Андрей Медой
Послесловие

День начинался как любой другой – неспешный, размытый, словно акварельный рисунок, оставленный под дождём. Солнце поднималось над городом лениво, будто нехотя, окрашивая стены домов в бледно-золотистый оттенок. Воздух был тёплым, пропитанным ароматом свежескошенной травы и бодрящим утренним кофе.

На улице жизнь текла в своём обычном, неизменном ритме. В соседнем дворе двое детей гоняли мяч, их голоса – звонкие, беззаботные – то взлетали вверх, то затихали, когда мяч укатывался под куст. Старушка из третьего подъезда, как всегда в это время, вышла покормить голубей, и те уже кружили вокруг её ног, шумно хлопая крыльями. Где-то зазвонил велосипедный звонок, кто-то крикнул: «Посторонись!» – и тут же рассмеялся. Мир жил. Дышал. Двигался вперёд.

А в одной из квартир, на четвёртом этаже старого кирпичного дома, время вдруг остановилось. Там, за потускневшим окном с чуть приоткрытой форточкой, воздух был неподвижным, словно застывшим между вдохом и выдохом. Лёгкая занавеска, годами выцветавшая на солнце, едва колыхалась, пропуская внутрь полосы света. Они ложились на пол, на пыльный ковёр, на стопку книг у дивана, на чашку с недопитым чаем – последний след утра, которое так и не успело стать днём. И только потом эти полосы света упали на лицо, на котором не осталось ни напряжения, ни боли, только странное, едва уловимое выражение – то ли удивление, то ли тихое узнавание. Возможно, в последний миг перед тем, как сознание погасло, этот обычный человек увидел что-то необычное. Или просто смирился. Так уходят неприметные жизни – без фанфар, без свидетелей. Просто тишина. Просто пустота. Просто глаза, что уже не щурятся от света, падающего на них.

В тот самый миг, когда последний вздох покинул тело, душа оторвалась от него, как пух от одуванчика. Она замерла в воздухе, не понимая, куда теперь девать эту свободу. Душа медленно поднялась, лёгкая и неуловимая, будто дымка от погасшей свечи. Внизу осталось то, что когда-то было её домом – бренная оболочка, теперь лишь тень прежнего живого тепла.

Тело лежало неподвижно, знакомое и в то же время чужое: запавшие щёки, приоткрытые губы, седые пряди на подушке. На миг в ней шевельнулось что-то вроде удивления – как так? Ведь это было её лицо, её руки. Или уже нет? Но мысль растаяла, не успев оформиться. Интерес к опустевшей оболочке угас так же быстро, как и сам взгляд, ещё недавно отражавший мир. Теперь это была просто форма – бледная, безжизненная, больше не нужная. Её время здесь истекло. И это было так же естественно, как тихий закат за окном на исходе дня.

Теперь всё, что раньше казалось важным – недописанные письма, невыплаченные счета, обиды, которые носили в себе годами, – было просто пылью, оставшейся в той комнате, на том столе, в той жизни. Ни тревоги, ни сожалений, только лёгкость, будто с неё сняли тяжелый плащ, о котором она уже и забыла.

И вдруг – щелчок. Не звук, а скорее ощущение, будто что-то переключилось внутри. Пространство квартиры дрогнуло, и стены стали прозрачными, как тонкий лёд. Она увидела больше – не только вещи, но и отпечатки себя, оставленные здесь за годы. Там, у окна, – её молодая версия, смеётся, разглядывая первые снежинки сезона. В углу – она же, но уже постаревшая, сжимает в руках телефон и молча слушает чьи-то последние слова. На диване – тень от её тела, вдавленная в ткань, будто кто-то только что встал. Это была не просто квартира. Это был архив. Каждый потертый угол, каждая трещинка в потолке, даже пятно от пролитого кофе на столе – всё это страницы памяти.

И тут она осознала: это не "всё". Где-то за пределами комнаты, за границей этого скопления воспоминаний, ждало что-то ещё. Что-то, что не умещалось в пыльных углах и старых фотографиях.

Вдруг откуда-то с полки донесся звук – тонкий, дребезжащий, будто кто-то едва коснулся губами глиняного свистка. Память начала становиться осязаемой. Зазвенел детский смех – её собственный, давно забытый, чистый, как родниковая вода. И деревня, в которой она родилась возникла перед ней, но не как картинка, а как целый мир: низкие покосившиеся заборы, запах печного дыма, петухи, кричащие на рассвете. Бабушка, чьи руки пахнут ржаным хлебом и травами, машет ей с крыльца. Мальчишки с разбитыми коленками бегут к реке, а она – маленькая, босая, с растрёпанными волосами – пытается догнать их, чувствуя, как горячий песок обжигает ступни. Это были не просто воспоминание. Это была дверь.

И в этот момент стены квартиры окончательно потеряли очертания, растворяясь, как утренний туман. Пол перестал быть твёрдым, и она почувствовала, как её тянет вперёд – не в пространстве, а во времени.

Деревня приближалась, становилась реальнее, чем комната, чем тело на диване, чем вся её прошлая жизнь. Она увидела тропинку, ведущую к старому дубу на краю оврага – тому самому, под которым когда-то закапывала «секретики»: цветные стёклышки, пуговицы, перья. Увидела себя, сидящую на его корнях, счастливую без всяких причин просто потому, что мир огромен, а она – его часть. И тогда она поняла: это не побег. Это возвращение домой.

Свистулька смолкла. Деревня исчезла. Но ощущение осталось – лёгкое, как шепот листвы, и такое же настоящее. А за окном, в мире живых, день шёл своим чередом. Солнце поднялось выше, дети перестали играть в мяч, старушка ушла с лавочки, унося с собой крошки хлеба. В квартире на четвёртом этаже свет всё так же падал на лицо, которое больше не чувствовало его тепла.

Душа скользнула к окну, и в её глубинах мелькнула мысль: «Неужели это всё?» Но тут, словно отвечая на невысказанный вопрос, в комнату распахнув собой форточку ворвался тёплый летний ветерок. Он подхватил душу и легко, почти невесомо, унёс её прочь, на улицу. Где подобно листу, оторвавшемуся от ветки, душа кружась в спиральном танце, плавно опускаясь вниз.

Едва коснувшись земли, она замерла на мгновение – неуверенная, колеблющаяся. Но тут тень проходящей мимо девушки скользнула по ней, лёгкая, как шёпот. И вдруг, будто подхваченная тайным ветром, потянулась следом. Мгновение – и душа, словно проворный лучик света, взметнулась вверх, прильнула к спине девушки и притихла, будто нашла, наконец, своё место.

Молодая девушка торопливо шла по тротуару, и душа ощущала каждый её шаг – лёгкий, но нервный, будто она мысленно уже бежала вперёд. Это была Анна, лет двадцати пяти, с рыжими кудрями, которые, несмотря на небрежный пучок, упрямо рассыпались по плечам, словно живые. Её цветастое платье слегка мялось на ветру, а потрёпанные кеды отбивали чёткий ритм: опаздываешь, опаздываешь, опаздываешь.

Она работала флористом в крошечной лавке неподалёку, и сейчас в её голове крутились тревожные мысли: экзотические цветы к обеду, капризная клиентка, переписавшая заказ уже три раза, и горькое сожаление о недопитом утреннем кофе. Душа ловила её эмоции – лёгкое раздражение, усталость, приглушённую адреналином спешки, и где-то глубоко – смутное предчувствие, что сегодняшний день принесёт что-то неожиданное.

Запахи Анны окутывали душу: цветочный парфюм и едва уловимый шлейф корицы от булочной, мимо которой она пробежала.

Девушка резко свернула за угол и замерла на краю проезжей части. Перед ней тянулась оживлённая улица, где такси и грузовики нетерпеливо сигналили в утренних пробках. Дождавшись зелёного сигнала светофора, она ступила на зебру, ускоряя шаг, когда какой-то внедорожник начал поворачивать прямо на неё.

Перебежав дорогу, она оказалась перед чугунной оградой сквера. Это был неброский городской уголок – несколько кривых скамеек, петляющая асфальтовая дорожка и клумбы с выгоревшими на солнце петуниями. Анна толкнула калитку, которая жалобно скрипнула, будто протестуя против её спешки.

Духота продолжала обволакивать. Ветер, если его можно было так назвать, лишь перегонял с места на место раскалённый воздух, не принося облегчения. Даже тень от редких деревьев казалась обманчивой – она не спасала от зноя, а лишь подчёркивала его, как насмешка. Где-то за спиной бубнили старики, их голоса сливались с гулом машин за оградой, а под ногами, в пожелтевшей траве, трещали кузнечики – словно торопили, подгоняли.

Анна шла быстро, почти не глядя по сторонам. Её кеды шлёпали по асфальту, а рыжие кудри, выбившиеся из пучка, прилипли ко лбу от испарины. Душа, прижавшаяся к её плечу, чувствовала, как в груди Анны учащённо стучит сердце – не столько от быстрой ходьбы, сколько от этого вечного ощущения "я везде опаздываю".

На середине сквера дорожка делала резкий поворот. Здесь стоял единственный уцелевший фонарь с круглым матовым плафоном – днём он выглядел ненужным и забытым. Девушка автоматически свернула за угол и сквер остался позади.

Анна вышла на шумную улицу, где у автобусной остановки толпились люди. Она даже не замедлила шаг – её маршрут лежал дальше, – но душа вдруг ощутила рывок. Будто невидимая нить натянулась и оборвалась. В метре от Анны, чуть в стороне, стоял пожилой мужчина – немного сутулый, в помятом пиджаке, явно не по размеру, и в брюках, которые, кажется, помнили ещё советскую эпоху. На голове у него была кепка, низко надвинутая на глаза, которые были прикованы к подкатывающему автобусу №17.

Душа, оторвавшись от Анны, на миг затерялась в воздухе – тёплом, пропитанном выхлопными газами и запахом асфальта. Люди спешили мимо, не замечая её, пока она не почувствовала тяжёлое, глухое биение сердца. Это был Иван Петрович. Он стоял в стороне от толпы, сутулясь под грузом своего потрёпанного портфеля, и смотрел на подъезжающий автобус. Его лицо, изрезанное морщинами, не выражало ничего, кроме привычной усталости. Кепка, надвинутая на лоб, скрывала глаза, но душа видела – в них не было надежды, только привычная покорность и где-то глубоко – невысказанная злость.

"Опять этот гроб на колёсах…" – пробормотал он, когда автобус, скрипя тормозами, остановился перед ним. Внутри было душно, пахло бензином и потом. Иван Петрович тяжело вздохнул, словно собираясь с силами, и шагнул внутрь, где опустился на сиденье у окна. Душа влетела в автобус следуя за ним.

За окном поплыл город, но Иван Петрович его не видел. Его узловатые пальцы, жёлтые от табака, сжали ручку портфеля так крепко, что побелели костяшки. В голове всплыли цифры из вчерашнего похода в магазин. Хлеб – 50 рублей. Молоко – 80. Говядина – как золото. Он сжал зубы. Пенсии не хватало даже на самое необходимое. А ведь раньше… На секунду перед глазами встал заводской цех, 1985 год. Он в синей робе, вокруг – смех, чай в железных кружках, ощущение, что он – часть чего-то большого. Потом – 1993-й. Завод закрыли. Он стоит у проходной с другими, все курят, не веря, что "это конец".

Взгляд его скользнул по студенту в наушниках. "Сидит, в телефоне тыкает. Настоящей работы в жизни не видел", – подумал Иван Петрович. В груди закипела знакомая злость – но тут же погасла. Уже не было сил даже злиться по-настоящему.

Его рука непроизвольно потянулась к внутреннему карману пиджака, где лежала потрёпанная фотография. Женщина лет сорока, в платочке, строгая. Кто она? Жена? Сестра? Та, что когда-то приносила ему пирожки, пока он не напился и не обозвал её "старой дурой"? Он так и не решился достать фото.

Мысли вернулись к обыденности. Завтра – в поликлинику. Давление скачет, ноги отекают. Очередь, врачихи молодые, только в компы тыкают… Он закрыл глаза. Хотелось, чтобы автобус ехал вечно.

Но автобус резко затормозил. Иван Петрович вздрогнул, словно его разбудили. Это была его остановка. Он поднялся, кряхтя, и, прижимая портфель к груди, заковылял к выходу. Душа на мгновение задержалась, глядя ему вслед. Ещё один человек, ещё одна жизнь – неприметная, забытая, но всё ещё идущая вперёд. А потом двери закрылись и автобус поехал дальше. Иван Петрович же, так и не обернувшись, побрёл по своим делам – в магазин, в пустую квартиру. Один. Как всегда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.