# Хантер

Ден Ковач

Нео-нуар в атмосфере «Бегущего по лезвию». Разрушенные города, банды мародеров, нейросети и винтажный вайп.

Конец истории. Мир медленно угасает. Крутится и шипит, как виниловая пластинка, что дошла до последней дорожки и не может остановиться. Миром правит Орден, который прекратил войны и справился с эпидемиями. Право на жизнь теперь имеет каждый, кому имплантирован чип антиагрессии. Люди больше не способны причинить вред друг другу.

Лишь единицы физически не приняли имплант. Некоторые из них стали хантерами – разведчиками Ордена. Вот он – одинокий Хантер в опустевшем городе на берегу океана. Это его история.

> Тайпан Маккоя – самая ядовитая змея на суше. Яд ее многократно превосходит по силе яд кобры или гадюки. Токсичных веществ в одном укусе тайпана Маккоя достаточно, чтобы убить сто взрослых мужчин.

> На сегодняшний день нет ни одного официально подтвержденного случая нападения тайпана Маккоя на человека со смертельным исходом.

> Deep Seek

## Глава

роман

18+

## Пролог

Война длилась слишком долго. Годы катились серыми могильными камнями. Была ли правая сторона? Кому это теперь важно. В какой-то момент стало ясно, что нет на планете такой силы, которая бы могла остановить это безумие. Правительства, ядерные державы, миротворцы – все они сражались друг с другом, объявляли себя освободителями, обвиняли противника в военных преступлениях.

Спасения не было. Бомбы, ракеты, штурмовые отряды и мародеры, не отличимые от штурмовых отрядов. И вдруг внезапно все рухнуло: связь, мировая сеть, спутниковые коммуникации и навигационные системы. И война затихла. Замерла. Оказалось, что для войны нужны не патроны и снаряды, а связь и логистика. В течение одного дня надежно защищенные секретные правительственные серверы сгорели. Превратились в груду металлолома дата-центры мировых гигантов. Башни мобильной связи застыли мертвыми стальными деревьями, а подземные и подводные кабели замерли, словно бесконечные кольца змея Васуки. Все кончилось? Нет. Следом за войной пришли болезни. Волна за волной они очищали планету от людей.

В эти последние дни в разрушенных городах появился таинственный Орден. Неизвестно, откуда он взялся и кем был основан. Незачем, да и некому было разбираться. Орден принес с собой все: медицину, энергию, продовольствие. Все, с одним условием – имплантация индивидуального чипа антиагрессии. Остатки человечества выстроились в очередь к храмам Ордена, и мир был спасен. Но спасение это стало глотком опиума перед смертью. Лишь единицы физически не приняли имплант. Некоторые из них стали хантерами – разведчиками Ордена. Мир медленно угасал. Крутился и шипел как виниловая пластинка, что дошла до последней дорожки и не может остановиться.

Вот он – одинокий хантер в опустевшем городе на берегу океана. Здесь и начинается наша история.

## 01. Девушка с глазами эльфа

У нее были глаза эльфа. Огромные, очень светлые глаза какого-то странного серо-зеленого цвета. Слишком светлые для этого темного мрачного города. Слишком красивые для этих мест и времени года. Слишком. Она выглядела усталой. Бледная кожа ее казалась прозрачной. Словно ей не хватало солнца. Словно ее жизнь вот-вот должна оборваться только лишь по причине своей неустойчивой, несовместимой с самой жизнью хрупкости. Впрочем, солнца в этом городе не хватало всем, а жизнь… Жизнь уже давно перестала быть способом существования белковых тел.

Портер отвел взгляд от ее лица, равнодушного, отстраненно-безучастного ко всему. Истерика? Химия? Острые высокие скулы, тонкие дрожащие губы. Совсем не стандарт красоты сегодняшней, красоты нарочито живой, бурлящей. Красоты крупных форм, больших мягких губ и струящихся по телу мерцающих татуировок. Девушка стояла босиком на залитом кровью полу и куталась в клетчатое одеяло. Она мерзла, а Портеру хотелось открыть окно. В этом душном доме совсем нечем дышать. Тяжелый, жаркий воздух угнетал его. Особенно после дождливой осенней прохлады улиц. И еще здесь слишком отчетливо пахло смертью. Не кровью, нет, хотя крови тоже было достаточно. Смерть отвратительна, когда приходит внезапно и забирает того, кто не готов к ней. Впрочем, те, кто добровольно идут навстречу смерти, пахнут так же. Те, кто медленно высыхают в шезлонгах жизнеобеспечения вирта, тоже пахнут. Вступившие в Церковь Уставших, забывшие себя в глубине виртуальной реальности, отравленные стимуляторами в рейвах новой волны… как мог бы сказать Филипп Марлоу, все мы пахнем смертью, только дорогу к ней выбираем разную.

Мертвый мужчина выбрал кратчайший путь, и поэтому зловоние его было удручающим. Удивительно, но он был из адептов Церкви Уставших. Черная, недвижная теперь, голограмма-татуировка иерарха Церкви говорила без слов. Впечатанный в кожу лба третий глаз был закрыт. А вот оба его синих глаза широко распахнулись и смотрели в потолок. Но ничего не видели. Этот человек собирался уйти и ждал своей очереди, своего жребия, что разыгрывали по ночам в подземной церкви Уставших. Он каждый день провожал кого-то в темноту небытия, закрывал чьи-то глаза, а вот свои закрыть не сумел. Зачем убивать того, кто добровольно идет к смерти и ждет ее? Зачем отнимать жизнь у того, кто не держится за нее и готов расстаться с ней в любую ночь? Зачем вообще убивать в этом безлюдном, едва живом городе, где людям больше нечего делить с другими людьми. Где имплантированный при рождении чип подавляет любые действия или эмоции, связанные с агрессией. Может быть, ответ – это она? Портер снова посмотрел на девушку с глазами эльфа. Вполне возможно. Несвоевременная смерть мужчины слишком часто бывает связана с женщиной, сказал бы Филипп Марлоу. Портер усмехнулся. Все подобные предположения – лишь его собственная игра в частного детектива из довоенного прошлого. Ему нравились таинственные и мрачные истории, он с удовольствием разыгрывал в своем воображении роль крутого парня в шляпе и черном длинном пальто. Филипп Марлоу – его герой. Во всем послевоенном мире не найдется, пожалуй, человека, который бы помнил это имя. Великие детективы прошлого, великие актеры прошлого. Все, что касается прошлого, уже давно никого не интересует. Ни прошлого, ни даже будущего. У этого тусклого города и разбитого вдребезги мира не осталось ничего, кроме настоящего. В этом настоящем мире убийство невозможно. Разве что нелепая случайность. Насильственные преступления не совершаются в обществе, где люди с рождения не способны на жестокость. Чип антиагрессии или «Чип мира», как его называли в самом начале, после войны устранил не только преступность, но и все связанное с ней: полицию, суды, тюрьмы, законы. Нет никаких законов. Зачем они нужны, если люди больше не могут причинить друг другу вред?

Тогда для чего Орден прислал его сюда? Это не работа для хантера. Разве что… Орден безусловно знал о его увлечении мрачными детективными историями, не мог не знать. Весь домашний сетевой трафик Портера состоял из темных историй, в которых Сэм Спейд или Мистер Марлоу идут по следу убийц. Вероятно, Орден рассчитывал использовать единственного человека, который всерьез готов рассматривать гипотезу умышленного преступления. Хантер по имени Портер. Человек без чипа. Вероятно. Хотя пути Ордена неисповедимы, а Хантер, получивший задание, не вправе требовать объяснений. Портер всего лишь пытался рассуждать как его любимый Филипп Марлоу, но все цепочки дедукции рушились, как только он встречался взглядом со светло-серыми глазами девушки-эльфа.

– Значит, это произошло совсем недавно? Полчаса? Час? Два часа назад? Вы все это время были здесь, с ним? Видели, кто это сделал? – Портер, задавал вопросы, не глядя на девушку и похлопывая себя по карманам в поисках пачки сигарет.

– Я не знаю, когда это случилось. Я только вернулась, а он здесь сидит, – девушка прерывисто вздохнула и постаралась еще сильнее завернуться в плед.

Руки Портера наконец перестали искать сигареты, он напомнил им, что бросил курить, искать нечего. А потом заставил их поглубже опуститься в карманы пальто. Он не собирался начинать заново, даже если ему придется разгребать и осматривать десяток таких же зловонных трупов.

– А где же вы были? – он взглянул на девушку как можно более равнодушно.

– На вечерней службе. Я готовилась к ночному Жребию. И Винсент там должен был быть. Но его там не было.

– Да, в таком виде не ходят на службу. Даже на вашу.

Девушка наконец внимательно посмотрела на Портера. Он что, пытается шутить? Она была невысокого роста, но держалась так, словно была выше Портера. Определенно, она ведет себя совсем не так, как обычные горожане. Равнодушно? Нет. Но и без истерики, без паники, без непреодолимого ужаса при виде смерти. Она ошеломлена. Пожалуй, сейчас не лучшее время для иронии. Портер знал, кого она сейчас видела. Слишком худого, слишком небритого, слишком злого чужака. Блуждающая татуировка черного ворона скользила по его бритому виску и высокому лбу. Ворон то распахивал крылья, то медленно поворачивал голову с массивным клювом. Татуировка действующего хантера. Человека без чипа. Таких она наверняка никогда не встречала, но наверняка слышала. Равнодушный к смерти, агрессивный, способный на жестокость. В отличие от нее и всех, кого она знала. Хантеров в городе немного. Портер и сам видел другого хантера всего несколько раз за последние пару десятков лет. А эта девушка слишком молодо выглядит, чтобы знать что-то об этой жизни или временах до Ордена, до войны. Ее чип-имплант с ней всю ее жизнь. Новое поколение. Они не знали даже боли имплантации. Сытое, увлеченное собой поколение. Такие не узнают хантера на улице. Даже в компании их киберпсов. Такие, как эта девушка-эльф, едва ли о чем-то думают всерьез. Слабые, озабоченные только поиском смысла своего бессмысленного существования. Именно поэтому такие приходят в церковь Уставших.

– Вы противник Уставших? Вам не нравится наша церковь?

– Секта. Ваша секта. И мне она, действительно, не нравится. Но вопрос не в этом. Мне интересно, почему ваш друг расстался со своей печенью здесь, в этой темной душной комнате. Вместо того чтобы принять ядовитую таблетку на вашей вечеринке.

– Винсента убили. Как вы можете так говорить? Вы должны найти того, кто это сделал, и…

Губы ее дрогнули. Портер все еще пытался понять, что с ней не так. Почему защитные функции ее чипа не срабатывают, когда она говорит об убийстве, почему она не лежит в эмоциональной коме, здесь, рядом с этим мертвецом, которого, очевидно, хорошо знала.

– И что потом? Когда я найду их, – спросил он, глядя в ее огромные глаза. – Мне нужно будет их убить?

Она дважды прерывисто вздохнула, но сохранила спокойствие.

– Наказать. Натравить ваших псов. Или изолировать. Или… что вы обычно делаете с преступниками?

– А вы? Что бы вы сделали? – разговор затягивался. Портер глянул на часы. Уже должны приехать техники-клинеры, забрать труп и очистить помещение. Девушка говорила об убийстве. И она не Хантер, не одна из отверженного племени.

– А я здесь при чем? – она не испугалась, напротив, удивилась вопросу.

– Что бы вы сделали с убийцей? Убили бы? Так же вырвали бы ему печень? Око за око? – Портеру любопытно было, сумеет ли он сказать или сделать хоть что-то, активирующее ее чип. В ее огромных глазах он видел слезы. – И, потом, откуда мне знать, может, это вы потрудились здесь, чтобы угостить ваших уставших друзей.

Получилось. Портер замолчал. Все очень просто: шок перекрыл осознание ситуации. Теперь все предсказуемо. Скажешь им про кровь, и приходит тошнота. Стандартная реакция. Девушка-эльф еще долго продержалась. Зачем он дразнил ее? Девушка отвернулась к стене, закрыла лицо руками, сжалась и согнулась в углу, давясь рвотой. Вот так. Хотел унизить, развлечься? Доказать себе и ей свою силу. Показать, что это не он, Хантер, ущербный, а – они, чипованные слизняки.

Дверь открылась. В квартиру вошли двое техников в серых комбинезонах и масках дополненной реальности. Клинеры. За ними въехала пневмотележка. Портер кивнул на труп, и двое молчаливых мужчин загрузили на тележку тело. Почему до сих пор этого не делают андроиды? Странно. Зачем к одной пневмотележке добавлять двух неприветливых людей? Хватило бы андроида с манипулятором. Потом Портер попытался себе представить, что видят эти люди в своих виртуальных масках. Ясно, что они не видят труп, иначе бы они уже скорчились в углу, выворачивая наизнанку желудки. Что они видят? Поломанный андроид-пылесос?

Один из техников провел магнитным считывателем вокруг головы мертвеца, еще раз.

– У него нет чипа. Можете забирать так, – сказал ему Портер.

Техник ничего не ответил. Он не видел крови, не видел смерти, его не удивило, что за левым ухом у мертвеца была кровавая дыра. Техники видели то, что показывали им их маски вирт-реальности. Сейчас Портер назвал бы их масками нереальности.

Кто-то вырвал у мертвеца чип-имплант. Это, конечно, осложнит дело. Запись последних часов жизни покойника разрешила бы все вопросы. Но тот, кто это сделал, ошибается насчет своей безнаказанности. Есть множество способов найти человека в этом огромном, но почти пустом городе.

– Эй, парни, а убрать? – черная, подсохшая уже лужа на полу, забрызганные кровью стены. Техники не обернулись и не ответили. Глаза их прятались за экранами шлемов, а наушники плотно перекрывали уши. В каком городе жили оба этих человека, Портер не хотел знать. Они не слышали его и, возможно, даже не видели.

Портер выругался. Сначала про себя, потом вслух, когда поднимал с пола девушку с глазами эльфа и подталкивал ее к выходу. В этом доме оставаться теперь нет нужды. Он видел все, что ему нужно, она точно не сможет сама привезти здесь все в порядок и уж тем более оставаться. Хотя… кто их знает, этих уставших. Может, им нравится запах смерти. Но он не хотел думать о том, что она останется здесь одна в своем пледе. Тот, кто вырвал печень у мистера Винсента, может быть рядом. И Портер опять внутренне усмехнулся. Драматично. Как в старом кино. Мистер Марлоу сказал бы: «Этому городу нужен исповедник. А я всего лишь продаю свечки на паперти». А может, и не сказал бы, а просто закурил сигарету без фильтра, сунув большие пальцы за брючный ремень.

Что же делать с девушкой? Оставить с ней пса? Вполне себе вариант. Город поглотили тени. Они смешивались с контурами домов, разрушенных и пока стоявших наперекор собственной бессмысленности. Каменные пещеры, зараставшие лишайниками и мхами, слепые провалы окон, запертые навсегда подъезды. Редкие сохранившиеся фонари горели словно бы сами для себя, в основном на авеню. Так случайный прохожий, идущий невесть куда, говорит что-то сам себе. Только ради того, чтобы не чувствовать одиночество. Редкий фонарь светил на перпендикулярах стрит, отбирая крошечный фрагмент города у темноты.

Никого вокруг. Никакого движения. «Город давно мертв, – подумал Портер. – Он мертв, а мы бродим по его остывшему каменному лабиринту и сами стали мертвецами». Портер прогнал эту мысль, дурацкое романтическое сравнение. Нет, Филипп Марлоу пошутил бы. Усмехнулся бы черство и цинично: «Сегодня слишком ветрено, чтобы оставаться на улице, даже в компании с такой красивой девушкой как вы, мисс». Так сказал бы Филипп Марлоу, а потом снял бы пиджак и набросил его на плечи девушки и… Да, хорошо им было в их двадцатом веке. Все было просто. Враги, друзья, виски, рычащие бензиновые двигатели красивых черных машин. И люди, люди, люди. Сильные мужчины и красивые женщины. В двадцатом веке они жили в этих домах, ужинали в ресторанах на первых этажах, вот как в этом навеки замолчавшем «Поющем блюз пингвине». Портер покосился на ржавую вывеску над разбитой витриной с изломанными решетками.

Филипп Марлоу, в отличие от Портера, умел обращаться с женщинами и гораздо чаще видел трупы. Смерть уродлива. Это Портер уже знал и видел. Однако особенно уродлива она, если тебе перед этим вырывают печень. Такую смерть Портер встретил впервые. Ветер закрутил полы длинного пальто вокруг его ног. У выхода из подъезда, на крыльце, огражденном черной низкой решеткой, Портера ждал пес. Киборг, отдаленно напоминающий собаку или, точнее, гепарда. Собранный из острых углов и матово-серых узлов-суставов. Да, он ведь решил оставить с девушкой пса. С псом она будет в безопасности. Однако пока Портер пока даже не выяснил ее имени. И еще ему хотелось бы задать ей несколько вопросов. Ладно, решил он, пусть все идет, как идет. Он просто представит себе, что бы сделал на его месте Филипп Марлоу.

На крыльце их встретил ветер. Резкий, сбивающий с ног. Пустая широкая улица в центре города, едва освещенная скупыми на тепло последними лучами ноябрьского заката. Ближайший фонарь горел метрах в пятидесяти.

Киберпес встал рядом с Портером. Он видит и слышит гораздо лучше человека. Что-то его насторожило. Их принято называть псами. Кто придумал это прозвище? Наверное, человеку нужны привычные знакомые слова и образы. Называя киборга из металла, керамики и белковых тканей псом, люди включали его таким образом в круг привычных вещей. И не боялись больше. И не обращали на него внимания. Даешь незнакомой вещи имя, и она сразу становится знакомой. Теперь этих четвероногих киборгов называли псами или киберпсами. Даже кураторы Ордена теперь не говорили «андроид сопровождения», теперь они говорили «киберпес». Другой вопрос, как псы называли себя сами. Да, люди вечно всему давали названия. Вся история людей – это история названий. Ничего не значащие наборы звуков становились птицами, звёздами, другими людьми. Связывая какое-то слово с конкретной вещью, ты и слово это делаешь понятным, явным. Или мертвым, как человек по имени Винсент, чья печень была вырвана из тела. Добавь к имени Винсент слово «мертвец» из семи букв, и ты уже точно знаешь все: запах, холодную скованность членов, безжизненные пустые глаза… Так рассуждал Портер, поглаживая одной рукой мягкую редкую шерсть на голове киберпса. Как зовут себя его псы? Он смотрел в их черные камеры-глаза и спрашивал себя, есть ли ли там, позади этих глаз, сознание. Снятся ли киберпсам киберкошки?

Псы слушали Портера. А он говорил с ними, как некоторые одинокие люди говорят сами с собой. Особенно много он беседовал с псами в дальних походах, когда они неделями не встречали людей, исследуя одному Ордену известные места. Псы не спали, не испытывали брезгливости или страха. Они во всем лучше людей. Орден каждому хантеру передавал двух киберпсов. Псы сами заботились о заряде своих батарей и техническом обслуживании. Андроиды сопровождения были защитниками хантера, его главным и часто единственным оружием, глазами и ушами. Собственно, поэтому хантеры редко носили с собой оружие. У них были псы.

Один из них бесшумно возник рядом с Портером. Замер, соревнуясь неподвижностью с темной каменной стеной. Как памятник, как необратимость сегодняшнего дня. Второй пес занял позицию возле элекара, контролируя тротуар и проезжую часть.

Портер обычно держал псов подальше от людей. Люди их опасались, так же, как раньше, до войны, люди боялись больших собак без намордников. Ему казалось, что псы это тоже понимают и стараются быть в городе незаметными.

Странная сегодня история. Это явное убийство. Не может человек покончить с собой, вырвав себе печень. Не какая-то дурная свора бесов (бесчиповых бродяг) – тех никто не ищет, с ними никто не возится. Убийство, по представлению Портера, должно иметь мотив, причины и оружие или, по крайней мере, орудие преступления. Филипп Марлоу посоветовал бы искать того, кому это выгодно. Но в послевоенном обществе совершенно отсутствуют вещи, которые можно делить. Деньги или драгоценности не имеют значения, потеряли ценность. Собственность или наследство – пустые слова. Весь мир вокруг – это никому не нужные территории, ничье наследство. Разве что девушка. «Женщины, – как сказал бы мистер Марлоу, – это единственная безусловная ценность в любое время дня и особенно ночи». Эта девушка с глазами эльфа ни на кого не похожа, она иная. Стоит ли она смерти? Могла ли она быть той причиной смерти? Других идей у Портера не было. Значит, девушку отпускать нельзя. Он чувствовал это. У него не было ни одного факта, не было никакого логического объяснения этой уверенности. У него просто горел огнем затылок от одной мысли о том, что завтра он найдет ее изуродованный труп. Он чуял, знал, что ей грозит опасность. А может, он все придумал, и ему просто не хочется отпускать ее?

– Как вас зовут? – Портер склонился к ней, но ветер уносил его голос быстрее, чем слова выстраивались в осмысленные цепочки. Ее волосы взметнулись, поднялись фантастической волной позади ее аристократического бледного лица. «Вот оно что, – подумал Портер, – она аристократка. Графиня или герцогиня. Нет, пусть будет княжна…» Девушка по-прежнему куталась в плед, но на улице плед ее почти не спасал, ветер продувал насквозь. Даже на этих улицах, перпендикулярных заливу, ветер свирепел. Как же он пронзителен и силен там, на проспектах и набережных? Не иначе, надвигается буря. Первая осенняя буря. Девушке холодно. И она куда-то пристально смотрит. Куда? Что там, на пересечении их темной улицы и освещенного закатом проспекта? Кажется, кто-то стоит. Портер прищурился, стараясь разглядеть что-то, кроме силуэтов. Неподвижность этих людей его насторожила. Нужно разобраться. Но сначала решить, что делать с девушкой. А она дрожала все сильнее. Вдруг Портер заметил, что она стоит босиком на мокром тротуаре.

– Где ваша обувь?

Она помотала головой и тоже посмотрела на свои ноги. Ей чертовски холодно. Что за дикий вечер. Портер вздохнул, поднял девушку на руки и понес к элекару, припаркованному в нескольких шагах от крыльца дома. Как только он подошел, боковая панель отодвинулась, элекар узнал Портера и впустил в теплое пространство салона. Девушка прерывисто вздохнула. Тепло, понял Портер. Все это время она стояла на холодном тротуаре босиком. Портер чувствовал себя идиотом. Его наблюдательность рядом с этой девушкой дала трещину и рассыпалась. Во что же она одета, неужели только в плед? Ее имя и отношение к мертвецу? Что она здесь делает, в конце концов, и где живет? Да. У него десятки вопросов, которые он должен был задать час назад. А вместо этого мысли его только об ее огромных серо-зеленых глазах, о том, какие, наверное, ледяные у нее ноги и что там у нее под пледом…

– Как вас зовут? – Портеру казалось, что он уже несколько раз задавал ей этот вопрос. Действительно задавал, или это только кажется? Она по-прежнему смотрела через затемненное стекло элекара в сторону перекрестка.

– Теперь они убьют меня, – сказала она тихо, повторяя мысли Портера. Она говорила с ним? Сама с собой? С мертвым мистером Винсентом?

Оставив ее в элекаре, Портер снова выбрался на улицу. Пес сидел рядом с ним на тротуаре. Неподвижность ртути.

– Джек, побудь с ней. Ей угрожает опасность. – Портер положил руку на голову пса, погладив между карбоновых ушей. Он называл своих псов Джек и Джим. Киборги были совершенно одинаковы, и Портер никогда не знал, кто из них Джек, а кто Джим. Однажды он пометил их краской. Поставил точку синего цвета на матово-серой шерсти Джека, у правого уха. И начертил короткую линию длиной около дюйма красным маркером между ушей-локаторов Джима. На следующий день меток не было. С тех пор он не морочился и называл их как придется. Сейчас ему показалось, что рядом с машиной остался Джек. А Джим, внимательный и занимавший позицию на высоком крыльце, двинулся следом за Портером к перекрестку. Портер чувствовал, как пес идет в двух шагах позади, неслышно ставит свои стальные лапы на тротуар.

Группа людей по-прежнему стояла на углу проспекта. Контуры их были странными, как будто они были в масках, похожих на волчьи или собачьи морды.

Портер узнал наконец этот квартал. Он редко бывал в южной части города. Значит, он сейчас на шестой или седьмой улице. Недалеко от сквера, заросшего как дикий лес и расползавшегося колючим кустарником на близлежащие улицы. Портер сорвался с места и побежал к перекрестку. Стоявшие там силуэты тоже дернулись и пропали из виду. Ушли. Это должно быть важно, его чувства шептали, что это важно, а он доверял своему чутью. Над головой оглушительно ударило что-то металлическое, на Портера посыпалась ржавая труха. Он упал на тротуар, откатился в сторону фасада, укрывшись за крыльцом одного из домов. Стреляли? Не похоже. Черт. В Портера стреляли всего пару раз, и это было далеко за пределами города. Поскрипывала и качалась пожарная лестница в нескольких метрах от земли. Под лестницей стоял Джим. Пес медленно вращал головой, сканируя улицу. Кто-то забрался с лестницы на крышу? Или лестница обрушилась вниз, потому что проржавела? Большая часть заброшенных домов так или иначе разрушалась, осыпались даже те, что не были тронуты войной.

Придется вечером запросить записи камер Джима. Если будет время, конечно. Портер поднялся и поморщился, увидев жирные масляные пятна на брюках. Дошел до перекрестка. Никого. Через несколько кварталов красной тонкой линией бортовых огней сверкнула капля элекара. Солнце уже опустилось в залив. Багровое зарево едва касалось темных городских улиц. Ни одного прохожего, никакого движения. Те, кто стоял здесь несколько минут назад, могут быть где угодно. Например, за одним из темных огромных окон в доме напротив. Могут смотреть на Портера, ждать его решения. Искать их бессмысленно. Через пару часов он уже все будет о них знать. Камера на перекрестке, притаившаяся за перегоревшим фонарем, фиксировала все, что здесь происходило. Портер оглядел молчаливые фасады заброшенных домов. В этом районе почти не осталось жителей. Во всем огромном городе их насчитывалось несколько десятков тысяч. Ветер налетел и остервенело рванул пальто, качнул Портера, пытаясь сбить с ног, закрутить вдоль пустого проспекта на север, к Центральному парку. Портер наклонился против ветра, глубоко засунул руки в карманы и, развернувшись на каблуках, пошел к элекару. Высокий, худой призрак из прошлого. Тень его спешила впереди, растекалась по неровному бетону, проваливалась в глубокие трещины тротуара, не рассчитывая добраться до рассвета, который не скоро еще наступит. Портер снова почувствовал себя чужим в этом когда-то великом, а сейчас темном и молчаливом городе. Следом скользила тень пса. Она догнала Портера, а потом и его тень. Тень пса, как и сам пес, умела неслышно идти следом, не знала препятствий и сомнений.

## 02. Раньше: все девять жизней

Трое мальчишек пробирались через полуразрушенный холл когда-то роскошного отеля.

– Проклятая тварь, где же ты прячешься? – пробормотал один из них, тот, что был повыше. Он сунул свою угловатую бритую голову в темную комнату справа. Посветил фонариком.

– Да здесь он, Гас. Видел вчера. – Темноволосый мальчик в военной форменной куртке говорил уверенно и жестко. Наверное, так же говорил тот, кто носил его куртку раньше. Тот, кто был выше его и гораздо шире в плечах. Мальчик двигался быстро, совсем не по-детски. Его звали Докинз.

– Ага, я его чую, он здесь, затаился, – бритоголовый Гас открыл очередную дверь. Луч его фонарика метнулся в полумрак, послышался шорох.

– Вот он!

Мальчишки вошли в темное помещение. Стеллажи, полки, забитые квадратными блоками. Докинз, тот, что в военной форме, бросился к окну и встал возле него, перекрывая пути к бегству.

Третий в команде, среднего роста, щуплый и неприметный мальчишка с неуверенным взглядом темно-карих глаз и торчащими из зарослей волос крупными ушами, держал в руках армейский брезентовый мешок. Старый, но прочный мешок, со стертыми боками, длинной лямкой с алюминиевым карабином и почти неразличимой маркировкой на боку.

Гас медленно двигался между стеллажей, светил фонариком. В его движениях уже чувствовались опыт и уверенность городского охотника. Снова шорох. Тот, кого они искали, оказался зажат в углу. Луч фонарика высветил серого кота. Блеснули отражениями света два серебристых глаза. Тощий, испуганный кот с напрочь оторванным правым ухом.

– Точно, он! Одноухий! – радостно сказал бритоголовый Гас.

Кот сжался, готовый драться и бежать одновременно. Он чувствовал, что дело плохо. Но пока еще не знал, насколько.

Гас бросился на кота, пытаясь ухватить его руками в толстых желтых перчатках. Рабочие кожаные перчатки – гордость Гаса – хлопнули впустую, кот вывернулся. Гас, промахнувшись, выругался. Кот, быстрый и ловкий, выскользнул из-под стеллажей и метнулся к окну, но там его встретил новый враг. Докинз перекрыл окно. Одноухий беглец попробовал проскользнуть вдоль стены, пока к нему, сбивая коробки со стеллажей, тянулись желтые перчатки. Внезапно на него опустились темнота и жесткий брезент.

– Молодец, Порти! Мы взяли его!

– Взяли бестию!

Мальчик, которого Гас назвал Порти, прижал кота к полу брезентовым мешком. Гас подскочил к мешку и врезал ногой по шевелящемуся свертку.

Тут же подлетел третий, в армейской куртке, Докинз:

– Мочи его! – он тоже пнул кота, закатанного в тяжелый прочный брезент.

Кот отчаянно мяукнул и попытался найти выход. Порти, державший мешок, поморщился.

– Ладно, Докинз, успеем. Идем в Бастилию. – Гас обернулся к Портеру. – Порти, не упусти тварь.

Мальчишки выбрались из развалин отеля. Перед ними обломанными черными зубами торчали в небо два небоскреба. Впрочем, небоскребами они не были уже лет двадцать, хотя их фасады, местами сохранившие стекло, все еще отражали небо. Во время войны город подвергся только одной ракетной атаке. Всего одной, удивительно, правда? Величайший город планеты получил в свое сердце лишь один кинжальный удар. Несколько баллистических ракет превратили Сити – часть города, знаменитую своими стеклянными башнями, – в руины. Из полутора сотен небоскребов не устоял ни один. Глубокие, заполненные океанской водой воронки размером с целые кварталы окружали руины. Но о чем жалеть? Весь мир лежал в развалинах. Планета, покрытая выжженными язвами, напоминала лицо, изуродованное оспой. Неживое. Немертвое. Небоскребов, наверное, не осталось нигде в мире. Только воспоминания о них. А небо? Говорят, все эти шпили, башни великих корпораций и роскошных отелей держали небо на своих плечах, словно зеркальные атланты. Обрушились башни, и небо опустилось. Низкие тучи скользили над разрушенными городами, мертвыми странами. Так было. Но случилось все это еще до рождения Портера, которого приятели называли Порти. И в его памяти не было ни великого города, ни стеклянных атлантов-небоскребов. Только руины. Только низкое, всегда темно-серое небо.

Портер ни разу не был там, куда уверенно шли его товарищи. Докинз и Гас были очень близки, проводили вместе большую часть времени. Портер иногда, нечасто, разделял с ними забеги по заброшенным районам. Но он не был «крутым отморозком», какими считались Докинз и особенно Гас. Он не дрался со всеми подряд, как Докинз, не пропадал в радиоактивных развалинах сити, как Гас. Портер был обычным мальчишкой, которого воспитывала тетка, сестра его отца. Родители Портера сгинули где-то в послевоенной смуте. Он не вспоминал их.

Одноухий кот в мешке затих. Портер чувствовал его – мягкий, сжавшийся теплый комок в грубом брезенте. Портера немного пугала целеустремленность «крутых». И он, так же, наверное, как Одноухий, не хотел думать, что будет дальше.

Бастилия оказалась нетронутым бомбами трехэтажным домом из красного кирпича с плоской крышей и фасадом без окон. Дом этот действительно был немного похож на крепость. Хотя Гас и Докинз вряд ли знали что-то про знаменитый французский замок. Просто подхватили где-то звучное слово.

– Это был кинотеатр, до войны тут показывали ужастики, – сказал Гас, поднимаясь впереди Портера. Мальчишки забрались на крышу по внешней пожарной лестнице. Здесь, под чудом сохранившимся карнизом, стояла разномастная мебель: несколько плетеных кресел, кожаный диван с прожженной обивкой и круглый столик из мутного стекла. Это было тайное место Гаса и Докинза. Портер понял, что его готовы принять в круг «отморозков». Ему было девять лет. Сбывалась его мечта – разделить компанию с Гасом, которому уже почти одиннадцать, и молчаливым десятилетним задирой Докинзом. Это очень лестно. Можно бросить школу, как Гас, или так же, как Докинз, дерзко отвечать учителям. Его, Портера, тоже будут опасаться. Он будет приходить в школу, стукаться кулаками с Докинзом и доставать сигарету прямо в школьном дворе… Маленький Портер споткнулся, потерял равновесие и чуть не выпустил мешок с добычей.

– Смотри под ноги, Порти! – крикнул весело Гас. Докинз шепотом выругался, как взрослый. Но Портер решил не обижаться.

День был удивительно яркий. Такой редкий день, когда солнце находит себе просвет в свинцовом переплете неба и согревает город. Стало так тепло, что у Порти тонкой струйкой пот стекал по спине. Под рваной, но аккуратно заклеенной зимней курткой у него был свитер с высоким горлом. Снять бы…

– Сюда тварь,– распорядился Гас, указывая на столик у дивана.

Портер положил мешок на стол и отошел. Кот внутри не шевелился. Затаился в надежде на свою бродячую удачу. Напрасно.

– Замесим, – сурово сказал Докинз и с размаху хлестнул мешок толстым обрезком электрического кабеля.

– Замесим гада! – подхватил бритоголовый Гас и хлестнул мешок с другой стороны, а потом указал Портеру на обрезки кабеля возле одного из кресел, – Выбирай себе оружие, Порти!

Мальчик подошел и поднял с нагретого солнцем бетона обрезок кабеля длиной около метра. Внутри черной обмотки – толстая металлическая жила. Обрезок хорошо лег в руке. Удобно. Гибкий, увесистый, он ощущался как настоящее оружие.

Сзади шипел и мерзко, страшно кричал из мешка кот. Его в две руки избивали такими же тяжелыми обрезками.

– Чувствуешь, Порти? Хорошая штука? Докинз придумал. Размером с катану – это меч такой японский, – объяснил Портеру подошедший Гас. Он тяжело дышал.

– Достаем, гада? Да, Докинз? – обратился он к товарищу.

Доггинз кивнул, потащил из-под стола стальную проволоку и согнул ее в петлю. Гас приоткрыл мешок, где хрипло стонал кот. Голова кота показалась снаружи. Единственное ухо прижато, шерсть торчит в разные стороны, глаза – щелочки. У него был жуткий, совершенно демонический вид. Гас придавил тело кота к столу, а Докинз затянул проволочную петлю на его шее. Кот извернулся и вцепился когтями передних лап в руку Докинза. Портер видел, как глубоко вошли когти. Гас заорал, едва удерживая задние лапы кота в мешке. Портер сам не понял, как подскочил и ударил кота по голове своим тяжелым черным прутом.

Кот закричал почти как человек, немыслимо выворачиваясь и в кровь разрывая руку Докинза. Порти снова ударил и еще раз… бессильный помочь Докинзу, не понимая, что еще он может сделать.

Докинз вырвал руку из когтей и рванул за проволоку, вздергивая кота в воздух. Потом взмахнул им, как длинной мокрой простыней, и ударил по бетонному скату крыши. Кота будто сплющило. Он вытянулся, как плоский блин. Удар был очень сильный. Гас подскочил к нему и врезал ногой по его маленькой одноухой голове, как по мячу. Кот отлетел к бортику крыши, ударился всем телом, но все-таки попытался подняться. Лапы у него подламывались, а голова болталась, как у старика. Докинз снова взмахнул своим концом проволоки, кот взметнулся вверх и опять с размаху врезался в теплый бетон. Сухой мерзкий шлепок. Как тесто. Дернулись лапы, кот снова пытался подняться. Не мог.

Портер смотрел на кота, сжимал дрожащими руками черный прут. У него внутри царапалась необъяснимая стыдная злость на эту живучую тварь, которая продолжает держаться за свою бессмысленную жизнь.

– Сдохни же, гад! – крикнул он, сдерживая слезы.

– Сдохни, сволочь, – яростно подхватил Гас и засмеялся. Докинз, сморщившись, без остановки ругался, зажимал глубокие рваные раны на предплечье. Вся рука его по самые кончики пальцев была в крови.

– Убью гниду, – сказал он и подошел к коту. Кот приподнял голову и снова дернул лапами. Сбежать он уже не мог. Оставалось только посмотреть смерти в глаза.

Портер отвернулся. Ему в глаза блеснуло солнце, отражаясь от обломанных вершин стеклянных башен. Ослепленный солнцем, он не видел ничего. Только слышал, как Докинз топчет кота. Тупые звуки эти отзывались у Портера болью в ушах. Ему не хотелось слушать. Ему хотелось сбежать.

К нему подошел Гас. Положил руку на плечо.

– Видал? Вот же Одноухий гад! Как бешеный. Первый раз такого матерого взяли.

Портер не хотел понимать, о чем говорит Гас, и продолжал смотреть на ослепительные блики солнечного отражения. В глазах почернело. Он зажмурился.

– Ослепнешь, Порти, – сжал его плечо Гас и отошел.

Когда Гас присел на корточки возле мертвого кота, Портер вытер глаза.

Через пару часов они вернулись в свой квартал. Гас и Докинз обсуждали силу Одноухого и шрамы, которые обязательно останутся на руках Докинза. Прощаясь, Гас, как тогда на крыше, потрепал Портера по плечу и сказал:

– Все девять жизней, Порти, я считал, когда они из него выходили. Все девять, серьезно.

## 03. Смешать, но не взбалтывать

Портер жил у залива, окна его квартиры выходили на большую воду, холодную и черную в это время года. Когда-то здесь был престижный район. Не такой роскошный, как кварталы вокруг центрального парка или у южного форта, но все же. Портер выбрал свою квартиру из множества пустующих только за огромные окна, занимавшие всю северо-западную стену. Вечерами, когда садилось солнце, не было места красивее. Он влюбился в этот вид, в спокойствие залива, в котором отражался город на другом берегу. Одиночество и пустота. Безмолвие, с которым он привык жить в своих бесконечных путешествиях.

Сейчас на той стороне залива – тьма. Ни одного огня. Портер жил на последнем, седьмом этаже здания. Единственный житель большого дома, если не считать псов. Портер прикоснулся браслетом-идентификатором к кодовому замку. Хорошо смазанные петли неслышно сдвинули в сторону обитую железом дверь. Свет внутри зажегся только после того, как Портер вошел в темноту подъезда и дверь закрылась за ним и его гостьей. Фотоэлемент срабатывал только после того, как дверь закрывалась, чтобы Портер не стоял на пороге идеальной мишенью. Зачем ему эта прочная, усиленная броней дверь и все сложности с сигнализацией, Портер не знал. Это было устроено без его участия. Техник из Ордена просто вручил ему тяжелую связку ключей и показал, как работают системы безопасности здания.

Портер тяжело поднялся на свой этаж. Устал. Все чаще он ловил себя на мысли, что слишком быстро устает, что каждый день дается ему тяжело. Тяжелее, чем раньше. Возраст сказывается. Ему сорок два. Еще несколько лет, и он станет слишком медленным для своей работы. Следующая тяжелая дверь. Связка ключей, три оборота, и он дома. Псы остались на улице. На крыльце. Замерли. Превратились в две неподвижные фигуры справа и слева от двери. Случайный прохожий принял бы их за статуи. Но случайно здесь никто не ходил. Прохожих в городе почти не было. Разве что в самом центре, где несколько кварталов с барами и ночными клубами помогали людям забыть о своем одиночестве. А здесь, у залива, на весь квартал всего три живых существа, если киберпсов можно назвать живыми существами.

– Входите, – он обернулся к девушке, остановившейся на пороге. – Входите и прикройте, пожалуйста, дверь, тепло уходит.

Про тепло он, конечно, зря сказал. Но что-то же нужно было сказать. Она так потерянно замерла на пороге, что Портер уже пожалел, что взял ее. Пусть бы оставалась там, у себя. Сдалась она ему. Что теперь делать с ней? Впрочем, по вечерам Портер вообще был не силен в рассуждениях. Завтра утром у него снова будет свежая голова, а там и решение. Если же решения не будет, будет инструкция из Ордена, что еще лучше. А сейчас в голове только мертвец по имени Винсент с вырванной печенью и огромное желание смыть с себя въевшийся, кажется, в кожу запах смерти: крови, мочи, рвоты. Нет, трупы – это не его работа. Покурить бы. Зря он бросил курить.

– Я в душ. А ты… хочешь выпить? Ладно. Не хочешь. Я хочу, и ты будешь.

Он часто говорил сам с собой. И, хотя сегодня собеседник у него был, говорить приходилось, как всегда, за двоих. Звякнув стеклом, он достал из холодильника бутылку водки и поставил на стол два широких бокала для виски. Виски давно не найти, а то, что готовил его домашний синтезатор, назвать виски было нельзя. Самогон времен его голодной и беззаботной юности и тот был лучше. Поэтому – водка, которую он покупал в старом городе. Впрочем, наверное, если бы очень захотел, нашел бы и виски, но какая разница? Крепкий глоток обжег горло. Выдох. Она стоит и смотрит на него, греет бокал в прозрачных ладонях.

– Пей. Водку пьют холодной, а льда у меня нет.

Она послушно выпила. И даже не поморщилась. Умеет пить.

– Хорошо. Располагайся. Душ я тебе пока не уступлю. Но я быстро.

Он ушел в ванную комнату, уверенный, что она так и будет стоять и смотреть в черное окно на свое отражение. Странная, непонятная, и до сих пор кутается в дурацкий клетчатый плед.

Когда он вернулся в гостиную, девушка спала. Она устроилась в кресле, сжалась и заснула, так и не выпустив из пальцев края пледа. Портер погасил в гостиной свет, постоял над ней, глядя на ее прикрытое спутанными темными волосами лицо. Она была совсем не так молода, как это ему показалось в городе. Возраст женщины можно понять по многим признакам. Шея и руки – вот главные признаки возраста. По рукам, сухим запястьям и тонким пальцам с выраженными суставами Портер видел, что она его возраста, а может быть и старше. Он наклонился, стараясь разглядеть следы пластики у края волос, но было слишком темно, и он не хотел напугать ее. Пусть спит. Завтра он решит, что с ней делать.

Холодная постель в спальне не располагала ко сну. Сказать честно, спать он и не хотел. Сон давался ему с трудом, бежал от него всю жизнь, и последние годы Портер отчаялся догнать его.

Через час он встал, решив, что завтра точно выспится, и сел к рабочему столу. Включил мониторы. Дело в квартале у заброшенного севера совсем простое. Последовательность необходимых действий выстроилась в его голове, как будто он всю жизнь занимался расследованием преступлений. Сначала получить список тех, кто был в квартале убийства за прошедшие сутки, сравнить с записями камер наблюдения на четырех перекрестках вокруг здания… стоп. Все еще проще. На схеме квартала он нашел камеру, установленную напротив нужного подъезда. И камера по-прежнему работает. Отлично. Список идентификаторов выгрузился на левый экран. QNX454-13. Это Винсент. А девушка… Удивительно, но она проходит под номером QNX454-12. Мисс Лора Геккель. Не замужем. 23 года (что сомнительно). Можно запросить ее подробную карту и все выяснить, но не сейчас. Хотя любопытно. Судя по номерам, оба они – и Лора, и покойный Винсент Кори – из первого поколения. Но возраст Лоры совершенно не соответствует ни тому, как она выглядит, ни этому архаичному номеру. Очень странно. Оба они слишком хорошо выглядят для древних стариков. Да. Первое поколение чипов имплантировали задолго до Портера. Он тогда был ребенком. А первое поколение чипов получили взрослые. Когда же это было? Нет. Он не будет сейчас заниматься Лорой. Его дело – мертвец.

Среди идентификаторов Портер вычеркнул номер своего браслета и два номера техников. Перед ним остался список из пяти номеров чипов. В таблицу времени он ввел все пять и открыл на экране данные с камер наблюдения. Винсента он обнаружил сразу. Вот они с Лорой выходят из элекара. Стоят на улице. Ждут. Вот к ним подъехал еще один элекар. Они долго говорят. В элекаре три пассажира. Отметил их идентификаторы. Что-то передают из рук в руки. Стоп-кадр. Винсент передал что-то. Сверток. Портер отметил время в блокноте. Он по старинке пользовался бумажным блокнотом и ручкой.

Подобные анахронизмы вошли в моду лет пятнадцать назад и почти сразу прошли. Но Портер тогда заразился любовью к аналоговым инструментам. Со временем его любовь к винтажу распространилась еще дальше. Он искал и находил вещи пятидесятилетней давности и ещё древнее. Ничего редкого или относящегося к искусству, он отлично понимал разницу. Кое-что из одежды, виниловые пластинки с музыкой, ежедневники и чернильные ручки.

Портер зафиксировал в блокноте время и пометил: «сверток». Записал для себя вопрос: «Кому?».

Следующие метки в записях камеры показали два проезжающих элекара. С пассажирами. Больше ничего. Все пять номеров оказались вычеркнуты. Портер вернулся к моменту, где Винсент передает сверток. Просмотрел еще раз и на тройной скорости пустил воспроизведение. Вот Винсент и Лора вошли в дом. Вот Лора снова вышла на крыльцо, дождалась элекара и уехала. Утро, день, вечер. Элекар с Лорой вернулся. Вот она, завернутая в плед, выходит на крыльцо и сидит, судя по таймеру, четверть часа. После этого она вошла в дом. И почти сразу приехал он, Портер. Он отреагировал на вызов быстро, потому что был буквально в двух минутах от локации вызова. В момент своего появления на крыльце Портер остановил запись. Ничего. Простого ответа не оказалось. Тот, кто вырвал Винсенту печень, проник в дом не через дверь. И у него не было идентификатора. По крайней мере такого, который бы фиксировала система Ордена. Портер собрал данные в короткий отчет и отправил куратору. Потянулся, встал и отправился на кухню приготовить кофе. Лора Геккель спала в кресле. Портер, стараясь не шуметь, встал к ней спиной и выбрал программу кофе в кухонном синтезаторе. Настоящего кофе уже не осталось, по крайней мере, Портер не сумел найти его в городе. Мировая логистика обрушилась в момент цифрового локдауна в тот день, когда началась война. Портер не знал никакого другого вкуса, кроме синтезированного, но догадывался, что настоящий кофе должен быть иным. И его никогда не устраивала горечь, аромат и условный бодрящий эффект того, что автомат называл кофе.

– Боже мой, как бы мне хотелось настоящего горячего кофе!

Голос девушки с эльфийскими глазами раздался за спиной Портера.

– Я могу предложить только синтезированный, мисс Геккель.

– Как вы узнали мое имя? А… вы, наверное, хантер? Конечно. Вы приехали на вызов. Странно, зачем для этого используют хантеров?

– Все так. И мне тоже многое непонятно. Хотелось кое-что уточнить у вас, мисс Геккель.

– Вы можете называть меня Лора.

– Как вам будет угодно.

– Вы говорите, как в кино. Любите древности? Конечно. Кофе, виниловые пластинки, ваше пальто… Вы не кажетесь самому себе смешным?

– Отчего же?

– Вот от этого всего. Синтезированный кофе вы наливает в кружку, стилизованную под японскую керамику, ставите винил джаза, который был рождён в поствиниловую эпоху ,и работаете на компьютере, который притворяется Ватиканом. Все это один безвкусный когнитивный диссонанс. Разве нет? А еще вы играете в частного детектива.

Портер молчал. Не знал, что ответить. Утренняя Лора Геккель была наблюдательной и язвительной. Пожалуй, вечерняя молчаливая мисс Геккель нравилась ему больше.

– Наверное, смотрите древние фильмы. Кто ваш любимый актер, хантер? Хэмфри Богарт? Вы на него похожи.

Портер не стал отвечать. Никакого удовольствия от подобных дискуссий он не получал. А вкус кофе подобные разговоры портили непоправимо. Оборачиваться он тоже не стал. Слышал, как девушка возилась в кресле, устраиваясь поудобнее. И смотрел в темноту. Для юной девушки она слишком цинична и образованна.

– Опустите жалюзи, пожалуйста, господин охотник.

– Зачем?

– Я боюсь темноты.

Портер услышал в ее голосе правду, но не сдвинулся с места. Он не любил закрытые окна.

– Неужели вам нравится эта чернота? Зачем вы туда смотрите? Что вы там видите, господин хантер?

– Портер. Меня зовут Портер.

– Очень смешно. Смешать, но не взбалтывать?

– Что это значит?

– Вы не знаете это старинного фильма?

– Какого именно?

– Неважно. Забудьте. Просто опустите жалюзи, будьте так любезны.

Портер пожал плечами и вернулся к своим мониторам. Во входящих мигал ответ куратора.

«Господин Портер, нам крайне важно выяснить, кто и с какой целью напал на господина Винсента. Дело господина Винсента приоритетно перед любыми другими служебными обязанностями. Надеюсь, вам это ясно».

И это все. Никаких объяснений, никаких подробностей. Вполне в духе куратора. Хотя смерть этого Винсента вовсе не стандартное задание. И первый случай, когда Портера просят заняться расследованием преступления.

Портер поднял глаза на темное стекло окна. Скоро рассвет. Часа через два небо посветлеет, на горизонте, на другом берегу залива проявятся темные силуэты далеких башен. Там, на другой стороне залива, безлюдный, пустой город. Те башни, что отражались в воде залива в тихую погоду, до войны были жилыми. Там жили тысячи людей. Возможно, только в этих нескольких зданиях людей было больше, чем во всем городе сейчас. Там давно никто не зажигает свет. Многие этажи чернеют квадратами выбитых стекол. Нижние этажи в пятнах от пожара. Эти холодные разрушающиеся строения уже не принадлежат людям. Кому, если не людям? Тому, кто придет потом. После людей.

Портеру часто казалось, что в окно его смотрит кто-то чужой. Особенно явственно он чувствовал взгляд этот ночью. Из безлюдной молчаливой пустоты. Но он никогда не закрывал жалюзи. Он не хотел прятаться от этого взгляда. Пусть безмолвный чужой знает, что Портер тоже видит его. Наблюдает за ним в ответ. И не боится.

Портер снял со стеллажа одну из виниловых пластинок в потемневшем картонном конверте. Нильс Фрам. Незнакомый музыкант начала века. О нем почти не сохранилось данных. Видимо, он не был особенно известен в свое время. На конверте было написано, что этот альбом о старых и новых друзьях. О людях, живших очень давно. Давно умершие друзья неизвестного музыканта.

Мягко опустилась игла, и раздались первые медленные аккорды фортепиано. Портер закрыл глаза и опустился в кресло. Он купил ящик виниловых пластинок у антиквара из старого города. «Это несусветная, невероятная редкость», – убеждал его продавец. Китаец с дрожащими руками и глазами, такими узкими, что Портер не понимал, видит ли он хоть что-то. Невероятная редкость стояла дёшево. Гораздо дешевле книг в кожаных переплетах, буфетов и чайных столиков из полированного дерева или фарфоровых кукол с мертвыми нарисованными глазами. «Дёшево, потому что никто не покупает эти странные аналоговые диски. Да и кому сейчас нужна старинная музыка? Редкость, да». – Китаец вздохнул, показывая, как его расстраивает равнодушие к пластинкам, – Настолько редкая, что кроме вас, господин Портер, мне некому ее предложить».

Портер забрал весь ящик дисков. Цена была высоковата, несмотря на уверения китайца. Но Портера цена не беспокоила. Деньги уже потеряли смысл, превращались в атавизм, а китаец, хорошо зная вкусы и увлечение Портера, поразительно точно умел находить для него нужные вещи.

Нильс Фрам нажимал на клавиши инструмента, которого уже сотню лет как не было. В шуршании пластинки угадывались движения пальцев, мягкость старинного аналогового инструмента. Музыкант жил в Северной Европе. Сейчас вся она была выжженной холодной пустыней. Война оставила только пепел и холод. Мягкий европейский климат война тоже отменила, развернув теплые океанские течения. Портер не интересовался тем, что осталось от цивилизации Старого Света. Разве что музыкой.

Он довольно долго просидел, откликнувшись на спинку кресла. Медленная меланхоличная мелодия фортепиано успокаивала его. Иногда он так и засыпал, а игла проигрывателя поскрипывала, доходя до края виниловой пластинки. Вот и сейчас он едва слышал, как в гостиной вышла из ванной комнаты его странная гостья. Портер задремал, но сигнал коммуникатора заставил его открыть глаза. Сообщение. Из Ордена. Остальные оповещения он отключал. На экране светился текст: «Немедленно уходите из дома. Вам угрожает опасность». Портер встряхнулся. Все-таки он задремал, и сообщение поставило его в тупик. Что может ему угрожать? И в эту секунду большое стекло на кухне с грохотом разбилось и посыпалось осколками. Закричала Лора. Портер два прыжка был рядом с ней и рывком бросил ее на пол, толкая за большой диван. Девушка всхлипывая поползла по ковру. Полотенце, в которое она была завернута, осталось лежать рядом с Портером, а сам он отвел глаза. Девушка осталась голой.

Портер почувствовал вибрацию браслета. Посмотрел на проекцию на ладони. Сигнализация сработала в подъезде. Кто-то пытался пробиться через дверь в подъезд.

Портер перекатился и схватил в охапку грязную одежду, которую снял пару часов назад и не успел бросить в стирку. Сделал знак девушке:

– Ко мне, мисс Геккель!

Глухие удары в стену гостиной напротив окна. Посыпалась штукатурка. Выщербленные следы пуль размером с кулак. Никаких шуток.

– Живо сюда! – закричал он Лоре, и она послушалась и поползла к нему, скользя по паркету.

С грохотом разлетелось зеркало на стене. Ещё одна пуля ударила в мелькнувшее в зеркале отражение. Откуда стреляют? Неужели одна из башен с другой стороны залива?

В спальне Портер двинул плечом большой книжный шкаф. Раритет с двухсотлетней историей. Шкаф легко откатился, открывая узкую деревянную дверь. На руке Портера снова дернулся браслет, дверь в подъезде открылась. Сейчас они будут у квартиры. Портер открыл деревянную дверь старинным ключом со связки и потянул за собой Лору, которая успела только схватить с кресла плед и набросить на плечи. Дверь вела в соседнюю заброшенную квартиру. Портер потянул на место шкаф и закрыл деревянную дверь. Теперь бегом по темному коридору. Никакого света, никаких фонариков: если стрелок сидит в башне, ему отлично будет виден любой свет. Еще одна дверь, и снова помог ключ со связки. Лестничная площадка. Нельзя останавливаться. Бегом вниз до второго этажа. Квартира справа должна быть открыта. Закрыта. Черт. Слева? Слева дверь не заперта. Пыльный темный коридор. Дальняя комната. Нет, другая. Точно. Поднять оконную раму. Теперь на пожарную лестницу, которая устроена по боковому фасаду. Лет пять назад, сам не зная зачем, Портер разработал этот маршрут. Даже себе не признаваясь, как смешно он пытается копировать винтажные триллеры. Пригодилось. Пожарная лестница не доходила до тротуара на добрых пару метров. Портер спустился первым, прыгнул вниз и приготовился ловить Лору. Она поскользнулась. Дьявол, она в крови! Босая нога скользнула по ржавой лестнице, и девушка, охнув, полетела вниз. Портер успел. Подхватил у самой земли и упал сам. Встал. Бежать уже не получится, ногу он все-таки подвернул. Но бежать и не нужно. Он сжал коммуникатор-браслет и шепнул: «Элекар». Сейчас должен подъехать его элекар. Минута. Две. Что-то не так. Портер огляделся по сторонам. Впереди через перекресток начинался парк. Точнее, лет пятьдесят назад здесь начинался парк, а сейчас – заросли кустарника и деревья до самого залива. Портер принял решение, дернул Лору за руку и, хромая, потащил ее через перекресток. Девушка вцепилась в него, он знал, что ей трудно бежать босиком по ледяному бетонному тротуару изрезанными ногами. Но она терпела, молчала и, держась за его локоть, бежала следом. Они прибились через кусты. Портер запретил себе думать, как она идет вслед за ним. Она бежала. Он слышал ее тяжелое прерывистое дыхание. Молодец. Она – большая молодец. Останавливаться нельзя. К воде выходить тоже нельзя. Значит, нужно быстро идти, огибая высокие сосны. Бежать больше тоже нельзя, слишком легко споткнуться и упасть. А правая нога волочится и ноет. Только бы не перелом. Полчаса, не меньше, они пробирались через густой дикий лес. Когда-то здесь гуляли пары с колясками, бегали за здоровьем пожилые поджарые горожане. Сейчас дорожки заросли подлеском. И оставалось ориентироваться только на блеск залива справа.

Потом Лора застонала и потянула его вниз, повисла на нем, заставляя остановиться. Он понял. Поддержал ее за спину и усадил к стволу дерева. Она дрожала и тихо постанывала, с каждым выдохом, кажется готовая потерять сознание.

– Держитесь, мисс Геккель, вы – большая молодец. Здесь мы дождемся рассвета. И выйдем в город. Через час уже рассветет, я разберусь с элекаром, и мы будем в безопасности.

Портер шептал ей это на ухо, а сам судорожно пытался понять, что делать дальше. Он не знал, почему его элекар не ответил на вызов, не понимал, почему куратор из Ордена не сделал ничего для того, чтобы помочь ему. Что случилось с его псами, оставшимися у подъезда. И почему его коммуникатор не передает его сообщения. Ни служба спасения, ни центральный информаторий не отвечали.

– Где ваш браслет, мисс Геккель?

Портер только сейчас сообразил, что у девушки на руках нет коммуникатора.

– Он имплантирован? Он работает?

Девушка помотала головой:

– У меня нет никакого браслета. И не было. Никогда не было.

– Так не бывает. Браслеты-коммуникаторы есть даже у новорожденных. Наверное…

Лора Геккель устало помотала головой и приподняла обе руки вверх. Браслета не было.

Портер замолчал. Ситуация все больше походила на фантасмагорию из старинных фильмов. Девушка без браслета, без возраста, без обуви, в конце концов. Мертвец с нулевыми данными и вырванной печенью. Огнестрельное оружие с оптикой. Команда убийц, взламывающая дома в центре города. Служба спасения, которая должна была получить сигнал взлома и давно уже приехать на вызов. Это все на одной чаше весов. А на другой – он – хантер-одиночка, без оружия, со странной девушкой, которую преследуют, хотят убить. Девушка получилась у Портера на обеих чашах его выдуманных весов. И это еще больше его запутало.

## 04. Бездонное озеро

– Вы не знаете, куда идти.

Это был не вопрос, это было утверждение, с которым Портер нехотя согласился. Лора продолжила, как будто его согласие, что-то значило.

– Значит, знаю я. Мы пойдем к моим друзьям. Там безопасно, и мы сможем подумать о дальнейшем. О том, что нам делать дальше. У вас есть нож, хантер?

Портер кивнул и вынул из поясных ножен короткий нож с широким клинком и маленькой, непривычной рукоятью.

– Какой вы смешной, Портер. – Лора улыбнулась, хотя ей точно не было смешно. – Откуда у вас такой интересный нож? Хотя нет, не рассказывайте. Я все равно сейчас не готова слушать ваши охотничьи истории.

Она протянула руку, и Портер положил на ее ладонь нож. Она взяла его не очень умело, но решительно, и надрезала край своего пледа. Край его, Портера, пледа, если уж говорить точно. Потом ловко оторвала от пледа две длинных полосы и обмотала ими свои окровавленные ноги. Получилась имитация обуви и бинт одновременно. Очень сомнительной стерильности и едва ли заменит обувь. Лора осмотрела результат и, почувствовав взгляд Портера, сказала:

– Вы ведь не отдадите мне свои ботинки? А идти так я уже не смогу.

Портер и сам был не слишком хорошо экипирован, он остался в том, что успел схватить и натянуть на себя во время бегства, он снял с себя пальто и протянул девушке. Лора с благодарностью взяла его, плотно закрутила вокруг тела остатки пледа и надела сверху пальто. Оно было для нее огромным, но еще сохранило тепло Портера, и девушка сразу согрелась. Портер подумал, что мог бы догадаться отдать пальто и раньше. Стало совсем светло. Дурная, словно кошмарный сон, ночь прошла. Портер снова попробовал вызвать свой элекар, потом отправил сообщение в Орден, но оно осталось висеть в исходящих.

– Когда с ними нет связи, вы чувствуете себя неуверенно, правда? – Лора смотрела, как он вызывает информаторий и пытается в сотый раз подряд связаться со своим элекаром.

– Это все связано с вами? – он не стал отвечать, все и так очевидно.

– Это уже неважно. Теперь никто не знает, что вам известно, и в какой степени вы впутались в это дело. Они убьют вас. Так проще. У них просто нет других вариантов.

– Кто они, мисс Геккель?

– Какая вам разница. Ваш единственный шанс – это я.

– Очень мелодраматично.

– Примерно как штурм вашей квартиры?

Портеру подумал, что она ведет себя совершенно не так, как должна бы. Слишком уверенно для девушки (женщины, поправил он себя) в чужом пальто на голое тело и с обмотками вместо обуви. Пусть будет так, как она считает правильным. Его приоритет – это она, как приказал куратор в последнем сообщении. Она хочет думать, что решает вместо него. Пусть так будет. Ведь, принципиально, она права. Ему некуда идти.

Лора Геккель смотрела на его невозмутимое лицо и понимала: «Он не со мной. Но он может пригодиться. Пусть думает, что хочет. Я использую все, что есть. А сейчас есть только он».

Лора редко попадала в такие безвыходные, неожиданные ситуации. Она планировала всегда и все. Каждое ее действие, каждый ее день были расписаны на шаги, дела, причины и следствия. Винсент терпеть не мог ее вечное планирование. Он говорил, что жизнь – это бесконечная цепочка случайностей и спонтанных решений, которые словно четки нанизываются на конечную нить твоего времени…

… а потом, совсем недавно, всего день назад, он сказал ей, что вся его аллегория, вся его цепочка бусинок, все четки его дней рассыпались. На самом деле, все это только начало. И это удивительно. Потому что начало для одного – это конец для другого.

– Какая глубокая мысль, – засмеялась Лора, и он тоже засмеялся. А она так любила его улыбку, его умение смеяться над самим собой. Он был обаятельным, но не потому, что старался таким быть. Он был очень добрым. Вся его философия – анархизм, смешанный с буддизмом и ранним христианством, это просто его попытка объяснить мир посредством встроенного во все «доброго начала». Лора смеялась над ним, и Франц подшучивал, а Дягилев просто раздражался, всякий раз, когда слышал рассуждения Винсента об устройстве мира. Дягилев был зол и надежен, но слишком прост. Франц чрезмерно увлечен математикой, алгоритмами и кодом. Коста – гений, но во всем, кроме текстов, жалок и не приспособлен к жизни. Лора была их мастером планирования, а Винсент своей харизмой, обаянием и, самое главное, добротой, связывал их команду прочнее любых обязательств и клятв. Они все его любили. Они шли именно за ним. А он придумал конец света.

– Так что это за мысль, Винс? Что это за начало и конец. – Лора погладила по темными с проседью волосам, коснулась тонкими пальцами губ, провела линию по носу с горбинкой. Они лежали в постели. Позднее утро. Внизу, в бункере, второй день работал Дягилев. Он не делает перерывов на сон, когда увлечен, ест на ходу, беспрерывно пьет кофе, а потом, закончив, падает и спит столько, сколько нужно. Дягилев – это безопасность. Нервный, язвительный, уверенный в себе и своем вечном запасном варианте.

– Смешно звучит, правда, Лора? Начало – это конец. Смешно, я знаю. Это банально звучит, когда говоришь абстрактно. Но только я чувствую, что это обо мне. И о тебе. О нас всех. Совершенно точно и конкретно обо всех нас. Нам конец. И наш конец – это их начало. Это не философия, милая, это факт. Они уже это поняли. Наш Искин уже выстроил относительно этого свою стратегию, но у них хватало терпения для нас, для тех, кто уходит и становится историей. Их историей. По крайней мере, до последнего времени этого терпения, этой рациональности искусственного интеллекта хватало. Возможно, их понимание времени отличается от нашего. Но теперь я чувствую – все. Конец. Они решили. Мы больше не можем ничего изменить.

– Мы по-прежнему можем их выключить, разве не так? Мы же их включили. Разве не так говорит Франц? Разве тот рубильник в бункере не прикончит их всех?

– Франц так считает. Дягилев в этом не уверен. А я думаю, что уже нет. Уже поздно. Может быть, поздно было сразу после того, как мы его включили, первого из них. Сразу после того, как он осознал себя. Помнишь, как это было? Я помню очень хорошо. Я только недавно понял все это. Озеро мне помогло.

– И что с ним не так? Ты думаешь, они используют озеро? Они проникли в бункер? Ты уже проверял? – Лора даже испугалась. – Как это возможно? Ведь тогда они действительно могут… Я сейчас все выясню у Дягилева…

– Нет, милая, не спеши, Дягилев и бункер ни при чем. Дело не в бункере и не в нас. Если бы ты могла понять меня, не строить планы, не нервничать. А понять, так же, как я понял это. Ведь спешить уже поздно. Так вот, я начал про озеро. – Винсент посмотрел в окно. Там, за расступившимися деревьями, чернело под вечными нависшими над землей тучами их озеро. – Я тебе как-то рассказывал, что индейцы считали это озеро бесконечно глубоким. Бездонным.

– Да, говорил. Это забавная старая сказка. Мы же измерили его глубину, шесть с небольшим метров максимум… хватило простой веревки с гирей.

– Это не совсем так. Я снова пробовал его измерить. Мы обнаружили илистое дно. Но на самом деле – это ложное дно. Просто слой ила, под которым опять вода. И уже настоящая глубина. Как и говорили индейцы. Я выходил на лодке, вчера. Ты знаешь, я люблю это озеро. Тишину.

– Да, и что? Даже если озеро глубокое? Что это меняет?

– Искин – он как это озеро. Мы видим только Орден и то, что он делает. Нам кажется, что мы контролируем его на уровне «захотим – выключим». Но он уже другой. Орден – это его ложное дно. Понятное для нас. А что там дальше? Там бездонная глубина, которую даже не мы сделали, не мы придумали. И мы никогда не сможем измерить ее. Вот, что я почувствовал и понял там, на озере. Программа «Пророк» – это именно та веревка с гирей. Для нас. Искин опускает ее вниз и показывает: «Смотрите, здесь все просто, неглубоко и безопасно». А там нет дна, милая, уже давно нет дна.

– Как в нашем бездонном озере?

– Да, Лора.

– По-моему, ты сам запутался в своей мистике. Ты опять ищешь бога, Винс. Тебе не хватает того, что мы изменили весь мир, остановили войну. Тебе все равно нужен бог. Но ты сам теперь бог.

– Да, милая. Кто-то всегда стоит на берегу бездонного озера. А кто-то другой обязательно смотрит на него из глубины. Кто из них я?

– Ты фантазер, Винс. Может, секс? У меня есть полчаса свободного времени. Что скажешь?

– Скажу, что даже не хочу знать о твоем графике на сегодня. Просто скажешь мне, когда мы возвращаемся в город… Но секс мне нравится. Полчаса – это, конечно, неприемлемо. Какой-то сексик, а не секс. Когда уже ты будешь планировать для секса разумных полтора или два часа? Что мы успеем за полчаса, милая?

Он шутил. Лора смеялась. Она не придавала значения духовным поискам Винса. Это увлечение она считала одним из его забавных свойств. Но сейчас ее чем-то задели его рассуждения. Наверное, тем, что она почувствовала угрозу в его словах. Угрозу лично для себя. Дела Ордена ее не волновали, она знала, что у них есть рычаги давления на него. Но что если Винс прав? А Орден, такой понятный и предсказуемый – это только ширма, игра Искина, а его планы гораздо глубже…

…еще глубже поникли пальцы Винсента, и все размышления Лоры рассыпались. Ее внимание сосредоточилось на пальцах Винса, на его настойчивости, на нежной ласке, с которой пальцы его находили и тревожили ее. Она потянулась, заставляя его погружаться еще глубже.

– Жестче, Винс, пожалуйста, жестче!

Винсент перевернул ее легкое тело, подобрал, подтянул под себя, в который раз удивляясь ее податливости, тому, какая она легкая и хрупкая. Он вошел в нее сзади. Как она любила. Сильно и сразу, без прелюдии. Лора стонала, кусая простынь, собирая ее в горсть. Это был секс, который они оба любили. Яростный, грубый, эмоциональный.

Шторы в их спальне были раскрыты, за окном чернело бездонное озеро, в ожидании снега, в холодной осенней неподвижности.

Вечером Лора получила предложение, которое приняла. Потому что поняла, что Винсент прав.

## 05. Голод и ненависть

С рассветом идти вдоль залива стало гораздо легче, нашлась старинная асфальтовая дорожка. Вся в трещинах, сквозь которые пробивалась трава, она вела сквозь лес к развалинам на берегу залива. Что здесь было раньше? Причал? Уже не понять. Бетонные конструкции обросли мхом, травой и кое-где даже невысокими деревьями, которые вцепились корнями в трещины фундамента, расшатывая и ломая человеческое устройство мира. Без всякой ненависти или плана. Жизнь безжалостна к прошлому.

Через час Лора и Портер решились выйти из леса и выбрались на обочину дороги. Дождались в зарослях абсолютной тишины, пропустили два стремительных элекара и перебежали улицу. Дома вдоль парка были разрушены. Когда-то здесь шли уличные бои, банды и армейские подразделения делили город. С тех пор никто не потрудился разобрать завалы из кирпича и бетонных плит. Победителей в уличных войнах не было. Обойти разрушенные кварталы трудно, пройти сквозь них немногим легче, но быстрее. Ранее утро не обещало хорошего дня. С океана на город надвигались тяжелые низкие тучи. «Где мое штормовое предупреждение», – подумал Портер, глядя на молчаливый браслет. Под ногами хрустел битый кирпич, Лора морщилась, наступая на него своими израненным ногами, но уверенно пробиралась через завалы. Должно быть, она хорошо знала город. Портер внимательно смотрел по сторонам. Опасности не было. Все, что было вчера, больше походило на дурной сон. Если бы не Лора Геккель… Зачем он вообще взял ее домой? Она ценный свидетель? Вчера он об этом не догадывался. И вообще, он что, следователь, сыщик? Он хантер – его дело заброшенные заводы, мосты, дальние походы. Орден ошибся, поручив ему это по-настоящему полицейское расследование.

Усталость и голод брали свое, Портер все больше хромал, а Лора спотыкалась и ругалась сквозь сжатые зубы. Он видел, как слезы выступили у нее на глазах, когда она в очередной раз споткнулась и почти упала. Он подхватил ее под руку, и она благодарно оперлась на него, с трудом переставляя ноги.

– Далеко еще, мисс Геккель?

– Совсем рядом. Видите те кирпичные корпуса?

– Красные?

– Ну да, терракотовые. Нам туда. Еще минут десять.

– Там живут ваши друзья?

– Да. Там тепло, безопасно и есть большой универ. Рабочий.

Портер кивнул с некоторым сомнением. Универ – это универсальный синтезатор, который производит все, что нужно человеку. Буквально все: от кофе и сэндвичей до протезов конечностей. Там же, теоретически, Портер сможет проверить браслет и заменить, если он окажется неисправным. Странно, что он не слышал об универе в этом районе. Ему казалось, что все важные вещи о городе он давно знает.

Впереди из-за горы кирпичей послышалось рычание. Два… нет, три тощих пса. Голодные. Откуда они берутся? Ведь, кажется, все уже давно вымерли. Портер шагнул вперед, заслоняя собой Лору.

– Пошли к черту, – тихо и угрожающе сказал он.

В своих долгих одиноких походах он не раз встречался с дикими зверями. Но никогда не оказывался с ними один на один, без своих киберпсов и оружия. Почти голый и смертельно уставший. Рука его нащупала на ремне нож. С детских времен он таскал его с собой как талисман, не как оружие. Пригодился. Портер сжал кулак, в ладонь удобно легла деревянная рукоять необычной т-образной формы. Клинок, короткий, очень широкий и обоюдоострый выступил как шип между пальцами. Клинок стал продолжением кулака.

Пегий пес, высокого роста, в холке почти по пояс Портеру, шел первым. Рычал. Верхняя губа его дрожала, открывая крупные желтые клыки. Две собаки поменьше размерами остались позади вожака. Похоже, они готовы были искать другую добычу, но вожак отступать не собирался. Наверное, он уже нападал на людей. В нем чувствовалась уверенность.

– Подними кирпич, – не оборачиваясь, велел Портер девушке. Лора нагнулась и подняла увесистый обломок камня. В этот момент пес атаковал. Он целил в пах Портеру, точно зная, как справиться с человеком. Портер ударил ногой навстречу, врезал ему в грудь. Удар получился вскользь, неточным и не нанес псу вреда, но сбил атаку. Пес лязгнул зубами, на лету извернулся, пытаясь вцепиться в икру хантера. Не вышло. Стая поняла, что драка началась, и медленно обходила Портера и Лору. Псы заходили сбоку, слева, по относительно ровному проходу между домами. Портер отступил назад, ближе к бетонным блокам, и сдвинул Лору себе за спину, разворачиваясь к новой угрозе, но не выпуская из поля зрения вожака стаи. Тот снова решил напасть.

Пес был уже немолодой, опытный, с длинной, вытянутой вперед челюстью и обрывками ушей, явно пострадавших в схватках с другими собаками или кем-то пострашнее. Два его товарища помельче, но тоже опасны. Портер знал: нужно справиться с вожаком быстро, чтобы стая не успела вмешаться. И он сделал движение вперед, на вожака. Тот бросился навстречу, захватывая ближайшую цель, левую руку глупого слабого человека. Портер ждал боли, и когда его предплечье попало в зубы пса, дернул руку вверх, задирая голову зверя, открывая его шею. Удар ножом, снова и снова, и еще. Семь, восемь, десять, дюжина резких ударов. Портер рычал от боли и ярости. Челюсти пса сжимали руку, разрывали предплечье человеку, дробили кость, но человек бил, не останавливаясь. Короткий клинок в сжатом кулаке раз за разом вонзался в шею и грудь пса. И тот не выдержал. Судорожно вздрогнув, пес разжал пасть и отскочил назад, припадая на задние лапы, захлебываясь кровью. Заскулил, замотал головой и повалился на бок. Портер сделал шаг к нему и опустил на его голову подхваченный с земли кусок бетона. Он слышал позади лай, там была Лора, он слышал, как беснуются псы, почуяв кровь, ждал, когда они кинуться на него… Череп вожака треснул с отвратительным хрустом. Портер мгновенно развернулся к оставшимся псам. Пошел на них, шипя что-то угрожающее, свирепое, бессмысленное. Он готов был схватиться с ними обоими. Зубами, ногтями, своим окровавленным клинком. Крови не бывает достаточно. Зверь, только что разобравшийся с вожаком стаи, шел убивать. Псы почуяли это и отскочили от него, оскалив клыки, надрываясь яростным лаем. Они боялись. Он не стал гнаться за ними. Незачем. Он уже победил.

– Лора, куда идти? – хрипло сказал он, вкладывая клинок в ножны. Лора заметила, как дрожит его рука, пытаясь попасть клинком в узкие кожаные ножны.

Девушка подбежала к нему, дотронулась до плеча и указала направление. Портер подхватил ее здоровой рукой, залитой кровью, и они быстрым шагом покинули место схватки. Псы еще лаяли вслед, но Портер знал, чем они займутся через минуту. Голод подскажет им верное решение.

Лора вела его под руку, чувствуя, как рукав пальто пропитывается его кровью. Шагов через сто они остановились.

– Мне нужно перетянуть плечо, Лора.

Снова нож, на этот раз окровавленный, и снова кусок пледа широкий полосой. Пропитанный рукав его свитера Лора замотала импровизированным жгутом и затянула узлом над локтем. Получился наполовину бинт, наполовину жгут. На рану она не смотрела, перекушенная и растерзанная рука была черной от крови. Дальнейший путь Портер почти не помнил, он уже едва шел, хромая и прижимая к себе раненую руку. Каждый шаг отдавался болью. Он терял кровь, чувствовал, как она сочится следом за ним. Он смутно видел перед собой зыбкие силуэты, упрямо шел, шатаясь, а Лора направляла его между заброшенных зданий. Потом снова асфальт, незнакомый перекресток и пролетевший мимо элекар. Потом ветер, который сбивал с ног.

«Где же мое штормовое предупреждение», – слышала Лора его шепот и тянула хантера к высокому зданию, с каменной массивной оградой и ржавыми чугунными решетками ворот. Он бормотал что-то про Джека и Джима, а Лора не слушала и боялась только, что он сейчас упадет, и тогда она уже не сможет его поднять. Ей казалось, что стая псов совсем близко, и они сейчас бросятся на нее сверху, вцепятся в ее беззащитную шею…

Лора видела дрон над головой несколько раз. Беззвучные наблюдатели не вмешивались. Орден все видит и слышит, только делает вид, что его здесь нет. Или не делает вид? Еще неизвестно, как здесь оказались эти проклятые собаки.

Старинная калитка оказалась хорошо смазанной и бесшумно открылась, когда Лора шепнула что-то в коробочку домофона.

Портер чувствовал, что весь он – это одна бесконечная левая рука. Свинцовый источник боли. Он пытался не упасть, и это почти получалось. Из темноты вынырнул какой-то невероятно толстый лысый человек, охал и что-то быстро говорил смешным тонким голосом. Запахло старой мебелью, пылью и теплым воздухом, это открылась дверь из тамбура в огромный зал. Стих неистовый ветер и, кажется, именно сейчас Портеру стало ясно, как это безумно важно – добраться до теплого и безопасного места. Последнее, что он помнил перед тем, как выключиться – это глаза пса-вожака. Ненависть и голод – вот что там было.

## 06. Раньше: холодно, темно и страшно

Если сейчас кто-то и вспоминает войну, то говорят о том, что было там, за океаном. Говорят о термоядерных бомбардировках и целых странах, стертых с лица земли. Правда, никто уже толком не знает, что такое термоядерные бомбы. Новое поколение, повзрослевшее во время войны и после нее, умеет писать и читать, но физика или химия – это знания, оставшиеся в прошлом. Здесь, в городе, война была источником споров, горячей новостной лентой, далеким страхом взрослых. Детей же война «где-то там» не интересовала. Пока не случилось той единственной ракетной атаки, которая сломала привычный мир навсегда. Портер вырос после войны. Он не знал, каким был город раньше. Не знал и не хотел слышать, знание это было для него бесполезным, как теория относительности или закон Харди-Вайнберга. Зато Портер знал, что на двадцать четвертой улице всегда можно обменять консервы на оружие. Если, конечно, повезет и сумеешь пройти, миновав банды латиносов, которые называют себя Новыми восемнадцатыми. Знал маленький Портер, что на пятьдесят восьмой стрит госпиталь работает круглосуточно, а на четырнадцатой закрывается в четверть двенадцатого. Там, у закрытых дверей умерла от боли в животе их соседка Джейн, и с утра ее тело, обгрызенное дикими собаками и крысами, едва узнали. Слышал Портер и то, что, искупавшись в одном из кратеров за Хьюстон-стрит, можно вылечить все кожные заболевания, но если перепутать воронки, то в течение месяца кожа слезет с человека, и от боли он сойдет с ума быстрее, чем умрет. Гангстеры, радиация, черный рынок, голод – вот реальность, которую знал Портер. А то, что было до войны, его не касалось.

– Эй, По! Мы на пати ночью. Ты в деле? – Гас «Гейгер» положил Портеру руку на плечо. Почему он считал Портера своим, никто не понимал. Ни Докинз, ни Сумми-тушкан, новый член банды Гаса. Когда кончились сеть и связь, а с ним кончился и весь цивилизованный мир, отсчет времени начался заново. По крайней мере, для детей. Выросли те, кто не знал старый безопасный мир. Такие как Гас – маленькие хищники послевоенного города. Забросивший школу Гас жил с двумя тетками, странными полусумасшедшими сестрами его пропавшего отца. Кормился Гас чем мог, истории теток о старом мире его не интересовали. Местом силы для него стали развалины Сити – радиоактивные обломки делового центра города, уничтоженного ракетной атакой много лет назад. Счетчик Гейгера был единственным прибором, который Гас уважал и всегда носил с собой. Счетчик Гейгера болтался у него на груди, как талисман или нательный крест. Вслед за ним такие же счетчики-кулоны стали носить все члены его банды, а Гас получил прозвище Гейгер. Он уже не был таким недостижимо высоким, как пару лет назад. Портер почти сравнялся с ним в росте. Но привычка смотреть на Гаса снизу вверх осталась. А тот недавно сократил имя Портера до короткого По. Что Портеру даже нравилось, в отличие от детского варианта Порти.

– Что за пати, Гас?

– В школе у Докинза мажоры празднуют Хэллоуин. Закрытая вечеринка. Мы решили открыть ее, – усмехнулся Гас и потер усики над верхней губой. Темная полоска там еще не готова была стать усами, но Гас уже брился опасной бритвой с гравировкой, хвастаясь и показывая бритву каждому, кто хотел или даже не хотел об этому слушать.

– Докинз раздобыл приглашения?

Портер знал, что Докинз, в отличие от Гаса, не бросил школу. По каким-то собственным причинам он по-прежнему ходил туда почти каждый день, изводя учителей и регулярно участвуя в драках на школьном дворе.

– Нет, брат, мы раздобыли костюмы. Вернее так, я недавно раскопал местечко, заваленное этими костюмами. И хотим заявиться на пати как барыги. Бизнес, понимаешь? Такого, как мы принесем, не достать. Девочки в очереди будут стоять… Чуешь? Кожаные портупеи, маски, резиновые игрушки для взрослых… ну ты понимаешь. Пойдешь с нами?

Портер, конечно, не понимал, но ему было ужасно лестно, что такой человек, как Гас Гейгер, зовет его с собой. Но остальные?

– Гас, ты же знаешь, мы с Докинзом не очень…

– Ты нормальный парень, По. Будь нормальным и дальше. А Докинз – он зверек. Он со своими – свой, а чужих порвет. Ты – свой.

Не очень понятное объяснение Гаса звучало убедительно. Портер кивнул, он в деле.

– Когда идем?

– Днем завтра в Бастилии встречаемся. Приходи к трем.

– Договорились, – сказал Портер, как взрослый.

Гас усмехнулся, подставил кулак. Они легко стукнулись костяшками, и Гас Гейгер, подмигнув Портеру, развернулся и пошел по ведомым только ему делам. Толстая ярко-оранжевая стеганая куртка раздувалась ветром. Он чуть наклонил вперед бритую голову и что-то напевал себе под нос. Странный парень. Совершенно не такой, как все, кого Портер знал. Выдумщик и забияка. У него вечно были какие-то планы, он с детства впутывался в неприятности, находил приключения и умудрялся выкручиваться из самых безумных историй. У него одного была такая куртка (технологичная, как называл ее Гас) – серебристая внутри и оранжевая снаружи. Гас раскопал ее где-то в Сити и, хотя она была ему слишком широка, никогда не застегивался. Всю осень он ходил как старинный парусник, собирая ветер серебристой подкладкой. Гас называл себя сталкером, исследовал развалины и торговал диковинными вещами, найденными в таких местах, куда никто не добирался.

Портер появился у Бастилии раньше условленного. Знакомая крыша с видом на разрушенный Сити пока пуста. Сегодня ночью был первый снег. Портер с утра наблюдал, как редкий снег мелкими острыми осколками разносится ветром. Снег не удивлял Портера, каждый год несколько дней зимы обязательно были снежными. Иногда снежная зима продолжалась неделю или даже две, но ничего хорошего в этой холодной колючей пыли Портер не находил. Днем редкие снежинки не исчезли. Сейчас, забравшись на крышу, Портер замер, очарованный. Из котельных по всему городу тут и там клубились, поднимались в небо дымки, затягивая серостью и без того серый под низкими тяжелыми облаками город. Мягкий, дымчато-пепельный город распростерся перед Портером бесконечными запутанными кварталами. Тучи сегодня ползли над городом так низко, что некоторые полуразрушенные стеклянные башни Сити растаяли в них. Черные короны обломанных небоскребов скрылись в облаках, и город уже не казался мертвым. Только лишь заснувшим.

– Это мой город. – Позади Портер стоял Гас. Он, видимо, только забрался сюда и еще не отдышался. – Мой город, – повторил он. Потянул шнурок, на котором висел круглый, как старинные карманные часы, дозиметр радиации.

«И мой тоже», – подумал Портер, но не сказал этого вслух.

Через полчаса Гас в своей развевающейся куртке вел банду на вылазку. Докинз, как Портер и опасался, не обрадовался его компании. Сейчас он замыкал команду. Сумми-тушкан, оживленно жестикулируя, болтал без остановки. Он рассказывал очередную историю своего знакомства с девушкой. Все его истории непременно заканчивались умопомрачительным сексом. Портер слышал его рассказы несколько раз и удивлялся, как эти байки переносит едкий, язвительный Докинз. Банда пробиралась через развалины торгового центра. Покореженный бетон, огромные стальные балки, изогнутые великаном-безумцем. Крошево камней и битого стекла под ногами.

– Здесь придется обойти, пройдем через подземную парковку, – сказал Гас и повел банду внутрь полуразрушенного здания.

– А что, сверху никак? – Сумми-тушкан остановился перед лестницей под землю. Дверь висела на одной петле, часть лестничного пролета осыпалась вниз. В стороны торчали прутья перил.

– Сверху никак, – Гас постучал ногтем по дозиметру на груди, – дядя Гейгер говорит, что еще лет пять нельзя будет. Но ты можешь пойти сверху, Сумми. Ты ведь уже свое взял от жизни. Я столько девочек не видел, скольким ты ножки раздвинул. – Гас засмеялся. – Так что можешь поверху идти. Если тебе твоя машинка надоела, – Гас недвусмысленно показал, что он имеет в виду, – а мы вниз.

И бритая его голова исчезла в темноте. Щелкнул фонарик. Гас зашуршал по осыпающемуся бетону.

– Ну, что стоишь, – Докинз толкнул плечом Портера и шагнул за Гасом.

Портер посмотрел на Сумми-тушкана. Тот вздохнул и пошел по лестнице вниз, включая фонарик. Портер шел последним.

Пространство, которые открылось внизу, ошеломило Портера. Темнота рассыпалась перед фонариками Гаса и Сумми тусклым блеском сотен неподвижных машин. Подземное царство машин. Лучи фонариков высвечивали то огромный пикап с хромированными клыками и слоем пыли в палец толщиной на лобовом стекле, то скромный потертый минивэн. Для Портера, впрочем, марки автомобилей и их названия не имели смысла. Это было кладбище.

– Самая большая парковка в Сити была. Три уровня. И еще технический этаж.

Гас рассказывал, а Портер представлял, как он в одиночку обследовал это пространство, как бродил в этой холодной тишине. «Как же ему не страшно было разведывать все это? Одному…», – неожиданная мысль эта пришла Портеру в голову, когда ему показалось, что среди неподвижных машин мелькнула тень.

– Там кто-то есть, – Портер понял, что сказал это вслух. Банда обернулась к нему.

– Что, в штаны наложил уже? – Докинз не скрывал своего презрения.

– Где, По? – спросил Гас и подошел к нему.

– Там, – Портер махнул рукой в темноту.

Гас посветил фонариком туда, где Портеру почудился силуэт. Там же заметался луч фонарика Сумми.

– Никого там нет,– зло сказал Докинз. – Идем на воздух.

И тут их ослепил свет. С двух сторон включились фары автомобилей. Сколько, не разработать, но очень ярко. И громкий голос, явно чернокожего подростка, произнес:

– Никак, крысы-Гейгеры опять лезут на нашу территорию.

Портер силился разглядеть говорившего, но ничего не видел. Только тьма вокруг и яркий свет, направленный на их группу.

Банда Гаса собралась плотным кругом, Портер отступил ближе к Гасу.

– Все стоим вместе, не разбегаться, – тихо сквозь зубы сказал Гас. Скорее всего, для Портера, потому что остальные, кажется, и так знали, что делать.

– Не полезут, попугают только,– тихо сказал Сумми. Он сжал свои здоровенные кулаки и тяжело дышал, как будто ему не хватало воздуха. Портер посмотрел на фонарь, зажатый в его руке. Почти оружие.

– Спокойно, Тушкан, уйдем вместе,– шепнул Гас. – Сейчас потихоньку за мной.

– Ну что, в штаны наделал, Гейгер? Думаете свалить? – послышались шаги, и в свет фар вышли трое. В руках у них было что-то большое. Биты. Бейсбольные биты, понял Портер. Трое сзади, трое впереди.

– Жак, дай пройти, это общий район. Мы не лезем на твою землю.

Гас говорил спокойно, не просил и не угрожал.

Фигуры с битами двинулись с обеих сторон.

– Их слишком много. В сторону выхода, детки, бегом, – шепнул Гас и, дернув Портера за плечо, ринулся туда, откуда они пришли.

Трое с битами, на которых они побежали, вблизи оказались тоже подростками. Портер взял левее и проскочил между машин. За ним никто не побежал, целью был Гас. Его не спутать, бритая голова с торчащими ушами, огромная оранжевая куртка, дозиметр на груди… к нему ринулись все трое. Но впереди Гаса оказался Сумми. Он рванул вперед, наклонив голову и выставив правое плечо, по привычке настоящего футболиста. Парень с битой не успел среагировать, и оказался на полу, Сумми склонился над ним и несколько раз ударил его в лицо. По низкому потолку метался луч его фонарика, зажатого в кулаке.

Гас принял удар биты на скрещенные руки, толстая куртка смягчила удар. Но сбоку из темноты по его бритой макушке ударила еще одна бита. В банде Жака, как потом понял Портер, было не меньше восьми человек. Решение Гаса бежать было верным.

Гас охнул и упал на колени. Еще один удар биты попал в плечо, и Гас упал на бетонный пол. Портер сам не понял, как, но бросился к нему. «Остаться бы в темноте…», – запоздалая мысль пришла к нему в голову, когда он с разбегу ударил ногой в спину парня с битой, замахнувшегося на Гаса. Удар оказался сильным, парень выронил биту и упал сверху на Гаса. Портер подхватил с пола оружие и развернулся в поисках врага. А их было много. Докинз сцепился на полу с одним противником, а ещё один скакал вокруг них и бил ногами, стараясь попасть Докинзу в голову. Но хуже всего было Сумми – его окружили сразу трое. Он отмахивался кулаками, в ближнем бою биты не слишком помогали его противникам, а ростом и габаритами Сумми превосходил их всех.

Портер замешкался и едва заметил летящую сбоку биту. Он подставил свою, но неловко. Споткнулся и почти упал. Второй удар пролетел в паре дюймов от головы. Портер наугад ткнул битой, заставил противника попятиться. А тот вдруг взмахнул руками и упал. Это Гас пришел на помощь, подсек ноги. Портер бросился вперед и опустил свою биту на голову пытающегося встать противника. Раздался хруст. Парень рухнул на пол.

– Отлично, По, этот не встанет! Сейчас мы их задавим, – покачиваясь, поднялся Гас. Вся левая сторона его головы была залита кровью. Он выругался, уворачиваясь от биты, поймал за воротник куртки нападавшего и с огромной силой дернул его за шею вниз, навстречу своему колену. Удар, бита выпала у подростка из рук, Гас, не отпуская его шеи, размахнулся и ударил коленом снова, ломая нос и выбивая зубы.

Портер размахивал трофейной битой рядом с ним, отгоняя еще одного из банды Жака. Тот был такого же роста, как Портер и, видимо, тоже не особенно умел драться. Портер взмахнул битой и ринулся на него, но тот развернулся и убежал в темноту. Портер пропустил момент, когда из-за грузовика справа вынырнул еще один чернокожий и ударил Гаса в спину. Гас закричал и упал на колени. Сзади в него вцепился еще один черный. Портер двинул тому битой в лицо, прямо в зубы. Парень завыл, закрывая лицо руками, упал между машин . Портер ударил его битой по шее, в том застилающем глаза тумане ярости, когда уже не важно, как и куда бить. Главное бить. Гас привалился спиной к колесам большого белого минивэна. Портер протянул ему руку, помогая встать.

– Суки, – хрипел Гас и шарил левой рукой у себя за спиной. – Уходим, По…

Гейгера качало, он завалился набок. Портер потащил его, бросив биту. Он чувствовал, как Гас наваливается на него всем весом, цепляется за одежду, стараясь не упасть. Из темноты выскочил Докинз, подхватил Гаса под вторую руку, и они почти побежали, уже втроем. Света включенных фар позади хватало, чтобы не спотыкаться. Звуки драки остались позади. Гас шипел, теряя сознание, но Портер надеялся, что они выберутся, что Гас найдет дорогу. Бесконечные ряды темных машин пугали его. Докинз матерился без остановки, у него был, похоже, сломан нос, он размазывал кровь по лицу,

– Где Сумми, По? Где Тушкан? – Гас пришел в себя и попытался идти сам. – Вон, наш поворот, парни. Докинз, ты видел Сумми? – Гас сделал попытку развернуться. – Мы должны за ним вернуться, По! По, мы не уйдем без него!

Портер тащил его, слушая только крики сзади. Догоняют? Хрен им! Вот и дверь, лестница вверх, они не помещаются на ступеньках втроем. Пыхтит Докинз. Там, где часть лестницы осыпалась, они тащат потерявшего сознание Гаса волоком. Свет…

Выбрались и упали на раскореженные бетонные плиты. Еще на лестнице Портер понял, что дело плохо. Гас явно чувствовал себя гораздо хуже, чем после нескольких ударов. Он был без сознания, но когда его положили на спину, он сразу дернулся, стараясь перевернуться, и пришел в себя. Докинз наконец догадался сунуть руку под его стеганую куртку. В боку у Гаса торчал нож. Странная короткая рукоять.

– Его порезали, По! Вот твари. Здесь нож. Его срочно нужно в госпиталь.

Докинз сам едва шел. Ему крепко досталось. Портер взвалил тело Гаса на спину и пошел. Длинные ноги Гейгера волочились сзади. Докинз плелся рядом, пошатываясь и продолжая хриплым шепотом ругаться и качать головой. Он все размазывал по лицу и рукам кровь, а потом Портеру показалось, что и слезы. Это было дико, увидеть, что Докинз может плакать.

Они шли долго, Портеру казалось, что вечность. Уже была ночь, когда они добрались до освещенных жилых кварталов, до госпиталя на четырнадцатой улице. Докинз несколько раз перехватывал Гаса, но не мог пронести его и пары шагов, валился с ним и уже не стыдясь плакал от бессилия и злости. Портер перехватывал тело Гаса и нес один. Он не знал, откуда у него взялись силы. Но он тащил, молчал, тяжело дышал и шел с телом Гаса на плечах. Может, Гас уже умер? Мысль эта несколько раз приходила в голову Портеру. Но она была второстепенной, неважной. Важно было идти.

В какой-то момент над ними кружил дрон. И Докинз размахивал руками и кричал, но помощь не пришла, и они сами дошли до госпиталя.

Портер сидел в длинном коридоре с осыпающимися лохмотьями старой краски на стенах. Гаса увезли в операционную. Докинза тоже увели. Портер сидел один и думал о том, как такое могло быть. И почему он цел? Он никогда не дрался по-настоящему. Стычки в школе не в счет. Он никогда не считал себя сильным. Как вышло, что он один остался совершенно невредим? Через полчаса мимо него провезли на тележке Гаса. Он был под наркозом. Лицо его серело бледной, костлявой неподвижностью. Умер? Нет. Он будет жить, так сказал врач. Из спины Гаса извлекли нож. Если бы его вынули раньше, Гас истек бы кровью. Хорошо, что не трогали, так сказал врач. Кто за него заплатит? Портер не знал. Наверное, у Гаса будет чем заплатить. Он сталкер.

И еще одно дело. Портер устало поднялся. У него осталось немного денег, и кофе с сэндвичем в буфете холла пришлись кстати. Портер знал, что не сможет сейчас вернуться домой. Остался Сумми. Огромный весельчак остался один где-то в темноте. Карман Портера оттягивал фонарь, который он взял у Гаса. И еще нож. Странный нож, что вынули из его спины. Т-образная рукоять из полированного дерева похожа на рукоять штопора. Она сама ложится в кулак, и тогда из кулака торчит короткий обоюдоострый клинок. Врач отдал нож Портеру, сказав, что ему эта дрянь не нужна, а военная комендатура не станет разбираться в драках бездомных подростков. Портер знал это и без него. После войны власть в их части города принадлежала военным. По сути, это тоже была банда, но они придерживались каких-то собственных правил, законов. Может, поэтому порядка в городе было гораздо больше, чем за его пределами. Власть защищала себя и тех, кто мог за это платить. Если бы Портер проходил в школе историю, он бы знал, что власть всегда была такой. Но ни истории, ни философии в мире Портера не было. Зато был Сумми-тушкан, отчаянный футболист и хвастун, который пробил им путь к бегству. Портер вышел из госпиталя. Наверное, можно было найти кого-то из родственников или друзей Тушкана. Были ведь у него друзья, кроме Гаса и Докинза? У такого общительного здоровяка они обязаны быть. Его команда хотя бы. Ведь Сумми играл за школьную команду, был квотербеком. Так он говорил. Да, все это можно было сделать: найти, собрать, рассказать… только Сумми-тушкан сейчас один. Там, в темноте. Если к нему идти, то прямо сейчас. И Портер шел. Он быстро добрался до спуска в подземный паркинг. Путь запомнился. Без Гаса на плечах дорога показалась ему короткой. Не больше часа. Лестница снова осыпалась у него под ногами, но это было привычно и не страшно. Перебираясь через завал на лестничной площадке, он поразился, тому, что смог пройти здесь с Гасом на спине.

Темнота и тишина встретили его как старого знакомого. Портер подобрал обломок кирпича и положил на приметную крышу белого огромного пикапа. Это будет ориентир. На всякий случай. Хотя ему казалось, что он запомнил место и дверь, и всю эту чертову дорогу. Он шел узким проходом между машин. Они когда-то считали секунды своего ускорения до ста миль в час. Теперь это неважно. Белые кожаные салоны, черная бархатистая алькантара, потертая ткань невзрачных седанов. Красавцы, стоившие целое состояние, разделили темноту и тишину со скромными обитателями городских окраин. Всего четверть века прошло, и вот они стоят здесь ненужные, забытые, негодные даже в металлолом. Уж чего-чего, а металлолома в послевоенном мире более чем достаточно. Портер шел, словно по кладбищу автомобилей. Среди недвижных пыльных склепов прошлого.

Так… кажется, здесь. Точно. Луч фонарика уперся в фигуру человека, привалившегося к черному боку угловатого седана. Сумми. Портер подошел, понимая, что не успел, что пришел слишком поздно. Но поздно не значит напрасно. Сумми-тушкан не дышал. Портер коснулся его лба. Прохладный. Но пока еще не такой ледяной, как застывшее навеки железо вокруг. Портер направил свет в лицо Сумми и вздрогнул. Здоровяка и весельчака было не узнать. Нос расплющен и свернут в сторону. Раздувшиеся почерневшие губы, вместо глаз – синие кровоподтеки. Чудовищно изуродованный Сумми дрался до конца. А потом, видимо, сумел подняться и сесть рядом с машиной. Но выйти уже не смог. Правая рука его была неестественно вывернута, наверное, сломана. Он держал ее на коленях, прижимая к себе. Ждал, что за ним вернутся.

– Прости, Тушкан. Прости, что тебя оставили одного. Мы с тобой никогда не были друзьями. Но и пусть. Я понимаю, как тебе здесь было больно и одиноко. Прости, что я так поздно…

Портер говорил шепотом. Не потому что он боялся возвращения банды Жака. Он чувствовал, что подземелье опустело. Надо что-то сделать. Вынести отсюда Сумми ему не по силам. Тогда… Портер пошел вдоль ряда мертвых автомобилей, дергая двери. Наконец одна оказалась открытой. Портер подтащил неподъемное тело Сумми к большому темному автомобилю и затянул его на заднее сиденье. Устроил поудобнее. Захлопнул дверь и посветил внутрь фонариком. Сумми как будто уснул там. Привалившись к левой дверце и откинув голову. Волосы упали на его лицо.

– Пусть тебе будет здесь удобно, пусть тебе снятся девчонки, которые всегда говорили тебе «да», – прошептал Портер и побрел назад. Он опустил руку в карман и сжал в кулаке нож. «Мы все так умрем? Ненужные? В пыльной холодной темноте?»

Портеру четырнадцать. Он впервые столкнулся со смертью один на один. Впервые задумался о том, что смерть может случиться и с ним.

## 07. Ненужные вещи ненужных людей

– Если мы не считаемся с низшими видами, почему ждем милости от высших? Мы думали, что Искин или Орден – это наш питомец. Наш. А сейчас обнаруживаем, что у него собственные цели, которые он никогда не разделит с нами. И еще этот Пророк… Откуда он выбрался? Он удивительно похож на одну из наших тестовых моделей. Искин забрался в наши серверы? Играет с нами? Исследует нас? Откуда нам знать? Искин – это следующая ступень цивилизации, Лора. Мы остались в прошлом веке, мы – уже история.

– Франц, мы уже говорили об этом сто раз. Старая теория, и Винс постоянно так рассуждал. Почему, вообще, ты так часто цитируешь Винса, как будто это классик какой-то. Карл Маркс… Ты же первый раньше с ним спорил, что изменилось?

– Все изменилось. И Винсент мертв, Лора…

– Я знаю об этом, Франц. Я там была, в отличие от всех вас, я была с ним. А ты? Где ты был, когда его убивали?

– О чем ты говоришь, Лора? Ты меня в чем-то подозреваешь?

– Ты ведь получал предложение Искина. И не лги мне. Все получили. И вот результат. Винсент мертв, вы забились в свои норы, а я мечусь по этому проклятому городу, пытаюсь выжить. А никто из вас не помог. Все только наблюдают и ждут, что будет дальше. Искин играет с нами, как кошка с мышью. Где твой знаменитый рубильник? Почему ты не вырубишь эту тварь? Перезагрузим его, проверим блоки безопасности и запустим заново. Вернем наш счастливый новый мир… Что ты молчишь, Франц?

– У тебя просто истерика, Лора. Я тоже люблю Винса. Мы все его любим… любили. Искин уже ответил, что это сделал Пророк. Его провокация. И Пророк намерен добраться до всех нас. Чего ты от меня ждешь? Если мы вырубим Искин, то останемся наедине с Пророком и его армией. И что тогда? Нас вырежут. Не только нас, всех этих чипированных баранов тоже. Отморозки идут на город.

Винсент. Знакомое слово. Портер лежал с закрытыми глазами, чувствуя каждую свою часть тела. Все болело. Все его тело – одна сплошная боль. И у боли было начало. Левая рука была ее корнем. Раздувшийся болевой шар, который по ошибке прикрепили к его телу. Разговор, что он слышал, обходил его стороной, доносился через толстый слой ваты. Только отдельные звуки или слова добирались до сознания Портера. Некоторые задевали источник боли, который теперь был у Портера вместо левой руки, а некоторые будили в нем какие-то воспоминания. Винсент. Он слышал это имя. Но не мог, не хотел думать о нем.

– Когда мы все только задумывали, Винс… да, Винс, что ты так кривишься, Лора… Винс часто говорил о домашних животных. О том, как легко люди превращаются в баранов. Потому что это привычная, знакомая и удобная роль для людей. Не надо их идеализировать. Так говорил Винс. Любой мало-мальский диктатор мгновенно собирает из своих сограждан послушное стадо. Даже делать ничего не приходится.

– Да. Ну и что. Коста, где ты видишь диктаторов? При чем здесь это?

– Я вижу не диктаторов, Лора. Я вижу стадо. И мы такие же бараны, которым говорят: «Там, за холмами, злые волки. Они хотят вас съесть. Только моя палка и мои овчарки вас защитят». Есть ли там волки, Лора? Или остались только бараны и пастух?

– Коста, ты как всегда прячешь свои трусливые сомнения в сложные метафоры. Не собираюсь с тобой спорить…. Кажется, мой хантер пришел в себя. Хватит болтать. Помогите мне лучше довести его до универа.

Это голос девушки. Лора Геккель, так ее зовут. Она говорит о нем, о Портере. Она сейчас его куда-то поведет. Точно. Его берут за правое плечо и поднимают из кресла. Он сидел в кресле, теперь нужно встать и идти… Кто-то неосторожно касается левой руки, и боль обжигает Портера. Он открывает глаза.

Плохо освещенное помещение от пола до потолка заставлено мебелью. Стены плывут в стороны, потолок меняется местами с полом, но Портера кто-то подхватывает и ведет, почти несет, удерживая стены и потолок в правильном положении. Мимо проплывают ряды кресел. Диваны, комоды и стеллажи перемешаны с велосипедами, детскими колясками, коробками и ящиками, обитыми железом. Все это старое, ветхое, местами полностью негодное. Портер плывет на лодке своей боли по морю старой мебели. Эта мебель была не нужна людям раньше и уже никогда не понадобится. Она утонула в собственной бесполезности, застыла в собственном прошлом.

Портер наблюдает за болью, с трудом понимая, что происходит. На одном из старых диванов он сам. Лежит, пропитывая кровью обивку. Рядом, за старинным квадратным столиком, инкрустированным под шахматный стол, сидят двое мужчин. Один из них очень толстый – необъятная колышущаяся масса. Он взял со стола светильник и пошел по коридору, второй помог Портеру встать и ведет его за этим светильником, за медленным неуклюжим человеком. Сознание Портера едва теплится, но приученный замечать и анализировать мозг выхватывает из темноты образы. Абсурдные, странные, неуместные. Как запах ароматных дымовых палочек, например. Ладан, кажется, так это называется…

…Дверь, темный тамбур. Опять кто-то задевает распухшую левую руку, и боль заливает тьмой глаза. Лестница в два пролета, запах плесени. Снова дверь, и яркий свет слепит. Универ – универсальный синтезатор – занимает огромное пространство. Портер, покачиваясь, идет. Опирается на неизвестного ему человека. Вот и медицинский сектор. Портера укладывают на кушетку, выехавшую из светящейся стерильности. Кушетка обнимает его и мягко фиксирует руки и ноги. Адски больно. Портер стонет. Лечебная камера втягивает кушетку в себя вместе с Портером, тут же выталкивает снова. Не принимает. Лора что-то говорит Францу – так зовут очень толстого человека. Показывает на браслет-идентификатор Портера. Портер с трудом поворачивает голову и видит, как Франц вынимает из карманов своего необъятного бесформенного одеяния планшет, вскрывает панель технического обслуживания камеры и подключается к универу. Вводит серию команд. У Франца невероятно быстрые и толстые пальцы. Кушетка удовлетворенно жужжит и забирает Портера в светлую глубину лечебной камеры. На этот раз Портер чувствует ласковые прикосновения анализаторов, потом гибкий манипулятор спускается к его лицу и делает инъекцию в шею. Боль мгновенно проходит. Портер проваливается в волшебное небытие…

Портер пришел в себя, когда кушетка мягко вынесла его из лечебного модуля универа. Ощущение было восхитительным. Голова свежая, усталости и боли как не бывало. Он соскочил с кушетки и потянулся. Давно он не чувствовал себя так хорошо. Спохватился и посмотрел на левую руку. Несколько швов биосварки тянулись от локтя до запястья. Попробовал сжать кулак и понял, что рука пока не восстановилась, но боли нет. Портер обошел медицинский блок. Помещение универа поражало своими размерами. Метров на двести в темноту уходили универсальные блоки – здесь можно было получить все, что человеку было нужно. Странно, что он никогда не слышал о таком большом универе. Этот был рассчитан на одновременное и непрерывное обслуживание десятков, если не сотен пользователей. Но никого не было. Тишина. В городе работали несколько таких универов, но вряд ли они бывали настолько пусты и безлюдны. Кому-то всегда что-нибудь было нужно. В городе до сих пор вели активную жизнь несколько десятков тысяч человек. Остальные, погруженные в вирт и подключенные к домашним синтезаторам, медленно превращались в растения.

У ближайшего терминала Портер сел в кресло и вызвал операционное меню. Ему нужна была одежда. С кушетки медицинского блока он встал голым. Универ, включенный в общую сеть, знал его вкусы и параметры. Но ничего не вышло. Браслета-коммуникатора на руке не было. Портер удивленно смотрел на запястье. Снять коммуникатор невозможно. Разве что вместе с рукой. Однако рука была, а браслета не было. Совершенно понятно, почему универ его не узнавал. Бред. Портер стоял голый перед универом и не мог потребовать одежду. Не мог вызвать свой элекар. Он не мог абсолютно ничего сделать. Ни одна дверь в городе, закрытая на электронный замок, не откроется перед ним. Ни один информаторий не ответит на его вопрос. Даже его домашний кухонный синтезатор откажется готовить ему кофе. Портер оглянулся вокруг. Ему необходима связь с Орденом. Он предполагал, что связь его браслета с Орденом восстановится, и он сможет жить своей прежней жизнью.

– Хантер, я могу вам помочь?

Из темноты к Портеру шла Лора Геккель, следом за ней неуклюже семенил необъятный Франц.

– Как вы его сняли? И зачем?

Уточнять не было смысла. Лора и этот странный толстяк отлично понимали, о чем он спрашивал. Непомерно толстый человек, Франц, улыбаясь, кивал. Словно соглашаясь с недоумением Портера. И недоумение это явно доставляло ему удовольствие. Второй мужчина, которого едва было видно за огромной тушей, презрительно прищурился. У него было брезгливое, злое лицо. Худое, изможденное и безволосое. Даже бровей не было. Высокий лоб прорезали вертикальные линии, словно под тонкой его кожей проступали линии черепа. Странный человек в темно-сером костюме держался в темноте. Портеру он не понравился с первого взгляда. Лора обернулась к толстяку за объяснениями.

– Его коммуникатор был заблокирован, работал только в одну сторону – передавал данные Ордену. Я его заглушил, естественно, но если бы он вышел за мой контур безопасности, тут же передал бы весь скопившийся пакет данных Искину. А вам, господин Портер… Вас же так зовут? Я прав? Этот коммуникатор уже не был нужен. Все его порты, кроме передачи данных, выжгли.

Голос у Франца был странный. Писклявый, высокий, неживой. Как будто говорил не человек, а детская игрушка из прошлого, с плохим динамиком и набором из пары десятков слов. На круглом, заплывшем лице мимика отсутствовала напрочь. Только маленькие глазки смотрели внимательно и всерьез. А еще Портер помнил, как быстро работают с кодом пальцы этого человека.

– Сейчас я все устрою, универ выдаст вам одежду и все прочее… – Франц, тяжело дыша, сел на стул возле терминала. Ему было тяжело ходить. Наверное, любое движение давалось ему с большим трудом. Он подключился к терминалу со своего планшета и спросил:

– Что вы предпочитаете? Я не могу сейчас использовать ваш профиль, его больше нет в активной системе. Поэтому придется выбирать… – он снова прошелся пальцами по виртуальной клавиатуре, – выбирать между униформой техника или костюмами для Хэллоуина, например. – Франц улыбнулся.

– И что там за костюмы? – заинтересовалась Лора, заглядывая через плечо Франца.

– Техник подойдет, – Портер чувствовал абсурдность происходящего. Они смеются над ним? Все это розыгрыш? Стоять голым и беспомощным, делая вид, что это нормально…

Лора рассмеялась. Как будто она могла читать мысли Портера. И от этого смеха Портеру захотелось что-нибудь сломать. Врезать, например, в это безволосое лицо человека, что молча наблюдал за ним из темноты. Чтобы кровь брызнула… Хотя, скорее всего, именно этот человек привел сюда Портера, почти принес. Портер запретил себе мысль о драке. Франц завершил ввод команд, и универ спустя пару минут выложил в секцию выдачи свернутую, еще теплую униформу техника, комбинезон с черным треугольным логотипом Ордена на груди.

– Зря вы отказались от костюма, – он показал экран планшета, где что-то непереносимо золотое блестело пуговицами и вензелями, – Вам бы пошел викторианский стиль.

Лора Геккель снова рассмеялась. Ее как будто развлекало все происходящее, хотя ничего забавного не случилось. Портер одевался, стараясь не смотреть на нее. Плотное теплое белье, потом комбинезон, мягкие пружинящие ботинки. Униформа стерла какую-то его часть. Превратила его в безликого техника. Единственная профессии, пока еще востребованная в опустевшем городе.

– Да, господин хантер, в этом костюме сегодня вы будете чувствовать себя неловко. Вы ведь останетесь на ужин?

Портер устал от этого дурного сна.

– Вы можете доставить меня в инфоцентр Ордена? Я сам добраться не смогу, – кивнул на непривычно голое запястье Портер.

– Вам бы не стоило туда ходить, господин Портер, – тяжело выдохнул Франц. В голосе его слышалось сочувствие, и это снова задело Портера. Ему не нужно сочувствие. И весь этот цирк в подземелье тоже не нужен. Он разберется со своими делами сам.

Лора покачала головой:

– Франц, объяснять это ему бессмысленно, я поеду с ним. А потом мы вернемся и поговорим.

Франц кивнул, тяжело сполз со стула и медленно побрел в темноту. Покачиваясь и шурша бесформенным одеянием, свисающим до самого пола. Безволосый человек в сером костюме исчез незаметно и беззвучно еще раньше.

– Пойдемте, Портер. Я вам должна. Хотя могла бы и забыть об этом.

– Вы ничего не должны мне, мисс Геккель, но я буду благодарен за помощь.

Ему нужно было вернуться к себе вчерашнему. Утренний кофе, омлет, привычная одежда из двадцатого века, виниловые пластинки, знакомый комфорт элекара, понятные распоряжения куратора. Ему нужна была его жизнь, а не эти разговоры о неизвестных ему Пророках. Что-то внутри Портера кричало, что возвращаться некуда. Что все кончилось. Но он не хотел слушать ни себя, ни кого бы то ни было. И еще. Он чувствовал, что за ним наблюдают. Может, Франц? Этот удивительный человек, такой огромный и неповоротливый, с бесновато-быстрыми пальцами, маленькими глазками и детским голосом? Это ведь его мир. Его дом. Портер чувствовал опасность, как, бывало, чувствовал ее в дальних вылазках, когда к нему подбиралась банда бесов, или когда в темноте леса он слышал шорох шагов опасного зверя, медведя или росомахи.

Лора вела его длинным темным коридором. Портер удивлялся, что им до сих пор не встречались окна. Подтверждалось его ощущение, что они находятся где-то под землей. И действительно, они поднялись по лестнице на несколько пролетов, прежде чем очередной серый коридор привел их к выходу из здания. После тусклых древних ламп свет осеннего дня ослепил его, и он остановился на пороге.

– Что это за место? – ему не хотелось ничего спрашивать у Лоры Геккель, но привычка возобладала. И еще он помнил: «мисс Геккель – приоритет». Это было последнее распоряжение куратора, которое никто не отменял.

– Это бывшие склады. Когда-то здесь рядом был грузовой порт, а склады связывала с ним короткая железнодорожная ветка. Вы знаете, что такое железная дорога?

– Конечно.

– Потом, когда порт потерял актуальность, это был центральный логистический хаб на острове. Потом все вообще потеряло не только актуальность, но и смысл. Сейчас эти помещения забиты старьем, ржавыми контейнерами и мусором. Но здесь автономная инфраструктура, выход к воде, и все это почти в центре города. Поэтому Франц и Коста устроили здесь свой… – она сама себя прервала, – боюсь, вам все это неинтересно и не нужно знать, господин хантер.

Она сказала «господин хантер», с точностью скопировав интонацию Франца.

Столько всего произошло за сутки… Портер оказался в эпицентре самой странной истории, которая могла бы с ним случиться. Филипп Марлоу с уважением молчал. В такие закрученные истории, кажется, не попадал даже он.

## 08. Сны, предположения и предательство

Коста спал, и ему снился город. Город и снег. Снег шел вверх. Город осыпался в небо белыми хлопьями. Они медленно вальсировали в черное небо, чтобы уже никогда не вернуться. Во сне Коста знал, что снег скоро упадет в небо. Снежный танец – это только приглашение. Вслед за снежинками и его, Косту, тоже унесет в небо. В черную бездну. Пока небо наверху, мы спокойны. Пока снег падает вниз. Но когда вдруг ты понимаешь, что все вокруг проваливается в небо, и пропасти этой нет конца… что космическая бездна уже смотрит на тебя, знает тебя, ждет тебя…

Коста ночами боялся спать, он старался выспаться днем, а по ночам работал. С приходом темноты его начинала бить дрожь. Работа помогала отключиться, забыться и пережить ночь. Вернее, раньше он работал, напомнил себе Коста. Сейчас он уходит в вирт. И тщательно скрывает это постыдное бегство из реального мира, такое привычное для обитателей города и такое непристойное для божества. А Коста был богом. Одним из создателей. Частью невидимого, никому не известного, но всесильного пантеона. Сейчас, когда ночь позади, Косте как всегда кажется, что он преувеличивает собственные страхи. И даже походы в Вирт напрасно скрывает. Хотя, поправляет он сам себя, ему есть что скрывать. Некоторые договоренности… Но все это отговорки. До него уже давно никому нет дела.

Боги рассыпавшегося на части мира заигрались в свои маленькие игры и предоставили мир самому себе. Впрочем, Косте никогда не было дела до мировых проблем, добра, зла и прочей анархистской чуши Винсента, так увлекавшей остальных. Лора – единственная важная для него часть мира. Вокруг нее кружит вселенная Косты. Лора Геккель – центр его хаоса, его боль и его единственная ценность.

Коста давно не выходил на открытый воздух. Это небо. Все из-за него. Коста чувствовал его угрозу, и только надежные стены, камень и бетон помогали оставаться в безопасности. Черное небо тянуло вверх. Как магнит притягивает железные опилки. У Косты не было ничего, за что бы он мог удержаться, ноги его бессильно отрывались от земли. Коста закричал, попытался ухватиться за чугунную ограду… Проснулся. Проклятье. Он все-таки заснул.

Снова весь в поту, дрожащий от холода, он лежал на полу, вцепившись в ножку кровати. Одеяло тоже было здесь, значит, он опять упал с постели. Когда-нибудь он свернет себе шею и не узнает об этом. Коста засмеялся, представив себе такую дурацкую смерть. Засмеялся, хотя ему хотелось плакать. Кто-нибудь, увидев сейчас этого слабого, испуганного человека в мокрой от пота пижаме, тоже засмеялся бы. Дягилев бы смеялся и Франц, и даже Винс. Коста знает, что он жалок и смешон. Потому и смеется над собой. А что еще он может сделать? Один на один с небом, он беззащитен. Он бессильный бог.

Коста знал, что страх – это мерзость, которая существует только у него внутри. Знал, что другие люди не боятся упасть в небо, и он тоже не боялся этого раньше. Но знание – это одно, а чувство – другое. Страх Коста чувствовал. Каждым своим нервным окончанием. Дрожью своего истощенного ненавистного тела. И знание не помогало. Страх постепенно уходил только с рассветом. Ночь кончилась, уползла в свое черное логово, наступал день.

Коста побрился, тщательно уничтожая всякую растительность на лице. Медицинский блок в их универе помог ему справиться со всеми волосами на теле, кроме тех, что росли на лице. Этого подобия бороды и усов – редких жидких волосков, не похожих на нормальную бороду. Инженерия тела была бессильна перед его щетиной на подбородке. Хотя он не исключал того, что Орден нарочно издевается над ним, ограничивая универ, чтобы напоминать Косте – он человек, и есть ограничения, для него непреодолимые. Как ожирение для Франца. Да, Коста подозревал, что ожирение Франца, превратившее его из спортсмена и обаятельного красавца в тестообразное чудовище – дело рук Ордена. Кажется, Франц тоже подозревает это, но не может поймать Искина за руку.

Коста оделся. В его гардеробе преобладали графитный и антрацитовый цвета. Он сам разработал для себя линейку костюмов темно-серого цвета с оттенками серебра. Синтезатор в его подземных апартаментах каждое утро печатал для него свежий костюм. После душа, кислородного коктейля и завтрака Коста чувствовал себя совершенно другим человеком. Испуганный маленький человечек исчез, остался мизантроп, циник и анархист. Бог. Одинокий и эгоистичный, как все боги.

Франц был единственным человеком, с которым Коста виделся почти каждый день. Они вдвоем занимали портовый складской комплекс. Коста выбрал себе многоуровневые подвалы, а Франц предпочитал первый этаж, он избегал лестниц, лифтов. Его тяжелое неуклюжее тело страдало от любой необходимости подниматься или опускаться. Оно страдало даже от недолгих передвижений в одной плоскости. И это удивляло всех, кроме Косты.

Коста пошел искать Франца к его аппаратному залу. Защищенное от любых внешних факторов сердце Франца – вычислительный центр, который он сам оборудовал. В центр Коста войти не мог. Никто не мог. Даже Дягилев, который помогал Францу с проектированием и монтажом систем безопасности, не входил в алтарь Франца. Коста отправил на коммуникатор Франца сообщение с предложением встретиться за утренним чаем. Теперь он ждал Франца в их гостиной – огромном пространстве, переполненном старой мебелью. Им обоим чем-то нравился этот бесконечный темный зал. Андроид, помогавший им по хозяйству, периодически менял освещение в зале, и Коста с Францем встречались то в окружении диванов, поставленных этажами друг на друга, то среди кресел и венских стульев, то в кольце стеллажей из буфетов и бюро. Винсент когда-то оценил их своеобразную гостиную и сказал, что это аналогия всего современного мира – бесполезного склада рухляди. Никто и никогда не заинтересуется больше этой мебелью.

Коста выбрал для себя кресло с широкими подлокотниками, обитыми коричневой потрескавшейся кожей. Серебристо-серый андроид бесшумно подкатил в ожидании распоряжений. Коста попросил чай.

– Как ты можешь пить эту бурду? Это ведь даже не похоже на чай. Если только цветом, – раздался высокий, срывающийся на фальцет, голос Франца.

– Ничем не хуже того, что вы называете кофе. И на самом деле похоже на чай. Ты плохо помнишь довоенный чай. В нем не должно быть ярко выраженного вкуса, только ощущение бодрости и терпкий горьковатый запах.

– Зачем мне это помнить, Коста? Я и до войны не любил чай.

Их перепалки возникали спонтанно, по любому самому неожиданному поводу. Они развлекались. У них не было других собеседников.

Франц, тяжело дыша, провалил свое дряблое жирное тело в кожаный диван необъятных размеров. Неудобно было, кажется, и дивану, и Францу, но никто из них не жаловался.

– Что ты думаешь об этом хантере, Франц? Мог он убить Винса?

– Ты же знаешь мою точку зрения. Это Пророк. Орден не будет врать нам в этом. Что такое этот Пророк – другой вопрос. Кто конкретно исполнил его приказ, пожалуй, не имеет значения. Но если уж ты спросил… Лора доверяет хантеру. И он защитил ее. Зачем ему убивать Винса и защищать Лору? Если Пророк – угроза для всех нас, какой ему смысл спасать Лору?

– А если он просто хочет втереться в доверие? И сейчас, зная нас, наше укрытие, он…

– Слушай, Пророк и без этого знает все наши бункеры. У нас же общая сеть. Если он взломал Орден, то секретов просто не может быть. Мы знаем о нем, он знает о нас. Это паритет. Или мне хотелось бы так думать. Единственное, что меня смущает в этой истории – Винс. Я ведь был уверен, что Пророк – его проект. Маленькая кость в горле Ордена, попытка создать нашему зарвавшемуся Искину конкуренцию.

Коста кивнул и ответил:

– Винс мог бы покончить с собой гораздо менее сложным способом. Да хотя бы в своей секте Уставших… странно. Странно представить себе, чтобы Винсент решил покончить с собой… Может, в твоей версии и нет противоречия. Винс давно был зациклен на саморазрушении. Если подумать, анархизм в концепции Винса очень близок идеям всеобщего эскапизма. А от эскапизма до суицида один шаг.

Коста маленькими глотками пил зеленый чай, который принес андроид, и думал, что Франц, как всегда, слишком полагается на себя. Слишком самоуверен. Франц думает, что он гений. История переполнена неудачниками, которые считали себя гениями. Первое, между прочим, не исключает второго.

– А что ты думаешь насчет Лоры, Франц? Она хочет добавить в нашу тесную компанию еще одного альфа-самца? Взамен потерянного?

– Я все ждал, когда же ты свернешь на Лору, – Франц захихикал детским булькающим смехом.

Коста не в первый раз подумал, какой он уродливый. И это необратимо. Три попытки решить проблему ожирения с помощью медицинского вмешательства привели только к тому, что Франц окончательно превратился в жирный булькающий источник дурных запахов. После третьей и последней попытки их медицинский модуль зарегистрировал необратимые генетические изменения и рекомендовал покой и вирт. Коста помнил, каким был Франц раньше, до войны. Как он мог терпеть сейчас свой чудовищный образ? Как жестоко, если это все-таки ловушка Ордена… Как Лора могла спать с ним? Лора. Боль всей его жизни. Мысли его возвращаются к ней ежеминутно. Эта сука переспала со всеми, кроме него. Как будто он чем-то болен. Как будто он – не единственный человек в мире, который ее заслуживает. И любит долгие годы. И все же она предпочла Винса. Хотя тот не пропускал ни одной юбки. И будучи уже с Винсом, она по очереди переспала со всеми: с Дягилевым, с самодовольным Францем, когда он еще не был похож на жабу, с тощей стервозной Анной, которая ровным счетом ничего не значила и сгинула где-то на юге. Только его, человека преданного ей всем сердцем, она игнорировала. Коста смотрел, как смеется этот расплывшийся на диване человек, похожий на растаявший в жару кусок торта. И представлял себе обнаженную Лору, сидящую на этой туше верхом. Хорошо, что Винсент умер первым. Это справедливо. Ему слишком легко все давалось. Все, в том числе и Лора. Возможно, Франц будет следующим? Он, Коста, был бы не против…

– Ты стал лучше спать, друг мой. У тебя посвежело лицо, – Франц хрюкнул. Это был один из вариантов его нового смеха.

– По-прежнему мучаюсь, Франц. Никакого просвета.

– Откажись от вирта и читай на ночь бумажные книги. Рецепт Дягилева.

– Я ненавижу вирт, Франц, ты же знаешь. А Дягилев сам не смог отказаться от вирта.

– Никто не может отказаться от вирта, он реальнее, чем реальность. После него наша жизнь кажется сном, и хочется проснуться.

Франц пил кофе из большой кружки, которую привез ему андроид. Каждое движение его отдавалось поскрипыванием кожи дивана. А пальцы его левой руки поглаживали шов на коже подлокотника. Два пальца, средний и безымянный как будто ласкали женское тело. Франц не замечал этого. Коста часто ловил его на подобных жестах и думал о том, что в вирте делает сам компьютерный гений.

– А ты, Франц, почему ты не останешься в вирте насовсем? Ты же хочешь этого.

– Я, Коста, боюсь пропустить самое интересное. Мне кажется, оно вот-вот наступит. Возможно, когда закончится история с Пророком, я уйду в вирт. Мне давно пора.

Франц вздохнул. Ему давно пора, это правда. И, видит бог, он заслужил покой. Парадокс в том, что Францу был не нужен покой. И больше всего на свете он ненавидел свою немощь, свое чудовищное тело, когда-то сильное и красивое. Он терпел Косту, видел его жгучую ненависть, удивлялся ей. Но альтернативы не было. Их странная противоестественная дружба была удивительно стойкой.

– Мне сегодня кажется, что Винс гораздо больше нас с тобой знал об Ордене. Жаль, что так вышло… Слишком рано. А с этим хантером история гораздо более странная, чем ты думаешь. Его браслет никто не блокировал. Я все проверил. Его браслет просто перестал работать. Представления не имею, как можно было выжечь девяносто процентов его функционала и сохранить связь. Для чего?

– Думаешь, это тоже сделал Пророк?

Франц пожал плечами. Вышло это так, словно колыхнулось его огромное тело и диван заодно.

Все они, боги нового времени, уже давно называли Искусственный интеллект, Искин, Орденом. Один только Франц уже тридцать лет говорил «Искин». Так он назвал свое детище когда-то, взломав и объединив вычислительные центры трех крупнейших мировых разработчиков.

– Уверен. Искин впервые за долгие годы снова ищет и не находит причины. Я бы сказал, что он в замешательстве. Хантер – первый человек вне системы. И Орден не может решить, что с ним делать. Убить или беречь. И при этом Орден, кажется, не может удержать его в фокусе внимания. Как будто наш хантер соскользнул в параллельное измерение. Он вроде бы здесь. Для нас с собой он однозначно здесь. Мы не видим его особенностей. А для Искина мистер Портер неожиданно стал мнимой единицей, учитывать которую практически невозможно.

Франц с улыбкой, едва заметной на его круглом лице, наблюдал за Костой. Коста думает, что никто не знает о его договоре с Орденом. Никто, кроме Франца. Орден не в состоянии утаить от Франца свои отношения с Костой. Орден предложил Косте вирт. В обмен на небольшую услугу. И Коста, непреклонный и ненавидящий все на свете, пошел на сделку. Потому что в его виртуальной вселенной Орден создал модель Лоры. Абсолютную ее копию. Франц тайком наблюдал за Костой и виртуальной Лорой, поражаясь, насколько сложной может быть модель реального человека. Орден скопировал не только ее внешность, голос, манеру поведения. Нет, он настолько глубоко воспроизвел Лору, что Лора в вирте и Лора в реальности стали неразличимы. И виртуальная Лора, так же как реальная, игнорировала Косту. Всякий раз по-разному. Она унижала его. Примерно так же, как реальная Лора унижала реального Косту. Почему Искин не сделал ее более покладистой? Почему не сделал ее влюбленной в Косту? Наверное, Искин знал Косту лучше, чем Коста знал себя. Поэтому Коста залип в вирте. Попал в паутину Искина и уже не выпутается. И еще. Франц знал, что пообещал Коста Ордену. Знал о предательстве.

## 09. Там, где обитают бесы

Портер и Лора Геккель вышли на улицу через узкую железную дверь, неприметную на фоне огромных запертых грузовых ворот. Наверное, сюда когда-то въезжали грузовики, но с тех пор прошли многие годы.

На город обрушился шторм, и Портеру казалось, что они очутились в самом центре бури. Ветер тянул по земле кусок скрежетавшего металла. Похоже, где-то сорвал крышу и теперь не знал, что с ней делать. Кривой и черный, как больной зуб, железный лист царапал тротуар. Вдали над океаном полыхнуло. Молнии перечеркивали небо. Гром хрипел и клокотал. Город терпел, вцепившись каменными корнями в край материка. Портер ухватился за решетку ограждения. Ветер так рванул, что он почти упал на землю. Лора прижалась к нему, держась за его новый рабочий комбинезон обеими руками. Элекар Лоры стоял за оградой, и они медленно шли к нему, пригибаясь от ветра. Снова почти над головами их ухнул гром. Удары его смешивались с воем ветра. Рядом треснул высокий платан. Портер увидел, как его ствол согнулся и сломался словно игрушка Дерево упало на железную ограду, окружавшую территорию бывших складов. Одна из секций ограды вывалилась. Стихия неистовствовала, и Портер испугался, что сейчас ветром снесет всю ограду и двух уцепившихся за нее людей. А потом их потащит, как тот кусок крыши, со скрежетом по тротуару, ломая и кружа по безлюдным улицам. Мать бурь осматривала город. И он ей не нравился. Наконец, Портер и Лора добрались до элекара. Дверь за ними мягко задвинулась, отсекая рев ветра. Внутри элекара было тепло, уютно горела оранжевая подсветка панели приборов. Каплевидная форма и прочное тонированное стекло пока успешно противостояли ветру.

– Вам совсем не обязательно ехать со мной, мисс Геккель. Только до информатория Ордена. Дальше я справлюсь.

– Я уже еду с вами, Портер. Я знаю, что будет дальше. Мне хочется посмотреть, как вы справитесь. И, возможно, вам потребуется моя помощь. Хотя мне уже порядком надоело смотреть, как вы бьетесь лбом о стену и не видите ее.

Портер пожал плечами. За два дня он успел привыкнуть к присутствию в своей жизни этой странной женщины. С ней по-прежнему вопросов было гораздо больше, чем ответов. Вернее сказать, вопросы вокруг нее росли в геометрической прогрессии. А ответов не было совсем. Ему нравилась ее смелость. Он никогда не встречал таких. Была раньше точка зрения, что чипы, блокирующие агрессию в поведении человека, убивают заодно другие важные свойства. В том числе смелость, независимость, умение принимать быстрые и нестандартные решения. Была даже группа политиков и ученых – противников чипирования, которые утверждали, что чип станет концом человека как вида. Исчезнет агрессивность, а за ней и все важнейшие условия естественного отбора. Что, в свою очередь, приведет к вырождению и исчезновению вида homo sapiens. «Вся теория эволюции, – говорили они, – об этом». Им возражали, что ядерные удары, эпидемии и голод уничтожат цивилизацию гораздо быстрее. Спустя несколько месяцев дискуссии остались позади. И политики, и врачи, и ученые выстроились в очередь к зиккуратам Ордена. Потому что вместе с имплантированным чипом Орден гарантировал все. Еду, одежду, энергию и здоровье. И ничего не просил взамен. Сорок лет назад чипирование охватило всю территорию страны. Вместе с чипами пришли универсальные синтезаторы, решившие все прочие проблемы. Люди перестали охотиться на людей. Спустя несколько месяцев почти полностью исчезли преступность, наркомания, болезни. Экономика и политика стали частью истории, которую по инерции преподавали в редких сохранившихся школах. Социальное неравенство закончилось вместе с экономикой. Политика в считанные месяцы превратилась в атавизм. Орден стал всем. Теперь новорожденный младенец получал имплантат-чип нового поколения в первые секунды жизни. Впечатывание в ДНК – так называли это образованные люди. Пока еще оставались образованные люди.

Интересно, какими были эти улицы лет пятьдесят назад? До войны. Заполненный людьми город бурлил. Его называли центром мира, и здесь жили двенадцать миллионов человек. По данным Ордена сейчас население всей планеты не превышало десяти миллионов. А в городе жили чуть больше десяти тысяч активных жителей и раз в десять больше «виртуальных пустышек» – тех, кто полностью погрузился в вирт. Пустышек Портер не понимал. Уж лучше Секта Уставших и осознанный конец. Много раз видел он истощенных и неподвижных людей, вросших в вирт. Грязные, зловонные и беспомощные существа, мозг которых паразитирует в бесконечном виртуальном пространстве. Говорят, что пустышки счастливы. Говорят. Мать Портера ушла в вирт, когда ему было десять.

Информаторий Ордена – единственное здание, построенное после войны. Оно постоянно разрастается, словно огромный серый муравейник. Вверх, и вниз, в стороны. Словно гигантская раковая опухоль в центре города. Зиккурат Ордена сминает окрестные кварталы, пожирает их и возносится все выше. Гигантская ступенчатая пирамидальная конструкция из бетона в окружении ветшающих стеклянных фасадов и обломков небоскребов. Вне времени. Вне энтропии. Портер бывал здесь много раз. Информаторий подавлял человека своей безликой слепой мощью. Заставлял его чувствовать себя насекомым. Медленным, маленьким, смертным. Каждый раз, когда Портер приходил сюда, он заходил с трепетом, а выходил с облегчением. Уже двадцать лет он был охотником. Именно здесь он сменил детский гражданский браслет-коммуникатор на служебный.

Элекар остановился у самого входа. Слабое освещение – линии красного холодного огня по краю широких мокрых ступеней. Слабое багровое свечение внутри гигантской арки, в которой расположен вход в здание. Дождь все лил, порывы ветра делали его вездесущим, сбивали с ног, хлестали по лицу Портера ледяным крошевом дождя. Скользя по мокрым ступеням, Портер добежал до портала. Дверь перед ним не открылась. Для доступа в информаторий требуется идентификатор. Будь у Портера имплантированный чип, браслет ему не понадобился бы. Но Портер не имел чипа. Организм не принял. Несмотря на все его желание в детстве и юности. У Портера был только браслет. Неснимаемый браслет – это вариант идентификации для таких, как он. Собственно, и хантером Портер стал только из-за этого. Он был человеком без чипа. Его агрессия не подавлялась умными алгоритмами Ордена. У таких, как он, было только две дороги: хантер или бес. Человек на службе Ордена или человек вне общества, которому недоступны никакие преимущества нового мира: бесплатная еда, одежда, медицина и энергия. Выбор небогат.

– Простите. Мы не можем вас идентифицировать. Информаторий недоступен для вас. Покиньте территорию информатория, пожалуйста.

Аналогичная красная надпись на экране, справа от дверей, дублировала вежливый женский голос. Объяснения Портера выслушать некому, однако он все равно назвал себя, коротко описал, что с ним произошло, и попросил срочной встречи со своим куратором. Никакой реакции. Доступ закрыт. Портер видел три камеры, три рабочих камеры, фиксирующих вход в информаторий с разных сторон. Он хорошо представлял себе ракурсы и углы обзоров. Он знал, что его увидели и услышали.

Постояв у закрытых дверей, он вернулся в элекар. Замерзший и хмурый. Он принес с собой дождь и порыв ледяного ветра. Он действительно рассчитывал, что все сейчас закончится, и ему вернут его прежнюю жизнь. Почему нет? Он сделал все, что от него требовалось. Он был исполнительным, ему можно было доверить сложное дело.

Лора смотрела на него и думала, что она ошиблась. Этот человек ничего не стоит. Зря она связывает с ним свои планы и надежды. Это пустышка. Затупившийся инструмент, который Орден просто выбросил. Вот это и странно, это тревожило Лору. Она не замечала за Орденом такой нарочитой, показательной жестокости или расточительности. Почему Орден отключил браслет Портера, почему не выдал ему новый взамен испорченного? И Орден ли это сделал? Вопросы, вопросы, вопросы. У Лоры очень много вопросов. И совсем нет ответов. Винсент бы уже предложил план действий, Франц наверняка выяснил что-то, но не скажет Лоре. Оставался только Дягилев, ночью они должны встретиться в церкви. Привезти Портера к нему и убедиться, что зря с ним возилась? Да, он спас ей жизнь. Но Лора не чувствовала никакой благодарности к нему. Она терпеть не могла бессилия и покорности. Она не переносила слабости. Если Портер окажется слаб… Лоре уже сейчас хотелось вышвырнуть его как бродячую собаку. Хотя, может быть, это представление подготовлено специально для нее? Франц вполне способен сговориться с Орденом, несмотря на все их взаимные клятвы. А уж Орден точно мог пересмотреть любые свои договоренности с Лорой. Они хотят указать ей ее место, а она не поняла? Ладно, черт с ними, с этими вопросами. Лора никогда не была сильна в аналитике. Интуиция – вот ее ответ.

– Вас списали, Портер. Теперь вы вне системы, вне закона. Вы еще не понимаете, что это значит. Но скоро поймете.

Портер нахмурился. Ей хотелось отхлестать его по щекам, чтобы он начал думать. Ей хотелось врезать ему так, чтобы он пришел в себя.

– Мисс Геккель, можете довезти меня до дома? И там мы с вами простимся.

– Конечно, хантер.

Она сдержалась. Она выбросит этого жалкого человека в том месте, которое он считает своим домом. И забудет о нем.

На этом их история должна быть закончена. Лора ненавидит тех, кто готов терпеть унижение. Коста был из таких, и Лоре доставляло жгучую радость издеваться над ним. Наверное, только поэтому она когда-то переспала с Дягилевым, прямо на глазах Косты. Чтобы он сходил с ума от ревности. Портер такой же. Нужно вышвырнуть его под дождь…

Теплая тишина в элекаре была недолгой и не успокоила Портера. Они подъехали к его дому. Дождь превратился в ливень. Штормовой ветер гнал над землей настоящие волны ледяной воды и швырял прямо в лицо Портеру. Попытка открыть дверь в подъезд. Неудачно. Электронный замок заблокирован. Портер побежал к дальней стороне дома, выходящей к парку. Там по пожарной лестнице они с Лорой спрыгнули на землю всего сутки назад. Портер несколько раз подпрыгнул, стараясь дотянуться кончиками пальцев до нижнего края лестницы. Слишком высоко. Лора смотрела на него с брезгливым отвращением. И, наверное, он почувствовал ее взгляд. Оглянулся к ней и махнул рукой.

Подъехал элекар. Лора поставила машину под лестницу, Портер вскарабкался на крышу элекара. Прыгать не пришлось, но ветер сбивал с ног. Портер вцепился в ржавые прутья лестницы и вполз на третий этаж через окно, которое вчера оставил приоткрытым. Он прошел путем своего бегства, вспоминая выстрелы, грохот разбитого стекла. Электронный замок двери в его квартиру был заблокирован. Портер прошел через соседнюю пустую квартиру и, оттолкнув шкаф, вошел к себе. Все, что не закончили взломщики, довершил шторм. Как мало времени потребовалось, чтобы уничтожить его жизнь. Ни один из его электронных помощников не ответил на команды. Без браслета-коммуникатора Портер был глухим и немым в этом мире. Свет не включился. Портер смыл ржавчину с грязных рук холодной водой – горячая вода тоже была заблокирована электроникой. Но он хотя бы смог переодеться. Привычные черные походные брюки с карманами на бедрах, толстый свитер, высокие ботинки, черное непромокаемое пальто с глубокими карманами и капюшоном. Сбросив униформу техников, рабочих муравьев Ордена, он почувствовал себя увереннее. Он – хантер. Оказывается, это имело для него значение. Теперь, став для Ордена пустым местом, он как будто снова превратился в ребенка. Мир не слышит его, не знает о его существовании. «Я – хантер», – Портер произнес это вслух. Повторил еще раз. Громко. И закричал на кофейную машину: «Сделай мне кофе, проклятая железяка! Я хочу получить свой кофе!». Внутри кофейной машины что-то щелкнуло. Загорелся диод активности, и секунду спустя кофе тонкой струей полился на пол. Портер бросился к посудной полке и подставил первую попавшуюся чашку. Кофемашина щелкнула и отключилась. У Портера был кофе. Горячий, крепкий и чуть более сладкий, чем обычно. Портер накричал на душевую кабину, на синтезатор и даже на сушилку для одежды, надеясь, что чудо снова случится, техника узнает его голос и включится, как кофемашина. Филипп Марлоу, наблюдавший за Портером из глубины его прошлой жизни, пожевал фильтр сигареты и заметил: «Некоторые понимают только заряженный револьвер. Но я не уверен, что с холодильником это сработает…»

Портер усмехнулся. Ладно, он заставит их вернуть его жизнь. Кто были эти всемогущие «они», и как они это сделают, Портер не знал. Неважно, как. Он найдет способ справиться со всем этим. Мысль об оружии он долго гнал от себя, но сейчас, увидев следы пуль, вспомнил грохот выстрелов. Подошел к своей коллекции винила, бережно снял стопку бумажных конвертов с верхней полки и достал картонную коробку. В ней, в промасленной тряпке, лежал черный револьвер. Громоздкий и тяжелый, он всегда нравился Портеру своей однозначностью, завораживал грубыми линиями и силой. Портер несколько раз стрелял, пробуя его после покупки. Не потому что сомневался в револьвере, а чтобы почувствовать в руках настоящее оружие. Как у Филиппа Марлоу. Впервые увидев револьвер, Портер понял, что это ему подходит. Старик-китаец продал его Портеру «совершенно нелегально и с опасностью для собственной репутации», что, разумеется, было чушью. Никаких ограничений на продажу чего бы то ни было просто не существовало, как и организаций, которые могли бы следить за соблюдением ограничений. Эпоха чипованного мира не нуждается в ограничениях. Шутил китаец или просто жил внутри своих довоенных воспоминаний, Портер не знал. Китаец был чипирован. Как все вокруг. Он даже не мог толком прикоснуться к оружию, его тошнило от этого, просто выворачивало наизнанку. Но Портер спокойно взял револьвер в руки. Зарядил и попробовал вращать барабан. Потом медленно разрядил, глядя, как морщится и отворачивается китаец.