Валентина Маршалович
Дыхание синего моря

Ангельским крыльям, которые всегда поддерживают меня, – маме и папе.

Предисловие

Я стояла на девятой палубе круизного корабля, который отправился в долгий переход через Атлантический океан.

Волосы развевались по лицу под порывами холодного октябрьского ветра. Ноги гудели от восьмичасовой рабочей смены в шумном зале казино. Я вдыхала свежий морской воздух и всматривалась в даль, туда, где кончался океан. Я рисовала в воображении небоскребы Майами и прощалась с холодной Европой.

Море бушевало, и мутные волны с шумом ударялись о белоснежный лайнер. Корабль раскачивался на бескрайних волнах, неспособный противостоять грозному настроению моря.

Резкий порыв ветра сдвинул стулья на верхней палубе, и на пол с грохотом упали бокалы с корабельного бара. Вода в бассейне расплескалась в разные стороны. Я оглянулась и увидела взволнованных гостей, сидящих у барной стойки.

Впервые за долгое время в море меня сковал страх перед стихией. Руки сжали холодные железные поручни, а на плечо упала первая крупная капля дождя.

Там, посреди бескрайней Атлантики, в памяти всплыл день, с которого все началось. День, когда моя мечта о дальних островах и бирюзовом море нежным лучиком заискрилась в сердце.

Здравствуй, мечта

Тот день ничем не отличался от остальных. Я подходила к серому зданию Технологического университета медленно, словно ожидая, что кто-то сверху разрешит мне развернуться и убежать. Убежать далеко и надолго, не оглядываясь и не вспоминая унылую рутину.

Я проживала дни на автопилоте – в череде лекций по химии и бухгалтерскому учету и в бесконечном поиске внутреннего счастья. Внутри жила острая боль разрушающих меня отношений и пустота. Пустота настолько пронзительная и стерильная, какая бывает лишь в белых палатах операционных.

Мое будущее было расписано за меня. Впереди ждал диплом и уже подготовленное место работы в скучной строительной фирме. Когда я думала, что жизненная рутина так и будет продолжаться без новых открытий и путешествий, все внутри меня сжималось.

Я поднялась по серой лестнице на второй этаж и тихо вошла в просторный лекционный зал. Женщина с пепельными волосами выводила мелом длинные формулы на доске. Мои подруги играли в точки и шуршали под столом оберткой белого шоколада. Студенты в первых рядах лишь изредка поднимали вверх глаза, усиленно записывая слова лектора. До меня донеслась тихая мелодия – парень, сидевший на ряд ниже, надел наушники и растянулся на парте. А я витала в своих мыслях: искала на лекции по мировой экономике свои задачи в этом мире.

Я перевела взгляд на хмурое сентябрьское небо и увидела яркую белую полосу от самолета – знак, который перевернул все. Знак, обещающий мне начало белой полосы в жизни.

«Наверное, он летит в Майами, – подумала я. – Уносит чьи-то жизни и судьбы за океан – навстречу солнечной набережной и небоскребам, навстречу прибрежным кафе и теплому океану».

В тот день в сердце поселилась мечта, которая тонким голосом рассказывала мне удивительные истории. Об этом мире, полном изобилия, в котором есть берега с розовыми песками и белоснежными скалами, зеленые оазисы посреди бескрайних песков Востока и небоскребы, смотрящие в небеса. В котором каждый может выбрать свой путь и свою дорогу.

В тот день я сделала свой выбор, который через год привел меня в аэропорт Вечного города Рима, где когда-то давно и началась моя история.

Глава 1
«Пышность морей»

Dolce Vita[1]

Все эти годы при упоминании Италии сердце начинало биться быстрее, стремясь туда, где развевается зелено-бело-красный флаг. Туда, где узкие улочки Сорренто насквозь пропитаны запахами жасмина и сладких мандаринов, а зеленые холмы Тосканы покрыты виноградниками. Туда, где теплые солнечные лучи нежно ласкают кожу, а на улицах пахнет свежим бельем, развешанным на балконах сицилийских каменных домов. Туда, где в порту Ливорно море встречается с горами, а в шумных кафе Неаполя подают ароматную пиццу «маргарита». Туда, где среди кедровых деревьев и оливковых рощ, будучи маленькой девочкой, я оставила свое сердце.

И спустя десятилетие я снова оказалась в Фьюмичино – в аэропорту Вечного города, где меня ожидал мой первый корабль под названием «Пышность морей». Там, затерявшись в шумной толпе, я вернулась в свои девять лет и ощутила себя той девочкой в персиковом сарафане и белых туфельках с ромашками, впервые приехавшей в Европу, – улыбчивой и открытой, с восторгом наблюдающей за высокими пальмами и величественными зданиями итальянской столицы.

В шумном зале прилета я представляла, как за сотни километров от дома буду дышать в такт своим новым городам. Как буду просыпаться каждое утро с улыбкой в новой стране. Как буду благодарить бога за то, что он посчитал мою мечту слышать дыхание моря каждый день достойной воплощения.

Добро пожаловать на борт

Вместо ключей и паспорта мне выдали четыре пластиковые карты. Первая карточка с фотографией – корабельный паспорт – была моим пропуском на лайнер. Вторая – зеленая карта со станцией эвакуации. Третья и четвертая – белые – ключи от каюты и офиса казино.

Уже на второй день начались тренинги. Нам рассказывали о стандартах компании, показывали, как обращаться с огнетушителями и спускать на воду спасательные лодки, обучали навыкам управления толпой. Я с удивлением узнала, что кроме основной работы у членов экипажа был ряд дополнительной – участие в пассажирских тренировках, встреча гостей у входа на корабль, помощь охранникам в портах, еженедельная учебная тревога.

Тренинг по безопасности был самым напряженным. Уже немолодой панамец с серебристыми волосами рассказывал, как людей прижимало водонепроницаемыми дверями, говорил об исчезнувших пассажирах и о нервных срывах работников, проводящих по девять месяцев на борту.

– Мы сталкивались со случаями, когда гости обвиняли экипаж в домогательстве, – облокотившись на спинку кожаного кресла, сказал офицер.

Это было одной из причин, почему работникам запрещалось ездить в гостевых лифтах. В них не было камер, и даже случайное прикосновение к гостю могло стоить члену экипажа работы.

Я сжалась в кресле с надеждой, что у офицера с тремя золотыми полосками на погонах закончились страшные истории. Но мне предстояло услышать еще одну – о девушке, которая поскользнулась и упала на полу. После того случая персоналу запретили ходить в шлепанцах.

Я перевела взгляд вниз на свои серебристые шлепанцы. А потом на ноги в розовых спортивных штанах и на кофту с ушами зайца. В этой одежде, среди работников в строгой униформе, я выглядела странно. По мне сразу было заметно – я здесь новенькая.

Я почти не запомнила первые рабочие дни. Новые английские слова, сотни разноцветных лампочек на игровых автоматах в казино, боль в спине, судороги в ногах, и лица – грустные и радостные, уставшие и бодрые. Мне не хотелось идти в каюту. Мне хотелось вглядываться в эти лица – за баром на пятой палубе, за покерным столом, в столовой экипажа.

Я чувствовала себя ребенком, перед которым раскинулся необъятный город с ресторанами, театрами и бассейнами, с тысячей жителей, где нашлось место американскому миллионеру из двухкомнатных апартаментов и филиппинскому матросу, не видящему моря из трюма корабля. Город, где бок о бок трудились и жили сотни национальностей. В котором были свои слухи и сплетни, недомолвки и обиды, дни рождения и юбилеи. Город, в котором мне предстояло прожить маленькую жизнь длиною в восемь месяцев.

Андалусия

Моим первым другом на корабле стал высокий худощавый брюнет Мишель, который говорил на русском языке с легким акцентом. Он рассказывал мне про лайнер, знакомил с коллегами, угощал коктейлями в баре для экипажа. Мне было легко с первого дня, потому что рядом со мной был человек, готовый всегда прийти на помощь – объяснить правила на корабле, перевести незнакомые английские слова, проводить до каюты, чтобы я не потерялась в безликих серых коридорах.

Спустя неделю на борту мы с Мишелем вышли на берег. Моим первым портом стала солнечная испанская Малага.

Город на побережье Коста-дель-Соль очаровал меня с первого взгляда и навсегда привязал к себе. Прогуливаясь по колоритным улочкам, я заметила местных женщин, которые продавали букетики в форме шаров из белого жасмина – символ Малаги. У жителей города даже была профессия – продавец биснаги и построенный в его честь памятник в садах Педро Луиса Алонсо[2].

Сам сад, названный в честь первого мэра Малаги, сохранил в себе очарование Востока, он все еще помнил правление арабов. В сквере с живой изгородью и журчащими фонтанами я вдыхала нежный запах ярких роз и высоких кипарисов. Прогуливаясь по аллее из апельсиновых деревьев, я набрела на величественную городскую Ратушу.

– Это мэрия города, – сказал Мишель, указывая на здание на проспекте де Сервантес. У него были песочные стены с белыми колоннами и фасад со скульптурами моряков, рыбаков и торговцев.

А самым знаменитым сооружением испанского города была построенная на руинах финикийского маяка крепость, которая в переводе с арабского называлась «гора маяка». Я взбиралась на возвышающуюся над городом крепость Хибральфаро по сбитым каменным ступенькам и извилистым горным дорогам. Ступая по раскаленным на августовском солнце камням, я слушала летние истории Мишеля.

Он рассказывал о городке, утопающем в зелени, недалеко от Парижа, где прошло его детство. О русских песнях, всегда звучащих в его доме, и аромате свежей выпечки субботним утром. О небольшом храме из красного кирпича, куда он приходил каждое воскресенье послушать своего отца – местного священника. О ярком мегаполисе – городе всех влюбленных, куда приезжал на выставки своей мамы. В ее картинах зимних пейзажей, которые стали популярны в Париже, читалась тоска по родному дому в сибирской глубинке.

Дойдя до верха, Мишель остановился и протянул мне руку. Преодолев последнюю ступеньку и посмотрев вдаль, я поняла, ради чего проделала изнуряющий путь по августовской жаре.

Передо мной лежала вся Малага – со старинными домиками и мощеными улочками, с аллеями из кипарисов и эвкалиптов, с кофейнями на прогулочном променаде – аллее Муэлье Уно и средневековыми фонтанами. С видом на порт, у которого стояли огромные лайнеры, и Гибралтарский пролив. Это были завораживающие мгновения чистой красоты, когда сердце замирало в надежде продлить мимолетное счастье. На вершине той горы хотелось остаться – затаиться в тихой кофейне, встречая закат и провожая взглядом огромные корабли.

Но на один из самых старых средиземноморских портов тихо опускался вечер. И это означало одно – нам было пора возвращаться домой.

Я не прощалась с Малагой. Я знала, что мне предстоит еще не одна встреча с этим завораживающим портом в Андалусии.

Спасательная шлюпка

Наутро наступило время еще одного тренинга – десятого по счету. На этот раз в корабельном бассейне. У соседнего бассейна первые гости расстилали синие полотенца и мазали друг друга солнцезащитным кремом. А для нас было приготовлено нечто более интересное, чем загар на жарком сентябрьском солнце.

Сначала офицер в красных солнцезащитных очках учил нас правильно прыгать в воду. Мне казалось, что в этом не было ничего сложного, но и в прыжке с палубы корабля в случае эвакуации были свои секреты.

После прыжков началась самая сложная часть тренинга – со спасательной шлюпкой. По одному мы, новые работники круизной индустрии, подплывали к шлюпке, покачивающейся в тихих водах бассейна. Забравшись в нее только с третьей попытки, я легла на влажную резиновую поверхность и выдохнула от усталости.

– А теперь бери веревку, крепящуюся к лодке, и вставай! – не успев опомниться, я услышала громкий крик офицера.

С трудом сбалансировав на покачивающейся на воде шлюпке, я схватила веревку и поднялась. Резиновая лодка резко перевернулась, и я оказалась под ней. Вода защипала глаза, и я начала громко барахтаться. Я была в полной темноте, накрытая огромной спасательной шлюпкой.

Выплыв из-под нее и отдышавшись, я мысленно просила, чтобы такой ситуации в реальности никогда не случилось. Бассейн под наблюдением офицера – это одно, а бушующее море в случае эвакуации с тысячей паникующих людей – совсем другое.

Это была отработка техники по перевороту шлюпки в случае ее неправильного спуска на воду. Пугающая, но спасающая жизни.

Уметь мечтать

Ее звали Цветана, и в том теплом сентябре она научила меня мечтать.

Худенькая блондинка родом из Болгарии, Цветана была старше меня на два десятка лет. Сидя в открытом баре экипажа в ожидании отплытия корабля, я слушала историю ее жизни.

– Моей первой любовью был португальский серфер. Мы жили с ним в небольшом доме у океана. Там же, на пляже в Порто, я вышла за него замуж, – рассказывала Цветана, убирая с лица непослушные длинные волосы, развевающиеся на ветру.

– Почему вы расстались?

– Я влюбилась в другого. И уехала к нему за океан.

С ее новым мужчиной отношения продолжались много лет, а разрушились в один миг, когда она вернулась домой чуть раньше, застав мужа с любовницей. От него ей остался американский паспорт, дом в пригороде Сиэтла и разбитое на мелкие осколки сердце.

– А потом я встретила его, – улыбнулась она, махая высокому мужчине в белом комбинезоне, который зашел в бар экипажа.

Я обернулась и поздоровалась. Загорелый брюнет с кучерявыми волосами был родом из Сербии и работал на корабле инженером. Я посмотрела на Цветану, которая широко заулыбалась, увидев его, и подумала, что на этот раз любовь будет жить вечно.

Цветана была моей феей-крестной. Рядом с ней мне становилось тепло, от нее веяло домашним уютом и настроением праздника. У Цветаны было удивительное качество: она всегда была спокойна и расслаблена, как самое тихое море. Она говорила медленно, и ее голос переливался, как трели птиц в весеннем лесу. Рядом с ней мир замедлялся и успокаивался, и время всегда замирало. Будто часы прекращали бесконечный бег и стрелки застывали в долгожданном отдыхе.

– Если остановиться и прислушаться к себе, можно услышать много нового, – часто говорила она, загадочно глядя вдаль.

Каждым своим словом она учила меня доверять жизни и своему внутреннему голосу, расслабляться и наполняться покоем. Чтобы из состояния умиротворения и чистоты научиться творить свою новую реальность.

Мы часто проводили время на острове, ставшем для меня символом свободы, – Ибице. Днем я приезжала на белоснежный пляж Лас-Салинас – сокровище острова. Нашей шумной компанией мы веселились, как дети, закапывали друг друга в песок, делали неуклюжие фотоснимки и пили мятные коктейли.

А когда солнце скрывалось и отступала жара, я направлялась в город. Там я бродила по узким улочкам, заглядывала в ночные витрины с мерцающими нарядами, покупала разноцветные магниты и браслеты с ящерицами в местных сувенирных лавочках, ужинала в прибрежных кафе.

Когда солнце опускалось и многочисленные туристы в ярких нарядах выходили на улицы острова, мое время в порту заканчивалось. Как у Золушки в полночь, яркая сказка неизменно подходила к концу. Душный автобус увозил меня в порт, где лайнер «Пышность морей» собирал на свой борт экипаж и гостей, чтобы отчалить от берегов Ибицы навстречу новым городам.

Казино «Рояль»

Моим вторым домом после крошечной каюты было просторное, завораживающее своими огнями казино «Рояль».

Казино – это звуки никогда не засыпающих автоматов в вуали сигаретного дыма, запахи клубничного дайкири и крепкого виски, звуки поцелуев, понятные только работнику игровой индустрии, бессонные ночи до последнего игрока, просмотр камер и десятки отчетов.

– Это твой офис, – сказал менеджер из Южной Африки, открывая дверь крошечной комнаты техников, заваленной инструментами и микросхемами. Внутри было душно и с трудом помещалось три человека, а из-за гор отверток и шурупов уныло выглядывал небольшой компьютер.

Потом Питер провел меня к компьютеру, стоящему посреди шумного зала, у статуи золотого льва. На экране друг друга сменяли десятки цифр – данные каждого игрового автомата казино.

В первый же день, открывая игровые машины, чтобы достать застрявшие купюры и заполнить автоматы чеками для печати, я исцарапала в кровь все пальцы. Машины не любили меня, а я не испытывала симпатии к ним. Намного больше мне нравилось общаться с гостями.

В своем первом круизе я познакомилась с гостем из Хьюстона.

– Не подскажете, где находится ресторан? – спросил он.

И я замерла. В то время я с трудом понимала, где в этом огромном городе на воде находилась моя каюта.

– Сэр, пройдите прямо, и в конце вы увидите ресторан, – пришел мне на помощь улыбчивый техник Лео. Мы рассмеялись, и Бен попросил рассказать, как играть на автоматах.

– У нас есть программа накопления бонусов казино, – гордо ответила я, радуясь вопросу, на который знала ответ.

Каждый пассажир мог вставить в игровую машину свою карту – ту самую, которая служила одновременно пропуском на корабль, ключом от каюты и картой оплаты. При игре на карте накапливались баллы, которые в конце круиза гости могли обменять на милые синие кепки или красочные футболки с логотипом казино.

Но Бен постоянно забывал свою карту в автомате, иногда оставляя ее там на целый день.

– Сделай в карте гостя дырку и повесь ее на шнурок, – подсказал мне фирменный секрет Лео.

Счастливый Бен повесил карту на шею и, кажется, никогда больше ее не снимал. Он смотрелся забавно с синим шнурком на шее и в смокинге во время официальной ночи. Но еще забавнее было встретиться с ним в кафе на верхней палубе у бассейна, где он прогуливался в ярких плавках и с неизменным шнурком на шее.

В казино была своя атмосфера роскоши. В ночи официальных событий, обычно два раза в круиз, мужчины надевали белоснежные рубашки и черные костюмы, а девушки сияли в вечерних платьях. Летящие подолы развевались из-за ветра на пятой палубе роскошного круизного лайнера. В эти ночи толпы гостей шли из театра «Палладиум» в ресторан, делая красочные фотографии около золотого льва у спортивного бара казино.

В одну из таких ярких ночей, проходя «Атриум», я улыбалась без причины. Я чувствовала яркое и незыблемое счастье, понимая, как прекрасна и насыщенна моя жизнь, как важно уметь радоваться и благодарить ее за каждый день. Заходя в казино, я столкнулась с восточным мужчиной с ослепительной улыбкой.

Золотые пески Туниса

В его глазах не было надежды. В них яркими искрами переливались золотые пески Туниса и нежный южный ветер, обжигающий кожу. Это был ветреный мужчина из жаркого южного городка, на счету которого были десятки романов. Несерьезный, с кошачьей улыбкой и сотнями подготовленных комплиментов, он работал аниматором, развлекая гостей на корабле своими шоу-программами.

На третий день круиза в баре для экипажа на открытой палубе он рассказал мне свою историю. В ней главной болью был его отказ от религии и неодобрение его семьи. В мусульманских странах, в религиозных семьях, будущую жену и мужа по-прежнему выбирают родители. Амир бежал от брака без любви в прибрежный отель, а потом еще дальше – на круизные лайнеры.

– Когда-то я тоже любил, – сказал он, пристально глядя на меня. – Она отдыхала в отеле Сусса, где я работал. – Амир сделал паузу и улыбнулся, вспоминая те мгновения. – Я любил ее так сильно, что готов был предать семью и уехать вслед за ней.

– И что произошло? – мне скорее хотелось узнать финал его истории.

– Она была замужем. Я был для нее простым курортным романом.

Мужчина со славой героя-любовника и вереницей разбитых женских сердец оказался тем, кто способен любить. Сильно и страстно. Пусть лишь один раз в жизни.

Jungle party[3]

За тихим разговором с Амиром я не заметила, как бар наполнился людьми. Солнце скрылось за горизонтом, и на море опустилась темнота. Небо было усеяно звездами, а волосы прилипали к лицу от дующего с моря теплого ветра. Посреди открытой палубы появилась бочка со льдом, доверху наполненная бутылками пива и банками с колой. Зазвучали латинские мотивы, и пылкие мексиканцы и бразильцы заполнили крошечный танцпол бара для экипажа.

На той вечеринке Мишель познакомил меня с «русской мафией» – официантом из Одессы, музыкантом из Ярославля, барменом из Киева и горничной из Гомеля. Я узнала самое известное на корабле слово – «paisano», которое применялось к людям, говорящим на одном языке.

В том баре смешались лица и страны. В самом углу сидела тихая компания филиппинских матросов в темно-синих комбинезонах. С другой стороны открытой палубы доносился громкий смех американских танцоров и певцов – отдельной группы на судне, которые редко общались с остальными работниками. Справа от нашего столика сидела шумная компания официантов – сербов и македонцев. А чуть дальше – радостные менеджеры из Англии с самым большим количеством пустых бутылок на столе.

Я улыбнулась проходящему мимо кассиру казино из Венгрии, нежно обнимающему филиппинскую официантку.

– Дома его ждут жена и дети, – отпив глоток пива, сказал официант Кирилл. Словив мой удивленный взгляд, ребята рассмеялись.

– Тебе еще ко многому придется привыкнуть. У моряков есть фраза: «What happens on ships, stays on ships»[4].

И тогда я осознала, что на корабле нет личного пространства. Слухи разлетались быстрее молнии. И на работе, и в свободное время – вокруг были одни и те же лица. Я была добровольно заперта в железной коробке на восемь месяцев.

Из жизни горничной

– Сейчас такое расскажу, я чуть не умерла от смеха. – Алина, горничная из Беларуси, которая делала лучших на корабле слонов и лебедей из полотенец, присела за наш столик.

В ночь перед высадкой горничные просили всех пассажиров выставить свои чемоданы в коридор, чтобы с рассветом работники могли вынести их с корабля в круизный терминал.

– Одна пожилая пара выставила свои сумки. Вот только они забыли упаковать туда свои вещи, представляете? – рассмеялась Алина.

– Как это? – поперхнулся пивом музыкант Дима.

– Вот так. Их пустые чемоданы увезли. А им надо было хоть куда-то сложить одежду. – Алина закурила сигарету. – Я выдала им несколько огромных черных мешков для мусора!

Все за столом громко засмеялись.

– А что еще я могла им дать? – усмехнулась Алина, снимая голубую рабочую жилетку.

Я представила, как смешно смотрелась эта пара, покидая коридоры лайнера с закинутыми за спину огромными черными мешками, набитыми их вещами.

I 95

К часу ночи у меня уже кружилась голова от новых лиц и имен. И я приняла единственно верное решение – пойти спать. Спустившись вниз по лестнице, я оказалась ниже линии воды, в пустом белом коридоре с названием I 95. Назван он был так то ли в честь самой длинной автомагистрали в США, то ли из-за американского документа для иностранных работников.

По этому коридору под ногами у пассажиров ежедневно пролегал мой путь. В нем не было бордовых ковров и начищенных зеркал, как в коридорах гостей. Не было статуэток у лестниц и картин с изображением диких пляжей. Это была железная коробка, тянущаяся от носа до кормы корабля, с белыми стенами и тяжелыми водонепроницаемыми дверями.

В случае затопления у этих дверей загорались огни и включался пронзительный звук, предупреждающий о том, что они закрываются. Железные двери в случае закрытия не мог остановить никто, и они прорезали все на своем пути. У них была одна задача – не допустить проникания воды в соседние отсеки в случае заполнения нижних палуб корабля.

От I 95 отходили безликие серые коридоры, в лабиринтах которых были спрятаны каюты экипажа, офисы работников и охраны. Там же находились огромные холодильники и склады продуктов и напитков. Рядом с ними часто стояли железные тележки, затрудняющие проход по I 95.

В пустом ночном коридоре веяло холодом, и я шла медленно, стараясь не пропустить поворот к своей каюте. Вдруг из-за угла резко вынырнул человек в белом респираторе и с жутким запахом.

Это было так неожиданно, что от испуга тело перестало меня слушать. Сердце забилось. Тело в шоке замерло на месте, хотя все внутри кричало мне «беги».

Я быстрым шагом пошла прямо. Я не знала, куда иду. Мне было важно просто идти. Опомнившись, я поняла, что ноги сами принесли меня к дому. Я стояла у своей каюты с наклейкой синего самолета на двери.

– Все хорошо? – спросила моя соседка из Перу, оторвавшись от книги с обнаженной парой на обложке. Я рассказала ей о мужчине в белом респираторе. Лилия рассмеялась и сказала, что это работник мусорной комнаты. Пока я успокаивала свое сердце домашней сангрией, которая была у каждой уважающей себя перуанки, Лилия не нашла ничего лучше, как рассказать мне о переработке мусора на корабле.

Я узнала, что твердый мусор прессуется или сжигается прямо на судне. А некоторые пищевые отходы перерабатываются, очищаются и сбрасываются в океан в качестве пищи для морских обитателей. Я сразу нарисовала в голове толпы жадных акул, кружащихся у судна.

Умывшись, я залезла на второй ярус кровати, задвинула полосатую шторку и, несмотря на нового знакомого и историю с акулами, мгновенно провалилась в сон. Наутро меня ждал сказочный город, утопающий в цветах роскоши.

Вспышка счастья

Вместе с Мишелем мы ездили на экскурсию в древнюю Олимпию и устраивали красочные фотосессии на центральной улице Канн. Вместе скупали яркие топы и футболки в турецких портах, терялись на улочках греческого Корфу и пили сладкие коктейли в кафе испанского Кадиса. Вместе танцевали на задней палубе корабля – в баре экипажа, подсчитывали до утра выручку казино и обсуждали новые корабельные истории. За суетой дней и красками новых портов, за бесконечными ночами на работе и новыми друзьями я не заметила, как наша дружба плавно перетекла во что-то более важное.

Мы вышли с корабля в залитый светом порт. Я вдохнула свежий морской воздух и подняла глаза к яркому солнцу, светящему на кристально голубом небе. Вокруг «Пышности морей» на волнах покачивались маленькие лодочки с белыми парусами. У пристани Фонвьей стояли яхты с блестящими на солнце бортами. А в порту Эркюль виднелся крошечный темно-синий лайнер.

Вдалеке кричали чайки, и я уловила мимолетное мгновение детской радости. Мне хотелось запомнить эту яркую вспышку ускользающего в глубь синего моря счастья. Из ближайшего кафе донеслась тихая французская мелодия, и я отчетливо поняла, насколько бессмысленно цепляться за мгновение.

Настоящее счастье – не в яркой, словно щелчок фотоаппарата, вспышке. Оно приходит тихими шагами к тому, кто не просто ждет, а делает шаги ему навстречу. К тому, кто каждый день, вне зависимости от погоды и настроения, работает над достижением собственного счастливого мира. «Когда-нибудь это состояние станет моим», – подумала я и в первый раз в жизни ступила на землю новой для себя страны – роскошного и прекрасного Княжества Монако.

Богатство той крошечной страны чувствовалось во всем – в лицах местных жителей, за столиками французских кафе, под сводами незасыпающего казино Монте-Карло.

Прячась от сентябрьской жары под навесом, я заказала местную фирменную пиццу «Писсаладьери» с томатами, анчоусами, ароматными розмарином и шалфеем. Потягивая мятный коктейль, я наблюдала за толпами любопытных туристов, которые фотографировались с красными «Феррари» и желтыми «Ламборгини».

Перекусив, мы с Мишелем зашли внутрь знаменитого казино Монте-Карло и на мгновение замерли от красоты. Атриум был облицован мрамором и окружен колоннами, а чуть дальше находилась целая галерея игорных залов с красочными картинами и скульптурами.

В том порту я смеялась как ребенок и делала десятки фотографий под сводами казино. Проходя мимо витрины бутика, я засмотрелась на длинное черное платье с пятизначной суммой на бирке.

– Настанет день, когда мы вернемся сюда и купим его, – обняв меня, сказал Мишель. – День, когда мы уже не будем работать на кораблях, но обязательно будем вместе.

Мишель учил меня замечать жизнь. Он останавливался и показывал мне хрупкие цветы, пробивающиеся сквозь каменные ступеньки, и придумывал имена для проплывающих по небу облаков. Я училась останавливаться в бесконечном потоке жизни, чтобы даже неуловимые искорки замирали вечностью воспоминаний.

All access[5]

В конце каждого круиза гостям предлагали экскурсию в самое сердце лайнера – в зоны, недоступные взгляду пассажиров, находящиеся за тяжелыми дверями с надписью Crew Only[6].

Когда корабль отчалил от сказочного порта в Монте-Карло, гости, заплатившие сто долларов, спустились в серые коридоры – те самые, в которых жили и передвигались мы, экипаж корабля.

Улыбчивый офицер из Колумбии Луис проводил их в огромную душную прачечную с громким шумом стиральных машин и сушилок, где десятки филиппинских работников без перерыва сортировали белоснежные простыни для гостей.

– Работники тоже стирают свою одежду здесь? – спросил молодой американец.

– Нет, у работников есть отдельная прачечная на нулевой палубе, – ответил Луис, забыв упомянуть, что в нашей прачечной на весь тысячный экипаж стояло всего пять стиральных машин.

Настоящее счастье – не в яркой, словно щелчок фотоаппарата, вспышке. Оно приходит тихими шагами к тому, кто не просто ждет, а делает шаги ему навстречу.

Путь любопытной толпы, идущей гуськом на главную кухню корабля, пролегал через огромные склады, куда в первый день круиза всего за несколько часов загружались тонны еды и десятки ящиков с напитками.

– Еда поступает на кухню, где каждый день повара готовят сотни разнообразных блюд. По стандартам, приготовленная еда может быть использована в течение четырех часов, – говорил Луис, заходя на главную кухню лайнера.

Заключительным местом в экскурсии был капитанский мостик – место, откуда улыбчивый норвежский капитан швартовал огромный лайнер в очередном живописном порту. На мостике были сотни разноцветных кнопок на десятках панелей и кристальные панорамные окна с лучшим видом на море и порты.

Когда Луис закончил экскурсию, он вновь пересчитал пассажиров. И с удивлением отметил, что до капитанского мостика не дошел один гость, затерявшийся где-то в секретных зонах корабля.

После неудачной попытки найти пассажира Луис обратился на стойку администрации. Имя гостя несколько раз объявляли по громкой связи, проверяли его каюту и корабельную карточку. Охранники, запершись в своем офисе, просматривали камеры из зон для экипажа в поисках пропавшего. Но все попытки найти его оказались безуспешными.

Слухи разлетались по кораблю со скоростью звука, и вскоре мы, проходя по узким коридорам, высматривали чужака.

Гость нашелся сам – спустя несколько часов он использовал свою карту в местном баре. Молодой американец оказался журналистом известного издания. Офицер охраны попросил молодого парня стереть все видео, которые он успел снять.

Его статья так и не увидела свет.

Сердце моря

Я не любила Англию – чопорную и резкую, с вечными туманами и нескончаемыми дождями. Удивительно, но и за тысячи километров от Соединенного Королевства, на маленькой части земли рядом с Испанией, тоже всегда было туманно и дождливо. Эта земля принадлежала Великобритании и носила имя Гибралтар. Там, на мысе Европы, Средиземное море соединялось со скрытыми за туманом величественными горами Марокко.

Когда лайнер причалил к порту этого города, я направилась осмотреть Гибралтарскую скалу. Ее восточный склон резко обрывался над бескрайним морем, а на более пологом, западном, и был построен город.

Когда я поднялась по канатной дороге в гору, меня окружили толпы любопытных бесхвостых обезьян – маготов. Одна из них без стеснения залезла в мою клетчатую сумку, которую я по незнанию поставила на землю, чтобы сфотографироваться.

Скала была удивительным местом – возвышенностью с прохладным горным воздухом и редкими африканскими растениями, с одной стороны, и темными пещерами, в которых было влажно и зябко, с другой.

Когда я спустилась в пещеру Святого Михаила, меня окутали холод и запах влажности. Древние греки звали эту пещеру вратами в царство Аида – бога подземного царства мертвых. С потолка свисали янтарные сталактиты, а на стенах осталась стертая наскальная роспись с рисунками горных зверей – следы первобытных людей.

– Эта пещера долгое время служила военным укреплением, а во время Второй мировой войны в ней организовали военный госпиталь, – торопливо рассказывал гид, стараясь быстрее освободить место для ждущей неподалеку другой экскурсионной группы.

Я переходила из одного зала в другой, расположенный на более высоком уровне, медленно, боясь поскользнуться на влажной земле, которую освещала тусклая подсветка. В самом большом из залов проводились концерты классической музыки. А на нижнем уровне, куда я спускалась по крутым ступенькам, располагалось кристальное подземное озеро.

Такими же кристально чистыми были мои чувства к Мишелю. За три месяца до зимы я сидела с ним в кафе на главной площади Гибралтара и ела английский завтрак из яичницы и бекона. Он рассказывал мне об учебе во французской столице, а я перебирала яркие ракушки, украшающие стол. Вода синего моря терялась на горизонте, а я мечтала о том, что под небесными парусами, объединившими два сердца, всегда будет жить любовь, что никакие бури и штормы не заберут нас друг у друга.

За три месяца до зимы ветер разносил по крошечному английскому порту нашу историю, запахи еще неизведанных берегов и обрывки слов на разных языках. А под моей ладонью, в маленькой ракушке, билось сердце моря – мечтами и памятью.

Код «Браво»

Вечером на корабле резко прозвучали гудки и команда «Браво», за которой следовала фраза – «Это не тренировка». И это придало ситуации особый драматизм.

На случай непредвиденных ситуаций на корабле было четыре кодовых слова, которые произносились по громкой связи. Команда «Оскар» означала, что человек находится за бортом, «Альфа» – медицинский инцидент, «Чарли» – угроза безопасности и, наконец, «Браво» – это пожар. После кодового слова объявлялось место, где случилось происшествие.

Пожар был одной из самых страшных угроз для корабля, что было удивительно, ведь вокруг находилась вода. Но именно пожар мог в считаные минуты распространиться по лайнеру и унести его в пучины морских вод.

В тот вечер пожар начался в машинном отделении. Сидя в столовой и обсуждая новые корабельные истории со своей соседкой, я заметила нескольких ребят из Филлиппин, которые резко поднялись со своих мест. Это был экипаж из команды «Браво», которых специально тренировали для помощи в тушении пожара.

– Bomboclat, – донеслось из-за угла. Это ямайское слово, обозначающее шок или неожиданность, чаще всего использовалось как ругательство.

Я встретилась взглядом с коллегами за соседним столом и прочитала в их глазах страх перед неизвестностью. Мы не знали, чем закончится этот пожар: воспоминаниями о быстро закончившейся трагедии или массовой эвакуацией людей на борту.

Лайнер продолжал свою размеренную жизнь. Гости загорали и читали любовные романы, уютно расположившись на шезлонгах у бассейна. Но мы знали, что где-то ниже уровня моря, в самом сердце управления корабля, полыхало жаркое, неконтролируемое пламя.

К счастью, тот пожар потушили, и угроза миновала. Но это в очередной раз заставило меня задуматься о том, как важна ценность жизненных моментов.

Тогда я еще не знала, что через полтора года пожар на «Пышности морей» заставит норвежского капитана объявить общую тревогу и выведет весь экипаж и перепуганных сонных гостей на станции эвакуации в три часа ночи. Это будет пожар, который вынудит лайнер остановиться и ждать катера береговой охраны. Пожар, который обойдется компании в двадцать два миллиона долларов. Пожар, который выведет из строя мой родной корабль на целых шесть месяцев.

Сердце острова Сицилия

В конце сентября лайнер причалил к порту, который я ждала с замиранием сердца, – Палермо, Сицилия. Этот остров, где небо сливалось с морем и горами, был местом из моих снов. Но, когда я восхищенно говорила о Палермо своим друзьям, те, кто уже бывал там, лишь улыбались. Все как один отвечали, что этот город – совсем не такой, каким я его представляю. Но мне не хотелось верить. В сердце жил романтический образ сицилийского порта с мандариновыми рощами и мягкими песчаными пляжами.

А ступив на его землю, я поняла: в южном итальянском острове, несомненно, есть своя прелесть. Но она точно не в портовом Палермо.

Прелесть Сицилии на востоке, в горной Таормине. Это место было соткано из ароматов горных цветов и теплого средиземноморского воздуха. А высеченный в скале греческий театр тесно связывал город с очарованием Древней Греции. Там, в крошечном кафе с клетчатыми скатертями, в окружении лимонного сада, я попробовала местное вино – сладкое, с ароматом цветов, и традиционный сицилийский десерт – кассату, торт из фруктов и рикотты.

Прелесть острова в древних Сиракузах – мосте между Древней Грецией и Древним Римом. В городе, где на площади Архимеда стоял божественный фонтан с Артемидой. Месте тихом и спокойном, живущем своей размеренной и неторопливой жизнью. В том городе из древнегреческих легенд я гуляла у римского амфитеатра, построенного еще до нашей эры для гладиаторских боев, уступающего своим размером лишь римскому Колизею и арене в романтичной Вероне.

Именно там, в обломках древних римских амфитеатров, на развалинах храмов второго века, и билось настоящее сердце острова Сицилии.

Древние города

Но ощутить истинный дух древности я смогла в двух городах – на юге Италии у Неаполитанского залива и на юге Греции, в области Илия.

В ту осень стояла невыносимая жара. Старенькое такси с разговорчивым водителем уносило меня на юг от Неаполя. Таксист постоянно говорил со мной по-итальянски. А я улыбалась, вслушиваясь в бесподобные слова языка, звучащие как мелодичная музыка. Слушать и говорить на языке Данте было для меня сплошным наслаждением.

Такси везло меня в самое сердце древнего города, от которого сейчас остались лишь руины. Помпеи – город, который за считаные минуты был стерт с лица Земли и чья история и по сей день остается загадкой.

Руины древнего города напоминали греческий Акрополис с духом античности и величия. Там были такие же булыжники, по которым приходилось ходить с особой осторожностью, огромные толпы туристов с разных концов света и бесконечные вспышки фотокамер.

Я с друзьями бродила по огромным камням, заходила в дома, где когда-то кипела жизнь, и вдыхала жаркое сентябрьское утро в летнем амфитеатре.

– Я бы хотела перенестись на много веков назад и ощутить, какой была жизнь на этих улицах, – сказала Лилия, опираясь на полуразрушенную стену.

– Да, увидеть, какие товары продавались в этой лавке, – я указала на здание, от которого осталась одна стена.

– Узнать, какие ткани перевозил купец в другие итальянские города, – мечтательно сказала моя латиноамериканская соседка.

Я смотрела на руины, и меня мучил вопрос: какими были бы Помпеи сейчас, если бы в семьдесят девятом году Везувий не обрушил на них всю свою вселенскую силу?

Вторым местом, словно с картинок о Древнем мире, стала греческая Олимпия – святилище, посвященное Зевсу, и родина Олимпийских игр. Но еще до появления знаменитых игр древний город был известным святилищем Геи – богини Земли и Кроноса – отца Зевса.

Я добиралась до Олимпии на старом, обшарпанном поезде из греческой деревушки у моря – Катакалона. Там была одна главная улица, уставленная столиками местных кафе и манекенами у маленьких магазинчиков. Деревню с обрывистыми берегами, окруженную соснами и кипарисами, я с легкостью обходила за десять минут.

Добравшись до древнего города, я купила карту и приступила к поиску чудес. Первыми взору открылись храмы Зевса и Геры, от которых остался фундамент и нижняя часть колонн. В храме Зевса когда-то располагалась его статуя из золота, слоновой кости и дерева – одно из семи чудес Древнего мира.

Чуть дальше находился Филиппион, построенный отцом Александра Македонского, и самый первый олимпийский стадион. Я удивлялась, почему на нем не было трибун. Но именно так в древности зрители смотрели соревнования – со склонов, покрытых травой.

Созвездия

Вернувшись с долгой экскурсии по древнему городу, мы присели в крошечном кафе. Лодочки медленно покачивались на волнах, и на тихий городок опускалась теплая сентябрьская ночь. Тот вечер в греческом порту был последним в цепочке наших волшебных вечеров с Мишелем.

Смотря в его глаза, я отчетливо понимала, что спутала чувство дружбы и благодарности к нему с любовью. С каждым днем, с каждым портом мои чувства бледнели и ускользали. И постепенно я стала от него отдаляться.

Одна девушка из Сирии как-то сказала мне: «Все конфликты случаются из-за простого непонимания». Закрывая глаза, я думала о том, как важно в этом мире быть искренним. Хотя бы с самим собой.

На глаза наворачивались слезы от чувства, что у меня отняли сразу двух родных людей. В тот круиз у моей подруги Цветаны закончился контракт, и самолет уже уносил ее домой, в залитую солнцем прибрежную Варну.

Еще не привыкшая к суровой реальности кораблей, я с трудом отпускала людей, ставших мне родными. Я хранила воспоминания о каждом в сердце, не желая расставаться.

«Я больше никогда не увижу ее», – говорила я со слезами. А потом поняла, что она, как и все, кого я когда-то любила, навсегда со мной. В глубине необъятного сердца. Я подняла глаза и посмотрела на яркие звезды, горевшие за миллионы световых лет от нашей планеты. И Мишель рассказал мне старинную легенду.

– Зевс влюбился в прекрасную нимфу, которая родила от него сына. Когда его жена узнала об этом, она поклялась уничтожить соперницу. Чтобы спасти любимую, Зевс отправил их с сыном на небо, превратив в два ярких созвездия – Большую и Малую Медведицу.

Это и были те яркие звезды, которые мы наблюдали в греческом Катакалоне. Я так ярко сохранила их образ, что и по сей день ищу их в ночном небе. И переношусь мыслями на много лет назад, за угловой столик греческого кафе.

Учебная тревога

На следующее утро я проснулась от семи коротких и одного длинного гудка. Совсем забыв про тренинг, я вскочила с кровати и стала быстро одеваться. Работа на корабле напоминала мне армию с суровыми законами. Через десять минут, запыхавшаяся и лохматая, я была на своей станции эвакуации.

Офицер только начал свой рассказ о самой крупной морской катастрофе, которая случилась на филиппинском пароме «Донья Пас».

– Она унесла жизни более четырех тысяч человек, что в четыре раза превышало количество погибших на «Титанике», – он сделал акцент на слове «четыре». – Паром столкнулся с нефтяным танкером, и команда обоих судов начала паниковать. Сигнала бедствия не было дано, а эвакуация пассажиров даже не проводилась. Люди просто прыгали в горящую от нефтепродуктов воду, кишащую акулами, – этим рассказом и началась та учебная тревога.

Следующий час офицер из Румынии объяснял нам, как спускать на воду спасательную шлюпку, и несколько раз повторял правило: «Как только пассажиры оказались в шлюпке, всем необходимо раздать таблетки от морской болезни и проследить, чтобы гости их выпили».

– В случае эвакуации пассажиры будут смотреть на вас, думая, что вы опытные моряки, даже если вы просто официанты, – лекция офицера затянулась. Я опустила взгляд вниз, где с корабля в красочный порт спускались толпы гостей, не представляя, сколько еще мне придется стоять на палубе под палящим солнцем.

Сейчас – самое время

Я смотрела на Мишеля на тренинге и понимала, что все прошло. Спокойное море за бортом, когда-то подарившее мне легкое чувство, забрало его в свою пучину.

Мне казалось, что обязательно настанет день, когда закончить отношения будет уместно. Мучая себя бесконечными ожиданиями и мыслями, я не добилась ничего.

Все решилось в теплое октябрьское утро. Я смотрела в даль гладкого бирюзового моря, за далекий горизонт, где стирается время. И то открытие, словно мягкое белое облако, спустилось ко мне с небес. «Ждать можно бесконечно долго. Но тот самый момент будет ускользать, как песок сквозь пальцы. Того лучшего момента просто нет. И никогда не было».

И тогда я решилась сказать Мишелю то, что хотела, потому что сейчас – самое время. Единственное, которое у меня было.

Перед расставанием время ускорило ход. Стрелки часов будто сорвались с привязи и крутились, как на быстрой перемотке. В то утро в порту Пальма-де-Майорки солнце обжигало своими лучами всех, кроме нас. Мы расстались с ним без определенной причины, без какой-то ошибки, которую можно было бы избежать в будущих отношениях. Все просто ушло.

После расставания время, наоборот, замедлилось. Дни тянулись бесконечно долго, словно невидимый режиссер поставил фильм моей жизни на паузу. Это напоминало съемку затянувшегося сериала. Хотелось крикнуть «стоп», смыть грим и начать весело обсуждать неудавшуюся сцену расставания. Но невидимый режиссер так и не произнес заветного слова, и мы продолжали игру. В этом был мой урок – научиться проживать и вовремя выходить из надоевшей роли.

Вечный город

Я ждала новое завтра. Новую маленькую жизнь, которую было так важно не растратить попусту. Наш морской дом медленно причалил к берегам многоголосого итальянского города. В то утро в Риме шумные торговцы у порта продавали сладкие апельсины и мягкие абрикосы. На улице пахло свежим тестом для пиццы, вперемешку со сладкими духами молодых итальянок. Пригревшись в тихом кафе с видом на плещущиеся волны, я слушала истории Вечного города.

Города – как люди. Один пройдет мимо, не оставив и воспоминаний. Другой станет добрым приятелем, а третий – безусловной любовью. У каждого места – своя история и неповторимая атмосфера. У каждого города бьется свое сердце.

Если услышите, что в Рим влюбляешься с первого взгляда, – не верьте. Можно месяцами искать обрывки его средневекового прошлого в толпах туристов у Колизея или пытаться вдохнуть аромат легендарного города под сводами собора Святого Петра в Ватикане.

Перед расставанием время ускорило ход. Стрелки часов будто сорвались с привязи и крутились, как на быстрой перемотке. В то утро в порту Пальма-де-Майорки солнце обжигало своими лучами всех, кроме нас.

Но чтобы полюбить этот город так, как люблю его я, надо ходить совсем другими маршрутами. Пройтись по тихой набережной с двумя крошечными кафе в порту Чивитавеккья. Затеряться в толпе шумных местных на рынке Тестаччо. Вкусить домашнюю моцареллу и свежеприготовленное оливковое масло с белым хлебом прямо из печи. Попробовать итальянское мороженое со вкусом соленой карамели в «Джелатерии ла Романа». Вслушаться в итальянский язык, звучащий повсюду. Присесть у фонтана Нептуна с монетками из разных концов света и загадать самое заветное желание. И ощутить там царственную уверенность, спокойствие и статность этого великого города.

В тот день в кафе на три столика я перенеслась мыслями в яркий Нью-Йорк – город, огни которого я так и не увидела. Рядом с ним был пыльный город Бейонн – порт посадки на корабль «Исследователь морей», который так и не стал моим. Всего за неделю до самолета в Нью-Йорк мне на почту пришло письмо, переписавшее весь мой дальнейший путь. Письмо из главного офиса круизной компании, изменившее мой контракт, корабль и порт посадки, которым стал вечный Рим.

Рыбачий

Я вспоминала свой первый тренинг. На нем тренер, всегда улыбчивая Николь, спросила меня: «Почему ты выбрала корабли?»

И в памяти всплыл ледяной пирс на крошечном полуострове, укрытом белым одеялом снегов. То место пустует уже десятки лет. А оставшиеся наедине с морозным ветром бывшие дома офицеров разрушаются с каждым годом.

Там, на краю земли, колкий северный ветер пробирал до костей. В зиму, длящуюся почти весь год, суровая вьюга не выпускала из своего снежного плена прибывших на службу офицеров, их хрупких жен и шумных малышей в пушистых меховых шапках. Жизнь для нас кружилась лишь на том крошечном клочке земли, обдуваемом ветрами.

Величие холодного Баренцева моря поглощало все вокруг. Его волны то отступали, то снова обрушивались на берег со всей силой. У моря дул резкий морозный ветер, от которого по щекам бежали мурашки.

Тот пирс с единственным пассажирским кораблем навсегда отпечатался в памяти маленькой девочки. Там, у самого холодного в мире моря, я и нашла свою любовь.

Спасибо

Каждый раз, когда корабль издавал гул и отчаливал от очередного порта, я оставляла там частичку себя. Чтобы вернуться через неделю на следующем круизе, через месяц на следующем корабле или через год уже не как работник, а как гость.

Частичка меня осталась на пляже Канн с видом на искрящиеся белые яхты с красочными флагами. Там я чувствовала мгновения пронзительной красоты, а душа замирала, кружась со Вселенной в волшебном танце. Частичка затерялась на лестнице у Дворца Фестивалей, по которой я так и не поднялась. Частичка осталась на пыльной набережной Круазетт с усталыми пальмами. На той набережной Мишель впервые поцеловал меня. И в день, когда его контракт закончился, я вспоминала нашу историю.

«И на последнем выдохе – спасибо тебе. За то, что был рядом с самого первого дня. За то, что поддерживал и помогал. За то, что верил в нашу любовь, которую я не смогла сберечь. Спасибо, но мне надо дальше».

Очарование Лигурии

В конце осени европейские вечера стали более ветреными. Будто напоминая кораблю о том, что пора наносить на карту новый маршрут – далеко на запад, туда, где кончается океан.

В конце осени в Италии лимонные и мандариновые деревья щедро осыпали жителей своими плодами. Тот небольшой портовый город был окутан терпким цитрусовым ароматом. И каждое дерево пахло по-своему. На юге аромат был более сильный и резкий, а ближе к северу он становился все нежнее и прохладнее. Резкие ноябрьские ветра разносили запах свежих фруктов в самые отдаленные уголки страны.

Порт Ла Специя – это та самая Италия, которую художники рисуют на живописных открытках и картинах, – шумная и разноцветная, с запахами роз и апельсинов и звонким детским смехом. С развешанным бельем на балконах и угловыми кафе с клетчатыми скатертями. Со старыми обветшалыми зданиями и местными жителями, неспешно прогуливающимися по узким улочкам.

Ла Специю часто звали «поэтической бухтой», потому что многие поэты, от Байрона до Данте, искали в ней свое вдохновение.

Сойдя на берег, я оказалась на широкой набережной, вдоль которой тянулась пальмовая аллея, уходящая в глубь города. А вдалеке, на холме Колле-дель-Поджио, виднелась крепость Сан-Джорджо. Ее западные ворота украшал герб Генуи, а северные – изображение святого Георгия. Внутри был оборудован археологический музей, по которому я медленно прогуливалась, узнавая новое о культурных традициях региона Лигурия.

Недалеко от порта находился небольшой городской парк с деревянными лавочками. В нем высокие кедровые деревья росли бок о бок с маленькими пальмами и кустами олеандров. Этот парк был похож на дикий лес, где местные построили маленькие ветхие скамейки, чтобы отдыхать. Но в этом месте было свое великолепие – величественная и безграничная красота природы, которую хотелось рассматривать, находя прелесть в повседневности.

Там в холодном ноябре я прощалась с Европой. Чтобы сменить пиджаки и шейные платки на более привычные шорты и майки у берегов жаркой Латинской Америки.

В том ноябре

Спустя несколько дней и семь часовых поясов корабль причалил к порту Колон в душной Панаме.

В том ноябре было легко. Он пах соленым морем и спелыми манго на колумбийском рынке, вплетаясь в волосы солнечными лучами и нежным карибским ветром. В том ноябре я научилась слушать голос своей души. Я начала искать ответы не во внешнем мире, а внутри, ныряя и погружаясь в глубь необъятного океана в своем сердце. Я научилась говорить «нет» тому, чего не хочу. И шептать тихое «да» своим самым тайным желаниям.

В том ноябре жизнь свела меня с двумя людьми, ставшими мне родными.

Влада

Она каким-то чудом находила в портах время на укладку, маникюр и депиляцию. Всегда ярко накрашенная, Влада любила сочетать голубой с желтым – краски моря и солнца. Она была очень активная и взбалмошная, пила по несколько чашек эспрессо за раз и очень много курила. Я часто пересекалась с ней в баре для экипажа после рабочей смены. Шумная Влада знала все компании и постоянно бегала к разным столикам, собирая внушительную коллекцию дружеских поцелуев и рукопожатий.

Иногда мы вместе приходили в кафе на пляже райского карибского острова. Его огромная территория с видом на круизные корабли была окружена пальмами и высокими кустами багровых роз. Тот пляж напоминал мне о юности, проведенной на Золотых Песках в Болгарии. Я улетала мыслями в те далекие годы, вспоминая отель «Адмирал» на берегу Черного моря и яркие ночи с пенными вечеринками.

А Влада смотрела в даль синего моря, запивая каждую сигарету новой чашкой кофе. В родном Дубровнике у нее остались маленькая дочь и женатый мужчина.

– Я приехала работать на корабле, чтобы разобраться в своей жизни, а в итоге запуталась еще сильнее, – задумчиво говорила она.

Убегая от проблем родного города, она убегала от себя. Моя подруга искала любовь в другом человеке, растворяясь в нем и перекладывая ответственность за собственное счастье. Без памяти влюбленная в чужого мужчину, она не понимала, где ее место в этом мире. И, как многие из моряков, она нашла его у моря, которое залечивало ее раны долгие восемь месяцев.

Хосе

В один из вечеров, прогуливаясь с Владой по кораблю, мы впервые зашли в Viking Lounge – ночной клуб на девятой палубе. В переливающемся при свете прожекторов баре с кожаными диванами играла тихая музыка, а приветливые официанты разносили гостям разноцветные коктейли.

В том полупустом баре я познакомилась с бар-менеджером корабля. Невысокий темноглазый мужчина приносил нам многослойные напитки и готовил свой фирменный коктейль – сладкий яблочный мартини.

Спустя минуту знакомства мы уже общались как старые друзья, запивая сладкими коктейлями рассказы о латиноамериканских пляжах и Карибских островах. Хосе рассказал про свое детство в солнечном Уругвае и в бескрайних горах Перу. Рассказал, как в двадцать лет он уехал за мечтой в Лос-Анджелес, где открыл несколько ресторанов перуанской кухни. А потеряв бизнес, стал работать барменом на огромном круизном лайнере, на котором за несколько лет стал главой своего департамента.

Мы проболтали в баре до утра. Вернувшись в каюту на рассвете, я на цыпочках зашла в ванную, чтобы не разбудить соседку. Глаза, которые я увидела в зеркале, изумили меня. Это были глаза маленькой девочки, изучающей этот мир, мои глаза из далекого детства, которые смотрели на меня, взрослую, со вселенской мудростью и пониманием, с безусловной любовью и приятием.

Когда-то мой учитель по йоге рассказывал мне о практике общения со своей душой через зеркало. Он говорил, что надо непрерывно смотреть себе в глаза. Там найдутся все ответы. Ведь там живет душа, с которой можно говорить напрямую.

Я не делала эту практику. Но неожиданно, на рассвете, в крошечной каюте, эта практика нашла меня. Мои глаза говорили со мной из далекого счастливого детства. Моя душа снова радовалась, как когда-то в свои пять лет.

Там, перед зеркалом, я нашла любовь. Не в уругвайце, работающем начальником баров корабля. Я нашла ее в себе – на дне своих глаз, в душе.

Baby beach[7]

Хосе смешил меня и рассказывал удивительные истории о жизни в Южной и Северной Америках. Иногда мы брали напрокат старенький «Мерседес» и уезжали на юг острова Аруба. Это был самый край рая, где в кафе у нас был свой столик и свое любимое блюдо с креветками и осьминогами. Где море казалось еще светлее и прозрачнее, а в воздухе витал аромат свободы.

На золотистом пляже был мягкий песок с перламутровым отливом и раскиданные по всей территории разноцветные ракушки. Пенистые волны бились о ноги и отступали вдаль, чтобы снова приблизиться. Мы шли по пляжу и оставляли следы на песке. А через секунду их смывало ласковое море.

Волны, разукрашенные лучами декабрьского солнца, нежно обнимали берег пеной и забирали в свои неземные глубины частички песка. Так же, как и следы на берегу, ласково и смиренно море стирало раны в сердце. Медленно, но всегда безукоризненно.

– Хочешь излечиться от душевных ран – приезжай к морю. Или найди его в себе, – любил повторять Хосе.

Боль во имя любви

Лучшим другом Хосе был высокий брюнет Антонио, который готовил гостям коктейли в корабельном баре. У Антонио была невеста – голубоглазая красавица Роза, которая работала фотографом.

Его история началась в солнечном Рио-де-Жанейро. Бросив университет в родном городе, Антонио перебрался на север, в любимые с детства Соединенные Штаты. Там он зарабатывал на жизнь в баре на окраине Филадельфии.

История Розы началась в городе – жемчужине Чехии – Карловых Варах, где у нее был любимый мужчина и хорошая работа. Но, решив изменить жизнь, она бросила все и уехала в самый загруженный город, о котором только могла подумать. Там, на Восточном побережье США, в никогда не засыпающем Нью-Йорке, Роза нашла себя. Она начала фотографировать местных жителей и путешествовать по стране в поисках историй. Так жизнь привела ее в крошечный бар на окраине Филадельфии, где она встретилась с улыбчивым бразильским барменом.

Они продолжили свой путь вместе – на круизных кораблях американской компании. Но их сказка оборвалась в один миг. Из-за его ошибки.

Решив подзаработать, Антонио пошел на преступление – в колумбийском порту он пронес на лайнер наркотики. Охрана задержала Антонио на входе, и уже спустя час его направили в колумбийскую тюрьму. Розе, умоляющей поговорить с ним, даже не дали увидеть Антонио в последний раз.

Проплакав в каюте несколько дней, она подписала бумагу об увольнении. Роза сбежала от своей боли в родную Восточную Европу. И пообещала себе больше никогда не появляться в Бразилии, где каждый пляж, каждый бар, каждый дом напоминал ей о том времени, когда она видела глаза своей любви не за решеткой.

Боль во имя искусства

Привыкнув к тому, что от боли бегут, я была удивлена встретить того, кто искал страдания намеренно.

Музыканту Джону, выросшему в Торсхавне – столице Фарерских островов, было сорок лет, но выглядел он значительно старше. Его длинные седые волосы спадали на черный пиджак, усыпанный серебряными стразами. Он отыгрывал свой концерт в тихом лаунж-баре и проводил время в баре для экипажа до следующего выступления.

Он был вечным мучеником, который считал, что петь и сочинять новые мелодии можно лишь пройдя через душевные страдания. Джон искал боль на дне бокалов в полупустых барах и в безответной любви к молодой официантке из Панамы.

Мне казалось странным, что он поставил страдания на алтарь своего творчества. Я чувствовала, что творчество – это любовь, это разговор с миром самых светлых струн души. Я была уверена, что птица вдохновения рада прилететь к любому, кто готов выслушать ее и рассказать миру историю, спустившуюся к нему с небес.

Душным вечером я спустилась в бар после четырех часов без перерыва в шумном прокуренном зале казино.

– Если мои демоны оставят меня, то, боюсь, мои ангелы тоже разлетятся кто куда, – уже на лестнице доносился пьяный голос Джона, цитировавшего Рильке[8].

Я поймала себя на мысли, что завидую его беспечной жизни. Работа музыканта на корабле была идеальной – они были экипажем лишь отчасти. У них не было официальной униформы – порой неудобной, порой некрасивой. Часто они жили в гостевых каютах. А отыгрывая часовой концерт, на целые сутки до следующего музыканты были свободны – плавали в бассейне, ходили в рестораны и театры и просто отдыхали.

И я поняла, как важно не обесценивать то, что щедрая Вселенная уже преподнесла мне.

Десять лет

В десятый день декабря лайнер причалил к красочному карибскому порту. А на корабле полным ходом шла подготовка к церемонии награждения членов экипажа, проработавших на кораблях десять лет. И Джон был одним из них.

Сидя в шумном зале театра «Палладиум», я смотрела, как на сцене, освещенной прожекторами, награждают работников. Каждый фотографировался с капитаном и получал памятный приз с яркой грамотой.

– Думаешь, десять лет для работы в море – много или мало? – наклонившись ко мне, тихо спросил мой украинский друг Кирилл.

Я на секунду задумалась, подсчитывая, сколько это контрактов.

– Это примерно пятнадцать контрактов, десятки разных кораблей и весь мир на ладони. – Я решила уйти от вопроса, потому что еще не знала на него ответ.

– Да, десять лет без выходных, десятки любовных романов и сотни друзей в социальных сетях.

В том шумном зале театра «Палладиум» я спросила себя: «Смогут ли крошечные каюты с соседками из разных стран заменить мне дом так надолго? Смогу ли я по-прежнему с радостью и блеском в глазах приходить на работу? Устану ли от ярких портов и сменяющих друг друга стран за окнами каюты?»

Личный номер

Каждый раз на документах я писала свой личный номер, который был у каждого члена экипажа. На корабле каждый работник был всего лишь шестизначной цифрой.

Но я верила, что каждый человек, проработавший на кораблях один месяц или десять лет, оставлял в компании свой след. Заполняя отчеты на крупных игроков казино, я знала, что спустя время, когда игрок вновь вернется на борт корабля компании, его файл откроет уже совсем другой работник. Файл, созданный мной и подписанный моим шестизначным номером.

Приходя на рабочее место, я первым делом открывала программу на компьютере и вводила свой номер. С этого момента программа начинала отсчитывать количество отработанных мной часов. Покидая казино, я снова вводила номер, и цифра часов иногда поражала меня.

В ночь перед прибытием в Картахену казино быстро опустело. Предвкушая долгожданный сон, я отключила все игровые автоматы. Затем подошла и выключила вручную машины с монетами. Заполнила отчет за день, сдала ключи, проверила все действия по списку, который распечатал для меня дружелюбный Лео.

Открыв крошечную каюту, мне пришлось переступать через чемоданы моей новой соседки, приехавшей на смену Лилии.

Из жизни администратора

Худенькая и маленькая Синтия из Колумбии работала администратором.

В первый день круиза у стойки администрации собирались толпы гостей с вопросами. Молодой мужчина забыл номер своей каюты. Второй, постарше, помнил номер, но не мог найти ее на корабле. Американка в кедах и рваной майке не могла отыскать свой багаж, потому что сама не приклеила к нему бирку. Женщина с иссиня-черными волосами кричала на администратора, что потеряла своего ребенка. Парень жаловался на испанском, что вид из его каюты выходит не на океан, а на порт (что неудивительно, ведь в это время корабль стоял в порту). Мужчина в идеально выглаженном костюме возмущался по поводу дорогого интернета. А стоящая рядом молодая пара требовала вернуть им бутылку виски, изъятую охраной при посадке на корабль.

– А сегодня я провела час, объясняя гостю, что окно в каюте не открывается, – вздохнула Синтия, расставляя по полочкам в каюте разноцветные баночки.

Гость рассчитывал, что, купив каюту с окном, он сможет его открыть, но она находилась у самой воды, и волны часто заливали все окно, рисуя причудливую морскую картинку.

– А когда он понял, что окно ему открыть не разрешат, он потребовал переселить его в каюту с балконом, представляешь?

Я слушала Синтию одним ухом, думая, зачем ей понадобилось столько разноцветных баночек, украшающих теперь общую полку.

В середине ее рассказа зазвонил телефон. На часах было два ночи. Я подняла трубку и услышала голос сонного менеджера казино, которого разбудил отель-директор. По одной причине – когда я ушла с рабочего места, я забыла ввести в программу свой шестизначный номер. Компьютер думал, что я по-прежнему работаю. Так думал и отель-директор, следящий за рабочими часами персонала.

Мне пришлось подняться с мягкой постели на первом ярусе кровати и пойти по длинному пустому коридору, в конце которого стоял компьютер для таких забывчивых работников, как я.

Вернувшись в каюту, я застала уставшую Синтию, спящую в сидячем положении в униформе на моей кровати. Прикрыв ее одеялом, я забралась наверх и уснула.

Родному городу

В декабре на Карибские острова пришли ветра. Словно крылья бабочек, они играли подолами летящих платьев. Волны резко набегали на песчаные пляжи и так же быстро отступали.

Один и тот же круиз повторялся каждую неделю. Я мерила дни портами, зная, что после острова Арубы будет Курасао, а после панамского порта Колон корабль причалит к красочной Колумбии. В моем расписании не было чисел и дней недели. После пяти месяцев без единого выходного каждая ночь была как пятничная, а каждое утро – как утро понедельника.

В круизе было два дня в море. В такие дни я работала круглые сутки. Я открывала казино в восемь утра, и лишь несколько сонных гостей приходили поиграть на автоматах. Имея немного свободного времени, я сидела в крошечном офисе и писала теплые письма своему родному городу. Мне хотелось сохранить мгновения раннего утра, когда вокруг не было ничего, кроме необъятного синего моря.

Я писала о сказочных пляжах Лазурного Берега и шикарном казино «Рояль» на пятой палубе огромного круизного лайнера. О признаниях в любви в облаках пьяного дыма и тесных итальянских улочках. Писала о разговорах под светом звезд в баре для экипажа и прозрачном Карибском море.

Из дома я всегда брала с собой фрагмент моего детства. Тонкий блокнот, исписанный мелким почерком, мамино украшение, мягкую игрушку – то, что связывало меня тонкой серебряной ниточкой с моей семьей. По другую сторону океана я брала родную сердцу вещь, вдыхала ее аромат и переносилась из жарких карибских стран в родной город, усыпанный мягким снегом. Я слышала голоса детей на площадке у дома, чувствовала вкус глазированных сырков и пломбира «28 копеек», ощущала мамины прикосновения. И все снова становилось на свои места. Пока у меня были счастливые воспоминания о доме и детстве – я чувствовала себя живой в любой точке земного шара.

А где-то за тысячи километров от вечного солнца, на минской Немиге[9], шел дождь, шепча мне о том, что родной город все еще помнит меня. Город, который навсегда слился со мной и живет внутри, где бы я ни была.

Ничего не ожидать

На крошечном острове Бонайрэ с символом фламинго я познакомилась с Фредериком. Высокий мускулистый брюнет работал в кафе недалеко от порта. И, как у всех барменов, у него было множество историй.

Его единственной любовью была утонченная молодая француженка, с которой он вместе учился в Чикаго. Она давно вернулась в родную Ниццу. И, наверное, даже не вспоминала о робком американце, который решил сохранить ее тонкое очарование в глубине своего сердца. Лишь изредка рассказывая свою историю экипажу зашедших в его порт кораблей.

Иногда мы с друзьями приходили в бар с экзотическими райскими птицами, чтобы послушать Фредерика. Его рассказы о Мэделин были самими красивыми историями о несбывшейся мечте, что мне доводилось слышать. Но он не жалел ни о чем. Он жил в моменте, не задумываясь, куда его забросит переменчивая судьба. Он наслаждался робкими мгновениями красоты, которые жизнь дарила здесь и сейчас. Фредерик благодарил небо за то, что оно позволило ему прикоснуться к любви и почувствовать ее сладкий аромат. Он просто жил, отдаваясь потоку легкого карибского ветра. Я запомнила его фразу: «Разочарований никогда не будет, если ничего не ожидать».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сладкая жизнь (пер. с итал.).

Вернуться

2

Сквер с апельсиновыми деревьями и кипарисами в Малаге. В центре садов установлен памятник биснагеро – малагскому продавцу биснаги.

Вернуться

3

Вечеринка в стиле джунглей.

Вернуться

4

Что происходит на кораблях, остается на кораблях (пер. с англ.).

Вернуться

5

Доступно всем (пер. с англ.).

Вернуться

6

Только для обслуживающего персонала (пер. с англ.).

Вернуться

7

Бэйби пляж (пер. с англ.) – название пляжа на острове Аруба.

Вернуться

8

Райнер Мария Рильке – один из самых влиятельных поэтов-модернистов XX века.

Вернуться

9

Улица в Минске.

Вернуться