Елена Евгеньевна Щербакова
Самокаты в снегу

© Е. Щербакова, текст, 2025

© Издательство «Четыре», 2025

Маска

Поздно ночью Маска подошёл к окну и печально посмотрел на ночной город. Лампочки и фонари давно не горели на улице ни ранним утром, ни вечером. Освещалось только футбольное поле одним прожектором, оставлявшим в центре яркий круг.

– Я, наверно, и сейчас, как марионетка, встал и печально посмотрел в окно, в котором ещё с детства провожал закаты. Значит, и моё «последнее место», к которому я так привык с раннего возраста, уже не огорчает никого. Седой, мой одноклассник, сказал бы, что какая-то плодожорка интеллекта давно натёрла в мозгах мозоли. А Машинист сказал бы: зачем работать мозгами, ведь он давно на детском грузовике по своей квартире ездит… Это всё из-за детей, которых ни у меня, ни у Седого, ни у Машиниста нет, но их давно кормим.

Маска опустился на стульчик и тяжело вздохнул, ему представилась тучная тётя, которая снова придёт к нему на кухню и будет там на него кричать. Прежде, в детстве, возле дома была площадка с вешалками для белья, и там он вместе с Седым и Машинистом разбивал коленки, играя в волейбол. А потом расковыривал коросты, а медсестра ругалась: «Не дети, Освенцим! Их лечить невозможно!»

Маска лёг спать. Только рано утром в дверь резко позвонили. Маска поморщился, сощурил глаза:

– Кто, чёрт?

– Я, Машинист.

– Да что ты?

– Не слышишь?

Машинист показал на улицу, где гремел белый мусорный самосвал. Маска заткнул нос.

– Как несёт! Не могу я.

– Это я не могу печатать календари и зарабатывать на детском питании, выдавать зарплату из своего кармана. Угробил три машины, всмятку. Передай Седому, не мне на Луне стихи читать, я опять втяпаюсь.

– Понимаю, – покачал головой Маска. – Бомж, и тот чувствует себя достойнее. Не хватало заразу подхватить.

– Сделай что-нибудь, Маска. А то улыбаешься как китаец, когда плакать хочется. Я сказал бы…

– Вот видишь, – Маска протянул микрофон. – Вот с чем я работаю, настоящий нацизм, а ты о детском питании.

– Чего тут спорить? Китайцы в космос капсулу с вирусом запустили. Конец света!!! И что скажет Седой: смотри на дрессированного попугайчика или на собаку за рулём, в глазок всё видно?

– Он уже сказал, мир сошёл с ума и теперь болеет. Вот что сказал Седой. А не тётя-каракатица, что пролила подливку в столовой, и там поругались.

Белый мусорный самосвал во дворе закрыл кузов, и Машинист спустился вниз. Маска повернулся, как марионетка, достал капсулу и ввёл себе иглу в вену.

– Нужно оставаться на своём месте – вот что такое химия. А не мир, что исчезает, как шагреневая кожа. Когда пройдёт неразбериха с вирусом, он будет выглядеть совсем другим.

– Однако, ты, Маска, всё равно такой как есть, – незаметно из соседней комнаты вышел Седой.

– Смотри, у тебя перхоть, – засмеялся Маска, – возьми машинку, сбрей затылок, он седой.

– Ты шутишь. Знаешь, что я такой с детства. И это не парик.

– Это всё, на что способен твой мозг? Не больше, чем у Машиниста.

– Осторожно. Ведь вирус и там уже спит, ты не буди. И будем с миром.

– С миром?! – воскликнул Маска. – А это ты видел?

Маска достал пистолет-термометр, щёлкнул им в лоб Седому:

– Вот твоя температура!

Потом Маска разрезал полиэтиленовую бутылку и стал дышать в неё как в респиратор:

– Вот остужающее.

– Ты психуешь, Маска.

– Ах так! Я ем горошек. У-у-у-у. И теперь соблюдай дистанцию. Сейчас Машинист свой самосвал хотел в моём коридоре поставить.

– Маска, что за психоз? Это детская сцена. Замолчи, замолчи. Дыши в подушку.

– Не могу я так просто сидеть, лежать. Я заболею. Через час у меня поднимется температура. Вирус проникает во всё. М-м-м, целую тебя, напишу тебе оду, поставлю тебе памятник. Это не новация. А поиск ушедшего потерянного времени, забытой секунды, там, где оступились я и ты, и уже нет той дороги.

– Может, тебе напомнить об африканском танце или о зомби от ядовитого растения? Не заставишь меня курить тростник. Я серьёзно. Будь вежлив. Не тыкай мне вслед, соблюдай дистанцию, мы совсем чужие люди.

– Да, да, – засмеялся Маска. – И Машинист поставит в твоём коридоре танк и станет буксовать. Тебе плохо, Седой. А я ничего не знаю.

– Мне было плохо от кредитов. А сейчас другая напасть – коронавирус и мошенники, что зарабатывают на нём. Лечить – дело медиков. COVID-19 – так называется эпидемия. Ведь умирают каждый день во всём мире, закрыли церкви, школы. И ковидиоты выстроились за каждой дверью и не дают пройти – вот страшно, вот отчего давление, вот отчего температура. Это не корица, не куркума, чего нет для поправки.

Маска зажал свой рот руками, ушёл к себе в комнату, снял маску и закрыл глаза. Теперь в его воображении стояли верба, потом цветущая вишня, мамино душистое мыло и ягодный кисель.

Алая зорька

Внезапная рвота, понос, удушение, кашель и жар заставили мою соседку вызвать мне врача. Он измерил мне давление, посоветовал пить лекарства от него и бальзам на горных травах и ушёл. К счастью, в доме оказались лекарства. Через три дня жар прошёл. Я встал с постели, пошёл в аптеку за бальзамом из горных крымских трав и узнал, что в стране объявлена эпидемия коронавируса. Многие офисы и банки закрывались в связи с режимом повышенной готовности, и был объявлен карантин. Хорошо, что нужный бальзам и куркуму для чая мне удалось приобрести заранее, – так размышлял Сергей Поспелов дома за чаем, слушая иногда сводки новостей по радио и по телевизору. Сергей всем сердцем желал, чтобы медики поскорей нашли сыворотку против коронавируса, и радовался, что судьба не сулила ему болезнь, ещё не изученную врачами. Эпидемия, которой дали название СOVID-19, поразила многие страны мира и представлялась уничтожительным монстром или, чего хуже, началом войны. Особенно, пострадали Таиланд и Испания, где умирали в огромном количестве и церкви были завалены гробами, которые не успевали хоронить. Сергей боялся, что вирус может развиваться скрытно и повторно. Во всяком случае, то, что он пережил недавно, было похоже на приступ с горечью во рту, удушьем и сдавливанием грудной клетки, и он не хотел повторения. Он сидел дома, перестал беспокоиться по всяким мелочам, как было прежде, и пил успокаивающий чай с бальзамом.

Главное, соблюдать установленный режим и правила безопасности: находиться дома. А если и выходить на улицу по крайней необходимости, то в маске, и соблюдать дистанцию. А потом, вернувшись домой, мыть руки, глаза и нос хозяйственным мылом. Некоторые поняли, что этот режим похож на домашний арест, и стали паниковать, другие утешали себя, что карантин – это такой отдых с пользой.

Сергей пересмотрел свои планы, решив, что полностью расслабляться нельзя, тем более бросать свои дела на самотёк. От плохих мыслей лучше не становилось, и он пытался шутить, сохранять присутствие духа, и подводил итоги прошедшим годам труда дома, на даче и в офисе.

– Главное, я дома, вспоминаю своих друзей, привожу себя в порядок и больше не суечусь, как прежде. Дела сами образуются. Как говорил мой дед, работа не волк, в лес не убежит.

Однажды Сергей увидел в сводках, что коронавирус передаётся от кошек, которые перенесли его в скрытой форме. И он стал пугаться своего кота Мурлика, не болен ли он. Каждый день в СМИ передавали о всё новых заболевших и умерших от коронавируса, о симптомах болезни, о соблюдении режима. Хотя Сергей с виду был спокоен и хладнокровен, однако тревожился, что многие россияне прилетают заражённые из-за рубежа, некоторые ждут разрешения на выезд, чтобы вернуться обратно на родину, ведь по распоряжению правительства граница была перекрыта и многие рейсы в аэропорту отменены. Единственная связь с внешним миром – это телефон и Интернет.

Вскоре позвонила двоюродная сестра Ольга, рассказывая о недавней поездке в Таиланд. Сергей не знал, что ей ответить. Он так разволновался, ведь совсем недавно в Россию прилетел самолёт из Таиланда с заражёнными пассажирами, которых отправили в больницы.

Сергей взял смартфон, и на экране высветилось выступление Платошкина, который высказывался о возможном провале посевного сезона из-за возникшей эпидемии в апреле, в результате чего может быть неурожай и начаться голод в стране. В Интернете на экране показали солдат в масках на полях, построенных для тренировок и вспомогательных работ.

Печальная весть о заболевшем коронавирусной инфекцией известного певца Л. Лещенко, прилетевшего из США, и певца И. Николаева, которые лечились совсем рядом от района, где живёт Сергей, в больнице в Коммунарке, о заболевших врачах и патрульных, которые обязаны были пройти тест КТ, настораживала больше, чем шокирующие жестокости мира и гипотезы, которые давно перестали удивлять в эфире.

Несмотря ни на что Сергей пытался сохранять спокойствие, занимался уборкой квартиры, почистил пастой ГОИ домашнюю медь и латунь, подсвечники, статуэтки, чинил пришедшие в негодность вещи, а по вечерам ходил кругами по комнате и делал приседания.

Дома Сергею казалось, что беда далеко, за непроницаемой дверью. Но стоило ему на время по нужным делам выйти на улицу, в магазин, то реальная картина происходящего резко менялась. Точно мир стал, как раздвоенное яйцо.

В экране телевизора мелькали сводки об экстремальном поведении нарушителей режима, о взрывах в центре Москвы, и какая-то печаль ставила на лицо Сергея печать неудач и потерянного счастья.

Сергей, как и многие другие, думал, что объявленный на две недели режим закончится. Но после выступления президента В. Путина оказалось, что карантин продлён до конца апреля. Президент распорядился о выплате премии тем, кто оказался на передовой в этой кризисной ситуации: медикам, пенсионерам после 65 лет, отменили весенний призыв в армию, уроки в школе, закрыли церкви, многие офисы и банки.

– Лучше пересидеть, переждать карантин, и потом снова начать работу, – думал Сергей, – только что нас ждёт после него, какими станут люди, среди которых уже переболевшие? А ведь сыворотка ещё не найдена. В Британии в сентябре ждут новую, вторую волну COVID-19. Что будет потом? Может, третья, четвёртая волны, и карантин закончится только через год, весной 2021-го. Только давно привычное стирает в прошедших буднях на карантине то наносное, что так тревожило, волновало, возмущало, боролось с тобой. Оно ходит теперь алой зорькой, слабо напоминая о возрождении жизни.

Понедельник в Двадцатом

1

У входной двери в 20-е психиатрическое отделение растёт большой цветник. Часто у него собираются больные, разглядывая растения и втыкая в горшки косточки от апельсинов, оставшиеся после обеденного пайка, в надежде, что из них вырастут побеги. Но когда санитарка Варя видит скопление женщин у цветов, она начинает кричать с другого конца коридора:

– Отойдите от цветов! Ну-ка отойдите!

И больные разбегаются.

Сегодня понедельник. Начало недели. Значит, будет трудотерапия и, может быть, вечером придёт парикмахер. Его все боятся. Женщины не хотят ненароком остаться без стрижки. Жизнь в отделении, как обычно, течёт так скучно и медленно, что начинаешь потихоньку звереть и грубить своей напарнице. Ничего нового, всё обыденно и угнетающе из-за оторванности от внешнего мира. И даже грубость уже привычна. Но кажется, что там, по другую сторону решётки, осуществляются все мечты, и хочется поскорей вылечиться и выбраться отсюда. Единственно оживляет больных каждый звонок в дверь, и все оглядываются, кто же в отделение пришёл новенький, а кто уже выбыл.

– Двадцатое, на трудотерапию собираемся, – раздался голос Нади, полной молоденькой медсестры, вышедшей с журналом учёта больных. – Кто пришёл? Сейчас буду называть по списку.

После принятия лекарств к двери медленно подтекали женщины в цветастых халатах. Лень и лёгкая раздражительность мешали им быть внимательными, и они вяло облокачивались на стены. Дни будто бы остановились на мёртвой точке и казались никчёмными, тянулись, как горячий кисель, который не хочется пить, и постоянно боишься им обжечься. Каждый боялся сделать лишнее движение или что-то подумать, чтобы случайно не задеть ближайшего или не навлечь на себя подозрение в сомнительных действиях. Итак, женщины столпились в кучу у двери и нетерпеливо ждали команду отправиться на труды.

В дверь позвонили два раза.

– Два раза, значит, кого-то новенького ведут, – сказала худая блондинка.

Надя, медсестра, загремела ключами, все посторонились от двери, и в отделение вошла грузная женщина лет сорока в сопровождении охранника.

– Алла, это ты опять, – сказала стоящая рядом с ней низенькая девушка.

– Опять сюда же, Лена, – ответила Алла и скрылась в кабинете врача.

2

Аллу в двадцатом знали многие. Она часто сюда попадала по вызову после очередной гулянки. Обычно она давала волю своим чувствам и начинала приставать ко всем прохожим со своими стихами. В ней смешивались одновременно и чувство величия и агрессивность, и она начинала выступать на улице, читая свои стихи и чужие и распевая известные песни. Ничто её не могло остановить. Простой повод попросить сигаретку – и прохожий был сбит с толку и слушал безостановочную болтовню Аллы.

Все, знавшие её, сразу решили: раз она пришла в больницу, то прощай покой в отделении, теперь начнутся выступления. И только пронизывающий взгляд заведующей Елены Сергеевны успокаивал на время больных. Алла сидела угрюмо в приёмной палате, ожидая сменного халата.

После трудов (обычно они состояли из склеивания конвертов) день казался больным пройденным – после обеда приём лекарств и сон. На два часа 20-е затихает. А после сна в понедельник посещение родственников.

Первой из больных просыпается самая молодая в отделении, Настя. Она издаёт радостное ликование по окончании тихого часа, похожее на обезьяний крик, и, обнажив свой уже беззубый рот, смотрит на соседку по койке Лену.

– Причеши меня, – говорит она ей металлическим голосом.

– Ты же большая. Сама должна причёсываться.

– Не видишь, что ли? У меня рука сломана.

– Как ты её умудрилась сломать?

– Когда собиралась сюда, то упала с табуретки.

– Что ж ты так! Ну, давай причешу.

– Вот расчёска.

Настя повернулась к Лене и наступила ей случайно на ногу.

– Но, поосторожней!

Настя опять издала в знак согласия обезьяний крик.

– Я не нарочно. Извини.

– Посещение. По палатам! – объявила Надя, и все ходившие расселись по своим койкам.

– Где-то моя мама там стоит, – заволновалась Настя, глядя на входную дверь.

Понедельник – день встречи с родственниками и друзьями. Родители с сумками, полными продуктов, заходят в отделение и, встречая своё чадо, направляются в столовую.

От лекарств у больных начинался жор. При виде пищи они с жадностью разворачивали сырки, ели яблоки, пирожные, йогурты, со страхом оглядываясь при этом. Каждому казалось, что кто-то хочет у них отнять лакомый кусок. И они торопливо проглатывали пищу, несмотря на то, что пришли родные и к ним никто не пристанет. Одна Лена сидела в куче продуктов, не ела и только смотрела на разложенную передачу. У неё продуктов было больше всех – две сумки, но она её осматривала тщательно, как свою собственность, и ничего не ела.

В столовой будто подул ветер. Это вошла Алла. Увидев Лену среди продуктов, она направилась к ней.

– Ты не ешь? Дай мне, – сказала она и протянула руку, – ко мне никто не пришёл.

– Это всё мне, – ответила Лена, затягивая потуже пояс на халате, подчёркивающий её худобу.

– Зачем тогда только смотришь? Всё равно не ешь.

– Я же сказала. Это моё, – судорожно повторила Лена, сгорбившись над продуктами.

– Как я не люблю эти халаты. Они фу! Мама, принеси мне из дома хорошенький халат или сарафан, – вдруг раздался громкий голос Насти.

– Надо спросить заведующую про халат. Как её зовут?

– Елена Сергеевна.

– Пойдём и спросим, можно ли тебе ходить в своём халате.

Посещение продолжалось ещё полчаса. В столовой стоял гул, похожий на мушиное гудение, и было жарко, и хотелось пить. Родители пришли не ко всем. И несчастливцы сидели в туалете и курили. Алла тоже ходила среди них и подбирала бычки.

– «Пустите мой кораблик, господа», – пройдя вперёд, к банкетке, Алла заявила о себе и о своём желании сесть у окна, напевая слова из известной песенки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.