Наталья Москвина
Венерины башмачки

Глава 1

Они, как сиамские близнецы, родились одновременно и крепко спаянные друг с другом. Они ── это Катя и нелюбовь. Катя волокла нелюбовь по жизни на себе, а та, присосавшись к Кате, к ее дыхательной, кровеносной и всем другим системам, питалась ее кровью, силами, энергией, обескровливая и обесточивая ее.

Итак, Катя. Да, именно Катя ── так нейтрально и бесцветно. От «Катьки» она избавилась давно. Просто не стала отзываться на это имя. Собственно, для нее это было и не имя вовсе, а какое-то прозвище, которое прилепила к ней мать. С самого детства, сколько Катя помнила себя, мать никак иначе ее не называла. Отец же, наоборот, величал Екатериной и подчеркивал, что для него она самая великая, то есть самая важная на свете.

От «Екатерины» Катя отказалась из-за несоответствия мизерности своей личности величественности имени.

Так она и стала просто Катей. Сначала для себя, а потом и все вокруг привыкли.

Но это было уже тогда, когда она начала хоть как-то самостоятельно распоряжаться своей жизнью, ну, хотя бы своим именем.

А пока…

***

Материнской любви Катя не знала. Та даже не пыталась изображать нежных чувств. Так было всегда, во всяком случае, ничего другого Катя не помнила. Сначала девочка думала, что в чем-то провинилась, изо всех сил старалась быть послушной, ловила материнский взгляд, надеясь прочесть в нем что-то, от чего станет легко, тепло, светло, радостно. Всех этих слов не было еще в ее детской голове, просто она точно знала, что, если мама посмотрит на нее не так, как всегда, станет очень хорошо. Но мать смотрела по-прежнему холодно, отстраненно, брезгливо. Эти слова пришли к ней еще позже и обозначили черту, за которой Катя уже ничего не ждала. Да, наверное, и не хотела уже никаких других отношений с матерью.

Иногда она думала: вот если с матерью что-то случится, и та приползет к ней ── и не за помощью даже, а за теплом и заботой, ── сможет ли Катя дать их? Она усердно перерывала все свои чувства и не находила ничего, чем могла бы утешить и согреть мать. Внутри была пустота, полная атрофия, и лишь где-то глубоко-глубоко в душе едва уловимо саднило, как боль, которая никогда не проходит, но к которой привыкаешь, срастаешься с ней и почти перестаешь замечать.

Отец… С ним было все иначе. Он души не чаял в своей Екатерине Великой. Готов был предвосхищать любые ее желания и капризы. И предвосхищал бы. Если бы не мать ── ее презрительный взгляд и едкие слова: «И что ты с ней носишься, как с хрустальной! Кем вырастить хочешь? Такой же, как сам ── не от мира сего? Потом сам же намаешься».

Отец, чтобы не нарываться, любовь свою проявлял как-то украдкой, позволяя себе расслабиться только в отсутствие жены. Кате прислониться бы к нему, наполниться его любовью, пусть и такой несмелой. Но странные чувства одолевали ее ── непонятные и неприятные.

В детском саду к Восьмому марта учили песню. В ней были слова: «Мама ── первое слово, главное слово в каждой судьбе». Пока Катя на что-то еще надеялась, она чувствовала абсолютную, безусловную правоту этих слов. На мамино первенство в жизни никто не должен посягать. А получалось, что посягал отец. Он мыл ее по вечерам, укладывал спать и рассказывал сказки, утром, борясь с непослушными волосами, завязывал хвостики. Даже на то самое восьмое марта в детский сад пришел он ── единственный отец, неловко сидевший среди счастливых мам.

Может, из-за того, что он занял все место вокруг Кати, маме места просто не осталось? И она из-за этого и злится на Катьку?

Какие только мысли не проносились в детской голове, силившейся разгадать загадку материнской нелюбви.

Стараясь освободить возле себя место для мамы, Катя отталкивала отца ── иногда грубостью, иногда молчанием, впрочем, тоже довольно грубым.

На его предложение почитать книжку, отвечала: «Хочу, чтобы мама», ── и бежала к матери. Та, почти не глядя, цедила сквозь зубы: «Мне некогда», ── и даже не удостаивала дочь взгляда.

Когда, свалившуюся с велосипеда и разбившую обе коленки Екатерину Великую отец нес на руках домой, приговаривая: «Сейчас обработаем ранки, наклеим пластырь, и все пройдет», ── она, глотая слезы, просила: «Пусть мама сделает».

Но маминого участия хватило только на то, чтобы сказать: «Что, доигрались? Ладно она, а ты-то что не мог усмотреть?»

Кажется, это был последний раз, когда Катя на что-то надеялась. После этого как будто что-то в ней выключили. Просто вырубили свет, заперли на ключ тот уголок души, где до этого дня еле-еле, но еще жила надежда на мамину любовь, и ключ выбросили. Нет, это сделали не какие-то злодеи, даже наоборот, кто-то добрый и заботливый ── чтобы не было так больно от убиваемой каждый раз надежды.

Эта надежда и раньше-то едва теплилась. А теперь погасла вовсе.

***

Несколько раз Катя становилась невольным свидетелем родительских споров. Точнее, если уж совсем честно, то просто подслушивала их. Отец говорил шепотом, боясь то ли матери, то ли разбудить Катю. Мать же никого и ничего не боялась.

── Послушай, ну, нельзя же так. Она девочка, ей нужно материнское тепло. Она же твоя дочь! ── пытался достучаться отец.

── Она твоя дочь, ── отрезала мать.

Дальше Катя уже ничего не слышала ── душили слезы, и все тело сковывал страх: неужели я не ее дочь, тогда чья же?

Спросить об этом она не решалась не только мать ── об этом не могло быть и речи, но и отца ── боялась услышать подтверждение своей страшной догадки.

***

Учиться Катя не старалась почти никогда. Вот именно: почти. В самом──самом начале, еще до того падения с велосипеда, когда еще ждала маминого одобрения и похвалы, она из кожи вон лезла, чтобы получить звездочку или солнышко. Их давали вместо отметок. Считалось, что не надо первоклассников травмировать двойками и тройками, не надо создавать в классе ситуацию конкуренции.

Странные эти взрослые! Как будто дети не раскусили с первого же раза, что солнышко ── это отлично, звездочка ── чуть хуже, ну, а тучка, которую, как говорила Анастасия Сергеевна, надо прогнать с неба, ── двойка.

Первый месяц Катя (кстати, Анастасия Сергеевна называла ее Катюшей) старательно таскала домой почти одни солнышки. Даже звездочки попадались редко. Но эти солнышки оказались не в силах осветить лицо мамы улыбкой, столь желанной для совсем еще маленькой девочки.

А потом случилось то падение с велосипеда и окончательная потеря надежды. После этого Катя училась уже просто на автомате. Благо, способности какие-то все же были. Интересно, в кого? Отец, по уверениям матери, совсем никчемный, умом не блещущий. В мать? А разве так бывает, чтобы она передала дочке свой ум, а потом совсем не радовалась его проявлению?

Подруг у Кати не было. Водить к себе домой, где все источало холод, неприкаянность, короче говоря, нелюбовь, ── об этом не могло быть и речи. Ходить к девчонкам, чьи мамы пекли пироги, устраивали своим дочкам пышные дни рождения ── только душу бередить. На нее сначала смотрели с интересом, потом как на какую-то странную, а вскоре просто перестали замечать. Хорошо хоть, без травли обошлось. Буллинг в детской среде никто не отменял, а Катя вполне могла сойти за подходящий объект.

Отец, словно чуя эту опасность, время от времени спрашивал: «Тебя никто не обижает? Ты, если что, сразу мне скажи. Я никому не позволю свою Екатерину Великую…». На этих словах он осекался, вспоминая, что от Екатерины она отреклась, предпочтя ей просто Катю.

***

Сказать, что мать вообще не замечала ее, Катя, пожалуй, не могла бы. Время от времени она чувствовала на себе материнский взгляд. Но только любви и тепла в нем не было. Этот взгляд оценивал, обесценивал, уничтожал. Еще иногда мать воспитывала. Правда, для этого ей хватало пары-тройки фраз. Кате их тоже хватало, чтобы в очередной раз почувствовать себя ненужной, бесперспективной, неудачницей, ошибкой природы и главной ошибкой матери.

── Куда вырядилась в коротком платье? С твоими ногами только в брюках ходить.

Но и брюки не спасали:

── А еще поу́же не могла надеть? Ты себя в зеркале видела?

Когда у них в школе устроили прослушивание для отбора учеников 5─6 классов в вокальную группу, вдруг совершенно неожиданно выяснилось, что у Кати хороший слух. Выяснилось совсем случайно и, можно сказать, вопреки ее желанию. Пропевать отрывок какой-то песни заставили всех. Когда очередь дошла до нее, она спела, как и жила, тихо и блекло. Но той тетеньке, которая набирала вокалистов, что-то услышалось в ее пении. Хотя какое это было пение? Блеяние какое-то. Кстати, именно так его потом назвала мать. Тетенька попросила спеть еще раз, а потом потребовала сделать это громко, еще раз и еще громче. От отчаяния Катя спела так, что в вокальную группу ее взяли.

── Господи, какое пение! От тебя же только блеяние и можно услышать, ── пригвоздила мать.

После этих слов у Кати в горле что-то перехватило, словно сжало обручем. Тетеньке, принявшей ее в вокальную группу, так и не удалось освободить Катю от зажимов в теле, научить ее открывать рот и расслаблять гортань. В итоге ничего с вокальной группой не получилось. А Катя привыкла говорить полуоткрытым ртом, едва слышным голосом.

Другие же девочки в вокальной группе занимались, и вполне успешно, и концерты давали. На концерты приходили родители, чаще всего мамы. Они подбадривали своих дочерей перед выступлением, дарили цветы после. Руководительница вокальной группы настаивала на этом, объясняя: «Им важно чувствовать признание, и особенно самых близких людей».

«Слава богу, что с пением все закончилось, толком не начавшись», ── думала Катя, представляя, как стоит одна на сцене без цветов, а всех остальных вокалисток обнимают и целуют, источая восторг и восхищение, их мамы. Кате это даже снилось несколько раз, и она просыпалась в слезах, с облегчением обнаруживая, что это просто сон. Правда, явь оказывалась ненамного радостнее.

***

На выпускной после девятого класса она просто не пошла. Представляла, как мамы будут радоваться за своих сыновей и дочек, как будут получать благодарности от школы за их воспитание и за свое участие в школьной жизни. Ее мать просто не пришла бы. Отец ── конечно! Он бы любовался ею, громче всех аплодировал, когда она получала бы свой аттестат, говорил бы, что у нее самое красивое платье, в общем, как всегда, это было бы избыточно и неуместно. А все вокруг шушукались бы: есть ли у нее вообще мама, может, она умерла или разбилась в автомобильной аварии, или, что еще более трагично, в авиакатастрофе. Может, поэтому она такая нелюдимая ── горе-то какое пришлось пережить.

Иногда она думала, что лучше бы так и было, лучше бы мать разбилась. Катя поначалу пугалась этих мыслей, гнала их от себя. Но со временем они утратили свою недопустимость. Катя представляла себя на материных похоронах. И не чувствовала ничего. Ни горя, ни скорби, ни утраты ── ничего. «Врешь!» ── говорила она себе. И признавалась, благо, никто не мог слышать: «Стало бы легче».

Но мать была живее всех живых. Если то, как она жила, можно было назвать жизнью. Нет, правда, разве можно жить рядом с родным ребенком и так не любить его. Даже не ненавидеть… Кате казалось, что даже ненависть она бы переживала не так тяжело: хоть какое-то чувство. А здесь просто нелюбовь, отсутствие всяких чувств.

Она точно знала, что после девятого будет поступать куда угодно, лишь бы уехать из дома. Мысль о том, что от выбора профессии зависит будущее, ей в голову не приходила. Вернее, было не до этих высоких материй. Когда Катя листала справочник абитуриента, то поняла, что не хочет в девчачьи техникумы: «С моими-то ногами! А девчонки будут наряжаться, домашние дела обсуждать». Так пришло решение, и она стала искать техникумы, где готовили на мужские специальности. Строительный! То, что надо! В строительной робе никому не будет дела до ее ног. И толпы девчонок, выспрашивающей что да как, не будет рядом. А мальчишкам ее жизнь точно не будет интересна.

***

И она поступила.

Этот шаг не обсуждался на семейном совете (от одного этого словосочетания она скривилась в усмешке). Мать приняла известие о ее предстоящем отъезде на учебу в соседний город равнодушно, даже не спросив, на кого она будет там учиться. Сказала только, чтобы настраивалась сама себе на жизнь зарабатывать.

Отец же как-то ссутулился, поник. Но что он мог предложить ей взамен? Он понимал, чувствовал своим любящим сердцем, как плохо ей в отчем доме (опять ха-ха: сколько же в русском языке выражений, которые вызывают кривую усмешку, если не соответствуют тому, что происходит в реальной жизни). Он шепотом пообещал помогать как сможет, но просил понять, что много не получится.

На автовокзал, откуда уходил междугородный автобус, он провожал Катю один. В его глазах стояли слезы, он украдкой смотрел на дочь, пытаясь прочитать в ее лице какое-то сожаление от расставания с ним, какую-то эмоцию, хоть что-то, что позволило бы ему понять, что творится в душе его девочки, его Екатерины Великой. Но ее лицо было непроницаемым, как и душа.

До отправления автобуса оставалось еще двадцать минут. Пассажиры не спешили занимать места, обмениваясь прощальными словами с провожающими. Отец надеялся на эти двадцать минут ── насмотреться, сказать что-то важное, хотя слов, как ни мучился, подобрать не мог. В его голове вертелось только одно: «Прости меня. Прости нас».

Но двадцати минут не оказалось. Катя не стала ждать. Подойдя к автобусу, она сразу шагнула на его ступеньку. Он потянулся… Нет-нет, не поцеловать даже, хотя бы чуть приобнять ее, но она шагнула на вторую, и он чуть было не упал, потеряв равновесие.

Оставшиеся минуты длились нескончаемо долго. Он не знал, куда девать себя, но не мог уйти, пока автобус не тронулся. Она сидела, не глядя в окно, в которое, не отрывая взгляда, смотрел ее отец, лишающийся в этот миг самого главного, что держит человека в жизни, ── ее смысла.

Глава 2

Началась Катина студенческая жизнь. Довольно быстро она сделала первое, вполне философское, открытие: когда нет никаких ожиданий, не может быть и разочарований. Она не ждала ничего: ни новых знакомств, ни интересной учебы. И когда ни того, ни другого не случилось, она приняла это спокойно и даже с облегчением. Некоторые знакомства все же были: ее поселили в общежитие. Она попала третьей в комнату, где жили две подружки, которым совсем не было нужды впускать в свой тандем кого бы то ни было еще. Они учились уже на втором курсе, поэтому по праву чувствовали себя хозяйками положения. Но, надо отдать им должное, пользовались этим в меру, не эксплуатировали новенькую. Просто предъявили ей свои порядки, не обсуждая и не спрашивая ее мнения. Но порядки были вполне приемлемыми: их посуду не трогать, к их вещам не прикасаться, убирать в комнате и дежурить на общей кухне по графику. Насчет посторонних в комнате… Они коснулись было еще одного аспекта совместного проживания, но, глянув пристально на новую соседку, поняли, что это неактуально. И тему быстро свернули.

Такое соседство вполне устраивало Катю: никто в душу не лез.

Поползли учебные дни, все довольно серые и однообразные, как и вся ее жизнь, ее мысли и чувства ── все это было одного серого цвета. В этом была определенная гармония со строительным техникумом.

Никаких значимых событий в ее жизни не предвиделось.

Глава 3

Все утро вибрировал телефон. На занятиях было запрещено пользоваться гаджетами и действовало строгое правило беззвучного режима. Звонков она ни от кого не ждала. От матери ── совершенно точно, от отца тоже. Но он регулярно писал ей в мессенджере, спрашивая, как у нее дела. В ответ получал неизменное «нормально». И этим успокаивался.

Сегодня он звонил уже раз пятый. Она знала зачем. Сегодня у нее был день рождения, день, не интересный никому, кроме него. Она хотела бы забыть, проскочить этот день, проснуться уже в следующем. Но он лишал ее такой возможности, упорно названивая, желая поздравить. А с чем, собственно, поздравлять? С тем, что шестнадцать лет назад она родилась, не нужная той, которая ее рожала? А потому не нужная никому, даже самой себе. То, что она нужна была отцу, не спасало, а все больше раздражало.

Ну, что он может ей сказать, что пожелать? Счастья? Любви? Что там еще желают в дни рождения? Видимо, там, где любовь и счастье распределяются, на ее долю не хватило.

Телефон, наконец, перестал вибрировать, издав едва уловимый звук нового сообщения.

Впереди было еще три пары. Какая удача! В общагу она придет уже почти вечером. Вот и проскочит этот ненавистный день рождения.

Перекладывая телефон из рюкзака в карман куртки, Катя машинально открыла отцовское сообщение, даже не собираясь его читать. Но взгляд выцепил слово, которое никак не вязалось с поздравлением: «умерла». Она всмотрелась в текст, уместившийся в одну строчку: «Мама умерла».

Катя остановилась, перечитывая раз за разом два этих слова, пытаясь проникнуть в их смысл, а смысл ускользал. Мама умерла. Какая мама? Чья? Она не помнила, чтобы так называла свою мать. Потом, когда дошло, о ком речь, настала очередь второго слова: что значит умерла, с какой стати? Тут ее накрыла злость: конечно, иначе и быть не могло. Не могла она умереть ни в какой другой день! Как она могла не испортить ее, Катин, день рождения. Портить особо было нечего, но все же. Теперь эти два события неотделимы друг от друга на всю оставшуюся Катину жизнь.

Злость, нахлынувшая волной, откатилась, уступив место той самой саднящей глубоко-глубоко боли, к которой она давно притерпелась. А сейчас, словно кто-то разбередил старую рану, всполох боли обжег сердце.

Катя села на скамейку, оказавшуюся рядом. Идти не было сил. В душе боролись боль, обида, растерянность.

Больше она никогда не услышит презрительное «Катька», больше не поймает на себе уничижительный взгляд. От этого «больше никогда» веяло бездной, но одновременно и каким-то облегчением.

Она набрала отца. Он ответил в тот же миг, словно держал палец на кнопке в ожидании ее звонка.

── Как это произошло? ── сухо спросила Катя.

── Она просто не проснулась. Во сне.

── Когда похороны?

***

Два следующих дня она прожила на автопилоте. Заявление на пропуск занятий по семейным обстоятельствам Катя писала под диктовку заведующей отделением. На этих словах «семейные обстоятельства» больно споткнулась. Вот, оказывается, как называется смерть человека ── обстоятельства. Жил-жил человек, и вот случилось обстоятельство, больше не живет. Катя, за всю свою жизнь разговаривавшая только по необходимости и с очень узким кругом людей, никогда не отличалась чуткостью к слову к интонации. И сейчас она не смогла бы объяснить, что так задело ее в этих «обстоятельствах». Объяснить бы не смогла, но почувствовала вдруг обнажившейся сейчас душой, что неправильно это ── называть обстоятельством смерть человека, каким бы он ни был. Тем самым жизнь его превращается во что-то незначимое, необязательное, как и прекращение жизни ── в рутину.

Со словом «семейные» было все предельно ясно. Никаких семейных обстоятельств не было, потому что не было семьи. Такой, какая должна быть у каждого ребенка, где есть мама и папа, где тебе рады и даже, когда сердятся, все равно любят, где тебе хорошо. Про такие семьи Катя что-то знала из кино, что-то отрывками из подслушанных и подсмотренных моментов жизни детсадовских одногруппников и школьных одноклассников.

У нее такой никогда не было.

── И не будет, ── эту фразу она впервые отчетливо произнесла вслух.

── О чем это ты? ── обратилась к ней заведующая, которой был неведом ход Катиных мыслей.

── Ни о чем, ── буркнула в ответ Катя.

Заведующая расценила это по-своему, попыталась приобнять Катю, поддержать. Но та резко отстранилась, впихнув в протянутую к ней руку заявление о семейных обстоятельствах.

***

Домой Катя ехала в трясущемся, набитом людьми автобусе. Стоять в междугородных маршрутах запрещалось правилами безопасности. Но автобус, выехавший предыдущим рейсом, сломался по дороге, и его пассажиры, промаявшиеся на трассе несколько часов, почти штурмом взяли следующий, тот, на котором ехала Катя.

Их появление привнесло новизны в скучную дрему, в которую погрузились почти все Катины попутчики. Дрему как рукой сняло: кто-то переругивался из-за возникшей тесноты, кто-то выспрашивал подробности долгого ожидания на трассе, наглости и бессердечности, проезжавших мимо автомобилистов и вызываемых таксистов, кто-то митинговал на тему полностью разрушенного автобусного парка. В общем, атмосфера оживилась.

И только Катя была безучастна ко всему происходящему. Она, сидела, словно окруженная непроницаемым для звуков прозрачным колпаком, видя лица, тела, сумки, но не слыша ничего и не вникая ни во что.

В голове не было ни одной мысли. Ни воспоминаний, ни представлений о похоронах и своей дальнейшей жизни, в которой матери не будет уже, так сказать, на законных основаниях.

На автовокзале она вышла из почти опустевшего автобуса. На улице сгущались сумерки. До дома можно было добраться на внутригородском автобусе. Путь занял бы минут десять, не больше. Но ей не хотелось спешить. Мучительно хотелось оттянуть момент встречи с домом ── всегда чужим и холодным, а сейчас… Сейчас она даже не могла вообразить себе его атмосферу.

Слава богу, отец внял ее просьбе, прозвучавшей вовсе не как просьба, а, скорее, как приказ: не приходить на вокзал. Хотелось отодвинуть встречу с ним, не представляла, каким увидит его. Не собиралась его утешать и не дала бы утешать себя. Хотя в чем утешать? Она только сейчас подумала, что за эти почти три дня не проронила ни одной слезинки. Слез просто не было. А выдавливать из себя ── чего ради?

***

Отец открыл дверь в тот же миг. Также, как ответил на ее телефонный звонок. Словно стоял у двери в ожидании того момента, когда она нажмет на кнопку звонка. Он не знал, как вести себя, неловко суетился, то помогая снять пальто, то хватаясь за ее сумку, то кидаясь на кухню ставить чайник.

── Как это произошло? ── повторила Катя свой единственный вопрос. Надо было что-то говорить. Вопрос оказался спасительным.

── В свидетельстве написали «внезапная сердечная смерть». Вообще-то она на сердце никогда не жаловалась.

── А, может, его просто не было, вот и не жаловалась, ── не удержалась Катя.

── Не надо так, дочка, ── он впервые назвал ее не по имени. ── Понимаешь, я ведь даже не знаю, было ли ей больно, поняла ли она, что умирает.

Голос его дрогнул. Сглотнув подкативший к горлу ком, он продолжил каким-то виноватым тоном, словно извинялся за то, что недоглядел:

── Мы же давно спим в разных комнатах. Спали. Да и не разговаривали почти. Я только по выключенному свету понимал, что она ложится спать. Так и в тот день. Вижу: свет погасила. И все. Утром долго не выходила. Думаю, может, отгул взяла. Собрался уже сам на работу. Но что-то меня толкнуло заглянуть в ее комнату.

Он умолк, словно, заново переживая тот миг, подбирая слова, которыми можно было передать увиденное:

── Я потом пытался понять, что это было. Предчувствие? Нет, не было никакого. Какая-то необычная тишина.

Он опять замолчал. Теперь тишина висела между ними ── отцом и дочерью. И он, казалось, сравнивал эту тишину и ту.

── Ну, вот, заглянул. Она лежит, будто спит. Но тишина эта. Понимаешь, я тогда почувствовал, что тишина может кричать. Я подошел, дотронулся, а она уже холодная была.

Произнеся последние слова, он осторожно посмотрел на Катю, надеясь увидеть в ее глазах хотя бы печаль. Но не увидел.

Вдруг он спохватился, что Катя голодная и уставшая. Начал суетливо доставать что-то из холодильника. Она смотрела на него, пытаясь понять, страдает ли он, что чувствует, столкнувшись с внезапной смертью той, с которой и не жил никогда толком.

Есть Катя отказалась. Надо было скорее завершить этот день и прожить завтрашний, похоронный.

***

Она спала тревожным, рваным сном. В нем смешались все ее горькие детские воспоминания.

Вот то самое восьмое марта в детском саду. Только сидит среди других мам не отец, а мать. Другие мамы любуются на своих детей, хвастаются друг перед другом, а до ее слуха доносится: «С твоими-то ногами тебе только брюки носить». Вот ее несет по лестнице какой-то чужой дядька, а следом тащит сломанный велосипед отец. Это она упала со злополучного велосипеда и разодрала брюки, которые мать заставила ее носить, не снимая.

Катя проснулась в слезах. Оказывается, слезы в ее организме где-то существовали. Приснившийся ей сон ── из тех, от которых просыпаешься, с облегчением осознавая, что это лишь сон, а реальность иная. Ее пробуждение облегчения не принесло. Реальность была иной, но тоже не радующей.

Катя вышла из своей комнаты. Дома все было по-прежнему, даже в ванной в стакане стояли две зубные щетки ── отца и матери. Дверь от комнаты матери была плотно закрыта, тоже, как всегда. Катя вспомнила, как в детстве она мечтала, что каким-то утром эта дверь окажется распахнутой, и она увидит комнату, ярко освещенную солнцем, и этот свет будет вырываться в коридор и освещать всю их обычно мрачную квартиру. Но дверь всегда была закрыта плотно, и даже лучик солнца не мог пробиться наружу. Так было и сейчас.

***

Похороны прошли быстро. Без речей и вереницы желающих проститься. Две соседки, с которыми мать то собачилась, то годами не разговаривала. Три──четыре незнакомые женщины, наверное, с работы. Еще одна, отдаленно напоминающая мать.

── Двоюродная сестра Галя ── пояснил отец.

Катя вспомнила, что, вроде, однажды видела ее давно-давно. Где и когда ── вспомнить не могла, а отца спрашивать не стала.

Поминки тоже не затянулись. Поминать особо было нечего, похоже, не только Кате.

Они вернулись вдвоем домой ── отец и дочь. У каждого был вопрос: что дальше? Но никто его не задал.

── Надо бы, наверное, ее вещи разобрать, ── произнес отец. ── Помоги, если можешь. Давай вместе. Мне одному не осилить.

── Хорошо, ── ответила Катя, ── я сама.

Ей вдруг захотелось последний и единственный раз прикоснуться к материным вещам. При жизни та не впускала дочь в свой мир. Может, сейчас удастся заглянуть в него.

В ее комнате было прохладно, если не сказать холодно. Форточка оставалась открытой все эти дни ── как будто они пытались выветрить из дома материн дух.

Катя оглядела мебель, провела рукой по столу, попыталась сесть на кровать, но не смогла ── не хватило духу. Ей так хотелось что-то здесь понять, почувствовать, что могло ответить на незаданные ею вопросы. Но комната была холодной, неуютной, бездушной, как и ее хозяйка. Бывшая хозяйка. И ни одного ответа.

Катя открыла шифоньер: тусклого цвета платья, темные водолазки. Не отдавая себе отчета, она уткнулась носом в этот убогий гардероб в надежде уловить запах. Хоть она и не помнила, да что там не помнила, практически не знала запаха матери, но почему-то показалось, что она сможет распознать его. Не могут же эти платья и водолазки совсем его не сохранить. Оказалось, что могут.

Потеряв надежду поймать хоть какой-то след материной жизни, хоть слегка прикоснуться к нему, Катя почувствовала знакомую пустоту в душе.

Она равнодушно складывала одежду, постельное белье, полотенца, какие-то тетради со столбцами цифр ── похоже, мать вела учет тратам, почетная грамота за добросовестный труд, несколько старых журналов «Вокруг света» за какой-то мохнатый год. Все в одну стопку, все на выброс.

── Надо же так прожить, чтобы ни одной твоей вещью ни с кем не захотелось поделиться, ── подумала Катя.

Она вдруг заметила, что с материной смертью к ней стали приходить прямо-таки философские мысли. Раньше она такого за собой не замечала.

Катя продолжала выгребать содержимое ящиков стола: несколько сломанных ручек, маленькая открытка-иконка. Неужели мать верила в Бога?! Иконка была дешевой, но выбрасывать ее было как-то неправильно. Отложила в сторону.

Опустошая самый нижний ящик стола, Катя обнаружила в нем крепко связанную жгутом пачку писем. В Катином представлении, писем давно никто не пишет. Всем хватает сообщений в мессенджерах. А часто даже не сообщений, а одних смайликов ── и все понятно. Но это были самые настоящие письма. Тем, что принято называть шестым чувством, Катя поняла, что здесь может быть что-то важное. На один миг в голове мелькнуло про запрет на чтение чужих писем, но тут же исчезло. Теперь эти письма были ничьими. А значит, уже не были чужими. Единственный стул был завален вещами на выброс, и Катя не стала освобождать его. Казалось, нельзя отвлекаться ни на что, нельзя выпустить из рук эту связку. Она села прямо на пол. Плотно завязанный жгут не поддавался плохо слушающимся пальцам. Пришлось встать и взять нож.

Глава 4

Писем оказалось много, больше, чем она предполагала, пока они были плотно связаны. На конвертах ── один и тот же почерк. Она вгляделась в адрес. Адресов было два ── и оба незнакомые. Один ── в их городе, второй ── какого-то поселка городского типа в Курганской области. Его название она никогда раньше не встречала.

Катя почувствовала, как вспотели ладони ── верный признак волнения. Благо, что никто никогда не держал ее за руку в волнительные моменты, а то бы она сразу выдала себя.

Она разложила письма на две кучки: в одну ── все сюда, в другую ── те, что в Курганскую область. На многих стерлись или выцвели буквы. Но одно было, похоже, самым последним. Об этом говорил менее потрепанный конверт. Буквы на конверте четкие, словно, не написаны, а вдавлены. «Так пытаются что-то вдолбить в голову адресату», ── мелькнула мысль.

***

Катя достала письмо из этого конверта.

«Послушай! Я не знаю, что и как тебе еще сказать, чтобы ты поняла, что никакого общего будущего у нас нет и быть не может! Оно существует только в твоем больном воображении! Я никогда ничего тебе не обещал! И не просил! Не просил твоей любви! Твоего ребенка! У меня другие планы на жизнь, и тебя в этих планах нет! Как тебе это объяснить?! Чем быстрее ты меня забудешь, тем быстрее начнешь новую жизнь и встретишь того, с кем сможешь ее построить! Я искренне тебе этого желаю. Возвращаю все твои письма! Я мог бы их порвать, сжечь, но не стал делать этого, уважая твои чувства. Если ты не успокоишься и продолжишь преследовать меня, каждое следующее твое письмо будет возвращаться к тебе нераспечатанным. Поэтому зря не старайся!»

Кате казалось, что ее исхлестали по щекам. Письмо было обращено другой женщине, ее матери, а казалось, что это ей самой отвешивали пощечину за пощечиной.

Немного придя в себя, Катя начала складывать в общую картину только что прочитанное. Выходило, что у ее матери от этого человека был ребенок, человек от ребенка отказался, мать бросил. «Значит, мой отец ── вовсе и не отец мне. Может, поэтому он всегда так старательно меня любил? Чтобы заглушить эту правду, которая состояла в том, что я ему чужая», ── эта догадка ошеломила своей неожиданностью и очевидностью. «А мать… Она не смогла простить того ── моего настоящего отца, а я своими существованием каждый миг напоминала ей о нем, о том, что она брошена. Поэтому она и не любила меня. А, может, видела во мне его черты. Кстати, как он, интересно, выглядел, я похожа на него? Наверняка. Так вот он ── ответ на вопрос, который мучил меня всю жизнь, вот в чем причина». ── От этого открывшегося ей знания легче не становилось. Пожалуй, наоборот. Раньше она страдала от материнской нелюбви, а теперь к ней добавилось предательство того, кто мог быть ей отцом, но не захотел, отверг еще до рождения. Вот такая двойная нелюбовь получалась. Вот такое знакомство с давшим ей жизнь. «Интересно, знает ли он, что я все же родилась, думал ли когда-нибудь обо мне?» ── Странно, почему-то она не испытывала к нему ни злости, ни ненависти. Скорее, любопытство. Хотелось познакомиться. И она решила сначала прочитать его письма ── познакомиться не терпелось.

Из-за того, что штемпели на конвертах были смазаны, восстановить хронологию не получилось. И она принялась читать, не заботясь о последовательности событий.

«Привет. У меня все хорошо. Много работы. Приехать не получится. Поздравляю с 8 марта. Желаю здоровья и счастья в личной жизни».

«Привет. Мне, конечно, лестно читать твои письма ── прямо как Татьяна Онегину. Но мне ей-богу не до этих сантиментов. Тебе тоже могу посоветовать заняться делом. Это всегда помогает не маяться ерундой».

Он явно был не многословен.

«Почему он ее не называет по имени?» ── подумала Катя. И поймала себя на том, что имя матери сама как будто не помнила ── даже как-то удивилась, увидев его на могильном памятнике.

В душе поднималась злость на этого незнакомого ей мужика, которому, оказывается, она обязана своим рождением. И еще какое-то странное, незнакомое чувство к матери ── то ли жалость, то ли сочувствие. Она не могла в нем разобраться.

«И сколько раз тебе повторять одно и то же? Я перед отъездом тебе четко сказал, что уезжаю надолго. У меня здесь ответственная работа, а ты меня каждый день дергаешь по пустякам. Весны ей хочется не только в природе, но и в душе! Я-то при чем здесь? Пожалуйста, сама реши для себя вопрос весеннего обострения».

По мере чтения Катя начинала различать оттенки его настроения и отношения к матери. К равнодушию и грубости примешивалась явная издевка.

«Избавь меня от подробностей своего быта, работы, грызни с подругами. Неужели ты думаешь, что мне интересны эти бредни и есть время во все это погружаться? Я уже сто раз давал себе обещание перестать тебе отвечать. Но отвечаю, сам не знаю зачем. А ты пользуешься моей добротой. Насчет звонков. Я тебе еще перед отъездом объяснил, что звонить мне будет некуда, здесь нет связи. Все! Мне надо работать. Надеюсь, я предельно четко все объяснил».

Он ведь мог не отвечать, мог как-то прервать эту переписку, совершенно не нужную ему. Зачем он продолжал писать ей? Сам себе пытался доказать собственное благородство: не рвет с влюбленной в него дурой, регулярно отвечает на ее послания?

Или в этом был какой-то изощренный садизм? Он держал ее на коротком поводке, не порывая окончательно, но каждым своим коротким ответом убивая ее как человека, как женщину, в конце концов, как мать его ребенка.

Эти догадки рождались в Кате каким-то бессловесным способом, ибо и слов-то таких она не знала ── «изощренный садизм», но чувствовала эти уничижительные, убийственные интонации. Чувствовала нестерпимо остро, почти физически, ведь и с ее детской дочерней любовью обошлись так же безжалостно.

«Что ты придумала? Даже не думай! Это совершенно глупая затея. Я в гости никого не зову и никого не принимаю. Знаешь, незваный гость хуже кого? Вот и подумай, зачем тебе это. Если не хочешь ночевать на вокзале и утром уезжать обратно, сдай билет. И больше к этой теме не возвращаемся».

«Господи, за что он с ней так? Немудрено после такого отношения к себе возненавидеть всех вокруг», ── Катино сердце уже разрывалось от жалости к матери.

«Малыш, я уехал потому, что мне предложили хорошую работу. Мне было с тобой хорошо. Надеюсь, тебе тоже. Но, как известно, все хорошее когда-нибудь кончается. Хочу, чтобы ты была счастлива. Но без меня, понимаешь? И давай обойдемся без долгих объяснений. Пусть они не омрачат те приятные дни, что у нас были. Обнимаю».

Похоже, с этого письма началась эта мучительная для ее матери переписка. Он, видимо, рассчитывал, что им все и закончится. Поэтому был довольно вежлив, даже обратился «малыш». Катя терпеть не могла это слово. Им часто называли в фильмах влюбленных женщин, а, может, и любимых. Но почему-то Кате всегда казалось, что это слово ── какой-то штамп, что-то в нем уменьшительно-неласкательное, что-то обманчивое. Недаром в следующих письмах, когда уже никого не надо было обманывать, он вообще никак не обращался ── даже малышом не утруждал себя.

Это чтение истощило и без того уставшую Катю. Она чувствовала дикую усталость и опустошенность. Продолжать не было сил. И так все было ясно. Предельно ясно. Ее мать, атакующая письмами любимого, но не любящего ее мужчину, вызывает у него все большее раздражение. Она никак не может смириться с расставанием, пытается вернуть его. И тем самым все более и более увеличивает пропасть между ними.

А он своими ответами втаптывает ее чувства в грязь. При этом, наверное, ощущает собственную значимость ── не зря же такую любовь к нему испытывает этот «малыш». Значит, стоит он той любви и тех страданий.

Из писем-пазлов сложилась вполне отчетливая картина человеческих отношений. Точнее, нечеловеческих страданий ее матери. И только тут до Кати дошло, что она ощущала эти страдания и боль, не прочитав пока ни единого ее письма, ограничившись лишь теми, что мать получала в ответ.

Желание узнать ближе своего биологического отца пропало. Это знакомство не принесло ни радости, ни облегчения, ни понимания. Открывшиеся ей факты жизни матери никак не могли объяснить ее собственную жизнь: «Как она могла так поступить со мной? Она же знала, насколько невыносимо быть отвергнутой!»

***

В комнате совсем стемнело. Лишь обнаружив, что не может различить букв на конвертах, Катя поняла, что провела здесь несколько часов. Сколько из них за чтением, сколько за тяжелыми мыслями ── она не знала.

Дверь слегка приоткрылась, и в проеме показалась голова отца, или кто он ей на самом деле.

── Катя, Котенок, ── это было что-то новое. Он так никогда ее не называл, даже в самом детстве. А тут, видимо, материны запреты на ласку рухнули, или бояться ее перестал ── чего мертвую-то бояться, вот и осмелел.

── Катя, Котенок, пойдем, я ужин разогрел, ── тихим голосом, просительно проговорил он.

── Иди, я сейчас, ── глухо ответила она.

── Может, хоть свет тебе включить? ── еще одна слабая попытка проявить заботу.

── Не надо. Иди. Я приду, ── Катя поймала себя на том, что постаралась сказать, как можно мягче.

Она, словно опасалась обнаружить в себе грубость и бессердечие, переданные ей по наследству кровным родителем.

Дверь осторожно закрылась, и Катя вновь погрузилась в темноту материной комнаты. Она почти никогда не заходила сюда раньше: мать запрещала. И вот впервые она оказалась здесь, и не одна. В комнате присутствовали те, кто мог быть ее семьей: ее мать и…. Слово «отец» никак не вязалось с тем грубым и самовлюбленным мужиком. Но родителей, как известно, не выбирают. И она, семнадцатилетняя, только теперь узнавала их.

Сил продолжать чтение почти не осталось, но переносить на завтра ── на это не было сил тем более. Катя встала и включила свет. Надо закончить сегодня. И закрыть эту страницу. Пусть завтра будет другой день. Неизвестно, каким он будет, но все страдания и унижения пусть останутся в сегодня. Она не хочет тянуть их за собой.

***

И Катя взялась за конверты с адресом Курганской области: «Игнатову А.А.». Вот, значит, какую фамилию она могла бы носить. «Игнатова», ── пробовала она на вкус. Внутри ничего не отзывалось. «Панкратова», ── сравнивала с той, с которой прожила все семнадцать лет. Особой разницы не чувствовала.

«Лешенька, дорогой, если бы ты знал, как без тебя плохо и пусто. Ты только вчера уехал, а мне кажется, что вечность прошла с тех пор. Странная штука ── время. С одной стороны, без тебя оно как будто остановилось, никуда не движется, а с другой, такое впечатление, что уже давным-давно тебя не видела. Не смотрела в твои глаза, не вдыхала твой запах, не любовалась, как ты смешно втягиваешь в себя ложку супа.

Я каждые пять минут смотрю на часы, пытаясь представить, что ты там сейчас делаешь. Так обманываю реальность, создаю в своей голове иллюзию того, что я рядом. Глупо, да? Но ничего не могу с собой поделать.

Лешенька, я понимаю, что у тебя на новом месте будет много работы. Но пообещай мне исполнить одну мою просьбу. Давай будем писать друг другу письма. Тем более, что у тебя не будет телефонной связи. Что ж это за глушь такая, куда невозможно будет дозвониться! Конец двадцатого века, а у них телефона нет. Мне так хочется говорить тебе о моей любви и слышать о твоей. Ну, что ж, значит, будем разговаривать через письма.

Понимаю, что у тебя будет много работы, но я все придумала: я буду в каждом своем письме отправлять тебе пустой конверт, на котором заранее буду писать свой адрес, чтобы тебе не тратить на это время. Ты только вкладывай в него листок со своим письмом. Ну, хоть несколько слов. Мне будет достаточно.

Здорово я придумала. Правда?

Люблю тебя. Считаю часы и минуты до нашей новой встречи.

Твой малыш.

Так хочется весны не только в природе, но и в душе. А у тебя на душе какое время года?

Целую тебя, мой любимый и единственный».

«Лешенька, родной, не сердись. Наверное, у меня действительно весеннее обострение. А я думала, что это весеннее настроение. Видишь, даже в рифму заговорила. Не хочу отвлекать тебя от твоих важных дел. Понимаю, что тебе надо завоевать авторитет, уважение. А весна! Подумаешь, весна. Их еще столько у нас будет. У тебя скопилось уже несколько пустых конвертов с моим адресом. Понимаешь, на что я намекаю?

Люблю тебя, каждую минуту думаю о тебе. Жду тебя.

Твой малыш».

«Лешенька, любимый, сегодня письмо будет очень коротким. Что-то неважно себя чувствую. Надо отлежаться. Пишу просто, чтобы ты не волновался, что я вдруг пропала. Думаю, день-другой и я буду в полном порядке. Наверное, весенний авитаминоз. Кстати, тебе тоже витамины не помешают. Я тебе в следующий раз подробнее напишу, какие купить. Сегодня, извини, буду заканчивать.

Люблю тебя».

«Милый, любимый, родной! Лешенька мой! Неужели ты не мог найти работу здесь? Я представляю, как ты приходишь уставший, а тебя и накормить, и приласкать некому. Как же тебе должно быть одиноко и тоскливо. Я так понимаю тебя.

Извини, пишу, не дождавшись твоего ответа на мое прошлое письмо. Но мы ведь не будем вести подсчет: два─один, или три─один, да хоть пять─один. Я знаю, что ты не любишь писать. Но, пожалуйста, несколько слов. Главное, чтобы от души».

«Любимый Лешенька. Получила от тебя письмо. Полдня не могла открыть конверт. На работе не хотела. Мне казалось, что, если я это сделаю, когда в кабинете сидят мои коллеги, я выставлю наши чувства им напоказ. А это только мое. Так и проносила твое нераспечатанное письмо до того момента, как осталась одна. Как же я мечтала прочитать о том, что я нужна тебе, что ты без меня тоскуешь, что мы скоро встретимся.

Но ты написал совсем не то, чего я ждала. Ты предлагаешь мне быть счастливой без тебя. Но это невозможно. Понимаешь? Можно быть счастливой, если от тебя оторвали часть тебя, лучшую часть? Без тебя меня просто не существует. Может, мы были недостаточно времени вместе, чтобы ты понял, как сильно, как нереально сильно я тебя люблю. Поверь, я докажу тебе это.

Мне было больно читать твое письмо, но я сильная, я заставила себя не плакать. За любовь надо бороться, и я буду бороться. Я верю, что скоро ты поймешь, как я тебе нужна, и следующие твои письма будут меня радовать и согревать.

Целую тебя, мой единственный. Твой малыш».

«Лешенька, представляешь, я сегодня проснулась от странного звука. Угадай, что это был за звук. Ни за что не догадаешься! Это плакала сосулька. Ее плач называется капелью. Сегодня воскресенье, и я проснулась как никогда поздно, не знаю, что на меня нашло. Но именно поэтому меня разбудила капель ── солнце уже вовсю светило. На душе как будто и радостно от наступающей весны, но и грустно от того, что ты далеко».

Катя проглатывала одно письмо за другим, не в силах остановиться. Ей все было уже понятно. Беря в руки каждое следующее письмо, она надеялась, что вот в нем-то проявится гордость той незнакомой женщины, что была ее матерью, но которую она даже представить не могла, произносящей этот поток слов любви, не способной понять и принять равнодушие и грубость ответных писем.

«Лешенька, любимый, как ты там? Не болеешь ли? Хорошо ли питаешься? Ты ничего не пишешь о себе. А ведь мне все интересно: как просыпаешься утром, что завтракаешь, как выбираешь рубашку, в которой пойдешь на работу. Кстати, как ты справляешься с глажкой? Помню, как ты ее ненавидишь.

А я, представляешь, окончательно разругалась со Людкой. Помнишь, такая рыжая, у нас в отделе работает. Я ей тысячу раз говорила не брать мою чашку. Ну, в чем проблема принести свою? Сегодня, пока я была на планерке, она опять схватила мою чашку, налила в нее чай. А тут я прихожу. Планерка была короткой ── шеф торопился на самолет. Она меня не ждала так рано. Дернулась как-то неловко и опрокинула чашку, чай пролился на стол, а там документы. Ох и орала я на нее! Сама от себя такого не ожидала.

Знаешь, так захотелось, чтобы кто-то оказался рядом, кто бы этой Людке все популярно объяснил, чтобы мне не пришлось с ней разбираться.

Ну, ты понимаешь, что этот кто-то для меня только один. Догадываешься, кто?

Люблю тебя. Твой малыш.

P.S. Кстати, а почему ты перестал меня называть «малыш»?

«Господи! Он давно перестал тебя вообще хоть как-то называть. Неужели ты этого не видела, не чувствовала, не понимала?» ── Катя шепотом кричала матери, хоть и осознавала всю бессмысленность этого сдавленного внутри ее горла крика.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.