Сергей Селетков
Рассказы

ЗАРЕЧНАЯ СТОРОНА
Дорога солдата

Эти воспоминания фронтовика

Якова Ильича Каткова

я записал со слов его дочерей

в 2020 году.

Более восьмидесяти лет прошло со дня Великой Победы, а Бессмертный Полк все собирает под свои знамена героев, стоявших насмерть перед коричневой чумой двадцатого столетия. Их единицы, ветеранов Великой Отечественной, последних живых свидетелей смертельных боев за наши жизни. Наша им вечная память.

Ефрейтор Яков Ильич Катков ушел еще в девяностые, пополнив ряды Бессмертного Полка, но три поколения его потомков свято берегут о нем память и слова его завета:

– В семье нас было пятеро – я и мои братья: Александр, Афанасий, Федор и Петр. Все ушли на фронт в сорок первом. Александр был летчиком, Афанасий – связистом, Федор воевал командиром стрелкового взвода, Петр – солдатом пехоты. А я, Яков Катков, стал артиллеристом.

Домой вернулись трое, Петр и Федор погибли. На Петра пришло извещение в ноябре сорок первого – пропал без вести, на Федора принесли похоронку в январе сорок четвертого. Мне с Александром и Афанасием повезло больше – вернулись с фронта контуженные, но с руками и на своих ногах. Ребятишки, надо сказать, рожденные еще до войны, не сразу признали в нас своих отцов, но вскоре все обустроилось. Началась послевоенная нелегкая, но мирная трудовая жизнь, ждали которую в холодных окопах, блиндажах, часто под обстрелом без надежды на чудо спасения.

Мое поколение почти не сомневалось, что война с немцами будет, но какой она будет, сильно ошибались, представляя баталии с быстрым отпором врагу и лихими атаками кавалерии, преследующей неприятеля. Все оказалось иначе. То была другая война – война машин: самолетов, танков, артиллерии, и не было тяжелее испытаний, чем в те четыре долгих года Великой Отечественной. Но как сейчас стоят перед глазами августовские дни сорок первого.

Моя беременная жена Устинья и первенец Игорь, пацан двух годков, провожали меня на фронт. Устинья сшила из наволочки нехитрый рюкзак, положила в него пару шерстяных носков и кулёк с едой на сутки. На прощанье у ворот родные меня обняли, поцеловали и перекрестили на дорожку. Помню, пошел я тогда, оглянулся. Игорь махал маленькой ручонкой, Устинья прикрывала платком заплаканные глаза. Подумал еще: увидимся ли? Глянул на дом: эх, пристрой к дому чуток не достроил.

Соседка вышла мне навстречу, сказала: «Устинья у тебя счастливая, потому домой живой вернешься, верь мне». В таком случае говорят: – «Её бы слова да Богу в уши».

В семнадцать часов двадцать восьмого августа 856-й артиллерийский полк 313-й стрелковой дивизии получил приказ на погрузку в эшелоны на станции «Ижевск» и в тринадцать часов на следующий день тремя эшелонами с промежутком в один час выбыл на Карельский фронт. Через три дня миновали Ярославль, впереди Вологда. Особых происшествий не было. Только один боец в нашем вагоне умудрился остаться без пилотки – ветром сдуло. «Плохой знак», – загрустил парень. А так – настроение у всех бодрое. Вперед, вперед!

Первые месяцы боев на Карельском фронте прошли при непрерывном перемещении фронта боевых действий. Приказы о наступлении сменялись приказами об отступлении. Батареи артиллерийского полка часто оказывались в окружении, но мы упорно с боями через болота вновь выходили из этих окружений. С питанием было совсем туго: грибы, клюква и кусок конины – через два-три дня съедали по одной кобыле из обоза. Но к весне 1942 года фронт стабилизировался. Началась позиционная война: снайперы, вылазки за «языком», разведка боем, выявление огневых точек противника и их подавление. В часы затишья – занятия по боевой подготовке, читали и писали письма родным под тусклым светом лампочки-коптилки из гильзы, краткий сон в холодной землянке под шинелью.

Были и горькие потери, но именно они врезались в память и остались навсегда, словно рубцы на теле от глубоких ран. И через годы просыпаюсь в холодном поту от жутких снов: как будто это меня зарезал финский десант вместе со взводом спящих бойцов, или как будто это я бегу в атаку с ротой только что прибывших новобранцев под режущим огнем пулеметов. Нам, новобранцам, вот только что, перед самым боем, раздали «смертные медальоны» – капсулы, в которые мы вложили бумажки со своими фамилиями и группой крови, написанные огрызком простого карандаша…

Никто не вернулся из той атаки… Вечная им память…

А как я ждал весточки от родных! Их тепло до сих пор помню на руках. Узнаю подчерк Устиньи: «Родился, Яков, у тебя мальчик. Назвали Виктором. У нас все хорошо, не переживай. Очень тебя ждем. Пристрой к дому так и стоит, тоже тебя дожидается. Береги себя. Твои Устинья, Игорь, Виктор».

После капитуляции Финляндии в ноябре сорок четвертого Карельский фронт был расформирован, и в последние месяцы войны 313-я стрелковая Петрозаводская дважды Краснознаменная орденов Суворова и Кутузова дивизия в составе 19-й армии 2-го Белорусского фронта была переброшена на север Польши. Освобождала Польшу, Померанию, Восточную Германию.

Известие о капитуляции Германии пришло в наш полк в ночь на 9 мая. Такого ощущения великой радости я не испытывал никогда. Обнял всех, кого встретил. Расстрелял в воздух из личного карабина весь боекомплект, пальнул бы из пушки, да комполка пригрозил: «Не настрелялись еще, мальчишки!» Ну, братцы артиллеристы, теперь домой! От жены Устиньи давно писем не было, старшему сыну уже шесть, второму, Витьке, скоро четыре. Какие они, сынки? Выросли, мамке уже помогают. Думал, скоро, скоро буду дома и пристрой смастерю. Да не тут-то было.

Приказ о переводе нашего полка на восток добивать милитаристскую Японию в составе 1-го Дальневосточного фронта застал нас в поезде, сразу после посадки. Сердце сжалось от тоски, душа как будто окаменела. Но приказ есть приказ. За окном мелькали города в руинах, колоннами торчали печные трубы выжженных деревень, но майское победное солнце ярко светило в те дни всем. На редких и коротких остановках в крупных населенных пунктах всегда многолюдно: женщины, дети, старики, инвалиды на костылях, цветы, радостные лица, крики, иногда игра маленьких оркестров, но ощущение странное – как будто это не для нас, а тем, кто едет домой. Наш час окончательной победы еще не пробил.

Проехали Москву, потом Казань, подъезжаем глубокой ночью к моему родному Ижевску. Поезд мчит, остановка не предусмотрена. Казанский вокзал почти пуст. Еще несколько километров и прямо за городом из вагона можно увидеть мой дом. Проезжаем поселок Вараксино, за ним – моя деревенька Труд-Пчела. Вспомнились вдруг, как в тумане: Устинья с платком, маленький Витька у нее на руках, пристрой недостроенный. Темно. Хоть бы огонек мелькнул. Как там Устинья, сынки? Вот здесь они, рядом, а крикнуть – не услышат, и рукой не махнуть. Не ведают, что их папка здесь, совсем рядом, мимо проезжает. Сердце стучит в висках, боль застыла в груди, слезы навернулись… Все! Проехали! Даст Бог, вернусь с победой, крепко обниму всю деревню и пристрой к дому доделаю – другому не бывать!

И дал Господ милость – вернулся я живой только осенью сорок пятого. Видно, права была соседка, не ошиблась, что счастливая у меня Устинья. Началась мирная жизнь. Первым делом пристрой достроил, стайку для буренки перебрал. Потом у нас с Устиньей, еще трое сыновей родилось: Василий, Александр, Анатолий да четыре девчонки: Люба, Галина, Тамара и Алевтина. Вместе с рожденными до войны Игорем и в войну Виктором их у меня с моей благоверной, считай, девять кровиночек. По праздникам, перебирая мой нагрудный «иконостас» из медалей, пацаны частенько просят рассказать: что за медаль, да за что получил. Рассказываю уж в который раз.

Первую медаль «За отвагу» вручили летом в сорок четвертом за бои под Медвежьегорском и переправу через реку Кивач. В топовзводе штабной батареи из опытных реечников, пожалуй, я один и остался. Кстати, реечник – это тот, кто заблаговременную до залпа артиллерии привязку позиции батареи должен выполнить. Ну, мне и поручили это дело. Выполнил я приказ под сильным обстрелом противника. Чудо, что жив остался. Все ползком да на четвереньках. Пули свистят и рядом шлепаются. Слава «небесной канцелярии», как-то и на этот раз не зацепило.

А вторую медаль «За отвагу» получил уже весной в сорок пятом. Шли упорные бои в Польше. Освобождали городок, если память не изменяет, Клайн-Катц. Пальба шла из всех орудий, из укрытий головы не поднять, и вторые сутки полк оставался без еды. Ну, я и вызвался добровольцем: три раза под огнем доставлял продукты питания на командный пункт полка. Но страшнее всего было, когда под Гдыней – город тоже в Польше – враг неожиданно предпринял контратаку. Вот тогда и сошлись артиллеристы в рукопашной. Враг был отброшен. Лишь потом до меня дошло: какое чудо, что жив тогда остался в той резне и не погиб, как многие мои боевые товарищи.

Прошли годы. «Вчера, – вспоминает ветеран, – День Победы отмечали. Мои парни говорят, что опять я во сне по-японски разговаривал и батареей командовал… Это уж, наверное, до конца дней…»

Пополнил ряды Бессмертного полка артиллерист Яков Ильич Катков в июле 1993 года. Просил похоронить во всем солдатском. Дорога солдата Великой Отечественной закончилась. А его правнучка, Анна Шадрина, ученица 2-го «Б» класса 86-й школы города Ижевска, в своем сочинении «Честь имею» написала:

«Мой прадед прошел всю войну, защищал Родину верой и правдой. Он не любил рассказывать о войне, а больше слушал разговоры о мирной жизни. Враг был повержен. На рейхстаге в Берлине наши бойцы написали: «Мы из Карелии», «Мы из Удмуртии». Как знать, может быть, это мой прадед артиллерист Яков Катков написал эти слова. Я не видела моего прадеда, но крепко его люблю за нашу Великую Победу».

Банька

Посвящается

Петру Егоровичу Ушакову –

моему дяде, фронтовику.

Баня, три на четыре, досталась мне вместе с купленным домом. Хорошая банька, но поначалу капризная, с причудами. За год регулярного протапливания, бывало, по два раза в неделю, характер баньки был познан, она стала мягче и послушнее. Никто из пробующих «первый пар» уже не угорал. Процесс посещения превратился в продуманное до мелочей действие, доставлявшее огромное удовольствие.

Суббота. Банный день. Так не нами заведено. Последнее время хожу в баню один. Открываю теплый предбанник. Захожу. Снимаю и вешаю на гвозди полотенце, одежду, часы. Почему часы? Да просто забываю их оставить в доме. На часах двадцать часов двадцать девять минут с «копейками». Дожидаюсь, когда «копейки» истекут. Дергаю массивную дверь парной. Процесс пошел. У меня на него уходит ровно сорок пять минут.

Не знаю, как другие, но веники я запариваю, предварительно заварив. Дело, в общем-то, нехитрое. Положу в таз пучок сушеной мяты, может, травки еще какой, развешанной пучками по стенкам холодного предбанника, и два веника: один свежий, другой – оставшийся от прошлой бани, заливаю все четырьмя ковшами кипятка. Это процесс заваривания. Банный ковш у нас большой – литра на два. Березовый дух, перемешавшись с мятным ароматом, растекается быстро и заполняет всё пространство небольшого уютного парного отделения.

На правую руку надеваю варежку, на голову –шляпу из грубого сукна, открываю крышку бака с горячей водой и заслонку каменки. Зачерпываю кипяток из бака и начинаю плескать его через заслонку на раскаленные камни каменки. Горячий пар плотным белым потоком с шипением вылетает обратно. На его пути держу на весу заваренные веники – это процесс их запаривания. После этой процедуры листья на вениках подсыхают и долго не отпадают. Плещу, пока опускающийся с потолка раскаленный пар не согнет меня до буквы «Г». Беру веники в руки и, как ящерица, вытянув шею, медленно вползаю на полок. Быстро двигаться не получается. При ускорении воздух обжигает, притормаживая малейшее движение. Перевернувшись, выпрямляюсь, нос отворачиваю в сторону, иначе с него слезет кожа. Помаленьку пекло спадает. Чувствую, нос можно повернуть в прокопченный потолок. Легко обмахиваюсь вениками, терплю горячий ветерок. Потихоньку сажусь. Сначала бережно, а потом нещадно хлещу себя. Отстегав бока и плечи, останавливаюсь передохнуть. Хорошо! Душа просит от тела песню и получает ее.

«Ой, мороз, мороз…» – потянется со звоном. Нет, как пою! Я ли это? Прогретый паром, окрепший голос пытается раскатить баньку по бревнышкам. А голос, голос! Переливается, переполняет, звенит и радует.

Время остудиться. Выхожу в предбанник, сажусь. Вот тут-то они и приходят – всякие мысли! То вспомню случай забавный, то чего-нибудь новенькое изобрету по хозяйству, а то сюжетец нового рассказика в голову придет. Мысль о баньке написать тоже, кстати, в предбаннике пришла. И ведь, что характерно, складно все так в баньке-то получается.

Вот и нынче сижу, жду. Ни одна тоненькая извилинка в голове не порадует. Жду дальше. Дождался! Поплавок мысли задрожал на ровной глади тихого омута воспоминаний и резко пошел ко дну…

– Серьга, веники замочил? Ты куда? На полок или под лавку? – прикрикивал мне мой дядька Петр Егорович Ушаков, фронтовик, сапер-дорожник, мастер по дереву, сейчас учитель по труду в школе, где я учусь в пятом классе. – Берегись! Поддаю! – и выплескивает ковш воды на раскаленные камни.

И так каждую субботу в шестидесятых прошлого века.

Банный день устраивался в семье Петра Егоровича всегда. Строго в субботу. И мысль у него была твердая – новый дом построить, большой, каменный, да баню покрепче. Эту мысль он мне в старой бане частенько сказывал.

После бани следовал ужин, обычно картошка в мундире да соленая селедка с хлебом и в обязательном порядке сто пятьдесят грамм, по мерке в стакане. Так было положено и закреплено семейным уставом. Водку пил Петр Егорович, сильно вытянув шею, – локоть с осколком после Сталинграда до конца не сгибался.

Принятые сто пятьдесят уносили его от нас в его саперный полк, в лихие дни, но былин про то, как воевал, я почти не слышал. Только обрывки коротких историй. Как в одном из подвалов украинского городка, оставшиеся в живых бойцы после дневного боя, не разобравшись в темноте, наелись, черпая голыми руками из бочки, горчицы, приняв ее за повидло. Как товарища держал на руках со смертельной, открытой раной в боку после бомбежки, да как ударил по врагу оглушительный гром тысяч орудий девятнадцатого ноября 1942 года

– Де-вят-над ца-тое ноября! Де-вят-над ца-тое ноября! Мать вашу… «Трам, тарарам» – с подвыванием и дребезгом в голосе начинал повторять захмелевший дядя Петя.

– Все! Дошел до ручки, – шептала тетя Полина Андреевна, жена фронтовика, и Петр Егорович отправлялся под руку почивать до воскресенья.

– Степь да степь кругом… – тянулась по пути до кровати русская народная, и все смолкало.

Полина Андреевна, заслуженный учитель, частенько сетовала, что Сталинград Петю до сих пор не отпускает:

– Он тогда, – рассказывала, – чудом жив остался, на шинели как-то раз одиннадцать разрезов от осколков снаряда насчитал, а ему только в локоть прилетел проклятый да в мизинец. Сознавался, что, когда фрицы бомбили наших в окопах, хотел высунуться из окопа, чтобы его убило, и разом кончить этот ад! Не дал товарищ, Махмудом звали.

Но как-то раз разговорился Петр Егорович, и курьезов хватало. – Сидим, – говорит – в окопах, мерзнем, в степь поглядываем, фрицев караулим. Они тоже сидят, видать к наступлению готовятся, Сталинград брать собрались…, ну и мы ждем подкрепления, последние сухари подъели. А тут фрицы придумали на машинах по степи гонять и в рупоры орут: «Рус, сдавайся! Рус сдавайся!» – И так третий день. Хрен им! А тут один солдат из нашего взвода азиатской наружности учудил. На штык винтовки свою шапку надел, из окопа её высунул, да как заорет: «Рус нет! Узбек надо?! Узбек надо?!» Не ожидали фрицы такой наглости, пулеметы застрочили, прямо уши затыкай. Шапка в дырах со штыка слетела. Узбек шапку поднял, натянул на голову все, что от нее осталось. По большой дыре с каждой стороны и без левого уха. Мы, кто был рядом, хохочем. А комвзвода крепко ругнулся и давай узбеку выговаривать, откуда теперь ему шапку взять, дурную башку от мороза спрятать. Но выход нашли. Ходил бедолага с перебинтованной головой, а потом, у друга, что погиб, позаимствовал.

А сейчас фронтовик спал, не видя картин страшной войны или снов постройки будущего нового дома с крепкой баней.

Позже Петр Егорович почти в одиночку построил новый двухэтажный каменный дом и баню рядом. Мебель из-под его рук от стульев до шкафов с большими зеркалами у многих в округе была, он и телевизор первым на улице купил. Вся улица, от мала до велика, тогда его целый год приходила смотреть. Всем места хватало…

– Да, размечтался я сегодня что-то! – картинки из шестидесятых растворились в моей голове и нарисовались висящие в предбаннике сушеные веники. – Пора ополоснуться.

Концовка банного процесса могла проходить с закрытыми глазами. На помывку головы уходит пять ковшей воды: три холодных, два горячих. Моя вехотка вверху, справа, на третьем гвозде от стенки. Шампунь, мыло – слева, как сядешь, на расстоянии вытянутой руки. На ополаскивание наливается в таз шесть ковшей: четыре холодных, два горячих. Двигаюсь четко, быстро, как самомоющийся автомат. Заключительный аккорд – набираю таз прохладной воды и со словами: «С гуся вода, с лебедя вода, с меня Сергея все скорби и вся худоба, на все времена» – выливаю его себе на голову. Кстати, тоже дядькина поговорка. Все!

– Спасибо, банька! Вот она русская твердыня! – говорю с сознанием глубокой благодарности и выхожу из парной. Смотрю на часы: двадцать один час, двадцать минут – на пять минут больше обычного. Дядьку Петра Егоровича вспомнил и всегда буду помнить.

Духов день

Рассказ из жизни после

Великой Отечественной войны,

когда на полках продуктовых магазинов

картошку было трудно найти.

В наших краях высаживать картошку по весне или в начале лета на небольшом участке было крепким правилом жизни почти всех заводчан послевоенного времени. Полоски окученных ровных рядков тянулись вдоль дорог, у кромок леса на сотни метров пригородных районов. Что ни говори, а несколько мешков картошки в своей овощной яме считалось делом обычным – оно по жизни сытнее и спокойнее.

Из года в год мы, большие любители жареной картошки, высаживали свою кормилицу на одном и том же участке в две сотки, что у железной дороги, в поселке Вараксино, как раз напротив дома тети Коки. Так мы звали тетю и одновременно крестную. Участок достался нам в наследство от родителей, точнее, от моей тещи, при жизни безраздельно управлявшей всем процессом посадки и выращивания нового урожая источника крахмала. Царство ей небесное.

В том году, начитавшись разных пособий для овощеводов, мною был предложен дополненный список потребных ингредиентов и новая последовательность операций, что, по сути, давало новую технологию посадки картофеля. Инновационная технология на заключительном совещании, конечно, не без замечаний и легкого ворчания, разбавленного иронией и неверием в светлый путь к картофельному благополучию, в целом была одобрена.

Высаживали в этот раз не картофелинами с прорастающими ростками, а самими ростками, срезанными с картофелин вместе с кожурой. Поскольку эксперимент был довольно рискованным – очень не хотелось остаться без собственной картошки – решено было создать наиболее благоприятные условия для прорастания ее ростков. Это строгая разметка лунок на участке: между рядами семьдесят сантиметров, а между лунками в ряду – по сорок, и все по мерке, и еще в каждую лунку кроме золы от колорадского жука решили положить по две рыбки свежемороженой кильки, купленной специально для такого случая в качестве удобрения. Все сделали, как задумали.

Через месяц настала пора окучивать нашу красавицу. Собрались, как ни странно, в понедельник, на следующий день после Троицы, то есть в Духов день. Говорят же, что в этот день землю лучше не тревожить, что она именинница. Так нет, пошли. Надо стало, не жить – не быть, проявить заботу о своей кормилице.

Пришли на наш подопечный участок. Какая перед нами открылась красота и парадность картофельного строя! Ростки взошли просто на радость: стройные, с ярко-зелеными толстыми стеблями – такие, что сопутствуют самым радужным ожиданиям картофельного изобилия. С какой стороны ни посмотришь – ряды прямые, кустики ровные, пушистые, одного ярко-зеленого цвета и роста – сантиметров по сорок, а стебли – с палец толщиной.

Участок мы быстро и дружно окучили, потом на его обочине покушали нехитрую стряпню, что с собой принесли, и, попрощавшись с нашей любимой тетей Кокой, направились вдоль улицы домой. Но отошли недалеко, всего на несколько домов, как вдруг из «худого угла» – так наш дед говорил – налетел волной порывистый ветер. Небо враз пугающе потемнело, а над нами нависла огромная свинцовая туча, предвещая редкой силы грозу. Возвращаться к тете не стали, только ускорили шаг, но, видно, напрасно. Под оглушительные раскаты небесного гнева на нас обрушилась стена воды. Сообразили, спрятались под узким навесом ворот ближайшего дома. Его хозяева, увидев толпу людей, терпящих бедствие в легких летних, уже промокших насквозь одеждах, приютили и гостеприимно напоили чаем. Вскоре и гроза прошла, может быть, за каких-то пятнадцать минут; побушевала, от души пошумела, высказала все, что хотела, и внезапно растворилась, как и появилась. А мы, чуть обсохнув и поблагодарив хозяев, откланялись и, шлепая по лужам, поспешили домой, на Малиновую Гору. И все бы ничего, да как-то тревожно стало на душе.

Пришли через неделю снова проведать свою чудо-картошку. Какая жалкая картина предстала перед нами. Гроза загубила все наши старания. Участки с картошкой, те, что у соседей справа и слева от нашего, совершенно не пострадали, и только наш был похож на месиво грязи с погибшей зеленью кустов. Грязный поток с горы, что сейчас называется Липовой Рощей, во время грозы прорвался сквозь главную улицу Вараксино, лавиной сполз к железнодорожному полотну и растекся по нашему участку, не оставив в живых ни одного кустика экспериментальных насаждений.

Ну что теперь делать? Что случилось – то случилось. Какие тут могут быть объяснения? Со стихией не поспоришь. Видимо, это знак свыше – не получится из меня картофельный Мичурин, или теща на небесах обиделась за новый способ посадки на завещанном участке. Но все окончательно согласились с версией, что наказаны мы за наше непослушание – потревожили землю в Духов день.

Участок с той поры у нас пропал, и картошку мы больше не садили ни по-новому, ни по-старому.

Поедем, посидим

Рассказ из историй, случающихся

в общественном транспорте.

У нас, на заречной стороне города, если надо что купить из приличных вещей, так не всегда и найдешь. Частенько приходится ездить в центр города на автобусе. Наша заречная слобода уж два века вроде спального района. Из магазинов только продуктовые да хозяйственные с одним прилавком, а все остальные удовольствия «на горе» – так раньше старики говорили, то есть в центре города, что на другом, высоком, берегу реки и городского пруда. Зато у нас воздух чище, его-то уж точно в центре не купишь.

Поехала нынче моя благоверная Лариса Семеновна, в прошлом предприниматель и успешный руководитель небольшой строительной фирмы, а в настоящее время домохозяйка и пенсионер, в центр, точнее, в ветеринарную аптеку. Наш алабай по кличке Рахим заболел: чуть ходит по двору, а больше отлеживается в своих апартаментах. Ветеринарных аптек на нашей заречной стороне, конечно, нет. Позвонила жена в справочную, и ей сказали, что нужное лекарство для нашего алабайчика есть только в ветеринарной аптеке около известного в городе базара, ранее называвшегося сенная. Ветврач посоветовал взять лекарство «Гамавит», уверил, что поможет. Вот Лариса Семеновна и покатила. Туда доехала на общественном транспорте без приключений, взяла лекарство, прошлась по базару – как без этого – и собралась обратно. Сначала села на троллейбус, потом у завода «Ижсталь» пересела на автобус.

Вот тут и случилась с ней эта коротенькая история. Но если приглядеться, то, я бы сказал, что история из разряда приоткрывающих занавесочку в мир человеческого бытия, с полной радугой душевных состояний.

– Зашла я, – рассказывает Лариса Семеновна, – в автобус, огляделась – мест свободных поблизости не оказалось, встала, держусь за поручень у передней двери, рядом с местом для кондуктора. С переднего одиночного сидения, что под значком «места для инвалидов и пассажиров с детьми», поднялась молодая женщина и предложила мне сесть. Я ее поблагодарила, присела. Проехали до следующей остановки. Тут в автобус с трудом поднимается пожилая женщина и, как говорится, с порога, требовательно так, громко, на весь автобус, обращается ко мне:

– Ты чего мое место заняла? Я инвалид. У меня справка из больницы.

Какие могут быть возражения! Я, конечно, поднялась, встала рядом. Женщина-инвалид села, огляделась. Пригляделась ко мне и давай причитать:

– Ой, как неудобно вышло, что подняла вас. Слепая я, не разглядела, что и вы тоже пожилой человек.

Потом давай оглядывать по-хозяйски пассажиров. Увидела сидящего через сиденье средних лет мужчину и кричит в той же манере:

– Вон, мужик молодой сидит! И, обращаясь в его сторону: «Уступил бы место! Молодой ведь, не видишь – женщина в годах стоит!»

Мужчина не реагировал. Скорее всего, не слышал – в ушах наушники, в руках мобильник – и пребывал в другом пространстве, бесконечно далеком от автобусной прозы. Я сказала с легкой иронией, что беспокоить его не нужно, мужчин сейчас мало, что они требуют особого обращения и их надо беречь. Автобус заулыбался. Женщина, что раньше уступила мне место, наклонилась к упорно сидящему мужчине. Из их разговора выяснилось, что они супруги. Недолгие уговоры вернули его на Землю, он распрямился и рукой пригласил меня сесть. Трудно было отказать такому кавалеру. Я приняла предложение, устроилась поудобнее, сказала волшебное слово и начала разглядывать золотую осень за окном.

Очередная остановка. Громыхая костылями, забирается в автобус дед и прямо валится в мою сторону. Чтобы он не упал на меня, быстро, как смогла, подпрыгнула с кресла. Он плюхается на него с полным отсутствием эмоций. Слова каких-либо благодарностей он, видно, никогда не знал, а может, уже по состоянию здоровья и не до таких мелочей, как благодарность за место в общественном транспорте.

Снова стою. Все та же женщина-инвалид не унимается:

– Ты уж меня прости, не разглядела я. Как вам не везет посидеть-то. Устали, наверно, но я действительно инвалид, – и достает справку. – Как пятки-то болят, просто горят. А сколько вам лет?

Я сказала. Она молчит, комментариев не последовало. Может быть, была чуть моложе меня. Снова вопрос:

– А до какой остановки едете?

–До Тракторной.

– Ну, я дальше, до Фурманова, – и успокоилась.

Перед остановкой «Ижевская соборная мечеть» с передних сидений, что ближе к водителю, поднимается женщина с голубоглазой девочкой лет пяти с кудряшками и бантиками. Девочка, проходя мимо, взяла меня легонько за палец и тихонько так, душевно посочувствовала:

– Бабушка, не грусти, садись быстрее на наше место, пока никто не занял.

– Спасибо, милая, – я улыбнулась – какая девочка, золотое сердечко, даже всплакнуть захотелось.

Мужчина, стоявший рядом, про себя по-доброму гоготнул, пол-автобуса молодых и не очень, инвалидов и не страдающих недугами его дружно поддержали.

Но исполнить пожелание маленькой феи уже не довелось – приехала я на свою родную «Тракторную», пора выходить.

А через остановку, на конечной – улице Фурманова – мы все покинем наш временный «ковчег» совместного маленького путешествия и растворимся на улочках заречной стороны. Вспомнится ли ангелочек с кудряшками и бантиками, который, возможно, и вас, совсем скоро возьмет легонько за пальчик, чтобы пригласить на еще никем не занятое место?

На остановке трамвая

Рассказ, скорее, о том, что мы наблюдаем из окна общественного транспорта, но как они, наши наблюдения, порой, бывают поучительны.

Ох уж этот городской общественный транспорт! Чего только не насмотришься! А что поделаешь? И приходится ездить по два часа в день: час туда – на работу, да час обратно – домой. Если прикинуть, так при таком раскладе почти месяц в году ты проживаешь в автобусе или трамвае. Но с годами к неизбежным поездкам привыкаешь, они становятся своего рода временем перехода из одного измерения в другое. Сидишь у большого окна трамвая, удобно устроившись, думаешь о работе, мечтаешь о домашнем уюте, времени релаксации, чтения, разговоров по телефону, переписки в сети Интернета и, если повезет, душевных рассуждений с незнакомыми попутчиками. Но бывают и сюрпризы.

Трамвай первого маршрута в ожидании пассажиров стоял на конечной остановке «Московская», готовый вот-вот сорваться в свой очередной забег по первому маршруту. Пассажиры неторопливо заняли свои места у окон и расслабились. Кондуктор никого не беспокоил, уверенный, что «зайцы», если они и есть, то никуда не денутся из замкнутого пространства, а законность проезда остальных граждан будет узаконена через несколько метров от начала движения трамвая.

В считанные минуты перед отправлением все пассажиры одновременно отреагировали на звучный с хрипотцой голос и повернули головы в окна правой стороны вагона, открыв пошире глаза и навострив уши, дабы не пропустить мини-драму жизни на площадке конечной остановки.

Бойкий старичок с серой от седины бородой, с совком и веником в руках принялся вдруг «воспитывать» средних лет крепкого упитанного мужчину, присевшего на деревянную скамейку под навесом остановки. У его здоровенного по размеру ботинка лежал помятый окурок в обнимку с обгоревшей спичкой.

– Это же настоящее хамство! – гневно кричал старичок-мусорщик (по литературным соображениям последнее слово здесь изменено).

– Бачок мусорный, вон, рядом стоит, не видишь?! Где сидишь, там и гадишь! Где совесть? С утра до вечера хожу за вами с метлой! – И это еще мягко пересказанное ранимому читателю выражение чистосердечного гнева, воплотившегося в резкие звуковые вибрации утреннего воздуха, побежавшие далеко по округе.

– Отец, ты зря так сердишься, этот окурок не мой, – совершенно невозмутимо, без обиды, как при терпеливом успокаивающем общении с незлобно лающей собакой заговорил мужчина. – Я вот, видишь, на остановках только жвачку жую.

Шторм гнева в груди старика резко спал, перерождаясь в ворчливое негодование слабого прибоя:

– Не ты? Так другой! Как свиньи! Ну, ей Богу. Трудно дойти до урны что ли? Грех один да грязь.

– Правильно, отец! – поддержал его мужчина. – С детства надо приучать, а родители, глядишь, сами хуже детей.

– Эдак, эдак, – согласился дед, стихая до штиля.

– Может, угостить тебя? – Предложил мужчина, доставая пачку сигарет. Он привычно щелкнул пальцем по торцу коробки, и белый тонкий прутик сигаретки выскочил из нее на положенные два сантиметра.

– Да нет… не надо… зачем, – совсем уж по-приятельски заскромничал старик, но, вдруг передумав, выдавил из себя: – Дорогие, видать? Ладно, давай.

Старик взял сигарету и положил ее в карман, на потом.

Зрители из вагона невольно подарили обоим букет улыбок, конечно же, не замеченный главными героями искрометного диалога мирового соглашения.

– Вот! Ублажил дедулю, и ведь всего-то надо: спокойствие и Трубка мира, – назидательно заметил полный, жизнерадостный, в старомодной шляпе пассажир трамвая.

– Так бы всем да во всем, – его слова прозвучали и растворились в гуле зашумевших электромоторов тронувшегося трамвая. А кондуктор непривычно вежливо обратился к пассажирам:

– Уважаемые граждане, прощу оплатить свой проезд. Документы для льготы предоставляем в развернутом виде… Кто еще держит денежки в кулачке?

В автобусе

Протяженность маршрута автобуса от нашей окраины до центра города относительно невелика. Короткими были и беседы иногда случайно присевших рядом умилительных, очень характерных для наших мест бабушек, всегда имеющих про запас друг для друга несколько тем для обстоятельного обсуждения. Менялись картинки знакомого маршрута за окном, менялась и тема разговора, обстоятельность которого определялась состоянием погоды и ее влиянием на самочувствие, размером последнего повышения пенсии и цен на продукты, и что по этому поводу сказали Владимир Владимирович и Владимир Вольфович.

Зимний день набирал полную силу, когда Галина Константиновна, бывшая заведующая городской библиотекой, взобралась по ступенькам нашего автобуса и присела, как и положено, на кресло для пожилого поколения рядом с Резедой Зульфатовной – потомственной продавщицей свежих овощей.

Одна направилась к участковому врачу, другая – на наш хорошо известный в округе рынок, что на две остановки ближе.

– С погодой что-то неладное творится, снегу намело, я чуть дверь из дома на улицу отворила, а в Москве, говорят, опять оттепель, – негромко начала Галина Константиновна.

– Ну, в Москве с погодой что хотят, то и творят, – поддержала Резеда Зульфатовна.

Почувствовав скорую реакцию соседки на предложение к беседе, Галина Константиновна сразу обозначила злободневную тему:

– В правительстве говорят, что пенсию работающим пенсионерам платить не будут, но Владимир Владимирович сказал, что…

– Ты что, работающий пенсионер? Зачем тебе это? – прервала Резеда Зульфатовна и подвела черту под злободневным.

– Так ведь интересно, к чему идем… Цена за баррель нефти падает, могут и пенсии сократить! – новый безотлагательный для решения вопрос был остро поставлен Галиной Константиновной.

– Нашла о чем переживать. Нефтью нам с тобой не торговать, американских денег не видать, – Резеда Зульфатовна была в своем амплуа.

– Одной на пенсии тяжеловато, а моего-то уж год, как нет, – пожаловалась библиотекарша.

– А моего – все пять годков будет, как проводила, – отозвалась продавщица овощей.

– Все так, но наша жизнь сейчас простая – от кровати до холодильника, от него к аптечке или к телевизору. Летом еще как-то можно посидеть в огороде, а зимой? – угомонилась и Галина Константиновна.

– Ладно, подруга, выходить мне пора, – Резеда Зульфатовна, вздохнув, поднялась и направилась к двери автобуса.

Невольным свидетелем этого разговора был седеющий, рано овдовевший бывший, еще бодрый, учитель истории средней школы, сидевший напротив наших собеседниц. Душевным, хорошо тренированным на уроках баритоном он обратился к Галине Константиновне со словами, что она молодец, потому что ей всё интересно, всё ее волнует и что это, безусловно, продлевает ее активную жизнь, наполняет ее слабеющее сердце духом, а мозг – светлым разумом. Сердце Галины Константиновны на мгновение наполнилось мягким теплом, а глаза – кристально чистой влагой.

Галина Константиновна и наш учитель вышли на одной остановке и, не договариваясь, направились в одну сторону. Как оказалось, шли они в одну поликлинику.

Кто знает, возможно, их случайная встреча, неугасающий интерес Галины Константиновны к цене за баррель нефти и непритязательно уважительное неравнодушие ее собеседника помогут им не только поправить слабеющее здоровье, но и по жизни сесть в один автобус одного маршрута.

Парковка

Автомобиль теперь, считай, друг семьи, а то и у каждого члена семьи есть по своему железному другу. Машин в городе стало – тьма. Пробки, парковки, если куда съездить, – прямо беда. Из-за этих пробок и парковок езжу на работу, что на другом конце города, на автобусе, по социальному проездному. А уж в центре припарковаться – задачка еще та.

Как-то поехали мы с благоверной в центр города, на улицу Свободы – оплатить заказ праздничного ужина по поводу моего шестидесятипятилетия. Для решения нашей задачки с парковкой продумали маршрут: едем через Долгий мост до улицы Горького, потом на Советскую, дальше на Карла Маркса, Красногеройскую и, наконец, на улицу Свободы. И если не найдем на последней места для парковки, то снова выезжаем на Советскую и сворачиваем влево, за девятиэтажку, что у кинотеатра «Дружба», в проезд между этой девятиэтажкой и двухэтажным зданием бывшего ресторана «Отдых». Там, во дворах, может быть, как мы думали, что-нибудь и отыщется приютиться.

Свободных мест для парковки на улице Свободы, как и ожидалось, не оказалось. Проехали во дворы, но и там нашему плану не суждено было сбыться. Забито машинами всё до упора. Оглядевшись, заметили полоску в полтора метра свободного пространства у больших раздвижных ворот во внутренний дворик. Припарковались.

Но тут мы попали в поле зрения бомжеватого вида охранника в мятой рубашке и затасканном пиджачке. Выйдя из ворот, он тихонько подошел, спокойно и вежливо сказал, что парковка здесь – дело рискованное, так как может приехать фура, что в этом закрытом дворике они разгружаются от товара в магазин, и поэтому могут зацепить нашу машину, если ее оставить так, как она сейчас поставлена.

Было решено, что мы с его разрешения заедем в этот закрытый для парковки двор в частном порядке, поскольку нам ненадолго. Так и сделали. Жена ушла оформлять заказ, а я заехал в ворота и остановился от них в двадцати метрах на территории дворика, вышел из машины и не спеша направился к воротам.

У ворот, с внутренней стороны двора, сидел еще один мужичок – то ли еще один охранник, то ли его дружок, но как близнец похожий на первого охранника, только не в затертой рубахе, а в засаленной тельняшке. Оба с коричневыми, загорелыми, выветренными и чуть помятыми лицами, оба небольшого роста, худые, с мутноватыми глазами и неуверенно двигающимися руками и ногами.

Спросили меня – курю ли я? Я ответил, что не курю. Вежливо поговорили, заметили, что курить вредно, что надо бросать, но как это сделать? По этому поводу даже наука, вроде, ничего путного сказать не может.

Потом поинтересовались, не найдется ли у меня пятнадцати рублей – у них не хватает немного. Я дал. Первый сказал, что на табак и долго откапывал монетки из карманов своих не видавших утюга штанов. Откопал бело-желтую мелочь, медленно и бережно, как золотую и серебряную, пересчитал. Второй сознался, что не на табак, а на спирт – в аптеке можно взять. Решили, что тот, который в тельняшке, быстренько сходит. Он пошел было, но вернулся – передумал идти один, потащил за собой дружка, сказав, что никто его из начальства не потеряет, они, дескать, скоро вернутся. А ко мне они тихо и вежливо обратились с просьбой: не мог бы я тут немного посмотреть за порядком, пока их не будет. Я согласился, хотя не очень понимал, что означает в данном случае смотреть за порядком. Они ушли.

Прошло минут двадцать. В ворота заезжали и выезжали небольшие грузовики, легковые автомобили с пассажирами в галстуках, разглядывали меня, косились на меня, как на очередного охранника, и мою машину, но никто ничего не сказал. И я им ни одного слова, видимо, это и был тот самый порядок. Мои охраннички не появлялись. Появилась супруга с оплаченным заказом. Так и не дождавшись друзей, мы вскоре покинули место моей неожиданной службы.

Вот так я и парковку оплатил, и охранником поработать пришлось. Вежливо, тихо и при полном согласии всех участников. Чуть позже, правда, у меня как-то сам собой всплывал вопрос: может они и не охранники вовсе? Ну да Бог с ними! Кем бы они ни были – тайная милостыня многолика.

Пока автомобиль стоит во дворе

Сознание к директору и по совместительству актеру муниципального театра Олегу Игоревичу Цветкову пришло не по доброй воле и совсем не вовремя. Звонок входной двери его квартиры настойчиво надрывался, не умолкая.

– Кого еще нелегкая принесла? – подумал Олег и, крикнув, – Сейчас иду! – опустил ноги с дивана, нащупал тапочки, с трудом поднялся, надел свой любимый темно-синий в полоску халат и неторопливо зашаркал к двери.

– Кто? – поинтересовался Олег.

– Полиция! Гражданин, откройте! – пугающе прозвучало в ответ за дверью.

Надо сказать, Олегу Игоревичу чуть-чуть не хватило сна для восстановления ясного сознания и бодрости в мышцах после вчерашнего уединенного отдыха в кабине собственного автомобиля, стоящего зимой и летом во дворе, окруженном высотками, среди не поддающихся счету автомобилей всевозможных марок и размеров.

– Что могло случиться, почему полиция и почему вдруг ко мне? – Олег начал прокручивать пленку памяти прошлого дня. Никого до ручки он как будто не довел, чтобы на него написать заявление в полицию, а за вчерашний вечер он был спокоен – в своем автомобиле никаких инцидентов, интересующих стражей порядка, и контактов с лицами какого-либо пола в памяти не сохранилось.

Надо сказать, что еще вчера утром, за завтраком, бархатный мужской голос, вещая по телевизору гороскоп на предстоящий день, предупредил всех козерогов планеты о возможных проблемах с транспортом и настоятельно рекомендовал не садиться с утра за руль автомобиля. Прослушав гороскоп, чистокровный козерог Олег Игоревич выглянул в окно, убедился, что его автомобиль стоит на том же месте, где еще вчера был оставлен среди доброй сотни других, и решил, что сегодня за руль своего железного коня он точно не сядет.

– Не мой день, – заключил Цветков, – поеду на работу автобусом.

Пророчества гороскопа о проблемах с транспортом начали сбываться через три остановки автобусного маршрута, как будто все козероги сели в один автобус, который застрял в городской пробке: где-то впереди по маршруту случилось дорожно-транспортное происшествие, и плотный поток машин встал без малейшего движения.

«Зря поверил астрологам и не сел за руль», – пилила мозг Олега мысль возмущения на самого себя, зажатого в толпе потных граждан в переполненном и душном автобусе. Достать мобильный телефон из внутреннего кармана и позвонить коллегам о своей задержке по вине общественного транспорта он даже не пытался: руки были плотно прижаты «по швам» к его худощавой фигуре упругими телами возмущающихся непредвиденной остановкой соседей-пассажиров.

Автобус продолжал стоять. Наконец, после настоятельных требований возмущенных граждан, двери его распахнулись; разгоряченная толпа вывалилась из железного вместилища, глубоко вздохнула и быстро рассеялась в дымке утреннего тумана.

Трудовая пятница выдалась на редкость суетливой и хлопотной. Все скопившееся в невыполненных планах, вывалилось в конце недели и требовало немедленного, на крайний случай письменного завершения. Бумажная лавина крепко придавила Олега Игоревича к кожаному креслу и приковала руки к клавиатуре электронного ящика, но, слава небесам –заключению и на рабочем месте в конце концов приходит конец. Вымотавшись в борьбе с многостраничными отчетами, Олег откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и подумал, что пора отдохнуть вдали от квартальных планов, отчетов, ожиданий в приемных, собраний коллектива, табелей и служебных записок, указаний сверху и советов снизу – всего того, что превращает человека в его кабинетное подобие. Пора расслабиться и заняться театральным творчеством.

Обратно домой Олег решил пройтись пешком, что составляло примерно тридцать – тридцать пять минут ходьбы в среднем темпе и представлялось ему неплохой разрядкой после тягот бумажной волокиты. Захватив из гримерки собрание сочинений Антона Павловича с «Вишневым садом», в котором наш театральный директор играл роль Фирса, Олег Игоревич направился в обратный путь. Коллеги – актеры и поклонники из зрителей отмечали, что Фирс у Цветкова – самый лучший среди всех Фирсов в театрах города.

Пройдя минут пять, Олег увидел совсем свеженькую, небольшую, но броскую вывеску над дверью «На посошок», за которой буквально еще вчера было, помнится, совсем другое, не столь привлекательное заведение. Надо сказать, появление забегаловок – очень характерная черта нашего времени.

Пятница и настроение перед предстоящими двумя выходными сделали свое дело. Олег зашел в эту дверь и через пять минут вышел, негромко крякнул и продолжил движение, любуясь расцветающими на глазах прямоугольными фасадами каменных человейников вдоль дороги.

Через несколько минут Олег Игоревич уже не сомневался, что следующая дверь, в которую он зайдет на пять минут, будет с вывеской «Заверни». К тому же эта дверь недалеко от его дома, и вечером в пятницу она почти не закрывается, принимая всех уставших за неделю. Олег Игоревич не мог избежать ее гостеприимства.

Небо стало еще голубее, цветоножки диковинных цветов на фасадах многоэтажек начали формироваться в плодоножки, в голове, где-то рядом с мозжечком, оркестр играл мировую классику, настроение парило среди облаков, и возвращение в клетки своей квартиры было подобно внезапно прервавшемуся вальсу Иоганна Штрауса «Венская кровь».

Прикупив четыре бутылочки «Жигулевского», Олег продолжил «банкет» с репетицией монологов Фирса в уютном салоне своего милого сердцу кроссовера Хендай Туксана, ибо ключи к своему другу у него всегда были при себе в кожаной борсетке. Правда, ему показалось, что милый сердцу автомобиль при открытии выглядел как-то не совсем обычно. Но это такие мелочи, когда, радостно моргнув бортовыми лампочками, перед тобой открывается удивительный мир уединенного блаженства со всеми удобствами, защищенного от непогоды, незваных друзей, укоров благоверной и укусов клещей!

Вернувшись сознанием в актуальную реальность утра субботы, Олег повернул рукоятку дверного замка и отворил дверь. У порога стоял участковый полицейский и сосед из соседнего подъезда.

– Младший лейтенант Синицын, – представился полицейский. – Вы гражданин Цветков? Это ваши вещи и паспорт?

– Да, а откуда они у вас? – промычал Олег, узнавая себя на фотографии в паспорте, свою кожаную борсетку с двумя отечественными купюрами по тысяче рублей и книгу Антона Павловича «Вишневый сад» в руках полицейского.

Сердце Олега остановилось, а дыхание замерло на неопределенное время.

– Кто-то вскрыл мой автомобиль? – сердце Олега очнулось от комы и тревожно застучало дробью. Легкие с трудом потянули воздух через трубочку из губ. – Что-то случилось с машиной? – Цветков уставился на полицейского.

– Да, Олег Игоревич, случилось! Салон забрызгали неизвестно чем, наследили, разбросали вещи, бутылки, пробки. Нагло, можно сказать, оставили свой паспорт и художественную литературу, но только не в своей машине, а вот в машине товарища, – полицейский кивнул в сторону стоящего рядом озабоченного гражданина и добавил.

– Начитанный нынче хулиган пошел.

Следственный эксперимент установил, что у стоящих почти рядом автомобилей Цветкова и гражданина из соседнего дома в силу неясных причин с помощью дистанционной автосигнализации Цветкова одновременно открываются оба автомобиля.

Два дня участковые местного отделения покатывались от смеха, читая протокол случая на дворовой парковке с перепутавшим автомобили гражданином, и два дня, возместив соседу убытки, Олег Игоревич угощал его в известном уже нам кафе «Заверни». Но никто и никогда уже не видел их автомобили, стоящие рядом, на одной парковке.

«Вискас»

Молодой пенсионер Макар Максимыч проснулся около восьми утра – как раз перед открытием магазина «Красное$Белое», посещение которого последнюю неделю в прохладные утренние часы превратилось для него в обычное дело.

Но нынче пробуждение Максимыча было вынужденным явлением, произошедшим от наглого движения по его страдающему «от вчерашнего» телу острых ножек кошки Криськи, требующих немедленного пробуждения хозяина.

– Что ты расходилась тут по мне, зараза? – ругнулся Максимыч, сбросил Криську с себя и кухонного дивана, арендованного для круглосуточного использования, вновь уткнулся лицом в подушку, надеясь обрести покой, но покой уже оставил его и не собирался возвращаться. Пришлось смириться с тяжелым для самочувствия пробуждением и острой необходимостью какого-либо движения для поправки здоровья.

– А который теперь час? – Максимыч приподнялся и посмотрел на часы, стоящие на низкой тумбочке перед диваном. До десяти оставалось минут десять.

– Пора. Пойду, приму бутылочку пивка, пока жена на работе, и, пожалуй, с пьянкой надо завязывать, – констатировал он, как-то не очень сильно веря в благую мысль о выходе из затянувшегося коматозного состояния.

Макар с трудом поднялся (все-таки годы берут свое) одел валявшиеся на полу рядом с диваном свои нехитрые одежки и направился к холодильнику.

Криська следовала впереди хозяина и голосила на весь дух.

– И откуда в тебе столько наглости, Кристина? – спрашивал Максимыч у кошки, удивляясь ее неугомонности. – Никакого терпежа в тебе нет! И чего зеваешь? Потерпи чуток.

Но Кристина не унималась. Имя такое необычное кошка получила из-за отсутствия звонкого голоса в младенчестве. Ее мать Маруся была на редкость звонкой кошкой, а Кристя, думалось, так и останется без голоса, как Кристина Орбакайте, которая поначалу тоже только шептала, а ее мама еще как пела! Вот так, по аналогии, и получила такое имя безголосая кошечка-котенок. Но как только котенок подрос, обрел формы, голос неожиданно прорезался, да еще какой – полумертвого хозяина поднимет. У Кристины Орбакайте, кстати, сейчас с голосом тоже всё в полном порядке.

Надо сказать, обретение голоса с возрастом было не единственной особенностью Криськи-кошки. Досадным пробелом в ее воспитании была привычка кушать только специализированный корм для кошек в пакетиках с чудными названиями: «Вискас», «Феликс», «Шеба» и другие в том же духе. Зато шерстка у Кристины была на загляденье: черно-белый окрас по всему телу и бусинка на темечке отливали серебром на солнышке в минуты полного релакса мохнатой красавицы на гладильной доске перед окном.

Максимыч открыл холодильник и был раздосадован отсутствием хотя бы одного пакетика кошачьего корма.

– Приехали, – буркнул Максимыч. – Ладно, сейчас пойду в магазин, куплю тебе завтрак. Он начал проверять подряд все свои карманы и заначки в надежде собрать достаточную сумму для удовлетворения потребностей как своих, так и его мохнатой сожительницы, путающейся под ногами. Результаты поиска были удручающими: по несложным подсчетам выходило, что приобрести желанные продукты одновременно для себя и кошки никак не выходило: или пару пакетиков «Вискас», или бутылочка Жигулевского. Не дал результатов и повторный обыск квартиры, включая подсобные помещения.

Тяжкая дума окутала разум Максимыча: «Как же я докатился до такого критического состояния финансов?» Весомость думы отягощалась, собственно, даже не сиюминутностью создавшегося положения. Неизвестно откуда взявшемуся прозрению вдруг открылась вся мутная картина последних дней его существования, когда вспоминались лишь первые два часа каждого дня, мало чем отличавшиеся друг от друга, отпечатанные, как под копирку. Первое пробуждение в три часа ночи и полстакана водки со стаканом воды. Пробуждение второе – около восьми утра, убогая забегаловка за углом квартала и сто пятьдесят грамм зеленого зелья, поглощаемые тремя глотками. Иногда бутылка пива вместо закуски. На этом кино дня с коротким сюжетом заканчивалось. Остальное, как во сне: помещение кухни в полумраке, короткий диван у туалета, проходящие мимо ноги на уровне горизонта глаз, лицо жены, проверяющей пульс, чьи-то руки, укрывающие одеялом, звуки негромкого голоса и надоедливая кошка со своими призывами, возможно, к трезвой жизни.

Как ни крути, картина получалась невеселая. Нечаянный взгляд в зеркало окончательно ее испортил: на него уставилась красная, невероятно опухшая физиономия с глазами-щелками и посиневшим носом. С трудом узнав себя, Макар Максимыч перекрестился. Что-то еще теплилось в пропитой душе, тянулось к всплытию из темноты, к еле заметному светлому пятну, там наверху, как к проруби во льду со дна – на воздух, из липкой стылой грязи – к свободе, к другой жизни. Но клешня алкогольной зависимости держала Максимыча за горло, не оставляя шансов подышать свежестью давно забытых дней со светлой головой.

– Ладно, Крись, ты меня прости, не умрешь без своего «Вискаса», на хлебушке перебьешься, а я концы могу отдать из-за твоих запросов. Короче, мне пора… – Максимыч натянул на седеющую голову видавшую виды мятую кепку и пошел в знакомом до боли направлении.

Не доходя двадцати метров до рюмочной, Максимыч остановился перед неприглядной и несколько пугающей картиной. Совсем недалеко от дороги валялся небольшой трупик собаки, видимо, раздавленной автомобилем и выброшенной в ближайшие кусты. И этот черно-белый окрас бедной собачки, прямо как у Криськи, сразу бросившийся в глаза, как ленточкой черно-белого ограждения, прервал протоптанную дорожку в никуда, ясно предупреждая – дальше, милый, твоя могила.

Железная клешня зависимости на горле разжалась, Максимыч вдохнул открытым ртом кусочек утренней свежести… и развернулся к гастроному за пакетиками «Вискас».

Радости Кристины не было конца, ее мурлыканье и чавканье разнеслись по всем уголкам помещения кухни. Максимыч снова открыл холодильник, отыскал трехлитровую банку с огуречным рассолом, выпил почти половину, закусил огурчиком и бухнулся досыпать на свой диванчик с полной уверенностью, что уже никогда в три часа ночи опохмелиться он не проснется.

Первый выезд на дачу

Мы выбираем дороги движения. Дороги жизни выбирают нас. На дороге своего движения ты способен объехать канаву. А на дороге жизни?

Майским солнечным утром Сергей Михайлович направился в гараж за автомобилем. Пришло время сделать первый выезд после зимы с семьей на дачу. Дача досталась ему в наследство от родителей на заречной стороне, а гараж он взял в аренду недалеко от квартиры, всего в получасе быстрой ходьбы, но на другом конце города. И, чтобы добраться от гаража до дачи, приходилось пересекать весь город через центр, где загружалась семья, и далее следовать на заречную сторону по перегруженным автомобилями магистралям и переулкам. Поэтому первый выезд оттаявшего к лету «водителя-подснежника» всегда был душевно неспокоен. Неспокойно было не только по поводу опасений за возможно утраченные за зиму навыки вождения, но и потому, что первый выезд Сергея Михайлович редко обходился без остановки автомобиля по требованию инспекторов государственной автомобильной инспекции – ГАИ, по поводу и без повода. То знак за зиму новый появится на его «любимой дороге» – от гаража до дачи, то радар, спрятавшегося в засаде стража автодороги покажет скорость чуть выше нормы, то еще что-нибудь. Сергей Михайлович рассуждал здраво, что теоретически на этот раз все должно обойтись без приключений: не каждый же раз… Хотя оставались маленькие сомнения.

Автомобиль в гараже завелся почти сразу, и низкие ласкающие вибрации мощного мотора передались его владельцу.

– Соскучилась, дорогая, – Сергей Михайлович часто сравнивал автомобили с представительницами прекрасного пола. «Москвич» у него ассоциировался с дамой невысокого сословия. Тольяттинская «девятка» воспринималась приятной, но чуть закомплексованной дамой, «девяносто девятая» – легкой красавицей с короткой стрижкой, иномарки – шикарными кинозвездами зарубежного кино. Автомобиль «Волга», которым располагала семья Сергея Михайловича, казался ему похожим на даму в возрасте, интеллигентную и высокообразованную.

Лампочки все горели исправно, скорости переключались плавно с легким пощелкиванием, руль, зеркала, щетки лобового стекла – все в полном порядке.

Мотор быстро прогрелся. Автомобиль плавно выплыл из гаража, с большой осторожностью выехал на городские улицы и вскоре был у подъезда многоэтажки Сергея Михайловича.

Семья (жена, две дочки-красавицы и кошка Маруська) уже ждали его, и все быстро погрузились по своим обычным местам. По дороге заехали в магазин, купили готового мяса, хлеба и торт из взбитых сливок к чаю.

От магазина дорога сначала круто понималась вверх до моста, затем шел небольшой горизонтальный участок до светофора. У светофора быстро решалась задача по выбору дороги. Прямо – если нужно было заехать еще в какой-либо магазин, тогда приходилось проезжать три дополнительных светофора, или направо – тогда быстро, без светофоров, но с беспокойством. А вдруг там установили новый знак, запрещающий проезд вдоль пруда и через мост над рекой Иж, разделившей город на заречную и нагорную стороны.

«Рискну», – решил Сергей Михайлович, надеясь, что новый запрещающий знак не поставили и, показав сигнал поворота, повернул направо. На перекрестке, под светофором, автомобиль чуть рыкнул, а кошка мяукнула, как бы не одобряя выбор водителя. Скатываясь и лавируя между выбоинами весенней дороги, «Волга» быстро покатилась вниз, к плотине. Крутой поворот налево, небольшой направо, некрутой затянувшийся спуск и… Сердце остановилось на очередном ударе, а дыхание остановилось! Впереди, у самой плотины, за небольшим скоплением машин показалась ядовитая, бело-синяя машина инспекторов ГАИ. «От судьбы не уйдешь, – подумал Сергей Михайлович, – опять здесь стоят». Инспектор ГАИ вынырнул из милицейского москвичонка, уверенно пошел навстречу, поднимая свой жезл с красным кружком и показывая место парковки. «Неужели что-то нарушил? – вертелась паническая мысль. – Ну, хотя бы послушаю, что скажет», – успокаивал себя озадаченный водитель.

Инспектор подошел, представился. Вежливо, учтиво представился и Сергей Михайлович, надеясь на снисхождение за вежливость и чинопочитание. После проверки водительского удостоверения милиционер не предъявил никакого обвинения, но предложил пройти за ним к сине-белому автомобилю и сдать тест «на алкоголь». Сергей Михайлович был удивлен этим предложением, поскольку был трезвенником и уже два года не нюхал спиртного. «Неужели обнаружат то, чего нет, или если захотят, то найдут».

К счастью обнаружить алкоголь в его неровном дыхании гаишники не захотели, и проверка прошла без осложнений. Права водителя были возвращены, и «Волга» цвета «зеленый сад» покатилась дальше. Напряжение постепенно спадало, к Сергею Михайловичу возвращалась членораздельная речь, музыка в салоне весело звенела, и скоро машина подлетела к желтым воротам садового массива с симпатичным названием «Малиновая гора – 2».

Двери машины дружно распахнулись. Первой выскочила кошка Маруська, очумелая от уличной свободы и свежего, еще снегом пахнущего воздуха, потом вышли дамы с сумками, наполненными разной едой и «тряпками» для соответствующего на природе обитания.

В семье Сергея Михайловича соблюдалась традиция, состоящая в том, что никакие работы на огороде не начинались без предварительного чаепития, приготовления к которому сразу после приезда и начались. Вскоре чайник закипел, чай заварили, и дружная компания принялась уплетать закупленные припасы. Добрались и до торта. Даже Сергей Михайлович, не особенно любивший взбитые сливки, съел кусочек, с облегчением вспоминая успешное прохождение первого испытания на дороге.

Началась суетливая загородная жизнь на клочке земли с лопатами, загребалками, ключами от десятка замков, дровами для печки в баню, ведрами, чашками, алюминиевым умывальником и всякой всячиной. Оторвавшись от стола раньше других, постоянно перемещаясь и укладывая разные вещи по своим местам, Сергей Михайлович наклонился перед зеркалом в «избушке»: так называли они небольшой летний домик, в котором его семья обычно ночевала в самые теплые летние дни. Распрямившись, он увидел отражение своего лица в зеркале и поразился его видом: он был довольно бледен, возможно, после дорожной проверки, а у правого уголка его губ он обнаружил белое пятнышко запекшейся пены, как у человека после приступа эпилепсии.

– Вот ведь как напугали! А пена-то от чего? – подумал Сергей Михайлович. ГАИ – это, конечно, страшно, но не до такой же степени! – Он приблизил свое лицо к зеркалу, внимательно разглядывая пятнышко. Настроение его упало, озабоченное слабостью нервов.

«Откуда такая чувствительность? Ничего не болит, и внезапного пенообразования за собой не замечал». – Сергей Михайлович смахнул с губ неприятное напоминание о случае на дороге.

Бросив из рук то, что держал, сгорбившись, побрел он к веранде, где еще не закончила трапезу его семья, поделиться для облегчения души своими напастями. Приблизившись к своим девочкам, Маруське, уплетавшей на скамейке «Вискас», он заметил на столе что-то знакомое, такое же белое, как его пена на губе.

«Господи, да это же взбитые сливки от торта, кусочек которого остался на губе и чуть не свел меня с ума у зеркала!» Спасительная, радостная догадка в один момент изменила его отношение к жизни.

Сергею Михайловичу ничего не оставалось, как рассказать эту историю своих душевных трепыханий домашним и посмеяться.

Сегодня на дороге жизни канавка была, скорее, шуткой, но как она напугала, только чуть коснувшись мысли о хрупкости нашего существования.

ФИЛОСОФИЯ ЖИЗНИ

В рассказах этой главы приведены истории, затрагивающие общечеловеческие стороны нашего бытия, наши мысли, поступки. Глядя на них чуть-чуть со стороны, становишься мудрее, а значит, познаешь философию нашего мира.

Хранитель и творческие планы

Веришь ты или не веришь в своего ангела-хранителя – он у тебя есть. И можешь не сомневаться, он тебя хранит, он тебе помогает и даже вредничает, если с ним не советуешься при составлении планов, особенно творческих. Но всё на твою же пользу: не всегда для тела, но для души – без сомнения.

Как-то раз снизошло на меня невесть откуда взявшееся желание – создать что-нибудь такое впечатляющее для современников и неповторимое потомками. Только окутанные потаенными замыслами и подтекстами плоды творчества, дорогие мои, остаются в памяти поколений, а вместе с ними остаются имена их создателей.

Пробовал написать картину размером так три на четыре, но сколько раз ни начинал – исход один: на полотне лишь сумерки над штормовыми волнами с окончательно затонувшими контекстами. Решил, что живопись несколько позже дополнит палитру моего творчества, а пока не в планах моего ангела позволить своему подопечному творить на ниве искусства живописи и пейзажа.

Может быть, сочинять песни о настоящей мужской дружбе, или о маме с папой, ждущих весточку от сына, затерявшегося в лабиринтах большого города на чужбине, или об одной единственной и неповторимой? Как ни бьюсь, все мелодии на один мотив. Не успел подумать, что дело, скорее всего, в инструменте для извлечения аккордов, как слышу едкий смешок за спиной. Чей – догадаться нетрудно. Значит, остается одно – писать стихи (опять слышу смех). Тогда прозу. Смешки прекратились, но чувствую, что сдерживаются с трудом. В конце концов, по согласию с хранителем, остановился на прозе, но очень краткой, непритязательной и желательно без потаенных замыслов. Стало легче, приглашение к малому литературному жанру было выписано и одобрено, но без гарантий скорого успеха.

Творчество требует высочайшей самоорганизации, особенно в наш век, который ни «золотым», ни «серебряным» не назовут по той причине, что творческий процесс сегодня – это что-то вроде домашнего задания на вечер после забот, если не о хлебе насущном, то о булочке с маслом к завтраку. Мы переживаем век стратегических программ и далеко идущих планов. Поэтому каждое утро я составляю на белом канцелярском листочке перечень неотложных дел: сходить на работу, заполнить отчет об эффективности деятельности, попасть на прием, забежать по дороге домой в магазин, потом в аптеку. Но в самом конце списка с недавних пор стал появляться пунктик с домашним заданием – написать маленький рассказ как напоминание о договоренности с хранителем, и с его одобрения послать рассказ на конкурс.

Мой хранитель обычно соглашался с порядком выполнения намечаемых мероприятий, но с появлением пунктика о домашнем задании мнение наставника, чувствую, поменялось, о чем убедительно свидетельствовали последующие события. За что ни возьмусь из списка первых неотложных – одни проблемы. Живу в своем доме, на окраине города; собрался на работу, в центр, – автобуса не дождешься. Зато обратно домой – только к остановке подходишь, автобус уже ждет. Догадываюсь, чья забота. Пришло время читать лекцию студентам – позвонили, сказали, что аудитория моя, к большому сожалению, закрывается на ремонт, и огромная просьба – занятия перенести. Без сожаления перенес лекцию на следующую неделю. Думаю, раз занятиям не суждено состояться, то могу с братом на речку скатать – ершей половить. Пошел в гараж – автомобиль не заводится. И ведь только вчера все посмотрел, зарядил, помыл, протер до блеска и проверил – заводилась «ласточка». Делать нечего – иду домой.

Так, дальше по плану. Предпоследним пунктом программы читаю – поменять водяной бачок. Из него вода из скважины во дворе в дом поступает. Начал устанавливать – опять беда: входная трубка по резьбе отвалилась. Ну, ничего ангелочек, любитель литературной прозы, делать не дает. Как оказалось, ничего кроме последнего пункта, напоминающего о домашнем задании.

Сел я за стол, раскрыл ноутбук. Пальцы веером разбежались по клавиатуре, отстукивая ясно, без запинки диктуемый в ухо текст с указанием знаков препинания. К вечеру на столе лежал распечатанный конкурсный рассказ о глубоко спрятанной в подвальчиках моего существа иллюзии – встретить когда-нибудь мое сновидение с зелеными глазами, золотистыми локонами и белой кожей с веснушками, рассыпанными, как звездочки на ночном небе. От ангела разве что утаишь?

Творчество не часто обретает соучастников в виде более осязаемом, чем сладкий голос за спиной. Сидишь, бывало, мучаешься, тонешь в потоке синонимов, а текста нет. Тут бы отвлечься на минутку, передохнуть, пошептаться дистанционно с божественной Эрато в образе утонченного одиночества, наделенного благородными чертами и манерами, но, увы, музы аккаунты не открывают, возможно, пока. Сколько ни бродил по виртуальным дебрям, свою богиню так и не нашел. Потеряв терпение, личные кабинеты с логинами и паролями закрыл, повесил на них тяжелые навесные замки, а ключи выбросил в корзину, безотказно проглатывающую все выброшенное после нажатия кнопки Delete, чтобы и не думать о возвращении к ноуту по слабости духа.

Через день отправил я рассказ на конкурс. Вроде как отчитался перед хранителем. И дела сразу пошли в гору, жизнь наладилась и потекла своим размеренным чередом: автобусы начали ходить по расписанию, с ремонтом аудитории – полный порядок, и новый бачок прямо из магазина привезли. Сказали, что у той партии был заводской дефект, идет массовая их замена с одновременной установкой. Разве не ангельские чудеса?! А что машина в гараже с пол-оборота заведется – я и не сомневался. Ровненько мотор затикал, как часики, хоть сейчас с братом за ершами. Выполнил я, выходит, домашнее задание.

Да разве промысел хранителя угадаешь?

Ответ на письмо с заявкой для участия в конкурсе пришел на следующее утро. Рассказ был принят, а координатор конкурса даже не поскупился на несколько ободряющих фраз, отмечая «своеобразие прозы». Но еще до объявления результатов конкурса произошли события, труднообъяснимые с помощью дедуктивных предположений.

Организаторы конкурса, как и полагается, открыли форум для обсуждения участниками своих же произведений, и попал мой рассказик под перекрестный огонь критики собратьев по перу. Каких только хворей и недостатков у бедолаги не обнаружили и диагнозов не наставили! Даже пожалел, что душу, какую есть, открыл. Но тут на новой страничке форума читаю с нахлынувшим волнением слова, которые давно ждал, не надеясь когда-либо прочесть. Нашелся мой ангел во плоти, закрыл собой нездоровое дитя нерадивого писаки от ядовитых стрел соплеменников и поведал писательской братии то, о чем давно чает мое одиночество.

Не написать письмо признания спасителю я не мог. Пришел ответ с теплыми словами, а с ними – портрет, остановивший на мгновение мое сердце. Гляжу и вижу – вот оно мое сновидение: и локон вьется золотистый, и глаз лучистых зеленеет изумруд.

Мы переписываемся, жду мое сновидение в гости, обещает скоро прилететь.

Может быть, в этом и был промысел моего хранителя?

А конкурс? Повезет, так повезет, нет, так нет. Да и Бог с ним, а хранитель – он всегда со мной!

Стихии полной жизни

Четыре стихии составляют основу полной жизни любого человека – это любовь, война, нужда и милосердие. Они способны проявиться в любой момент, на каждом шагу, в большом и малом, где бы ты ни жил и чем бы ты ни занимался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.