железный край крыши, одинокие яблоки в безмолвном саду и рыхлый сугроб под окнами. Высота её не пугала, сугроб показался высоким и мягким, окно широким. «Раз грудь прошла, – подумалось ей, – пролезет и задница».

Скат крыши оказался уже, чем ей представлялось, босые ноги скользили, в последний момент она вспомнила, как в юности сигала в реку с моста, и, оттолкнувшись, полетела ногами вперёд.

Слежавшийся снег принял её тело сурово, воткнулась поплавком по самые бедра. Валентине казалось, она орала целую вечность. Огнём жгло лодыжку, пальцы рук скрючились от жгучего снега. Голый по пояс Захар удивлённо таращился из окна и крутил у виска пальцем.

– Я ногу сломала, дурень, – прошептала она сквозь слёзы. – Спасай давай свою непутёвую жёнушку.

Захар взмок, вытаскивая из снега дрожащую от холода Валентину. Ступить на правую ногу ей было нельзя, и он приволок садовую тачку.

– Грузись, атаманша, с ветерком прокачу, – губы его вздрагивали от смеха.

– Ну ты и выдумщик, Склифосовский, – Валентина ухватилась за край тачки, заглянула в железный короб: осенью в ней возила навоз, теперь вот самой лезть, дожила. – С чего бы я атаманша?

– Так сигануть с такой верхотуры, это ж, характер надо иметь, атаманша моя и есть, – он снова тепло улыбнулся, помогая ей забраться в ржавую тачку.

Она вдруг схватила его за руку:

– Слышь, Склифосовский, давай сразу к старухе. Ты говорил, есть вариант, пока я готова, а то в тепле отойду, передумаю.

Он почувствовал, как холодны её руки, сжал в ладонях, встал на колени и, глядя в глаза, медленно поцеловал озябшие пальцы:

– Давай, милая. В момент Федора подниму, двести км всего, к рассвету прибудем, бабка сильная, всех берёт, я звонил. Заговорит лет на десять, и рванём к Антонине на море. Клянусь, гадом буду.

Он дурашливо поддел ногтем зуб, провёл большим пальцем по горлу. Она улыбнулась:

– Поехали, околела уже, жопы не чую.

Захар толкал тяжелую тачку, по небритой щетине одиноко катилась слеза. Он еле слышно винился за Антонину. Как его номер нашли, непонятно, только Тонькин сын позвонил месяц назад, сказал, что мать погибла в горах, несчастный случай, лавина. В тот момент Валентина трое суток выкарабкивалась из запоя, и он промолчал, опасаясь повторного срыва. Мучился. Ходил в церковь, вымаливая прощенья.

Видимо, выпросил.

– Спасибо Тебе, Господи, за милость Твою, спасибо…

– Чего ты там шепчешься, Склифосовский?

– Люблю тебя, милая. Ты не поверишь, люблю.

Баба Зина

Поезд громыхнул за густыми ёлками на повороте и, моргнув красным фонарём на прощанье, исчез. Павел оказался единственным, кто сошёл на Самаевке. Он зябко повёл плечами, поднял воротник длинного, до колен пальто, холодно, из прохудившегося неба сыпал, не переставая, снег. Рослый старик с густыми усами, вероятно, дежурный по станции, в тулупе, подпоясанном солдатским ремнём, в жёстких валенках на калошах, посопел и принялся счищать снег с невысокого в полкирпича перрона.

Из колхоза обещали транспорт, Паша взглянул на модные «Сейко» – шесть утра. И как быть, встречающий явно запаздывал, либо, о чём страшно подумать – забыл. Павел поморщился, снег бил в лицо, до нужного села километров десять, не одолеть пешком по сугробу, автобус не ходит, он про то знал, как вариант – попутку дождаться, вот только холодно, и вокзал, как назло, закрыт.

Дежурный с лопатой прокашлялся.

– Что, мил-человек, не приехали? Тебе куда надобно? Телеграмму с уведомлением слал? – хмуро бросал он вопросы вместе со снегом и на прибывшего не смотрел. Павел оживился.

– Телеграмму? Да лично председателю позвонил, тот клялся и обещал, и вот вам, пожалуйста, никого. В Телешовку мне, батя, ты вот скажи, может, застрял где водитель?

В голосе Павла рождались нотки отчаяния, и дежурному это явно нравилось. Старик опёрся на лопату и радостно наблюдал за долговязым пассажиром, застывшим в недоумении.

– Проспал небось ирод, к обеду приедуть. Такое тут кажий день, мил-человек, зима.

Павел догадался, что его поддевают, но чувствовал, как леденеют ноги в ботиночках на рыбьем меху. Уже жалел, что попёрся в несусветную даль в такой холод, потерпел бы до майских, так нет же, буквально выклянчил редакционное задание, вот теперь не жалуйся.

А вообще, на авантюру подбил его Женька. Человек, жизнь которого удалась, на кого Паша втайне равнялся и немного (да, пожалуй, прилично, но по-доброму, все-таки друг) завидовал. Евгений Стамескин служил в престижном издании, писал изящно и хлёстко, статьи пользовались неизменным успехом, и Женька был на виду, шатен с коротким пробором, холост, да ещё выплатил взнос за кооператив в Тропарево-Никулино, занял очередь за престижными «Жигулями».

Паша, по утверждению Женьки – сдался, гнил в подведомственной «газетёнке» тестя, без права на место под солнцем.

Они с Женькой встречались в пивбаре каждую пятницу, придерживались традиции со студенческих лет. На одну из таких встреч Паша припёрся совершенно разбитый, тому предшествовал очередной домашний скандал, и, запивая сумбурный день разбавленным жигулёвским, он поделился с товарищем горем. Вырвалось через хмель вместе с икотой.

Женька пролил пиво от удивления, затёр неловко брючину белой салфеткой.

– Ну, друже, так не бывает, чтобы без повода. Как это, выбросила в окно? Роман, который писал два года? Взяла и выкинула? Да ладно… Я, кстати, не в курсе про твой роман, чего молчал, молодец, неожиданно.

Женька хлебнул пива и взволнованно облизнул губы:

– Хотя знаешь, все они бабы стервы… блин. А на что так взъярилась твоя Карина? Вроде любовь у вас, все дела. Дочь опять же растёт.

– Была любовь, – промычал Паша, краснея. – Остались придирки; почему поздно с работы, не то молоко купил, не забрал вовремя Лию из яслей. Ну и прочее там.

Одни воспоминания теперь, от любви.

Бар гудел голосами, криками, смехом, сновали туда-сюда люди, звенели кружки, в углу матерились, воняло рыбой, пивом, потом десятка людей, Паша закурил, поморщился – «Пегас» откровенно горчил, в голове повисла хмельная тоска, невысказанная проблема грызла червём, и он решился, Женька опытный, может, чего подскажет.

– Теперь спим в разных комнатах, я на диване, она в детской с дочкой, почти развод. И главное, нет ключа к перемирию, и тут ещё…

– Это из-за романа? – перебил Женька. – Да брось, старик, напишешь ещё, и не один, тебе только тридцатник, гора времени впереди.

– Тебе хорошо говорить, небось в «Дружбе Народов» опять ждёшь публикацию?

Помимо очерков о жизни учёных и разных архисложных открытиях, Женька умело писал короткую прозу, что являлось для Павла основным поводом зависти.

– Не без этого, друже, стараюсь, – завёлся хвастливо Женька, ослабляя узел короткого, тёмно-синего галстука. – Тут рассказ взяли в «Урал», у них и тираж, и ставка богаче. Правда, время тянут, да я подожду, не горит.

– Уважаю, а мне тесть недавно прямо сказал, не заделаю внука, не видеть мне кресло зав отделом. Говорит, фамилию свою пацану дам. Тактакишвили – типа княжеский род и продолжения – дело чести. Такие дела.

– Так у тебя жена-княжна, получается? – отмахнулся от вонючего дыма Женька, словно комара отгонял.

– Вроде того. – Павел добил сигарету глубокой затяжкой, сунул окурок в пепельницу. – Род их действительно древний, тесть как-то хвастался документами, а по коллекции его кинжалов оружейная палата нервно плачет в сторонке.

Осанкой, манерами и точёными скулами Карина и впрямь походила на царицу Тамару, правда, из-за невысокого роста отлитую в миниатюре. В институте, холодный взгляд её золотистых глаз вызывал у однокурсников трепет, пацаны стеснялись заговорить. А вот Паша с его метр восемьдесят и кудряшками выглядел богатырём, она подошла с каким-то дурацким вопросом, и он принял это за знак.

Притянулись, встречались, гуляли, всё, как обычно, и, может, немного больше. Неожиданно выяснилось, что маленькая княжна беременна. Паша подрастерялся, столь резкого поворота не предполагал, да и по времени не выходила беременность. Он знал про отдельную квартиру Карины и слышал про папу и древность рода. Прикинул, сколько будет сам пробиваться по жизни, ни братьев, ни сестер, ни родителей, тетка на Урале, в богом забытом городке, откуда сбежал после десятого класса. И он решил, хватит с него общаги, не он – удача нашла его. И согласился стать и отцом, и мужем. Карина познакомила его с родителями, и Павел сразу понял, Ревазу Рустамовичу он не понравится никогда. Тесть напоминал горного духа из грузинских сказок, мохнатые чёрные брови, волосатые руки, кудри, открывающие плато лысины, сверкающий взгляд, у Карины такой же, в отца. Образ дополняла должность при Министерстве и отсутствие такта.

– Тестя твоего помню, неприятный товарищ, – Женька откусил клешню рака и утёрся салфеткой. – Только в чём проблема, забацай жене пацана, делов-то на рубль. Не пойму, чем ты расстроен?

Открывая Женьке причину, начинать следовало с начала времён, а как расскажешь другу про ненасытную до секса супругу, мало ли что подумает. Засмеёт ещё. Другие о подобных женщинах только мечтают, чтобы как по расписанию – два раза в день, а в выходные, когда дочка оставалась у деда, Карина готова не вставать из постели.

И поначалу Паше нравилась её обжигающая страсть, через пару лет выдохся, потом роды, и в наплывах лишнего веса смазалась утончённая фигура супруги, а его интерес улетучился к тому времени, словно спирт на ветру. Паша научился увиливать от мужских обязательств и увлёкся писательством. Было сложно, поиск материала про инквизицию и Испанию, страну далекую и неизвестную, требовал времени, и утро каждой субботы он посвящал библиотеке, листал художественные альбомы европейских музеев и выписывал в тетрадь интересные факты. Раз в месяц ходил в Исторический и Третьяковку, рассматривал одежды людей и убранство домов, делая зарисовки, чтобы не забыть мелочей. На работе вчитывался в «Железного короля» Дрюона, взятого напрокат у Женьки, вздыхал, охал, краснел и судорожно заносил в блокнот повороты сюжета, острые, точно бритва, ходы основных героев. План собственной истории выстраивался со скрипом, но мало-помалу наливались силой характеры персонажей, закручивался пружиной сюжет.

Если бы не домашние хлопоты, возложенные супругой, Павел закончил бы раньше. Но уборка, продукты и Лия лежали на нём, как земля на спине трёх слонов в представлении древних индусов. Вечером приходила Карина и тащила его в спальню. После декрета она вернулась в отдел Информации при министерстве отца, и Павел шутил (исключительно Женьке, конечно), что от супруги попахивает керосином и парфюмом выбритых пилотов международных рейсов, необъяснимый и неповторимый флёр.

Ближе к ночи, когда домашние успокаивались и засыпали, Паша закрывался на кухне и засиживался допоздна, а войдя в клинч с идеей, порой до рассвета.

В редакции великодушная машинистка Нина Павловна переносила его каллиграфический почерк в печатный формат. Такса была известная, Павел обходился коробкой «Золотой Нивы» и бутылкой шампанского ежемесячно. Он предполагал – текст Нине Павловне нравится, не раз намекала – есть кому показать, когда Павел завершит рукопись.

Теперь и показывать нечего. М-да. Он выбежал тогда на улицу, полуголый, как был в тапочках, майке. Собирал с деревьев мокрые листки, вылавливал из луж, казалось, природа рыдала с ним обильным, осенним ливнем. Что-то собрал, текст расплылся, не разобрать, он выкинул всё в помойку.

– Короче… Ты слышал про импотенцию?

Женька осёкся. Отставил обсосанную клешню и присвистнул.

– Да ладно, у тебя на жену не стоит? Охренеть. Ещё с кем-то пробовал?

Павел икнул, про других не могло быть и речи, да и как это, стыдно подумать.

– Паша, ты как школьник, ей-богу. Есть у меня на примете одна девка, блондиночка в теле, всех забот на десятку. Могу познакомить.

Павел поморщился, пугала не десятка, которой попросту не было, а сам подход, представить «это» с другой женщиной он не мог и почувствовал, сейчас его вырвет. Женька хлопнул дружески по плечу.

– Ладно-ладно, взбледнул прям с лица, будто на сторону никогда не ходил, глотни-ка пивка, что ты, я же не в бордель тебя приглашаю.

– Не ходил, – честно признался Павел. – Не представляю, что это, и не хочу.

– Ладно, забыли. Давай, за твоё здоровье.

Звякнули бокалами, выпили, распотрошили по раку.

– Может, тебе к врачу, анализы, кровь там сдать, мочу? Назначит доктор диету, больничный, массаж простаты опять же, взбодришься. И с Кариной наладится, наверняка это лечится.

– Массаж чего, прости?

– Простаты, друже.

Женька хмельно улыбнулся, и сгибая перед носом Павла указательный палец, на ухо объяснял, что и чем будут массировать. Паша непроизвольно сжал ягодицы, от предложения передёрнуло.

– Ох, ё-моё. Да охренеть. Не, подожду, может, само пройдёт.

– Ты дурак, Паша, как пройдёт? Это не похмелье, когда сожрал два аспирина и на работу, тут подход нужен. – Женька растрепал густую шевелюру ладонью. – Есть мыслишка, слышал я про одну бабку в Пензенской области. В деревне живёт, Телетино, Телешово, тьфу, сука, ну что с памятью стало. Телешовка – деревня, во, вспомнил. Колхоз «Красный путь», у меня в записной, если что, записано, и даже фамилия председателя есть. В общем, ведунья бабка, а можно сказать, и ведьма, хотя кто в них верит, мы же не дети, главное – результат, и значит, по херу, врач она или кикимора.

Он заговорщицки хмыкнул в кулак.

– Излечивает от любой хрени, заговоры наводит и прочую тень на плетень. Короче, тут ехать-то, вечером в поезд – утром на месте. Езжай, она и берёт недорого. Заодно статейку накатаешь про сельский быт, хватит чужое править, пора на новый уровень выходить.

Женька хлопнул ладонью о стол, бокалы с пивом подпрыгнули, выплёскивая белоснежную пену.

– Чёрт, как забыл! Двадцать третье февраля на горизонте, друже, даю наводку, в тех же краях живёт ещё одна бабка, лётчица-ветеран. Я как-то на 9 Мая, в сквере у Большого наткнулся на милых старушек. Одна запомнилась, разговорились, боевая женщина, в «Ночных ведьмах» сражалась, биография у неё интересная. Вот ведь сложилось, накатаешь очерк про лётчицу, тема профильная, ведь так? Ручаюсь, на первой полосе материал пойдёт, и от хвори избавишься, и материал привезёшь. Заряди шефа на командировочные, объясни, так мол и так, ветераны – дело святое!

Идея показалась Павлу заманчивой, было откровенно скучно править чужие статьи о значение воздушного транспорта и небритых лётчиках заполярья. Он тоже писал, и пару удачных статей главред обычно размещал на третьей полосе, среди заметок о ремонте взлётных полос Бакинского аэропорта и таблицы допустимых габаритов грузов Аэрофлота. Без фонарика не найдёшь. М-да, и всё же успех.

– Это мне Кулешов тему раскрыл, – продолжил бравировать Женька. – Профессор-историк, я о нём материал делал для Академии. Так у него секретарша забеременела, а товарищу седьмой десяток, простите. Он и адресок оставил, я посмотрю в записной, позвони в понедельник.

Паша позвонил Женьке в субботу с утра. В понедельник уломал главреда и спустя три дня сел на ночной Москва – Пенза.

* * *

Встречающий явно запаздывал. Павел незамысловато пританцовывал, лёгкий чемоданчик прыгал в вязаных перчатках, бутерброды он съел ещё с вечера, три пачки сигарет бились внутри о пакет с трусами, носками и зубной щёткой. Он уже представил себя Мересьевым, с обмороженными ногами, тогда и ведунья ни к чему, сразу в больницу.

Старик ожесточённо раскидывал снег.

– Простите, – решился Павел, – можно мне на вокзале погреться чуток, запаздывает машина, а мороз-то приличный.

– Что ты, мил-человек, делегация какая, автомобилю за тобой посылать. Приедуть, сугроб нонче глубокий. А вокзал, так он, паря, в восемь откроется, не дозволено раньше.

Дежурный воткнул лопату в снег, прислушался, в предрассветной тишине гудел товарняк.

– Ты вот что, иди на дорогу, ежели встречают – туда подадут. Вона, тропинка.

Тропу замело, пришлось пробиваться сквозь пухлый сугроб, Павел чувствовал, ботинки полны снега, но ничего поделать с этим было нельзя, зимние развалились, новых не прикупил, обходился чем есть, от дома до редакции на метро три остановки.

Ещё из-за деревьев увидел лошадку, и сердце радостно ёкнуло, будто сместился во времени, предполагал, грузовик приедет, на худой случай – трактор, но лошадь?

Савраска, почему-то подумал.

«Сесть на савраску да поскакать на луга, где сено косят», так писал, помнится, Гончаров.

За лошадью стояли запорошённые снегом дровни. Мужик в валенках без галош, в полушубке и шапке набекрень, что придавало ему залихватский вид, потягивал беломорину.

– Почти вовремя, сигай, москвич, а то занесёт дорогу, вишь, как валит. Аккуратненько тута садись.

И махнул рукавицей на присыпанное снежком сено. Поверх лежал здоровенный, будто на великана, тулуп и пара валенок, размера, верно, сорок пятого.

– Доброе утро, не замёрзну? – поинтересовался Павел, закидывая чемоданчик в сено.

– Да куда там, завернись в тулуп, валенки вона, два часа и на месте.

Павел завалился в сено, что сохранило ещё будоражащий запах лета.

– Колян меня зовут, ежели что, – представился запоздало возница, запрыгнув на дровни, – ты по какому случаю к нам? Не помню у председателя таких родственников.

– Я не родственник, по делу я, корреспондент.

– А, ну значит к Дарьюшке на постой, тады прибавим.

Ехали долго. Савраска хрипел на подъёмах, путался в снежных завалах, Колян поругивался, спрыгивал, брал коня под уздцы. Ни единой машины не встретили на просёлке, ветер ворошил сено, игрался с одинокими кустами на белых полях, возница разлёгся поперёк дровней, молчал, прикрывая от секущего снега лицо.

Павел пригрелся, ступни покалывали, отходили, и он вспомнил оплывшую фигуру Карины в кружевной ночнушке в просвете кухонного проёма, тон, не допускающий возражений:

– Ну сколько ждать ещё, первый час уже, бросай свою писанину, мне вставать рано.

Надо было пойти. Перешагнуть через «не хочу», не переломился бы, рукопись могла подождать, и отпала бы необходимость тащиться в глухомань в такой холод.

А он не пошёл. Испугался, что опять будет краснеть в тишине лунной ночи, краснеть, что ничего не выходит, краснеть и злиться. Паша не знал, куда подевался мужской азарт, так легко возникающий в институтские годы, когда только взгляд на стройную фигуру разгонял кровь, приводя в движение достоинство.

Ощущение, будто сексуальная сила в какой-то момент перетекла в энергию мысли, литературную, которой не боялся отдаться полностью. Он жил той энергией, жил своими героями, разговаривал с ними, словно те были рядом, чувствовал их голоса и мысли. Однажды поделился ощущениями с Кариной, представил героев и изложил сюжет. Тикали часы на стене узкой кухни, отдавая набатом в его голове, на плите закипал кофе, жена терпеть не могла растворимый, перелила ароматный напиток в кружку, присела напротив.

– Писал бы про Великую Отечественную или детектив какой, а не ахинею про инквизицию и костры, – Карина отпила кофе и хмыкнула. – И потом, где ты читал, чтобы ведьмы пытались людям помочь? Это противоречит канонам жанра – ведьмы лишь вред несут, за то их и сжигали. У тебя же всё наизнанку. Как говорил Станиславский – Не верю.

Он не обиделся, подумал, зря душу излил раньше времени. Карина не ценила его как журналиста, и статей его не читала, он знал. С недавних пор не ценила как мужа, и вообще-то поделом, что уж говорить про писательство. Доказать правоту он мог только книгой, в твёрдом переплёте с его фамилией на обложке.

Теперь не судьба.

Он попытался вспомнить, когда начались напасти со здоровьем, должны же проявиться симптомы, ну кроме злости на жизнь, усталости, недосыпа и прочего. Нет, не нащупал точки отсчёта. Не обнаружил…

Разбудил его зычный голос, Колян с кем-то здоровался.

– Дарья, душа моя, Михална, москвич к тебе, принимай гостя.

Они стояли у домика под чёрной рубероидной крышей, дымила чёрным труба, два окна, терраска в стекле. Невзрачный, серенький, Павел встречал такие в Балашихе, в них жили отставные военные, в народе дома называли «финскими», казалось, снаружи они обиты плашками из-под старых армейских ящиков.

– Никола, Николай, ты лошадку запрягай, Скоро праздник твой, помнишь – Никола Студеный, смотри, неделя осталась, самогоном запасся? Зайду не ровен час, – на крыльце улыбалась миловидная женщина в стёганной телогрейке, белые валенки до колен сливались с подмёрзшей доской.

– Как пионер, Михална, всегда готов, и самогона хватит, заходи, ежели что, – отшутился Колян и шепнул Паше, помогая выбраться из дровней. – Слышь, москвич, валенки проси у Михалны, я свои заберу, замёрзнешь на хрен в своих штиблетах.

Дарья Михайловна оказалась на редкость говорливой, засыпала Павла вопросами, попутно показывая полутёмную комнатёнку с грязным окном и тремя кроватями под серыми, будто казарменными одеялами. Порадовала жаркая печь с кусками чёрного угля на железном листе, не замёрзнет. За перегородкой нашёлся умывальник с ведром талой воды, отхожее место на улице, Ну и ладно, подумал Павел, на два дня сойдёт, на гостиницу он не рассчитывал.

Сельсовет, как объяснила Дарья Михайловна, ставя на печь мятый чайник, туточки рядом, три дома по улице, председатель к обеду заявится.

Павел, запросив валенки, выпроводил суматошную Дарью, примостился к печке, вытянул ноги и задремал. Снилась Карина, бегущая по цветущему саду, без лифчика в белых трусах на мокром от воды теле (наверно, они купались). Супруга на глазах превращалась в тёщу, колыхался в складках живот, над сморщенной шеей навис второй подбородок. Она звала его почему-то шёпотом и по имени-отчеству.

– Пал Андреевич, ну давай же, не прозевай своё счастье.

Он сидел под яблоней, оглушённый, без трусов, и мокрое хозяйство его беспомощно свисало кульком.

– Пал Андреевич, просыпайся, голубчик.

Дарья трясла за плечо, заслонив единственное окно.

– Председатель на месте. Ждёт.

Пока топали по заметённой тропе вдоль деревни и Павел разглядывал домики, спрятавшиеся под снегом, проплыли две женщины в полушубках, расшитых зелёной ниткой, в узоре угадывались листочки. Промчалась, обдав Павла весёлым гомоном, ребятня с санками. Ему хотелось расспросить про ведунью, Женька позабыл написать имя, но Дарья не закрывала рта, тараторя про местный быт, и Паша сконфуженно молчал, будет ещё время, вечерком, или, может, с утра.

Председатель, щуплый мужик с испитым лицом в оспинах, отметил командировочный лист, и будто вспомнив, что не по его душу, растёкся в улыбке.

– Ждали, а как же. Предупредили Зинаиду Ивановну, она в почёте у нас, грудь в медалях а, ага. Ве-те-ран.

Последнее председатель произнёс нараспев, а Павлу показалось, с лёгкой завистью.

– Бухгалтершей работала, пока зрение не испортилось, а-ага, на пенсии отдыхает.

Перед отъездом Павел ничего не успел посмотреть про знаменитый полк, сейчас одолевало любопытство, может, Зинаида Ивановна и есть та ведунья, неспроста она всплыла в Женькиной памяти, «ночные ведьмы» опять же, может, чего напутал, и бабки в одном флаконе, как говорится.

– Подскажите, это ведь она в полку «Ночные ведьмы» сражалась?

Председатель передвинул бумаги, поправил телефон на столе, и не зная, чего ещё поведать высокому москвичу в холодном, не по погоде пальто, вздохнул.

– Все они ведьмы, бабы-то, а-ага, в сопредельном смысле. А Зинаида в Заречном проживает, пятый дом от моста, слева. Дарья проводит. Можете прям сейчас наведаться, пока бабка в памяти. Хотя опять же, предупредили.

В Заречье отправились после обеда. Дарья принесла баклажку подмёрзших щей, разогрела, и он, не торопясь, выхлебал глубокую тарелку, покурил у печи. Собрался.

Дорога скользила крутым уклоном, детвора раскатала край до зеркального блеска, внизу распластались домики в пелене снега. Павел с Дарьей аккуратно спускались по вырубленным ступеням, чтобы не соскользнуть в стайку детворы внизу. Обошлось.

Изба Зинаиды Ивановны Павлу понравилась, подумал ещё, будто из прошлого века, приземистая, бревно в две ладони, от времени потемневшее, лет сто ещё дому стоять.

В сенях встретила девушка в лёгком платье, с рыжей косой до плеч, с пышной не по годам грудью. Павел удивился, вот красавица, внучка, наверно. Девушка молча кивнула, и он робко промямлил:

– Здрасьте.

Дарья не проронила ни слова.

Возле печи, где шипела сковорода и посвистывал весело чайник, хлопотала женщина, про которых в народе говорят «баба в три обхвата». Вытирая крупные ладони о фартук, она представилась Валентиной, соседкой и приятельницей Зинаиды Ивановны со школьных времён.

В горнице пахло блинами и крепким табаком. Дарья, представив московского гостя, тут же раскланялась, отмахнулась от чая, поспешила по своим деревенским делам. Он повесил пальтишко, положил на стол блокнот для записей, авторучку. Захотелось курить.

Бабу Зину, лейтенанта в отставке, Павел представлял себе немного иначе; рослой, с волевым лицом, гордой осанкой и строгим голосом, не принял в учёт, что лётчице восьмой десяток. Она застыла на лавочке возле окна, отбросив ситцевую занавеску. Седые волосы собраны в аккуратный пучок, складки морщин изрезали худое лицо, словно ножи, белый платочек на шее. Зажав жёлтыми пальцами папиросу, она безучастно скользила взглядом по заснеженной улице. Интереса к гостю баба Зина не проявила.

Девушка присела в тёмном углу, ближе к печи, положила голый локоть на спинку дряхлого стула, с интересом наблюдала за Павлом.

– Меня Зиночкой кличут, почти родственница, вы не обращайте внимания, мы тут в некотором несогласии который день пребываем.

Паше понравилась её естественность, живость, немного старомодным выглядело кремовое на бретельках платье, будто его обладательница вошла в избу с лета, разгорячённая жарким июльским днём, вон и подмышки пятном пошли. И боса, хотя Павел чувствовал, как поддувает с пола, несмотря на толстые половицы.

Баба Зина затягивалась папиросой, выдыхала на оконце, дым окутывал стекло, убегал вверх, расползался по низкому, в трещинах, потолку.

– Недомогание у Зинаиды случилось, перед вашим приходом войну вспоминала, – пожаловалась Валентина, – Вы присаживаетесь, у неё всегда так, полистает альбом с фотографией и сиднем полдня сидит. Хоть выбрасывай этот альбом проклятущий. Теперь жди, пока отойдёт. Вы поешьте блинов, как вас там – Павел? Красивое имя, ешьте, ешьте, пока из печи горячие, я вам чаю налью.

Свободной ладонью баба Зина теребила край кофты, купленной, видимо, в городе, нарядной, в синюю крупную клетку, и Павел с трудом мог представить эту хрупкую женщину за штурвалом военного самолёта.

– На боевом вылете она, теперь ждите, когда отбомбит, – шепнула из своего угла Зиночка, неодобрительно посмотрела на толстуху и дурашливо показала язык. Павел догадался, что язычок, узкий и нежно-розовый, оголяющий ровные зубы и подчёркивающий плавность губ, предназначался ему. Совершенно некстати вспомнились слова Женьки: «С другими не пробовал, если на жену не стоит?».

Павел покраснел. Приятельница меж тем подложила ему блинов и покосилась на ветеранку.

– Эх, судьба-судьбинушка, в самолёте горела наша Ивановна, а самолёт деревянный, вспыхнул, как спичка.

– Теперь подождите, – прервал её Павел, понимая, что нашёл «архивный» источник, и его надо выкачать досуха, до последнего слова, пусть и придуманного.

Он, отодвинув блины, взялся за авторучку:

– Запишу за вами, вдруг пригодится.

– А летали они без парашюта, чтобы бомб уложить побольше в кабину. В болото планер воткнулся и сгорел враз, деревянный же. До сих пор Ивановна по ночам кричит, штурмана своего спасает, погибла та девка, молодая совсем. Эх, горюшко.

Валентина не умолкала, он торопливо заполнял страницы, Зиночка откровенно скучала, – Семьсот боевых вылетов у Ивановны, запишите, а героя не дали, несправедливо, как вы считаете? Тонула раз в Польше, в самом конце войны, в Вислу свалились. Ночью, вы представляете, эскадрилью накрыл Мессершмитт.

– Не эскадрилью, – зевнула котёнком рыжая Зиночка. – звено, сколько раз повторяю, никак не запомнишь. Три самолёта – это звено.

– И полетели они над водой, низенько так, чтобы не приметили фрицы, – соседка повела пухлой ладонью над столом, показывая москвичу, как низко летел самолёт бабы Зины. – а задание – мост взорвать. И тут немцы на Мессерах, и наши девочки направили самолёт на мост, а сами прыгнули в реку, вы представляете, ночью и с высоты в воду. Самолёт врезался, мост – тю-тю, и задание выполнено. Героиня.

Валентина раскраснелась, с открытого лба скатилась капелька пота, глаза заблестели. Павлу уже казалось, будто она сама прыгала с самолёта.

– Партизаны их вытащили, переправили через линию фронта. Эту историю я на встрече ветеранов подслушала, Ивановна как-то в Москве собиралась и меня прихватила, вроде как за компанию. Вот мы два дня просидели возле Большого театра, заведено так у них. Много чего услышала, оттуда истории. Так, два ордена Зинаида с войны привезла, медалей не перечесть, пулю в бедре и контузию. Эх, – она оттёрла пот со лба полотенцем, – посмотрим, может, чего дополнит, когда отойдёт. Надолго вы к нам?

– Только не говорите, что на два дня, вам следует задержаться, посмотреть, как Масленицу на деревне гуляют. – шепнула Зиночка из угла, кокетливо поправляя вырез.

– Да нет, что вы, – будто испугался Павел и снова покраснел, в голову полезли чудовищные по своему обнажённому смыслу образы Зиночки. – Я именно на два дня, о боевом опыте Зинаиду Ивановну расспросить, что чувствовала, чего боялась, кого любила? Статью к двадцать третьему февраля выпустим, на первой полосе пойдёт, главред обещал.

Он отодвинул блокнот, хотелось говорить и говорить, заглушить в голове непристойный хаос образов, не будоражащий плоть и потому неприятный. Валентина сдвинула сковороду, закрыла жаркую печь заслонкой.

– Ну и ладно, и хорошо, два дня – немного, успеете исполнить, чего задумали.

Павел вздрогнул, плеснул кипяток на ладонь, она мысли его читает? Он затряс обожжённой рукой, задул на неё второпях.

– Осторожнее, кипяток же, – Валентина подала ему утирку цвета несвежего молока. – До вас из области приезжали, с Наровчат из газеты, мелкий такой мужонка, на председателя чем-то похож, так тому повезло, тетрадь толстенную исчеркал. Ивановна две ночи с ним исповедовалась.

Валентина прошла к бабе Зине, забрала из сморщенных пальцев папироску, поправила кофту, – Гостевал с Пензы писатель, с колбасой приехал брать репортаж, «Сервелат» называется, сам её под водочку и умял. И свалился прям тута. Так и не дождался истории, сорвался на третьи сутки в ночь на поезд, будто псы искусали, чемодан забыл, вот ведь дела, да, Зин? Помнишь писателя, Фёдором звали, башкой шарахнулся о перекладину.

– Мерзкий мужик, доброго слова не стоит, нечего и вспоминать. – обронила обиженно Зиночка. – И поделом ему.

Ветеранка молчала, не отрывая взгляда от окна, за котором мело, гудело и не видно было ни тропы, ни кустов у ближайшего дома. Соседка вернулась к печи, бросить окурок.

– Давай закурим, товарищ, по одной, – запела вдруг Зинаида Ивановна глухим скрипучим голосом, похожим на звук старого патефона. – Давай закурим, товарищ мой.

И вдруг ткнула в пустоту комнаты дрожащей рукой:

– Эту зачем пустили?

– Ох ты, боже мой, не по нраву она Ивановне, – всполошилась соседка, отодвигая толстым задом скамью и замахиваясь на Зиночку полотенцем. – А ну, брысь отсюда, бесстыжая.

«Надо же, словно кошку гонит, – удивился Павел, противостояние родственных душ показалось забавным, он задумался. – А что, собственно, могли не поделить героическая лётчица Зинаида Ивановна, летающая в тумане собственной памяти, и молоденькая Зиночка, по сути её внучка, откровенно скучающая по мужскому полу в отдалённо стоящей деревне?».

– Как пробирается, не пойму. Блинов вот предлагала сегодня, – Соседка подошла к Зиночке, пригладила её гладкие, точно медь, волосы. – Не хочет блинов-то, крутит хвостом. Говорю, не тревожь старуху. – фырчит. Ивановна не привечает её.

Зиночка, прикрыв глаза, замурлыкала, изогнула узкую спину, старательно изображая кошку. Соседка вернулась за стол, грузно опустила на лавку тяжёлое тело.

– Гоню, она ни в какую, уйдёт в сени, да я пожалею, холодно там, замёрзнет.

– Себя пожалей, дурища. Прожила жизнь с чужими сказками, свою не сложила, – Зиночка зевнула, – Заканчивай уже, да и топай к сваму дому.

– Эту зачем пустила? – заорала страшным голосом прославленная лётчица, не поворачивая седой головы.

Павел вздрогнул. Валентина перекрестилась на образа. И только сейчас он разглядел в красном углу справа от себя потемневший лик на иконе. Зиночка на стуле прыснула в ладонь, точно ребёнок.

– Ты гляди, отбомбилась Ивановна, на запасной возвращается.

– В-о-н, – отчеканила баба Зина, сложив в кулачок фигу. – Пошла вон!

Соседка наложила сложенными в щепоть пальцами крест на груди.

– Во имя отца и святаго духа. Ишь разошлась. Обычно так и бывает, закурить просит, значит, скоро в сознание вернётся. – Валентина бегло перекрестила и Павла, вытягивая ладонь, похожую на переспелую грушу, где под кривыми ногтями чернела грязь. – Во имя отца и святаго духа. Я вам этот альбом проклятущий с собой дам, фотографии с военного времени, немного, но, может, чего отыщете интересного. Одолел меня этот альбом, ей-богу.

Она засуетилась, хватаясь за чайник, чтобы освободить место, сдвинула тарелки с тонкими кружевными блинами.

– Пошла вон. – Зинаида Ивановна притопнула ножкой в коротком, по щиколотку валенке. – Вон. Все пошли вон.

Моргнула одинокая лампа под потолком, в окно сыпануло снегом. Тучная соседка икнула:

– Вы извиняйте, товарищ москвич, но пора на покой Ивановне, С утреца заходите, милости просим, к завтрашнему отойдёт. Истинный крест, отойдёт, да нараскажет историй, не успеете и записать.

Павел посмотрел на рыжую Зиночку, что тёрла розовой пяткой лодыжку, и ему остро захотелось до уютного финского домика, до разговорчивой Дарьи. Он заспешил, позабыв про альбом, торопливо натягивая пальто, не попадал в рукава. Зиночка поплыла по избе следом.

– Провожу вас, темно на деревне, заплутаете не ровён час.

Павел выскочил в густую зимнюю ночь, и валенки провалились в глубокий сугроб. Намело. Не единого фонаря, лишь луна моргала сквозь рваные облака. Он повернул налево, торопливо зашагал в сторону горки, мороз отрезвил, но тревога не покидала, кого гнала из избы лётчица?

Вспомнил про Зиночку, что обещала проводить, и застыл – вот у кого он спросит про ведунью. С молодёжью проще найти общий язык, весёлая она и красивая, небось комсомолка. Паша услышал нежный скрип снега под быстрым и лёгким шагом, подумал, вот она, догоняет, и обернулся.

В летнем платье, ладная фигура Зиночки остро диссонировала с погодой, босые ноги зарывались по щиколотку в снежную пудру.

И Павел побежал. Быстро, как только мог.

* * *

Он бежал шустро, шапка норовила свалиться. Чувствовал, как свитер липнет к спине, набухли влагой подмышки. Давненько не проводил такой кросс, да ещё в горку. До вершины оставалось немного, а там его домик, фонарь, сельпо, Дарья в конце концов, люди.

– Да стой же, дурашка московский, не пыхти, знаю, зачем ты здесь.

Голос сладкий, обволакивал точно мёдом, вяз в ушах, обладательница его, словно не взбиралась по снежным ступеням, а всё ещё вещала из угла тёплой избы. Вот дурак, как он не догадался. Павел соскользнул со ступеньки, упал, выставив вперёд руки, ладони обожгло, вывалился из кармана блокнот, исчез в сугробе. Господи, уже видна крыша дома, деревья в снегу, кривые столбы и одинокая лампа сельпо.

Цепкие руки схватили его за талию, дёрнули вниз, и он покатился, перевернувшись на спину, по раскатанной ребятишками наледи. Зиночка заскользила следом, взвизгивая от удовольствия. Павел воткнулся в сугроб, вздымая фонтан белых брызг, Зиночка налетела следом, и жаркое тело её (вот ведь странно, мороз же) навалилось сверху, и влажные, точно после купания, губы жадно впились в его раскрытый для крика рот. Рыжие волосы спрятали их лица от любопытной луны, он ощутил запах луговых трав, мяты, соломы и радости. Провалился в её объятия, почувствовал прилив сил и желания. Желание стало огромным, вздыбилось в брюках и требовало свободы.

* * *

Могучая рука потянула его из сугроба. Павел присел, разлепил глаза, вот ведь чёрт; пальто нараспашку, ремень болтается, брюки расстёгнуты, шапки нет.

В свете луны разглядел белые валенки – Дарья, вот так встреча, откуда? Она склонилась, помогая ему подняться.

– Вроде не пьяный. Ты как забрёл сюда, Пал Андреич? Дом твой в другой стороне.

Он застегнул брюки, боже, как неудобно случилось. Дарья выглядела встревоженной, но милой, заботливо отряхнула с его пальто снег, подхватила под руку.

– Ну пошли, товарищ корреспондент, а шапка-то где, у бабы Зины забыл? Ну завтра вернёшь. Повезло тебе, Пал Андреич, что у мужа своего задержалась, а то бы замёрз ты не ровён час.

Павел удивлённо моргнул, – Как это, задержалась?

– В разводе мы, два года почти, а всё как родной. Пьёт третьи сутки, зараза, бардак у него прибрала, самогон отняла, домой уже шла, тут смотрю – ты в сугроб падаешь. Или спешил к кому?

– Не, не знаю, не помню. Подожди, подожди – хорошо, задержалась, а как дети, одни дома?

По его представлению Дарье около тридцати, замужем, ну пусть и в разводе, ну детки должны быть, без вариантов.

Она отвела глаза, будто смутилась.

– Нету детей, потому разошлись.

Павел кивнул, саднило горло, точно болел скарлатиной. Чернел покосившейся дом, узкая тропка к потемневшей двери едва расчищена, в снежном навале остался след от его фигуры.

– Плохой дом, – потянула его в сторону Дарья. – Не пойму, как тебя сюда занесло? Пойдём, время позднее.

Он оглянулся, почему плохой, чем? Состояние будто с похмелья. Спать, спать, устало шептал мозг. На гору карабкались с Дарьей паровозиком, словно дети. Павел ввалился в дом, Дарья передала бутыль мутного первача, и он залпом выпил гранёный стакан и бухнулся спать. Сон накрыл мгновенно, как одеялом.

Зиночка появилась из ниоткуда, извинилась и, спустив бретельки, скинула платье. Он знал, что под ним гибкое, молодое тело, налитое соком жизни. Догадался, она и есть та ведунья, в этот раз язык её отдавал копчёным привкусом.

С его мужской силой полный порядок, на нём бесцеремонно устроилась Зиночка. Павлу стало неловко, вроде как изменяет жене, пусть понарошку, во сне, но движенья Зиночки совпали с ритмом сердца, и тело его пробил от затылка до пяток озноб. Он салютовал и чувствовал, как падают с неба звёзды.

И тут боль. Председатель с испитым лицом ив коричневой мантии инквизитора бьёт Павла доской по лбу и кричит: «Ты кого поимел, дурак московский? Ведьму рыжую поимел, вы же теперь заодно – и гореть вам на пару. Колян!».

Зиночка визжит, и возница Колян в рясе крутит ей руки верёвками и, торопясь, обливает оставшимся самогоном обитую фанерою комнату. Вытирает ладони о полотенце и кричит весело председателю – Поджигай.

Председатель вылавливает из печи кусок угля кочергой. Самогон вспыхивает, пламя бьётся о потолок, и тело Зиночки в свете огня кажется бронзовым. Павел вспомнил схожую сцену, в его романе сжигали ведьму, в охотничьем доме на пару с главным героем. И молодой «искатель приключений и ловелас» выбил стулом окно, спасая их жизни.

Павел подхватил Зиночку на руки, огонь лизнул стену дома. Она вытащила из спутанных волос узкий гребень, стальной, с гравировкой старинной вязью, провела пальцем по зубьям, прошептала что-то на каркающем языке. Зачесала гребнем его кудри, которыми гордился больше, чем ростом.

– Зачем? – прошептал он.

Она улыбнулась.

– Хочу перед смертью видеть тебя красивым.

Завыл, беснуясь, огонь, и Павел ломанулся в окно, круша телом горящие ставни.

* * *

Паша проснулся. Он сидел перед печкой, закутавшись в простыню, чёрные от сажи руки изгваздали серую ткань, кочерга в стороне, на куске жести дымился уголь. На правой ладони с удивлением разглядел пятно ожога. Потрогал лоб, в волосах никакого гребня не было и в помине. Тьфу блин, вот так сон, будто в собственную книгу попал, ведьмы, костры, инквизиция. Только как объяснить член, торчащий гвоздём из трусов. Выздоровел, получается, излечился?

С утра прибежала Дарья. Розовое с мороза лицо выглядело обеспокоенным.

– ЧП у нас, Пал Андреич, пока ты спал – дом сгорел. Тот самый, возле которого ты ночью упал. А старуха поначалу спаслась, будто мячиком её из окна выбросило, а лет ей за девяносто. Скорой, правда, не дождалась, машине из Наровчат сутки ехать, по такому-то снегу.

Павел поёжился, прошёлся по комнате, пол натужно скрипел под ботинками, в доме он их надевал вместо тапочек.

– А как звали старуху?

– Зинкой-кривой кликали, нога короче другой, ходила – прыгала, точно галка.

Дарья присела на единственный стул, по-простому сказала, без злости.

– Ведьма она, все на деревне знали, дом стороной обходили, сглаза боялись.

– Так… Подожди, – заволновался Павел, замерев у окна в попытке расставить события и персонажей в хронологическом порядке, освободиться от путаницы. – Хорошо, а девица, что встретила нас в избе Зинаиды Ивановны, ну при входе, в сенях. Молоденькая в летнем платье. Я с ней поздоровался, а ты мимо прошла. Я ещё подумал, может, вы с утра виделись? Эта внучка Ивановны, или кто?

Дарья заморгала, сжала кулаки, словно подмёрзла.

– Какая внучка? Баба Зина и замужем-то не была. Ты же с кошкой здоровался. Я тогда удивилась, думаю, сердечный какой мужчинка, животных привечает, заботливый.

– Ох бл*…

– Э… да тебя Зинка-кривая охмурила, ты, как перед домом её оказался, помнишь? Ничего из рук у неё не брал? Говорят, не к добру это.

Павел пожал плечами, интересно, если поменять знаки препинания и интонацию, может, получится иное; говорят – не, к добру это.

Так ему больше нравилось, всё делается к добру и не иначе, именно по этому принципу жили герои утерянного романа.

Какая-то мысль ворочалась, всплывала и таяла, он никак не мог вспомнить, что именно собирался сделать, что за дела остались в странной деревне, незавершённые, а сердце подсказывало, что ещё и не начатые.

Ах да, председатель. Он вдруг подумал, надо пойти в сельсовет, снять официально домик до лета. В Москву возвращаться не имело смысла.

Павел достал чемодан, хранил там обратный билет и паспорт, между страниц лежали двести рублей для ведуньи, ему на первое время хватит. Он откинул крышку и замер, поверх красовался гребень. Павел провел по зубьям ладонью, вот и ответы, спасибо, Зиночка. Или Зинка-кривая, или баба-Зина, как там правильно?

Нет.

Паша вытащил деньги, сунул в карман и захлопнул чемодан. Только Зиночка, и не иначе. Других он не знал.

Павел взглянул на Дарью, тогда что, исполняй намеченное, вот добрейшая женщина, глаз коричневый, как у цыганки, грудь высокая, как любил, аккуратная коса за спиной. А мягкий, окающий говор, проливает тепло в каждом слове.

Он присел перед ней на колено.

– Слушай, Дарья, я тут подумал, может, какой дом продаётся в деревне, а? Решил, поживу на природе до лета, роман перепишу, надоела московская суета.

– Так у меня поживи, – пробормотала, смутившись, Дарья. – Комната свободна, стол имеется, лампа. Нам мужики, сам понимаешь, ох как нужны.

И радостно на душе его стало, день за окном заиграл. Целуя её, он подумал, Карине телеграмму отправит, попросит прощенья, а там поглядим до лета, а может, развод.

Да ну всё к черту, лечу

Она любила называть себя Машенькой, обожала пионы, йогу и Набокова. Цветы выращивала с мамой на участке за Дмитровом, йогу практиковала по вторникам в зале на Мосфильмовской, Набоковым наслаждалась по воскресеньям, забравшись в уютное, подаренное ещё отцом кресло. В последние дни Машенька грустила. Близился день рождения. Ей грезились золотистый песок, пальмы на фоне моря, бокал «Мохито», – и рядом Дима, тянет текилу и всматривается в закат. Но нет, страх-каракатица напустил облако чернил и запятнал мечты. Страх мучил с момента смерти отца, и справиться с ним Машенька никак не могла.

Дима, брюнет из высотки напротив, каждый вечер выгуливал французского бульдога – Пьеро. Рассеянный взгляд, обаятельная улыбка, небрежная чёлка и завораживающий голос. Они столкнулись случайно, Машенька уточнила время. Намеренно. Её очаровал Димин голос, мягкий, бархатный, выделяющий паузы, скользящий от баритона к альту. Когда они говорили по телефону, Машеньке казалось, что она влюбилась не в человека, а в голос.

Встречались на аллее и шли, не замечая прохожих и времени. Дима оказался потрясающим рассказчиком. Когда он спускал с поводка слюнявого Пьеро и дополнял речь жестикуляцией, Машенька впадала в транс, близкий к оргазму.

Горизонт его историй оказался обширен: породы собак, страсти и похождения архитектора Шехтеля, неудачная любовь диакона Антония, методики развития полушарий, возникновения волн-убийц в океанах, – о чём только Дима не знал.

Сути историй Машенька не запоминала, плотный график встреч по работе напрочь выбивал все породы архитекторов и прочих мировых полушарий. К вечеру Маша вползала в квартиру, где бесилась от счастья Муся – болонка, подобранная на помойке, бросала в коридоре пакеты из «Азбуки вкуса», отвешивала на плечики чопорный костюм Марии Васильевны Шаповаловой, замдиректора консалтинговой компании «Свиридов и партнёры», влезала в джинсовую оболочку Машеньки и к восьми выскакивала на аллею, продышаться и послушать Диму.

Кольца на его правой руке Машенька не обнаружила, и это вселяло надежду. Её тридцатилетнее тело рвалось в бой, в плотный контакт, и кричало об этом ежедневно и ежечасно. Сколько там без секса? Считать перестала после ста пятидесяти. Морально она была уже готова пойти в секс-шоп и купить тот член в двадцать пять сантиметров.

Мозг охлаждала Катюха, через день звонившая из Новосибирска. Она выскочила за генерала, родила двойню не от мужа и снабжала Машу убедительными советами:

– Ты сдурела? Топай в бар, дёрни текилы – и сразу найдёшь пару предложений.

– Ты спросила, где он работает?

– Если пофиг, то действуй, чего ты ждёшь, климакса?!

Про личное Дима не рассказывал – может, не считал нужным или важным. Машеньке нравилось просто слушать и наблюдать. Предполагала, он художник или архитектор: кончики пальцев украшали разноцветные пятнышки. Она наблюдала за его губами, за тем, как нервно теребит поводок, как перебирает монетки, как старательно обходит листья на дорожке. По марке сигарет и китайским кроссовкам сделала вывод, что зарабатывает, вероятно, не много, и это не тревожило: она получала достаточно, с учётом всяких там премиальных.

Катюха достала, и Машенька задала злополучный вопрос о работе. Дима курил и молчал. Придумывал или подбирал род занятий – она не понимала. Поймала взгляд синих глаз и поплыла.

Он отшутился.

– Помнишь фразу из «Иван Васильевич меняет профессию»? Я артист, и фамилия моя слишком известна, чтобы её называть.

– Так ты артист! – удивлялась Машенька.

Он рассыпался смехом:

– Больших и малых театров.

И рассказал случай из жизни. Маша посмеялась и не поверила, конечно, в артиста. В последние дни отметила тревожность в голосе, медлительность жестов, задумчивость и дрожание пальцев. Не допускала мысли об алкоголе, знала по деду, как выглядит homo bibiens – человек пьющий.

Тело разрывало от желания. Они гуляли вторую неделю, откладывать и ждать не имело смысла. Катюха настроила её на атаку.

Машенька предложила пойти в кафе после прогулки на ночь глядя. Это шло вразрез с её правилами, и всё же решилась. Остаток вечера они танцевали под One Republic в баре на Вернадском. Дима оказался хорош в постели – ночью Машенька теряла всякий контроль, и соседи тревожно постукивали в батарею.

Утром, впервые за пять лет припоздав на работу, Мария Васильевна с удивлением обнаружила, что окна кабинета – выходят на реку, у секретаря Милы – прикольная причёска, а финдиректор – коллекционирует анекдоты про Штирлица. Время мерцало северным сиянием: каждый день менялись цвета и запахи, каждую ночь – эмоции и звуки.

В импульсах страсти Машенька забыла о тревогах, Катюхе и, стыдно признаться, о Мусе. Пионы, йога, Набоков и даже работа – всё сдвинулось, потерялось в ненужности. Пространство занял Дима.

Она не угадала с профессией, он возглавлял IT-департамент шведской компании. Квартира его пропиталась камфарой с мёдом: в свободное время он писал портреты. Машенька насчитала пять собственных. Когда он сказал, что заберёт оригинал в Австралию, она рассмеялась. А он не шутил. Так Машенька стала обладательницей секрета о получении Независимой визы в Австралию, о неких проходных баллах. Он рассказывал, и она слушала: о ночных рейсах, коротких пересадках, неудобных стыковках, ворчащих пассажирах, залах ожидания, недовольных таможенниках – слова его вязли, расслаивались в сознании. Водоворот Машиной тоски втягивал в свою черноту всё: запахи разгорячённых тел, стоны счастья в ночи, музыку его голоса, чудо утреннего поцелуя, дым его сигарет, смех на вечерних прогулках, вкус блинчиков на завтрак. Терялось немыслимое ощущение счастья.

Дома она плакала. Брызгал дождь, вспомнилась мама и далёкий аромат пионов. Возник образ отца, не долетевшего в Волгоград в 2004-м. Она любила его, регулярно заезжала на могилу подстричь траву и положить пару гвоздик. Поминала добрым словом, хоть мама и называла его чудаком. Он не взял её в тот рейс. Так получилось. Спасибо, что забыл. Маша хранила в альбоме пожелтевший авиабилет со своим именем. Как «чёрную метку», от которой отвела судьба. Недавно подумала: судьба отвела, чтобы она встретила Диму. Чёртова Австралия. Машенька не могла и думать о самолётах. Психолог назвал состояние аэрофобией, и назначенное лечение эффекта не принесло. С течением времени Машенька свыклась. Научилась смотреть сериалы в поездах до Европы, на машине докатывалась до Санкт-Петербурга, плавала на пароме в Хельсинки.

В окно сыпал дождь. Маша залила слезами книгу Набокова, согнала тапком Мусю с кровати, сбросила на пол пионы. Дима оставил цветы возле двери, потому что она не открыла.

– Он сволочь, – хлюпала Машенька в трубку Новосибирску.

– Ты дура, брось всё и лети! – ревела в ответ Катюха.

Вечером Дима позвонил. Шептал про Сидней и Мельбурн, про весну, про паром, звал с собой на край света. Ей казалось, он врал, что любит. Послышалось, что голос его потускнел, стал шершавым, не окутывает прежним волшебством, а может, это она оглохла от слёз…

Машенька положила трубку, свело живот, сдавило грудь, тошнило, и в танце кружилась мебель. Вдохнув, она заорала. Заревела раненым зверем и швырнула вазу о стену. Кричала матом и била кулаками в подушку. Потом успокоилась, пошла к шкафу и достала альбом. Она рвала отцовский злополучный билет на части и просила небо вернуть Димины истории, прикосновения пальцев, запах пота, привкус медовой акварели на губах. Клочья бумаги рвала на ещё более мелкие и просила вернуть белые пионы, совместные чтения по субботам, все портреты в спальню и, чёрт возьми, позицию шестьдесят девять.

Потом убрала обрывки и поставила в новую вазу пионы. Приняла контрастный душ и, вытираясь насухо, просила прощения у отражения в зеркале, обещала сделать всё, что в её силах. Нашла таблетки, которые перестала принимать, и проглотила двойную дозу.

Набрала номер Димы. Хмыкнула, потому что голос провалился в тартарары, и она испугалась, что не сможет произнести ни слова. Но спросила, будто только расстались:

– Дима, а сколько времени надо на визу?

Счастье и печаль тетушки Оли

Передо мной три сверкающих солнца, по сюжету где-то в созвездии Ориона. Я сижу на куче песка, на ободранном коврике, ладони на груди, ноги крест-накрест. Мучаюсь в позе лотоса, колени вот-вот развалятся.

– Ом… махадевайя, намах.

Склоняю голову к центральному солнцу, самому большому из трёх, что плывёт на экране в синеве бездонного неба. От прожектора сверху жарит, как от печи, сбоку жужжит камера оператора. Проговариваю вторую строку:

– Ом, Бен Дза Са То Са Ма, я ма…

Это нагромождение слов в сценарии для меня самое сложное, всегда боюсь позабыть, не страшно в принципе, озвучка закроет нюансы, но ситуация требует достоверности. Помню, учил эту фразу почти два часа. Про назначение не в курсе, вроде молитва.

Делаю вдох. Во рту пустыня, от обилия света слезятся глаза, чувствую сигаретную вонь из курилки. Медитация, на мой взгляд, затянулась.

Обернуться и спросить не могу – запорю съёмку. Слышу металлический скрип операторской тележки и нервный шёпот осветителей.

– Ещё дубль, – орёт в мегафон бритый под ноль Потапов. – Монах, не спи, мать твою! Поворот головы чётче, почтительнее. И почему у тебя руки отваливаются от груди? Руденко, добавь верхний свет, у монаха тень ползёт на нос. Все по местам! Тишина в студии. Поехали.

Глубже, чётче, ему можно орать – он режиссёр. Ладно, ещё дубль, перетерплю, пять минут в позе скрюченных ног, и съёмочный день отработан – получите аванс, распишитесь. Пока не слышно «хлопушки», незаметно утираю лоб.

– Мотор.

– Три солнца. Сцена двадцать три. Дубль два.

Это Мариночка, ассистентка Потапова. Услышали голос? Будто жаворонок пропел солнечным утром. Ох, мать моя женщина. Маринчик – чудо. Длинноногая, с чёрной косой, вздёрнутым носиком и каменно-серьёзным лицом. Редко когда улыбается, ну только если я какую пошлятину брякну. Всё мечтаю склеить её, но, кажется, она влюблена в режиссёра.

И всё-таки душно, проекторы мощные, да и на улице не мороз. По роли я тибетский монах, века шестнадцатого, если не путаю, путешествую по мирам при помощи мантр, но застрял на Планете Трёх Солнц, и тут меня должны грохнуть. Умереть хочется побыстрей. В переносном, конечно, смысле.

На мне чумовая оранжевая рубаха до пят, пропахшая нафталином и пылью того самого века шестнадцатого. И откуда её только достали? Сидеть в ней удобно, но жарко. Со лба мерзкая капля пота ползёт вдоль щеки, огибает губу и заползает под халат, останавливая движение на животе. Я представляю, как в гримёрке Мариночка нежно слизывает эту капельку языком. Её грудь с тёмно-коричневыми сосками прижимается к моему бедру. Моя рука на её аккуратной попке. Её рот…

О… Стоп, стоп, стоп. В паху возникло движение, стало вдруг неудобно сидеть, а ведь я на работе. Фу-фу-фу. Срочно вспоминаю противоядие: «Загородное шоссе, мёртвая собака на сером асфальте, оскал пасти, вывернутое бедро в крови и машина с разбитым бампером. Водитель, копия Потапова, в недоумении трёт рыжую бороду.

– Смотри, куда прёшь, чудила, – говорю я назидательно торопыге. – Быть тебе собакой в следующей жизни.

Водитель тараторит извинения, я снимаю его на телефон и с радостью жду ментов».

Собачку, конечно, жаль. Я бы подложил в эту сцену кота, но не работает, проверял.

Так. Успокоился, переключился, мысли и сознание на Планете трёх Солнц. Я снова в работе.

– Ом, махадевайя намах.

Склоняю голову к левому солнцу, едва успев закрыть глаза от вспышки прожектора.

– Снято, – устало машет рукой Потапов, и оператор снимает наушники. – На сегодня закончили, увидимся в понедельник.

Я распутываю конечности с кошмарными ощущениями. Смогу ли ходить, вот в чём вопрос. Потапов лыбится:

– Ну, Судаков, надо для тебя сцену в шпагате придумать, ты прям истинный дервиш.

Умно, ничего не скажешь. Я молчу про то, что дервиши – мусульмане, члены суфийского братства, и никогда не использовали практик буддийских монахов. Смейся-смейся, гениальный Потапов, осветители мне уже подмигнули, что ждут после смены: пятница, вечер, и мы его не пропустим. Хотя, с другой стороны, я благодарен Потапову, и роль дал, и по имени не зовёт, а фамилия у меня более-менее звучная.

* * *

Усатый служащий за узким канцелярским столом поправил нелепый лиловый галстук и выжидательно посмотрел на просителя.

– Можно ваш паспорт, пожалуйста? Имеете вид на жительство? И ещё, документы на собственность. Она у вас кооперативная?

Горислав кивнул, ощущая, как намокли от волнения подмышки. Очень хотелось, чтобы банкир повторил последнюю фразу. Вроде про документы спросил, с чешского сложно переводить, хотя в бытовых вопросах проблем у Горислава не возникало, но тут юридические закорючки.

– Can you repeat last phrase, sorry. (Извините, не могли бы вы повторить последнюю фразу*– англ.).

Но банкир не пожелал переходить на английский и выделил каждое слово в цветастом, как новогодняя гирлянда, наборе фраз:

– Документы на собственность, понимаете? На дом, квартиру, что оставляете в залог банку? Машины не оформляем, это к русским, в бюро «Три монеты» на соседней улице. Или, возможно, у вас есть поручитель?

– А, нет, не машина. Я понял, – улыбнулся Горислав, дрожащей рукой вытаскивая из пластиковой папки красную книжицу с двуглавым орлом и свидетельство о браке, выданное Чешским ЗАГС.

Пока усатый всматривался в поданные бумаги, Горислав оттёр ладонью пот у виска, не понравилось упоминание о «Трёх монетах». Хозяева, недружелюбные дагестанцы, известные в городских кругах, как мастера дел криминальных, терпеливо ожидали его в прокуренной, душной конторе. И ему следовало поторопиться.

Горислав вспомнил счастливое лицо тётушки Оли и её реакцию, если узнает. Нет, об этом лучше не думать.

В ту ночь ему приснился дурацкий сон: он стоял на берегу горной реки, с каменистого берега, сквозь грохот воды ему кричали две детские фигуры, ни лиц, ни слов разобрать он не смог. Дети махнули на прощанье и пропали среди кустов. Горислав проснулся в лёгкой испарине и долго не мог заснуть.

* * *

Сотни раз я слышал от матери: «Ты нестабилен морально и неустроен душевно». Слышал в детстве, юности, слышу и сейчас раз в неделю. Думаете, моя любовь к ней от этого пострадала? Да никогда. Ничего иного не может сказать доктор психологических наук великовозрастному сынку ранним утром субботнего дня, когда тот вползает в кухню, отравляя помещение перегаром. Я бы, к примеру, назвал его отщепенцем и алкоголиком. Точно вам говорю. Да будь он хоть трижды гениальный актёр. И лишил бы денежного довольствия, если бы сынок сидел на моей шее, как я.

После института я два года обивал пороги московских театров: улыбался, заискивал, лебезил и кланялся на просмотрах. Читал с выражением стихи и кривлялся в надежде получить предложение. В ответ слышал однотипное и безжизненное:

– Простите, ваш типаж не подходит нашему театру.

Куда уж мне с моей челюстью, да в калошный-то ряд. Кстати, челюсть у меня красивая, квадратная, массивная, с ямочкой на подбородке, как у героев голливудских боевиков.

Не спасает.

Но, бывает, отвечают наиболее обидно и гадко:

– Вы отлично справились! Мы с вами обязательно свяжемся.

Это худший исход, такие не позвонят никогда. И то, что я иногда монах, иногда попрошайка в довоенной Москве, а чаще всплываю в массовках мало опознаваемым лицом, по чесноку – большое везенье. И это не сделало меня миллионером. Даже просто богатым – никак. И не обеспечивает нормально. К концу недели наваливается тоска, шепчет: «Гори, Слав, всё огнём, пора выпить лекарства, очистить голову от раздумий, от мечтаний о больших ролях, популярности, женщинах, ну и прочем, причитающемся актёрской богеме».

Осветители и другие рабочие сцены, наливая на сабантуях по соточке вискаря, не перестают утверждать расхожую фразу: «Наша жизнь – это театр, а мы стоим в очереди за контрамаркой».

А я не согласен! Категорически, чёрт побери. Жить без надежды играть короля или занять царскую ложу – скучно и не прикольно. И порой у нас возникают интересные споры, но финал всегда одинаков: наступает больное утро субботы.

И вот, мать скрипит и заливает умные речи об утере нейронных связей в моей пустой голове. Но протягивает для облегченья стакан холодной воды. Мамуля!

Хочется в ответ почитать ей из «Онегина», но она отворачивается к плите и вытирает глаза. Отойдёт. Я единственный у неё, этим пользуюсь, нагло и безответственно, да простит меня искусственный интеллект. Это выраженьице, кстати, зацепил у знакомого айтишника на одной вечеринке. У него оно вместо молитвы, и я неверующий, а интеллект в виде говорящей Алисы общается со мною каждый день. Потому прижилось.

* * *

– Принёс, нет? – Бородатый Закир курил, положа ноги в остроносых ботинках на круглый стеклянный стол. Клубы дыма с ароматом аниса заполонили маленькую комнатушку. Сквозь окно донёсся скрип тормозов трамвая, и Горислав слышал, как грохочущий монстр свернул на улицу Mostecka (Мостовая), чтобы через минуту остановиться на Малостранской площади, напротив фотогеничного здания Беседа Галерия.

Выбритые до синевы низкорослые Рамис и Темир в одинаковых свитерах и галстуках, похожие на студентов колледжа, скрестив руки, смиренно стояли позади Закира. Крутили недовольными лицами, отгораживаясь от дыма, отчего Гориславу, замершему навытяжку, как перед серьёзным экзаменом, стало не по себе.

– Сказали завтра, им надо проверить бумаги.

– Чё завтра, брат. Какой завтра? Ты, бл#дь, завтра мёртвый будешь, мамой клянусь, да!

Закир сдёрнул ноги и резко выбросил вперёд руку, словно наваривался схватить Горислава за горло. Но не встал, а лишь вяло откинулся на подушки. Черноволосые за его спиной засмеялись, показав крепкие белые зубы, и теперь Гориславу эти мальчики казались похожими на добрых гномиков, которые, отложив кирки и лопаты, переоделись в парадное, с намерением посетить воскресную школу. Вот только шляпы забыли дома.

«С такой же добродушной ухмылкой, – подумал Горислав, чувствуя, как слабеют в коленях ноги, – они выбьют мне зубы, все до единого, и вырвут язык».

Язык стало особенно жалко, как тогда вымаливать прощение у тётушки Оли?

При воспоминании о супруге Горислав скривился: не дай бог, узнает про инцидент. Надо как-то решать, а вариантов нет, только идти ва-банк, играть роль невозмутимого сумасшедшего. Как там у Дементьева: «Кто-то однажды выкрикнул в мою сторону, что я сумасшедший. Я не стал оспаривать его. И вы ведь знаете, он был прав. Да, да, да! Всецело прав. Не пытайтесь меня разубедить! Теперь я вижу, что я сошёл с ума…

Но вот ведь беда… Я не помню, в какой момент это произошло… Всё как-то враз изменилось, и я вдруг понял, что я сумасшедший. Когда, главное, я это понял? Ах да, я понял это сейчас. Да… Именно сейчас, но почему я не чувствовал этого раньше? Вроде бы жил, завтракал, ужинал, как вы. Люди считали меня чудаком, но не сумасшедшим. И это ведь так, я действительно чудной. А теперь и сумасшедший.».

Горислав не стал проговаривать монолог вслух. Подумал: зачем, раз всё это правда, и он не просто сумасшедший, а клинический идиот, раз позволил такому случиться.

Закир ждал его реакции, выпуская дым в сторону. Колечки норовили осесть на нос Горислава. Он нервно сдул их и пожал небрежно плечами.

– Можно убить меня прямо сегодня, но деньги, один чёрт, только завтра.

* * *

– Когда ты женишься, наконец?

Это мамуля ворчит, ловко переворачивая оладьи. Её любимый вопрос после лекции о здоровом образе жизни. Сладкий запах ванили кружит по кухне, вызывая у меня слюну.

– Не хочется огорчать вас, маменька! – перевираю я слова Глумова из пьесы Островского. То была единственная моя большая роль – на выпускном в институте. Хочется выйти из-за стола и, облокотившись на спинку стула, поправить воображаемую бабочку на груди. Мне кажется, внутренне я схож с Егор Дмитриечем, такой же рьяный поклонник денежных знаков.

– Я, страстный, робкий юноша, давно искал привязанности, давно искал тёплого женского сердца, душа моя ныла в одиночестве. С трепетом сердца и страшной тоской я искал глазами ту женщину, которая бы позволила мне быть её рабом.

– Лицедей и бездельник, – вздыхает мать, выставляя передо мной тарелку. – Прекрати паясничать и жарить спирт со своими киношниками.

Мамуля обожает поэзию и критически относится к театру. Четыре года моего театрального пережила на успокоительных, не могла поверить в моё желание проживать придуманные кем-то судьбы.

– Я бы назвал её своей богиней, – завершаю я монолог, вскидывая взгляд к потолку, словно мне должны подмигнуть сверху седовласые боги-отцы. – Отдал бы ей всю жизнь, все свои мечты и надежды. Но я был беден, незначителен, и от меня отворачивались.

– Говорила дураку, иди в Первый Мед, – мамуля злится, раскуривая электронную сигарету. На кухне висит пар, как от паровоза Черепановых. – Галина Францевна помогла бы. Консультировал бы сейчас толстосумов от непотребных кожных болезней. Всегда при деньгах.

Я кивнул. В паху зачесалось. Галина Францевна, подруга матери с институтских времён, профессор, венеролог с именем, консультировала и меня. Краснела, ворчала и обещала не говорить о нюансе мамуле. Хорошая тётка не взяла ни копейки, а ведь анализов было прилично.

Свернув образ Глумова, я принялся за оладьи.

– Согласен, ма, но поздняк пить боржоми, как-нибудь вырулю. Вот ты говоришь, женись, а где их искать, мамуль? Молодых и красивых? Да, кстати, и обязательно обеспеченных. Не только они принцев ждут, хочется и простолюдину – принцессу.

Я погладил себя по животу, словно намеревался заглотнуть пару красавиц. Мамуля покачала головой и уткнулась в окно, выпустив струйку дыма.

Я подумал о принцессе – типа Мариночки, которая приезжает на съёмки на красном «Кайене» и обедает в сербском ресторане «Биро» с конским ценником. Поговаривают, её папа содержит, на двадцатилетие подарил двухкомнатные хоромы на Вернадского. А может, речь про папашу иного рода? Нет, уверен – всё это сплетни. Хотя неплохо иметь такого папашу. Я вот отца своего и не помню, мать удалила все фотографии, вырвала его с корнем из истории нашей семьи. Но частичка её любви к неизвестному мне мужчине осталась, иначе откуда взялось несуразное – Артемьевич. Я согласен – Горислав весьма странное имя, мать увлекалась в своё время русским фольклором, и «пылающий в славе» ей показалось интересным решением. Свято верила, её мальчик, названный столь редким именем, вырастит внимательным, неспособным на подлый поступок, человеком волевым, честным и целеустремлённым. Нормально так, да?

А по славянским поверьям он ещё и не должен чувствовать физической боли. Последнее – точно обманка, остальное напридумывала мамуля. Я, кстати, всех прошу называть меня просто – Слава (можно на выдохе и протяжно).

Осенью, когда причитанья мамули о женитьбе и прочих прелестях взрослой жизни мне порядком поднадоели, я провёл почти научный эксперимент. По совету одноклассника Мишки, с кем сохранились дружеские отношения, попробовал в качестве свахи всезнающий интернет. Благо сайтов подобного рода великое множество.

Квартира свободна. Мамуля укатила на симпозиум в Вену. Съёмок у меня не было, кастинги вялые. Агент как воды в рот набрал. Я накупил пива и залёг на квартире в надежде не выходить в свет до воскресенья.

Всё размышлял, что я вознамерился найти, собственно говоря? Разовый секс, бесконечность свиданий или серьёзные отношения?

Три сигареты и две чашки кофе ответа не принесли. Позвонил Мишке, мастеру дел амурных.

– Чудила ты, Славик, – просипел Мишка в ответ, – ты свободен как ветер, пользуйся, пока можешь, охомутаться успеешь. Сейчас скину приличный сайт.

И прислал на вотсап ссылку. Я зарегистрировался, вставил фото, где я в костюме офицера времён царской России. Снимался как-то в роли генеральского адъютанта. Взгляд пронзительный, подбородок квадратом – мужественный мужчинка. Да ещё в фуражке с орлом.

Нашлёпал приветствие: «Привет, меня зовут Слава. Мне недавно исполнилось тридцать, и я актёр театров, больших и малых. Именно сейчас я свободен и, заметь – всё ещё холост. Красотка – не упусти момент. Рост сто восемьдесят, позволяю себе курить, но почти равнодушен к спиртному».

Ну а что, если врать, так по полной, кто там проверит. А потом, может, и завяжу, если какая краля соблазнится. Подумал ещё и дописал: «Приглашаю отужинать и обсудить многообразие мира».

Написал и задумался, что с деньгами? Проверил тугой кошель (чёрт, молния заедает, надо отнести в металлоремонт) – тысяча мелкими. С ужином перебор, но править не стал – ведь красиво. Подумал: займу в сейфе у матери. Она не знает, что код мне известен.

Вывесил объявление. Глотнул пива, волнуюсь, как рыбак, закинувший удочку в запретное озеро. Смотрю – наживку схватили. За полтора часа пришло сто тридцать пять сообщений и сорок два лайка. Вау! Да тут рыбок успевай подсекать, одна краше другой. Их здесь специально разводят?

«Юля. Двадцать четыре года – Привет. Волшебница не нужна?»

Нужна, Юлечка! И не только волшебница, а может, и не одна.

«Настя. Двадцать восемь лет – Молодой человек, у вас огоньку не найдётся – зажечь между нами искру.»

Настенька, милая, огнетушитель неси. Горю!

«Марина. Двадцать шесть лет – Привет, тебе явно не пятнадцать, ты взрослый и с БОЛЬШИМ жизненным опытом, ведь так?»

О-о, вот это заход. Пойду измерю свой жизненный опыт, сам не знаю величины.

* * *

Уютный дом тётушки Оли в Шестайовице банкир в лиловом галстуке оценил в полмиллиона евро, но попросил пару дней для проверки оригинальности документов. Горислав вышел из банка в крайне подавленном состоянии. Его знобило, хотя Малостранскую площадь заливало солнце. Туристы за столиками под густыми вязами неторопливо тянули кофе. Он прошёл меж сувенирных палаток на парковку, завёл машину, пустил печку на полную мощность. Через час встреча с Закиром и его подручными.

«Денег нет, и мне пипец, полный и окончательный», – Горислав отстранённо разглядывал в зеркале заднего вида прыщ на левой щеке. Стало смешно и грустно, от страха прыщ выскочил, надо же, как у ребёнка. Он втянул живот и усмехнулся бледному отражению:

– Не знаю, как сказать это без грубых выражений… но вы тряпка, Горислав. Как в негодной машине – у вас есть какой-то скрытый дефект внутри, – он повернулся к пассажирскому креслу и ткнул пальцем в мягкую кожу. – И у вас, Закир, – потом посмотрел в зеркало заднего вида, – И у вас, молодые люди. У всех, здесь присутствующих. Мы все – тряпки. Мы выглядим, как остальные, но нас отличает ото всех наш дефект.

Горислав замолчал, далее Уолтер в исполнении Аль Пачино из фильма «Деньги на двоих» размышлял о природе человеческого азарта. Дефект Закира и мальчиков был понятен без объяснений: свой, имевший ярко выраженный сексуальный характер, Горислав считал генетическим «даром» неизвестного ему отца. Не зря мать вычеркнула отца из жизни, видать, имелась причина.

– Гадство, – взвыл Горислав, времени и вариантов найти сто тысяч наличными не имелось. Никогда ещё случайная сексуальная связь не обходилась ему столь дорого. Дурость, корил он себя. И жаль было, не денег, терзала обида – развели, как ребёнка. Жгучая брюнетка в ночном клубе, с виду натуральная сербка, казалась ему ищущей развлечений. Они выпили, потанцевали и укатили на виллу. Всё как обычно, если бы не одно но…

* * *

Я читал отклики на объявление и строчил ответы на письма. Полдня отсыпался. Выпил к обеду кофе. Голову снова терзала мысль: зачем читаю глупые, однотипные, лишённые смысла вопросы и сообщения? Зачем отвечаю? Чтобы получить на выходе учительницу, живущую с мамой в тесной однушке в Люберцах? Офисную простушку с амбициями «дремлющего генерала»? Продавщицу из супермаркета, преданно заглядывающую в глаза и желающую ребёнка?

Всё это я проходил, и новые обломы мне ни к чему. Я пускал в потолок кольца сигаретного дыма, и туманные размышления о будущем неизменно приходили к единственному выводу: мамуля права, мне нужно жениться. Годы бегут, про блажь звёздных ролей можно забыть, когда-нибудь у матери иссякнет терпение содержать великовозрастного нахлебника или иссякнет поток клиентов, да простит меня искусственный интеллект за такие непотребные мысли.

Я выбросил в мусорную корзину пиво и пошёл продышаться, голова нуждалась в свежести московского воздуха. К утру мысль о женитьбе обжилась, пустила корни и, подкормленная фантазиями, дала нежно-розовые побеги: «Я найду себе Королеву!».

– Гениально, – сказала бы мамуля, рисуя на тетрадном листе квадрат Декарта. – У тебя налицо проблема искажения жизненных принципов: мужчина обязан создать очаг, передать его женщине и защищать, а не пользоваться всем готовым.

Всё в порядке, дорогой мой психолог, Гориславом Артемьевичем свёрстан новый проект по достижению всего и сразу. И не надо меня учить жизни, я давно вырос и напитался ненужных моралей. Пора сбросить ненужную паутину и начать жить красиво.

Итак, я для себя прояснил главное: принцесс мало, и все они на учёте. Их отцы с детства занесли в канцелярскую книгу имена будущих принцев-супругов и согласовали партии с их отцами. Каждому своё, и принцесс я оставлю в покое. Другой вопрос, что короли умирают, оставляя королев с их владениями. Эти женщины одиноки, дети выросли, а королевам, как вампирам, нужна свежая кровь. Свежая плоть, если хотите. Да и королевство, согласитесь, требует мужского пригляда.

* * *

Полгода в солнечной Праге Горислав жил так, словно его укусил страдающий сексуальным голодом пёс. Тётушка Оля, как Горислав звал про себя супругу и властительницу королевства «Мини-отелей и СПА», разбросанного на берегах Уссурийского залива, прилетала в Пражское гнёздышко строго раз в две недели. Супруга напоминала ему Регану, дочь короля Лира, блистательно сыгранную Галиной Волчек в одноимённом фильме. Одно их отличало: Олюшка, а так Горислав называл супругу тет-а-тет, любила красить волосы в цвет восходящего солнца.

Когда их отношения разгорались подобно костру с дровами, подмокшими во время грозы, она показывала ему «королевство». Переезжая от отеля к отелю, домиков в два этажа, с красными вывесками «Аромат ночи», Горислав ловил себя на мысли, что в какой-то момент тётушка Оля примет его скучающий взгляд за неуважение к её возрасту и положению и, подобно Регане, даст команду охране на входе: «Повесьте-ка этого негодяя немедленно».

По возрасту, о котором, конечно, не принято говорить в обществе женщин, тётушка Оля легко подходила в подруги его матери, но женщины не заладили с первой встречи. Мать не любила рестораны и алкоголь, мечтала о внуках и категорически отказалась прилететь в Прагу на свадьбу. Горислав не выразил сожаления, ему было абсолютно до фонаря, чего там хотелось бы матери. Его всё устраивало. После регистрации брака Горислав остался присматривать за домом с широким балконом, откуда можно было любоваться бассейном на узкой лужайке и закатом над тёмной кромкой далёкого леса. В зону ответственности вошёл джип супруги (Олюшка обожала большие машины) и магазин женского белья на пешеходной улице в центре зеленой Праги.

Тётушка Оля успела к тому времени разругаться с дочерью и искала диалога с молодым мужем в звонках посреди ночи. Часто в самый неудобный для Горислава момент. И он выскакивал из гремящего музыкой клуба и мчался в переулок, прикрывая микрофон потной ладонью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.