# Всю свою первую жизнь я закалял сталь

Светлана Сергеевна Шемена

Засуха напала на ферму, как дикий зверь, и с тех пор всё трещит по швам: доски, земля, даже тишина. Трое братьев растут под грохот кузни и скрип раскалённых половиц. Жизнь здесь всегда была простой: работа, жара, молчаливый отец. Но когда вода становится дороже золота, остаётся только поверить в детскую сказку, которую им когда-то шептала мать.

Говорят, родинки на коже младшего – это карта. Если сумеешь её прочесть, она приведёт к каньону, где бьёт источник живой воды. Так начинается их самое опасное приключение – путь сквозь пыль, страх и тайны, которые лучше бы остались похоронены под землёй.

## Часть I. Сначала была тишина Глава 1. Дом, где все скрипит

Сначала я подумал, что это зверь. Он пришел ночью и лег на крышу. Распластался на брюхе – и дышал, дышал, дышал, как меха в кузнице: вдыхал наш воздух, а выдыхал – пустоту. В его животе бурчало, как в старом колодце, а хвост елозил из стороны в сторону и шаркал по стенам. Мне снилось, будто у этого зверя лапы из трещин, шерсть из пыли, а глаза, как наши окна, только грязнее. Я просыпаюсь от его взгляда. Он пах пеплом и голодом.

Мама уже стоит у плиты. Она вся желтая от солнца, от муки, от света, который падает на лицо растекшимся желтком. Она молчит. У нас в семье мало кто говорит, разве что я, но обо мне позже.

Зверем оказалась засуха.

Она пришла снова, как и в прошлом году, и в позапрошлом. Только каждый раз притворялась новым зверем. То была как шакал, то как козел, теперь – как лев или медведь. Она села прямо на поле, лениво разлеглась, и кукуруза замерла, как замирает жертва при виде хищника: «Стой, не двигайся, притворись мертвой, он скоро уйдет.»

Я выхожу на улицу босиком. Земля горячая и шершавая, как хребет у лошади. Мама всегда твердит беречь ботинки и попусту их не стаптывать, где потом взять новые? Свои я надеваю, когда холодает, и ступни быстро сводит от холода. Только вот нога у меня растет предательски быстро, и пальцы теперь приходится поджимать, чтобы влезть в ботинок. У отца ступня огромная, длинная и широкая, а кожа темная и грубая, что на ноге, что на ботинке, не отличить.

В голову почему-то приходит:

«Жара на спине, как плуг на земле,

а небо скрипит, как дверь в песке».

У нас скрипит все. Пол. Ворота. Даже хлеб. Когда его ешь, он скрипит на зубах, потому что мама кладет в него кукурузную муку, которая все помнит. Она помнит, как росла, как сушилась, как пеклась в печи, и не хочет ничего забывать. А еще, потому что муки мало, и в хлебе попадаются древесные опилки и песок. Песок попадается вообще везде: между пальцами, под ногтями, в кровати, в карманах и в волосах.

Отец с рассвета уже во дворе. Он кует. Он всегда кует. Даже, когда ничего не ломается. Каждый день он обязательно выковывает один новый гвоздь и куда-нибудь его забивает: в дверной косяк, в забор или в землю. Я не спрашиваю, зачем он так делает. Никто не спрашивает. Отец сам похож на молот, только с глазами. Он говорит редко, его слова – гвозди: короткие, острые, и все на них держится. Я знаю, что если он скажет «принеси» – это значит, неси клещи. Если «досмотри» – это к скотине. Если «не так» – все, переделывай с начала. Пальцы у него – ржавые грабли, и лоб как доска, на которой писали мелом и сразу стирали, а царапины оставались.

Мы с братьями сидим на ступеньках. Старший ковыряет ногтем заусенец. Средний крутит веревку. Я смотрю, как летают мухи, и тихо пою:

«Отец – как дуб,

а я – как куст.

Он – как…»

Тут же получаю тычок в бок.

– Опять сочиняет, – бурчит старший. – Молчи лучше.

Я замолкаю. Но внутри продолжаю:

«…Он – как удар,

а я – как хруст.»

У меня внутри всегда кто-то поет. Иногда голос мой, иногда чей-то другой, может, мамин, может, бабушки, которую я даже не знал. Из кухни пахнет хлебом. Мама месит тесто, словно спорит с ним. Тесто скрипит в миске. Все у нас скрипит. Даже воздух утром. Мушка, наша старая корова, снова выломала доску из забора. Мы слышим, как она недовольно топает. Она ломает забор каждую неделю, то ли из вредности, то ли есть у нее какой-то особый план.

Отец бросает молот, идет. Мы встаем и тоже идем. Таков порядок. Наш ритуал. Берем, кто что: я – веревку, средний – топор, старший – лом. Мы идем за отцом след в след. Там, за загоном, начинается настоящий день, долгий, тягучий. Мы чиним доски, ругаемся, пинаемся. Мы устраиваем битвы. Настоящие, но понарошку. Без палок, но с кулаками. Без правил, но с кодексом. В битвах всегда кто-то умирает, чаще всего я. Иногда по очереди, но в основном только я.

Сначала братья подкрадываются, а потом резко бросаются из засады – и я уже на лопатках. Пыль в носу, локоть сбитый, губа внутри прикушена. И кто-то сверху кричит:

– Все. Ты мертв. Лежи.

И я лежу. Потому что знаю: если дернешься – хуже. Если заплачешь – еще хуже.

Они говорят:

– Мертвые не плачут.

И если вдруг из меня вырывается хоть один звук, хоть всхлип – «убивают» еще раз. Смеются, но не зло. Просто так у нас принято. Я сжимаю зубы, потому что знаю, если молчишь, когда тебе больно – значит, ты почти взрослый. Значит, можно будет когда-нибудь держать молот или самому пасти стадо. Я стараюсь, но не всегда получается, иногда слезы приходят сами, не спрашивая.

– О, ревет! – кричит Темка.

– Убей его еще раз, – с ухмылкой говорит Савва.

– Мертвые не ревут!

И я снова падаю, на этот раз уже сам, чтобы они подумали, что игра продолжается, и что я понял правила, что я один из них. Иногда мне хочется, чтобы кто-то из них хоть раз проиграл мне. Просто притворился, чтобы я смог победить. Хоть раз. Не для того, чтобы хвастаться, а чтобы я тоже мог кого-то пощадить. Чтобы я мог сказать:

– Все, ты мертв.

А потом:

– Ладно, оживай.

Чтобы я мог кому-нибудь протянуть руку, не вставая. Чтобы кто-то посмотрел на меня снизу вверх и понял: жить можно, даже если проиграл. Но у нас никто не проигрывает специально. Даже собака не поджимает хвост зря. У нас все по-настоящему. И если ты слабый это стыдно, потому что тягостно и неудобно для остальных.

После битв у меня всегда спина грязная, это одно из правил кодекса – снять рубахи, чтобы не порвались, а то мама заругает, ей снова придется штопать и заплатки ставить. А на моей их уже и ставить некуда, вся рубаха – одна сплошная заплата, тут и лоскутки маминой юбки, и кусочки грубого половика при дверях, и квадратики отцовской робы. Всего по чуть-чуть. А потом мы идем домой, будто ничего не произошло, ничего и не произошло, на самом деле. Потому что это тоже любовь, просто у нас она такая.

Мне больше нравится петь. Я пою про доски и коров, про жгучий ветер, что течет сквозь пальцы:

«Столб знает: встань и стой,

а я – не знаю, кто я такой.»

Из-за песен братья всегда злятся.

– Ну ты и тупица, – шипит старший. – Ты не будешь никогда как столб.

Я знаю, что не буду столбом. Я хочу быть деревом. У дерева корни, ветки, листья. У столба только бетон и тень. Но у нас не принято говорить, кто и кем хочет быть. Мы просто есть.

Потом мы идем пить воду – теплую, как кровь – из глиняной кружки с трещиной. И потом снова молчим. Так идут дни в доме, где все скрипит. А зверь никуда не собирается уходить, напротив, обживается, отлеживает бока и вытягивается на нашей земле в полный рост. Он рычит и царапает округу своей горячей лапой.

Когда мы возвращаемся от загона, отец снова молча берется за молот. Он не смотрит на нас, но мы знаем: он все видит. Он кует подкову для Зорьки – лошади, которую никто не любит, кроме него. Зорька глупая, косоглазая и укусила меня однажды за ухо. Но отец говорит: «Рабочая». А у нас в семье, если что-то рабочее, то оно достойно уважения.

Мы стоим рядом. Он вытачивает железо на наковальне, и звук отдается не в уши – в грудь. Он стучит не по металлу – он бьет в ритме дня. Молот – секундомер. Каждый удар означает: мы живы.

Я гляжу, как разлетаются искры, и в голове снова рождается строчка:

«Молот стучит,

и сердце гудит.

Железо поет,

а отец – молчит.»

– Опять поет, – вздыхает средний.

– Если бы молот мог – он бы тоже пел, – отвечаю я.

Они переглядываются. Старший кивает на меня, будто говорит: «Бесполезно», но не ругается. Может, потому что жара уже добралась до его костей, и слова тратить жалко.

Когда отец заканчивает, он вытирает руки о фартук, относит подкову в сарай и садится под деревом. Всегда в одном и том же месте – на кривом пне, где растет тень. Он пьет воду из жестяной кружки, не спеша. Мы знаем: пока он пьет – это пауза. Можно сесть. Можно молчать. Можно даже подумать.

Мы усаживаемся в тени рядом с ним. Я лежу на животе, щекой в пыльной, сухой траве, и слушаю, как все вокруг поет: кузнечики, мухи, птицы далеко в небе, сама тишина. Даже пыль шуршит.

Мама зовет нас с крыльца:

– Остыло!

На самом деле, в такую жару остыть ничего по-настоящему не может, только испортиться. «Остыло» означает завтрак. У нас нет часов. Время определяется по скрипу досок, по положению тени и словам мамы. На завтрак всегда кукурузные лепешки и что-то вроде молока, разбавленного, чуть кислого. Оно пахнет погребом. Мама разливает молоко по пиалам и приговаривает:

– Чтобы росли сильными.

Я не знаю, правда ли от молока растут. Но старший стал выше всех как раз в ту весну, когда выпивал по две пиалы. За столом мы жуем тихо, хотя «жуем» это громко сказано: лепешка крошится, как известь. Но мы к такому приучены. Я иногда воображаю, что ем пирог. Или облако. Тогда проглатывать легче. После еды мы снова идем работать: кто к лошадям, кто в поле, кто в сарай. Нам не надо говорить, что делать – мы знаем. Если не знаешь – получаешь пристальный взгляд от отца, а взгляд у него как бич. Ожог от него потом чувствуешь весь день.

Иногда мы устраиваем перерыв. Не потому что устаем, а потому что жара поднимается стеной. Тогда мы прячемся от нее под телегу и ждем. Под телегой тоже жара, но другая – мягче, спокойнее. Там пахнет древесиной, железом и дождем, которого давно не было.

– А если бы дождь был животным, то каким? – спросил я однажды, когда мы вот так снова лежали под телегой.

– Слепым, – сказал средний. – Он бежит, не глядит.

– Глупым, – сказал старший. – Он всегда приходит не туда.

– Тихим, – сказал я. – Чтобы никто не испугался.

Они промолчали. Это значило: ответ принят.

Нам надоедает лежать, и мы кидаемся жмыхом и деремся. Я проигрываю, но не потому что слабый, а просто потому что мечтатель. Я забываюсь и в это время получаю в живот и в ухо.

– Хватит ворон считать! – кричит старший.

– Я не считаю. Я думаю.

– Это одно и то же, – хором кричат они.

Когда заходит солнце, воздух становится синим. Не прохладнее, просто другого цвета. Земля дышит с нами в такт, устало, тяжело. В сарае мычат коровы, мычат и отгоняют хвостами мух. Лошадь фыркает и переступает копытами. Где-то кричит цапля, будто ей приснился кошмар.

Мама готовит ужин. В доме пахнет жареным луком, пылью, углем и солью. Мы едим на крыльце. Отец сидит в углу, и от него пахнет кузницей, навозом и потом. Это родной запах, он меня успокаивает. Значит, все идет своим чередом.

Иногда, после еды, когда воздух еще держит дневной жар, но уже не жалит, я сажусь на траву один и смотрю на небо. Там появляются первые звезды, не сразу, по одной, осторожно. Я знаю их по именам: не по-настоящему, а как назвал сам, чтобы не путаться. Вот эта – Папина звезда, она самая большая и всегда появляется первой и держится чуть выше забора. Вот та, мерцающая в левом углу, – Мамина, она теплая и нежная и у нее будто крылышки, как у мошки. Она всегда чуть в стороне, стесняется светить. Вон та пониже – Зорькина звезда. Я ее так назвал, потому что она появляется тогда, когда наша лошадь зевает, словно вспоминая, кем была до того, как стала самой вредной лошадью. А вот звезда чуть повыше, над самой крышей, – моя. Она не самая яркая, и не в центре, но я ее всегда сразу замечаю. Она подмигивает мне, знает, что я тоже часть неба, просто внизу. Иногда я думаю, почему не дал звезд братьям, ведь даже у Зорьки есть. А у Темки – нет. У Саввы – тоже. Я не со зла, я пытаюсь, смотрю на небо и стараюсь выбрать для них что-нибудь, но не получается. Ни одна не подходит. Либо они слишком яркие, как будто кричат, либо слишком тусклые, как наша пыльная лампа. А вообще они просто слишком чужие. И порой мне кажется, что у Темки с Саввой на небе нет звезд потому, что они никогда на верх не смотрят. Темка смотрит только под ноги, он не верит в то, что не пахнет потом. А Савва – он вообще почти никуда не смотрит, он просто молча делает, с утра до вечера. Они оба как отец: тяжелые, прямые, нужные. У них есть крыша, забор и коровы. Им небо не нужно. Этого достаточно.

А я смотрю на небо и думаю, что если соединить все эти звезды – мои, папины, мамины и все молчания в промежутках – то получится карта. Карта туда, где никто никогда не заблудится, даже если идет один. Я пытался однажды нарисовать эту карту на земле – все звезды и их невидимые нити, но ничего не вышло.

Я складываю на коленях ладони и шепчу:

«Если в небе что-то есть,

пусть покажет мне свой крест.

Если крест, то не от зла,

пусть ведет меня села́.»

Я не знаю, что значит «села». Просто рифма пришла сама, а настоящего слова не придумалось.

А потом мы ложимся спать. Мама гасит лампу. Отец выходит проверить ворота. Все скрипит – двери, половицы, его шаги. Я думаю: если скрип – это голос дома, значит, он с нами разговаривает. Может быть, он тоже не хочет, чтобы засуха осталась. Может быть, он зовет дождь. Может быть, он молится за нас по-своему.

Я засыпаю под скрип досок. Сны приходят не сразу. Иногда совсем не приходят. Тогда я просто лежу и слушаю, как зверь снова поднимается на крышу. Он дышит. И я дышу, чтобы не забыть, что я не столб. Я живой.

## Глава 2 Родинки на карте

Мама двигается по дому бесшумно, как тень от занавески – влево, вправо, через полосу света. Ее шагов не слышно, но я всегда знаю, где она. У нее особый запах – она пахнет домом. Настоящим домом, который намного больше нашей одноэтажной хибары, продуваемой всеми ветрами сразу через щели, толщиной в палец. Мама тоже почти все время молчит, но ее тишина легкая, прозрачная, не напряженная и не тяжелая как у отца. Каждое утро начинается для нас с ее движений. Пока мы еще не совсем взрослые, она разрешает нам не подниматься сразу на рассвете вместе с отцом, а поспать на часик подольше.

Мама завязывает волосы, медленно, чуть склонив голову набок, она подбирает пряди двумя пальцами, и заправляет их под широкую полосу красного платка. У нее мягкие руки, а в уголках глаз прячутся лучики морщинок. Она никогда не говорит громко. Даже когда сердится, ее голос остается почти теплым, как хлеб, который остыл, но не очерствел. Мама не ругает, даже когда устала, даже если мы перессорились, разбили кувшин или испачкали рубашки в навозе. Она просто вздыхает и качает головой или еле слышно шепчет:

– Ну что ж. Придется и это пережить.

Сегодня вода почти кончилась. Мама стирает насухо. Это значит: натирает пятна солью, вычесывает пыль, вывешивает одежду на забор, чтобы солнце выжгло грязь. Говорит, так чище, чем если просто полоскать в мутной воде. Она умеет делать чистоту без воды и еду без еды.

Пока вещи «в стирке», мы с братьями ходим по двору без рубашек, жарко, как в печке.  Солнце ужасно жжется, лупит по спине плетью. Земля трескается, словно хочет провалиться внутрь себя. Пыль в носу, в ушах, в кулаках. У Темы шея уже краснее любого помидора, у меня плечи горят да так, что если разбить пару яиц – приготовятся в омлет. Тема как раз гоняет кур за загородкой, сыплет им крошки и оттягивает момент, когда нужно чистить насесты. Куриц у нас восемь, только они совсем не несутся. Кудахтают, ворчат между собой и будто плавятся под палящим солнцем. Я таскаю ящики от сарая к телеге. Завтра отец собирается ехать проверять поле, вдруг отыщется с десяток кукурузных початков. Будет кукуруза – будет хлеб или корм для скота. И животные, и люди на ферме едят одинаково.

Савве повезло больше всех – он в тени чинит загон, правит расшатавшиеся доски. Периодически попадает себе молотком по пальцам, вполголоса выругивается и исподтишка поглядывает на отца. А я молчу.  Потому что молчание – это броня. Особенно при отце. Отец неподалеку кует. Каждый удар по железу – точка в предложении, которого никто не произнес. Мы знаем, если сейчас сказать что-то не то – прозвучит еще удар. Только уже не по подкове. За ругательства можно словить. У нас на ферме вообще есть вещи, которые нельзя говорить. Слова, от которых приходит наказание. Только вот список этот нигде не висит. Запретные слова приходится угадывать по ходу.

Вариантов наказания несколько: порка и оплеуха. Непонятно, что лучше. Ремень у отца кожаный широкий, толщиной с мой указательный палец, а на конце – медная пряжка. Но по одному нас пороть у отца времени нет, он собирает нас с братьями в кучу и бьет по куче пяток раз. Бывало так, что меня не задевало ни разу, а Тема ловил все удары, хотя пороли вообще из-за Саввы. Снова. Савва ругается чаще всех. Он как бы не специально, просто у него язык быстрее головы. А мы с Темой попадаем под раздачу. Снова. А оплеуха отвешивается в индивидуальном порядке. Вжух – и неделю ходишь с отпечатком на щеке, как с клеймом. Сперва красным, потом синим, потом – просто с памятью.

Тема как-то шепнул мне:

– Может, у отца есть список этих слов? Где-то под подушкой?

– Не знаю, но там точно не все написаны.

Я при отце почти не говорю. Только «да», «угу» и «можно». Песен не пою – даже себе под нос. Хотя внутри они все равно крутятся. Иногда от этого трудно дышать, как будто в горле застрял кусок. Иногда я боюсь, что однажды скажу что-то, сам не зная что. Просто услышу, как из меня вылетит фраза – и сразу наступит тишина. Такая, в которой слышно, как отец встает. И тогда уже поздно.

Вот и молчу.

Пока братья сопят и кидаются соломой – я таскаю ящики. Тихо, ровно. Все ящики почти с меня ростом, неудобно, но я держу. Если просто таскать и ни с кем не связываться, шансы дожить до вечера повышаются.

Мууу! Зачем-то вдруг громко кричит Бяша, наша рыжая корова с огромной головой. Савва от неожиданности подскакивает и роняет молоток. Рука соскальзывает, больно бьется об угол тачки, и в ту же секунду из его рта вылетает:

– Чертова корова!

Мы замираем.

Тема будто вкопан в землю. Руки застыли в воздухе. Даже куры замерли. Я чувствую, как густеет жар, воздух перестает поступать в легкие. Только скрипит цепь у жеребца в загоне – единственный звук. Муха садится мне на щеку, но я не шевелюсь. Отец стоит у наковальни, поднимает голову. Его лицо – кора дерева, не поймешь, где глаза. Он держит клещи с раскаленным куском металла, остывающим в тишине. Молот наготове. Он смотрит на нас. Смотрит на Савву. Савва стоит вытянувшись, стараясь стать частью забора. Отец молчит. И вдруг просто снова опускает молот. Бум. И еще. Бум. Работает дальше. Никакого наказания.

Тема тяжело выдыхает и хихикает в кулак:

– Пронесло.

– Повезло, – шепчу я.

Савва ничего не говорит, только опускает голову и судорожно собирает доски и прочий оставшийся мусор.

Мама выходит на крыльцо, в руках – нитки, в зубах – иголка. Шьет. Исподтишка глядит на нас, будто проверяет, все ли на месте, а потом ласково произносит:

– Надо подкрепиться.

Напряжение отступает. Все вокруг сразу становится легче. Птицы снова начинают петь. Воздух, хоть и горячий, теперь опять дышится. Отец не отзывается, но не глядя кивает. Это означает, что нам в дом можно, а он еще поработает.  Мы бросаем грабли, лопаты, тряпки. Руки чешутся от сухой пыли, на щеках – темные полосы пота. Мы идем к дому. Тема первым, я за ним, Савва чуть позади. Мама ждет. В одной руке у нее глиняная миска с кукурузным жмыхом, в другой кружка с молочной сывороткой. Она улыбается, будто не было ни жара, ни ругательства, ни этого взгляда отца, от которого воздух звенел.

– На, – говорит она. – Глотните хоть. У вас кожа уже как у ящеров. Скоро язык раздвоится, и шипеть начнете.

Мы пьем из кружки по очереди. Сыворотка теплая, кислая. Мама гладит меня по затылку, потом Савву. Он не отшатывается как обычно, а делает полшага вперед. Я жую жмых, стоя босиком на теплых досках крыльца, и думаю: если бы у нас был список плохих слов, жить стало бы проще. Но с другой стороны… тогда мы бы не узнали, что иногда даже «чертова корова» не оборачивается оплеухой по лицу. Иногда просто тишиной.  И перекусом. И рукой матери, которая ничего не говорит, но все понимает.

Когда отец занят особенно тяжелым трудом, например, забивает столбы, мама зовет нас в дом. Не голосом, жестом, будто зовет не нас, а наши тени. Мы приходим не сразу, с паузой, сперва проверяем по отцу, действительно ли можно отдохнуть. В доме нет прохлады, зато кругом тень. Сегодня мама тоже заводит нас внутрь и сажает на пол, сама садится рядом, на корточках. Обычно мы молча наблюдаем за ниткой, танцующей в игольном ушке, пока из лоскутков прямо у мамы в руках рождается нечто, может, одеяло, чтобы укрываться холодной зимой, а может, новые штаны для кого-то из нас. Я не видел, чтобы мама хоть раз шила что-либо для себя. Ей не нужно было работать на дворе, наверное, и вещи на ней жили дольше, не истлевали в труху. Иногда мама играет с нами в игру – водит пальцем по родинкам у нас на теле и тихо приговаривает.

– Покажите руки, – говорит она.

Мы протягиваем ей ладони. Каждый по-своему. Старший – с ухмылкой, будто сдает оружие. Средний – спокойно. Я – с замиранием. Она водит по коже. Родинки. Пятна. Шрамы от царапин. Для нее это не просто кожа, она всматривается в нее, сощурившись.

– У тебя, Савва, – говорит мама, – вот здесь – как телега с двумя колесами. А вот тут – костер. Это значит: ты поведешь за собой, когда станет темно.

Старший хмыкает:

– А если я не поведу?

– Тогда кто-нибудь заблудится, – отвечает она. И поглаживает его по затылку, как будто заранее прощает. – У тебя, Артем, вот эта цепочка – почти как гроздь винограда. И тут – точка, точка, и еще… как следы. Значит, ты будешь помнить дорогу назад. Даже если никто не запомнит.

Он молчит, но кивает. Ему приятно, хоть он и не показывает.

А потом – я. На предплечье у меня четыре родинки, почти в ряд. Мама берет мою руку, разворачивает ладонь вниз. Я замираю. Всегда замираю.

– Вот это, – говорит она, – Полярная. А рядом – три маленькие. Это ты, твои братья и еще кто-то. Кто появится потом.

– Кто? – спрашиваю.

– Не знаю, – улыбается она. – Ты узнаешь первым.

Она гладит мою шею, от уха до плеча.

– А здесь – цепочка. Почти как река.

– Куда ведет?

– Туда, где будет трудно.

– Зачем туда идти?

– Потому что тебе туда и нужно.

Она смотрит на нас всех и говорит тихо, чтобы только нам было слышно:

– Ваши родинки – это карта. Если вы держитесь вместе – она работает. Если нет – звезды рассыпятся. А без неба вы не выживете.

Старший смеется:

– Мы и без неба выживем.

Средний тянет за край рубахи:

– А если дождь пойдет, что с картой? Смоет?

Я хочу сказать, что нет, что родинки не смоешь, даже если мыться в реке с песком, но не успеваю.

Скрипит дверь.

На пороге отец.

Тень от него падает длиннющая, до середины комнаты. Он не кричит. Просто смотрит. Долго. Потом произносит одно слово:

– Хватит.

И все, уходит.

Мама больше никогда не гадает. Не зовет нас в дом посреди дня. Не трогает наши родинки. Она делает лепешки, стирает, чинит, подает. Все так же. Но будто выключили музыку, которую никто не слышал – и стало еще тише.

Я не понимаю, что между ними. Родители говорят мало, иногда только взглядами. Отец тяжелый, как земля. Мама мягкая, как хлеб. Он сжимает в кулаке, она держит на ладони. Мне хочется спросить ее, почему она слушается. Почему не отвечает ему: «А я хочу…». Но я не могу. А она все равно ответит: «Потому что».

Это все, что я знаю. Больше ничего.

Ночью, когда звезды зажигаются на небе, я снова смотрю на свои родинки. Полярная на месте. Четыре маленькие тоже. Есть еще возле сердца, которую мама не называла, но я сам ее зову Молчаливая, потому что все важное в этой семье молчит. Я помню все созвездия на коже. Все слова, сказанные тихо. Все прикосновения. Может, однажды мне все это пригодится, если путь будет длинным, если мы все-таки потеряемся.

«Звезды на коже не для огня,

звезды на коже хранят меня.

Если упаду, если уйду —

карта на теле – найду тропу.»


– Спи уже, – цедит Савва сквозь зубы. – Песнями беду накликаешь.

– Ты шипишь громче.


Ночью в нашей комнате темно, как внутри сапога. Мы все трое спим на одном матрасе, брошенном прямо на пол. Когда были меньше, вмещались нормально, а сейчас уже не так. Савва пинается во сне, Тема дышит прямо в ухо, а я зажат посредине. В коридоре шаги, тяжелые, отцовские. Это может означать лишь одно. Савва напрягается, за ним Тема, я просто смиряюсь. Отец заходит с ремнем, ничего не видно, но мы чувствуем. Вжух – удар. Один. Два. Три. Потом он также молча уходит.

– Чертова корова твоя нам аукнулась, – шепчет Тема.

От Саввы слышно только глухое «угу». Я переворачиваюсь на другой бок и задеваю его щеку. Мокрая. Больше мы не переговариваемся, только дышим и засыпаем.

Ночью я резко просыпаюсь. Живот завязан узлом. Стараюсь сначала повертеться, может, пройдет, потом затаиться, не проходит. Я аккуратно вылезаю из-под одеяла, которое уже не одеяло, а скорее общая тряпка.

– Тема… ты спишь?

– Сплю, – отзывается он сразу.

– Мне надо… ну… выйти.

– Иди.

На улице тьма, гуще чем в комнате. Она как деготь: засосет, поглотит, и нет тебя больше. Где-то там во тьме бродят шакалы. Или волки. Или кто-то, кого даже еще не придумали.

Я тычу в бок Савву:

– Пойдем со мной, а?

– С ума сошел? Там же… – он замолкает, как будто специально. Потом добавляет: – …шакалы.

– Сам ты шакал, – беззлобно огрызаюсь я. – Пошли. Мне надо.

– Если волк тебя сожрет – мы с Саввой твой хлеб поделим, – хмыкает Тема.

– Ты тоже по нужде ходишь! – возмущаюсь я.

– А я не хожу по ночам. Я заранее.

Все-таки я их уговариваю. Они лениво поднимаются, зевают и бормочут что-то вроде «маленький зассыха». Даже ночью воздух не остывает до конца, кажется затхлым, душным. В темноте видно только очертания. Лошадь дергает ухом во сне. За забором воет ветер или не только ветер, или не ветер вовсе. Мы идем гуськом. Туалет на краю участка, возле старой яблони, у которой давно нет ни яблок, ни листьев.

– Видел? – шепчет Тема. – Вон там, между деревьями. Глаза.

– Какие глаза? – шепчу я.

– Такие… круглые. И смотрят.

Савва добавляет:

– Это они. Те, что подбираются сзади. Шакалы. Они не нападают сразу. Они идут следом…

– Перестаньте.

– Поздно.

У меня трясутся колени. Мы подходим к туалету. Дверь держится на одном гвозде. Я хватаюсь за ручку, и в этот момент кто-то резко гаркает мне в ухо:

– ОНИ ЗДЕСЬ.

Я подпрыгиваю, сбиваю ногой ведро, хлопаю дверью. Внутри все узкое, деревянное, дышит плесенью. Ступаю неловко и чуть не проваливаюсь в отхожую яму. Успеваю схватиться за стенку. Кровь стучит в ушах. Братья хохочут снаружи. Один из них даже бьет себя по коленке от смеха.

– Не обгадился? – спрашивает Савва.

– Чтоб ты сам обгадился, шакал! – кричу я, вылезая из туалета, с крыши на меня падает паутина.

Мы идем обратно. По пути один из них вдруг кладет мне руку на плечо. Молча. Без слов. Это Тема. Или Савва. Я не смотрю. Потом мы снова ложимся втроем на наш сбившийся матрас. Я в середине. Мне по-прежнему не хватает места. Но сейчас я этому даже рад.

## Глава 3 Кукурузные дети

Зорька дергает поводья и фыркает, как будто ей тоже не хочется никуда ехать. Телега гремит и стонет, вот-вот развалится. Дорога вся в выбоинах, застывших трещинах, по которым можно изучать землетрясения. Я сижу между Саввой и Темой, держусь за край, а ноги висят, босые, грязные. Под ногами валяются грабли, мешки, моток веревки и фляга.

Отец сидит впереди. Он не говорит ни слова. Лицо его сжато, как кулак. Только смотрит вперед и щелкает языком, когда Зорька начинает вилять. Пыль забивается всюду: в глаза, в рот, в уши. Я прикрываюсь ладонью, но ничего не помогает. Солнце палит безжалостно, будто раскаленная до бела печь.

Мы едем на кукурузное поле. Оно за холмом, за руслом, где раньше текла речушка. Обычно мы приходили сюда мыться, стирать одежду и таскать воду домой ведрами. Нас с братьями от реки за уши нельзя было оттащить! Могли посинеть губы, пальцы, вообще вся кожа, да еще и пупырышками покрыться, а мы все равно сидели в воде. Плавать нас никто не учил, родители, наверное, умели, я не знаю. Мыться они всегда ходили в другое от нас время. Но вода истончалась. Я было обрадовался, что начал быстро расти, потому что течение стало доставать мне до ключиц, а не до подбородка, но потом понял, что русло мельчало. Месяц назад оно окончательно пересохло. Ни капельки. Кое-какие запасы хранились у нас в погребе, но таким количеством воды скотину не напоишь. Отцу пришлось начать покупать воду в городе, последний раз он обменял ее на Чернышку, нашу корову. Она мне нравилась.

От кукурузного поля тоже осталось одно название. Теперь там в изобилии водились только камни и ящерицы. Если на поле совсем ничего не вырастет – зима будет злая, дожить бы еще до этой злой зимы. Когда мы доезжаем, я думаю, что это не поле, а кладбище. Кукуруза, опаленная, желтая, высохшая. Стебли хрустят, как сломанные кости.

Отец сходит с телеги и молча направляется вглубь. Мы берем мешки и идем следом. Савва первым, Тема рядом, я отстаю. Брожу между рядами и всматриваюсь в сухие листья. Иногда попадается початок, маленький, тонкий, с тусклыми зернами. Я срываю его, кладу в мешок. Шелуха шуршит, как бумага. Кукуруза почти не пахнет. Только пыль и сухость. Чем дальше иду, тем больше все одинаковое. Ряды, ряды, ряды. Листья выше меня, небо узкое.

Я вдруг понимаю, что вокруг никого. Только я и шелест.

Я зову:

– Савва?

Пауза.

– Тема?

Тишина.

Сердце бьется быстрее. Я иду, иду, начинаю бежать. Все одинаковое. Я останавливаюсь. Оборачиваюсь. Все стороны одинаковые.

Я кричу:

– Але! – Это я! – Эй!..

Но голос отдается глухо и тут же возвращается обратно, кукуруза съедает звук. Я чувствую, как к горлу подступает что-то соленое. Мне уже семь с половиной, я не должен плакать. Чтобы не разрыдаться, я начинаю петь. Стою и пою. Сначала тихо, потом громче. Просто песню, любую. Про листья. Про себя. Про то, что я – вот здесь. Песни не теряются, как крики. Песни идут дальше.

Через пару минут издалека слышу:

– Заткнись уже, воробей!

– Савва! – кричу.

– Ты где, мелочь?

– Тут!

Через заросли пробираются Савва и Тема. У Саввы мешок почти полный. Он смотрит на меня исподлобья:

– Ты опять потерялся?

– Я не терялся. Это поле большое.

– Ладно другие, – подхватывает Тема, – но ты как умудрился в кукурузе потеряться. Кукуруза у тебя родной дом. Ты же сам кукурузный!

– Никакой я не кукурузный! – возмущаюсь. – Нормальный я.

Братьев уже не остановить.

– Вот мы с Темой настоящие, а ты – кукурузный, – смеется Савва. – Тебя нашли в поле. Среди стеблей. В коробке. Вместо пеленок – шелуха.

– А я слышал, тебя в гнезде высиживали, – говорит Артем. – Сорока. Вот ты и поешь

все время.

– Не пою я, – бурчу в ответ.

– Ага, – подмигивает Тема. – Только что раздавал! А вчера что было? «Буханка идет по дороге, у нее три ноги…»

– Это не песня. Это наблюдение.

Они хохочут. Я краснею, но только чуть-чуть. Я привык. Эта такая старая игра, старая, как наш матрас. Каждый день кто-то из нас оказывается «приемным». Смысл в том, чтобы назвать другого приемным и тут же придумать объяснение. Однажды Савву мы обозвали бараньим сыном, потому что он ел траву, когда был маленький. На другой день Тема оказался родом из колодца, потому что постоянно все переспрашивает, как эхо. Сегодня моя очередь.

– Ты просто не похож на нас, – говорит Савва.

– В смысле? Мы же одинаковые.

– Ага, – хмыкает Тема. – Вот мы с Саввой нормальные, а ты музыкальный. Это очень подозрительно.

Внешне мы действительно похожи, как три капли воды. Волосы белые, особенно, когда на солнце выгорают, уши оттопыренные, подбородки с ямочками, носы, будто одним рубанком стесали. Глаза серые. Одинаковые руки, одинаковая кожа, загрубевшая на ладонях и ступнях. Даже шрамы почти в тех же местах. И на отца мы тоже похожи. В деревне это все знают. Иногда, когда мы идем вместе, кто-нибудь шутит:

– Вот идет Серафим, поделенный на три части.

И мы тоже смеемся. Никто не спутает, чьи мы дети. Но все равно: игра есть игра. Они смеются, толкают меня в плечо. Я делаю вид, что обиделся. Сажусь на корточки.

– Свой ты, свой, – приговаривает Савва. – А потерялся, потому что сам маленький, вот и все.

Я встаю и вытираю нос. Савва не злой. Он берет мой мешок и вешает на свою спину, чтобы я не нес тяжелое.

Тут Тема прислушивается:

– Слышите?..

– Что?

– Пока не знаю.

Мы все замираем. Где-то с той стороны слышен звук, как будто кто-то выругался и рухнул. Мы бежим напролом, по тропке, которая вовсе и не тропка. Бежим, и стебли цепляются за рубаху. Где-то сзади кто-то орет:

– Осторожно!..

Мы находим отца на земле. Он сидит, обхватив лодыжку, и лицо его белее белого. Он не кричит, но морщится, видно, что больно. Сильно. Отец злится на саму землю.

– Подвернул, – скрипит он, сквозь зубы. – Не наступить.

Мы не знаем, что делать. Савва берет флягу, которая уже почти пустая, подает отцу. Потом оглядывается на меня.

– Надо его везти, – говорит он.

Мы втроем пытаемся помочь. Подставляем плечо, руки, стараемся поднять, но отец тяжелый, как наковальня. Он пробует встать самостоятельно, но нога подворачивается снова, и он шипит. Потом кивает: это значит подогнать телегу ближе. Мы втроем тащим за поводья Зорьку, она ерзает, мотает головой, умирается. Не любит, когда ее двигают без команды, а команды принимает только от отца.

Мы подвозим телегу как можно ближе. Впереди самое сложное – вторая попытка поднять отца. Он не говорит «помогите», не делает замечаний, просто наблюдает. Мы толкаем, тянем, подпираем. Отец морщится, но держится. Савва подставляет плечо, и отец с трудом садится на телегу, тяжело дышит. Мы тоже пыхтим, а потом смеемся. Просто так, от облегчения. Савва влезает на передок и берет вожжи. Он ни разу сам не управлял. Я вижу, как у него дрожат пальцы, но он не подает виду.

Смотрит на отца: «Можно?»

Отец кивает, мол: «Трогай».

Савва щелкает языком, повторяет за отцом. Зорька фыркает и начинает медленно шагать. Мы вновь трясемся на кочках, держимся. У меня болит все тело, но мне совсем не страшно. Позади остается кукурузное поле, впереди расстилается дорога, пыльная, долгая. Мы едем. Все четверо. А впереди – Савва. Он теперь ведет.

Телега гремит, покачивается. Зорька ступает капризно, будто с каждым шагом думает: «А надо ли мне все это?» Солнце клонится к западу, небо становится золотым, почти медным. Савва вцепился в вожжи двумя руками. Он сидит прямо, не вертится, не дергается, будто теперь всамделишный кучер. Отец долго смотрит на Савву, не просто глядит, а вглядывается, взвешивает – готов тот или не готов.

Савва поворачивает голову:

– Все нормально?

Отец молча кивает. Он молчит, как человек, у которого в горле застряла похвала.

Мы катимся. Пыль, золотая, с красноватым отливом, поднимается от колес и зависает облаками. Пахнет выжженной травой, горячим деревом, лошадью. Время замирает. Но Зорька вдруг резко взбрыкивает, мотает головой и встает почти на дыбы, словно весь мир ее сегодня раздражает, и особенно мы. Телега наклоняется опасно вбок, колеса скрипят. Тема хватается за край, чтобы не свалиться, а я чуть не падаю со скамейки. Савва дергает вожжи, но лошадь не реагирует. Отец сжимает зубы, видно, как виске пульсирует жилка. Он не может встать, не может помочь, только взгляд быстрый, острый, как у раненого хищника. Отец пытается что-то сказать, не может. Мы все стараемся не рассыпаться.

– Спокойно! – кричит Савва. – Спокойно, старая!

Зорька словно что-то учуяла, или устала, или разозлилась. Она храпит, дергает головой. Телега подо мною дрожит, если бы весь мир распадался на части. Не знаю, почему, но я пою. Сначала тихо, потом чуть громче. Голос хрипит, в глотке пересохло. Я пою, как умею. Слова сочиняю на ходу, как всегда. Главное отыскать нужный ритм, чтобы бился в унисон с Зорькиным сердцем.

«Зорька, Зорька, не шали,

Мы почти уже пришли.

Вон за перелеском – дом,

Скоро мама с молоком.

Тихо, милая, ступай,

Нам не в поле – нам в сарай».

Сперва Зорька меня игнорирует, потом уши ее разворачиваются назад. Она делает неуверенный, осторожный шаг, потом еще один. Савва держит вожжи до побелевших пальцев, а я пою. Колеса катятся мягче. Мы едем медленно, но по прямой. Отец молчит. Я краем глаза отмечаю, как он смотрит на меня. Не как раньше: в ожидании, что я вот-вот заплачу или помешаю делу, а я тоже часть команды.

Он говорит:

– Пой. Только тихо.

И я пою.

И Зорька идет.

И телега гремит.

И Савва уже держит поводья уверенно.

А отец смотрит на нас троих с ноткой облегчения – мы не пропадем, не все держится на нем одном.

Я не замолкаю до самого дома. Пою про дорогу, жару, поле, что телега наша как корабль. Пейзаж вокруг – сплошные тени деревьев, вытянувшиеся в сторону горизонта. Сухие колючки, травы, как проволока. Над нами летают черные птицы, которые всегда появляются под вечер. Где-то по бокам пролетает саранча. Мы доезжаем до фермы, когда небо становится темно-синим. Зорька тяжело ступает, Савва натягивает вожжи. Отец молчит, но, когда мы спрыгиваем с телеги, он на мгновенье кладет руку Савве на плечо. Кладет и не убирает сразу. Савва даже не дышит. Я стою рядом, чувствую себя другим. Оказывается, иногда петь можно, особенно если тебя слушают.

## Глава 4 Стул, тень и птица

Отец теперь все время сидит. Дома, на крыльце, на улице. Он бы и рад не сидеть, но нога все еще болит и не позволяет особо шевелиться. На первое утро после возвращения с кукурузы отец поднялся как обычно, ни свет, ни заря, сделал, должно быть, один шаг и сразу зашипел. Мы слышали, от этого и проснулись. Отец зашипел, – и тишина. Скрипнула кровать в спальне родителей. Сел. В этот момент ферма замерла, сломалась, как часовой механизм, в который попал камешек. Если отец не двигается, ничего в хозяйстве не двигается.

Каждый день теперь начинается со стула. Отец не встает, будто врос в землю. Раньше он был высоким, словно дерево, а теперь превратился в корягу, а мы вокруг него суетимся как муравьи. У ног отца лежит костыль, он его сам вырезал из старой доски. Никому не позволил помогать, даже нож не дал подержать, а нож у него красивый, охотничий, с белой костяной ручкой. Если у тебя свой собственный нож, то ты уже совершенно точно настоящий мужчина. Наверное, однажды и у меня свой будет. Иногда мы с Саввой и Темой лежим и представляем, какие бы ножи себе выбрали. Мне хочется небольшой, чтобы по дереву строгать или веревку перерезать, животных я убивать не хочу. Савва смеется, говорит, что если никого не убивать, то и нож мне не нужен, кухонного достаточно, чтобы я хлеб резал. Но у Саввы своего ножа нет, он тоже еще ни разу никого не убил.

Костыль отец строгал долго, сосредоточенно, поджав губы, он мастерил не обычную третью опору, а дополнительную ногу, пока прежняя неисправна.  Костыль вышел неровным, тяжелым, с узлом посередине, но отец не стал исправлять. С тех пор опирается на него, как на товарища, как на память о том, что всякое случается.

Ферма замерла ненадолго, надолго нельзя, иначе погибнет. Теперь мы работаем иначе. Савва учится управляться с коровами. Прежде отец сам пас крупную скотину, особенно быка по кличке Кремень. Кремень, потому что он из одних мышц состоит, огромный как гора. Когда Савва впервые попытался того в загон отправить, Кремень даже не шелохнулся, вообще делал вид, что Савву не видит. Может, правда не видел, такие мы для него мелкие. Савва долго старался, голос посадил, пока на быка орал. Что толку орать, если отцу на скотину посмотреть строго достаточно, та сразу слушается? Не привыкли животные к голосу. Савва потом сдался и понуро наблюдал, как отец, сидя, за несколько секунд загнал Кремня на место.

Да, отец все время и везде сидит. В этом Темина работа заключается – он носит стул. Это не шутка такая, а важное дело. Утром, когда отец выходит из дома, Артем уже рядом. Он знает, куда тот пойдет, еще до того, как отец кивнет. Ставит стул, уходит в тень. Ни звука. Ни жеста. Иногда он не дожидается кивка, просто угадывает. Тогда все идет гладко. Однажды Артем не угадал. Отец с костылем вышел из сарая, остановился, посмотрел, Темы нет нигде. Отец нахмурился, шагнул, побледнел. Сам присел кое-как на бочку. Артем прибежал поздно, красный от стыда и зноя. Ночью потом не спал, орудовал гвоздодером, молотком, стучал и пилил. К утру Тема смастерил настоящий складной стул, немного шатающийся (он не рассчитал длину ножек до миллиметра), но надежный. Артем – поставил. Отец посмотрел. Сел. Кивнул. Дважды! Это он так принял, похвалил и простил промах.

А я вот поливаю поле. Поливаю без воды. Почти. Макаю тряпку в ведро и выживаю остатки на наши бедные грядки. Смешно. Воды у нас «кот наплакал» или даже меньше. Капли испаряются раньше, чем успевают просочиться к корням. Бесполезный труд. Просто хожу между рядами и смотрю на сухие вершки. Ничто их уже не спасет. Морковка, помидоры, сладкий перец, картошка. Если повезет к зиме только кукуруза останется. По-моему, от меня просто избавились, чтобы под ногами не мешался. Дали самое пропащее занятие. Наверное, потому что вчера я быка испугался. Я стоял рядом с изгородью, а Кремень мотнул рогами и пошел прямо на меня. Я застыл. Савва не растерялся и шагнул вперед, и встал между мной и быком. Выставил вперед прямую руку и даже не моргнул. Кремень остановился. А я подорвал так, что пятки засверкали, хотя бежать уже было поздно. И глупо. И трусливо. Отец видел. Он сидел у ворот. На Савву он смотрел долго, на меня вообще не взглянул. А поутру меня отправили на «полив».

Каждому свое.

Савве – бык.

Артему – стул.

Мне – капли на сухой земле и песни, которые никто не просил петь.

Иногда я думаю: а вдруг я нужен не на ферме, а где-то в другом месте? Вдруг я такой инструмент, для которого здесь работы не существует? Но потом вижу, как отец кивает и Савве, и Артему, и все равно завидую.

Это случилось в полдень, жара в полдень всегда особенно злая. Солнце бьет по голове оплеуху за оплеухой, пыль из-под ног поднималась густая, можно запросто потеряться. Я иду вдоль канавы, не за чем, просто потому что не хочу быть дома, не хочу слышать, как Артем стучит по забору, как Савва кличет коров, как отец ничего не говорит, лишь складной стул под ним «скрип-скрип». Когда слышу только свое сердце и кузнечиков, легче становится. Я подхожу к старой мельнице. Она стоит криво, того и гляди рассыпится, одна из балок обвалилась. Мельница теперь похожа на ухо, которое оглохло и больше ничего не слышит.

В тени лежит что-то темное, я подхожу поближе – птица. Крошечная, серо-коричневая, с разомкнутым клювом. Один глаз открыт. Сразу и не распознаешь, живая или нет. Я сажусь на корточки и дотрагиваюсь до тельца. Холодное, но нетвердое. Птичка легкая, словно бумага. Я бегу за ведром, тряпка еще влажная. Я выжимаю капельки птице на клюв, выживаю и пою. У этой песни слов нет, только напев, от него в груди больно. Птица не шевелится. Лишь в один момент ветер потрепал ей перья, и мне показалось, что она задышала. Сгорела. Без воды все сгорает. Но песни сгорать не должны. Без птиц никто не будет разносить песни по небу.