Александр Сегень
«За мной, читатель!»
Роман о Михаиле Булгакове

© Сегень А. Ю., 2023

© Фонд поддержки социальных исследований, 2023

© Государственный музей истории российской лите ратуры имени В. И. Даля (Государственный лите ратурный музей), иллюстрации, 2023

© Дом-музей К. С. Станиславского, иллюстрации, 2023

© Музей М. А. Булгакова, иллюстрации, 2023

© Музей МХАТ, иллюстрации, 2023

© Музей-квартира Вл. И. Немировича-Данченко, иллюстрации, 2023

© Российский Государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2023

© Политическая энциклопедия, 2023

Предисловие

Сколько написано о Михаиле Булгакове? Сотни книг, брошюр, статей, эссе, заметок; существует целая «Булгаковская энциклопедия». Дотошные булгаковеды соревнуются в точности знаний о своем кумире. И до сих пор не ослабевает интерес к его личности.

Между тем жизнь Булгакова сама по себе являет многоплановый, хитросплетенный, ветвистый сюжет. Она, как зачарованный лес, таит множество загадок и тайн.

Каким был автор «Белой гвардии», «Собачьего сердца», «Мастера и Маргариты»? Неискоренимым монархистом, белогвардейцем, закоренелым врагом большевиков? Или стремящимся стать советским писателем, пусть даже не шагающим в общем строю? Маленьким человеком, обладающим сильным писательским даром? Или писателем с большой буквы, достойным представителем русского народа, сильным, великодушным, смелым и грозным?

Удивительно, что он был и таким, и таким, и таким… Жизнь его изобилует самыми разнообразными и противоречивыми поступками. Он смело писал Сталину все, как есть, без лукавства и вранья. И он же малодушно страдал от того, что множество советских писателей получают ордена и премии, материальные блага, имеют просторные квартиры и дачи, а его продолжает портить проклятый квартирный вопрос.

Писатель Булгаков сам по себе интереснейший и замысловатый персонаж. Изрядно побывавший на страницах биографических изданий, он давно просится на страницы романа. И этот роман я имею честь представить читателю, взяв в качестве названия фразу, несколько раз повторяющуюся в «Мастере и Маргарите».

Хронология жизни и творчества М. А. Булгакова

1891

3 мая – рождение Михаила Булгакова в Киеве в семье преподавателя Киевской духовной академии Афанасия Ивановича Булгакова и его жены Варвары Михайловны, в девичестве Покровской.

18 мая – крещение по православному обряду. Восприемники: ординарный профессор Киевской духовной академии Николай Иванович Петров и жена священника Сергиевской кладбищенской церкви города Орла Олимпиада Ферапонтовна Булгакова.

1900

18 августа – поступление в приготовительный класс Второй киевской гимназии.

1901

22 августа – поступление в первый класс Первой Александровской киевской гимназии.

1906

Осень – смертельное заболевание отца, почечная недостаточность. Переезд семьи в дом 13 по Андреевскому спуску.

1907

14 марта – смерть отца.

1908

Лето – знакомство в Киеве с саратовской гимназисткой Татьяной Лаппа.

1909

8 июня – получение аттестата зрелости.

21 августа – зачисление студентом медицинского факультета Киевского университета.

1911

Лето – новая встреча Булгакова с Т. Н. Лаппа.

Декабрь – приезд в Саратов и знакомство с родителями Т. Н. Лаппа.

1912

Осень – начало совместной жизни Булгакова и Т. Н. Лаппа в доме на Рейтарской улице в Киеве.

1913

26 апреля – венчание М. А. Булгакова и Т. Н. Лаппа в Киево-Подольской церкви Николы Доброго.

1912–1913

Написание Булгаковым одного из первых, не сохранившихся, рассказов «Огненный змий».

1914

Лето – начало Первой мировой войны и поступление Булгакова в Саратове на работу в госпиталь.

Осень – возвращение в Киев для продолжения учебы.

1915

Весна – настойчивые просьбы Булгакова отправить его на фронт, желание служить врачом в морском ведомстве, однако он признан негодным к несению военной службы по состоянию здоровья: проблемы с почками.

18 мая – поступление на работу в Киевский госпиталь.

1916

3 января – получение свидетельства об окончании медицинского курса.

4 апреля – подача прошения о предоставлении ему места в одном из лечебных учреждений Красного Креста.

Май – сентябрь – тяжелейшая служба вместе с женой в прифронтовых госпиталях Каменец-Подольска и Черновиц во время Брусиловского прорыва, почти ежедневные операции раненых, в основном – ампутации.

29 сентября – начало работы врачом в Никольской земской больнице Сычевского уезда Смоленской губернии.

31 октября – получение диплома об утверждении «в степени лекаря с отличием».

Декабрь – поездка в Москву.

1917

Лето – проводя трахеотомию задыхающемуся дифтеритному ребенку, Булгаков трубочкой отсасывал из горла малыша фибринозные пленки, и одна из пленок попала ему в рот. Чтобы не заразиться, потребовалось срочно впрыснуть себе лошадиную сыворотку, от которой начались невыносимые боли. Пришлось ввести дозу морфия. Возникла наркозависимость.

20 сентября – переход в Вяземскую городскую земскую больницу заведующим инфекционным и венерическим отделениями.

1918

19 февраля – получение освобождения от военной службы по болезни почек.

Конец февраля – возвращение в Киев, начало работы частнопрактикующим врачом-венерологом в доме на Андреевском спуске. Усиление наркозависимости.

Лето – удивительное излечение от морфинизма.

Декабрь – события в Киеве, впоследствии описанные в романе «Белая гвардия».

1919

Начало февраля – насильственная мобилизация петлюровцами в качестве врача. События, описанные в рассказе «Я убил».

Лето – спасаясь от очередной мобилизации, Булгаков прячется в лесах под Киевом.

Сентябрь – возвращение в Киев и поступление в Вооруженные силы Юга России.

Октябрь – отъезд из Киева и участие в походе на Чечен-аул и Шали-аул.

Ноябрь – сильная контузия во время сражения.

26 ноября – первая публикация М. А. Булгакова – фельетон «Грядущие перспективы» в газете «Грозный».

Начало декабря – приезд во Владикавказ, работа в военном госпитале.

1920

18 января — публикация фельетона «В кафе» в «Кавказской газете».

15 февраля – выход первого номера газеты «Кавказ», сотрудником которой становится Булгаков. Печатание антисоветских статей.

Конец февраля – Булгаков тяжело заболевает возвратным тифом и остается во Владикавказе, захваченном Красной армией.

Начало апреля – поступление на работу заведующим литературной секцией подотдела искусств во Владикавказском ревкоме.

Конец мая – начало работы в качестве заведующего театральной секцией.

Июнь — постановка пьесы «Самооборона».

21 октября – премьера пьесы «Братья Турбины».

Ноябрь – увольнение из подотдела искусств.

1921

Середина марта – постановка пьесы «Парижские коммунары».

Начало мая – назначен деканом театрального факультета Горского народного художественного института.

15 мая – постановка пьесы «Сыновья муллы» с огромным успехом.

26 мая – переезд через Баку в Тифлис.

Конец июня – переезд в Батум. Знакомство с О. Э. Мандельштамом. Безуспешные попытки эмигрировать, отправиться в Константинополь.

Середина сентября — приезд в Киев и последние встречи с матерью.

28 сентября – переезд в Москву.

1 октября – зачисление секретарем Литературного отдела (ЛИТО) Главполитпросвета.

23 ноября – увольнение с должности в связи с закрытием ЛИТО.

Конец ноября — начало работы заведующим отделом хроники в «Торгово-промышленном вестнике».

Ноябрь – декабрь – знакомство с машинисткой И. С. Раабен, урожденной графиней Каменской, которой Булгаков диктует первую часть «Записок на манжетах».

1922

Середина января – закрытие «Торгово-промышленного вестника». В жизни Булгакова наступают самые голодные дни. К этому времени относятся редкие из сохранившихся дневниковых записей.

1 февраля – скоропостижная смерть матери.

Март – работа репортером в газете «Рабочий» и в Научно-техническом комитете Военно-воздушной академии.

Начало апреля – начало работы обработчиком писем в газете «Гудок».

18 июня – публикация главы из повести «Записки на манжетах» в «Литературном приложении» к берлинской газете «Накануне».

Октябрь — Булгаков становится фельетонистом в «Гудке» с окладом 200 миллионов рублей. Принимает участие в деятельности литературного кружка «Зеленая лампа».

Ноябрь — неудавшаяся попытка составить «Словарь русских писателей» и объявление на эту тему в берлинской «Новой русской книге» приводят к тому, что автор попадает в поле зрения ОГПУ.

Декабрь – публикация рассказа «№ 13. – Дом Эльпит-Рабкоммуна». Окончание работы над первым вариантом романа «Белая гвардия».

1923

Март – объявление в журнале «Россия» о том, что Михаил Булгаков заканчивает роман «Белая гвардия».

Апрель – май – поездка в Киев.

Конец мая – знакомство с Алексеем Николаевичем Толстым.

Конец августа – завершение второго варианта романа «Белая гвардия».

Декабрь – отдых в Евпатории.

1924

Январь – знакомство с Л. Е. Белозерской, которая недавно развелась со своим мужем И. М. Василевским, писавшим под псевдонином «Не-Буква».

Февраль – публикация повести «Дьяволиада» в четвертом выпуске альманаха «Недра» и рассказа «Ханский огонь» в № 2 «Красного журнала для всех».

Март – завершение окончательного варианта романа «Белая гвардия».

12 апреля – заключение договора на издание «Белой гвардии» в журнале «Россия».

Сентябрь – начало совместной жизни с Л. Е. Белозерской.

Октябрь – переезд с новой спутницей жизни в Чистый (Обухов) переулок.

Конец декабря — публикация первой части романа «Белая гвардия» в четвертом номере журнала «Россия».

1925

Январь – публикация рассказа «Богема», начало работы над повестью «Собачье сердце».

Февраль – публикация повести «Роковые яйца» в шестом выпуске альманаха «Недра».

Начало марта – оформление развода с Т. Н. Лаппа.

7 марта – чтение на «Никитинских субботниках» повести «Собачье сердце». Подробный отчет тайного осведомителя в ОГПУ о содержании повести и реакции на нее публики.

3 апреля – получение приглашения сотрудничать с МХАТом.

Конец апреля — публикация второй части романа «Белая гвардия» в пятом номере журнала «Россия».

30 апреля – регистрация брака с Л. Е. Белозерской.

12 июня – 10 июля – отдых с женой в Коктебеле по приглашению М. А. Волошина. Написание Анной Остроумовой-Лебедевой акварельного портрета Булгакова.

Лето – работа над пьесой «Белая гвардия».

1 сентября – чтение первого варианта пьесы К. С. Станиславскому в его квартире.

11 сентября — повесть «Собачье сердце» отклонена Л. Б. Каменевым.

12 октября — письмо А. В. Луначарского артисту МХАТа В. В. Лужскому с отрицательным отзывом о «Белой гвардии».

14 октября – обсуждение пьесы «Белая гвардия» на репертуарно-художественной коллегии МХАТа.

15 октября – ультимативное письмо Булгакова Лужскому, выражающее резкое несогласие с решением репертуарно-художественной коллегии ставить пьесу на Малой сцене.

25 октября – публикация рассказа «Крещение поворотом» в «Медицинском работнике».

1926

Январь – заключение договора со студией Е. Б. Вахтангова на пьесу «Зойкина квартира». Заключение договора с Московским камерным театром на пьесу «Багровый остров». Начало репетиций «Белой гвардии» во МХАТе.

7 мая – обыск на квартире Булгакова, конфискация дневников и машинописи повести «Собачье сердце».

18 мая — письмо Булгакова в ОГПУ с требованием вернуть рукопись «Собачьего сердца» и дневник.

Июнь – переезд на квартиру в Малом Левшинском переулке. Отдых в Мисхоре.

24 июня — генеральная репетиция пьесы «Белая гвардия» с участием представителей Главреперткома Орлинского и Блюма. Пьеса получает разрешение при условии внесения поправок и изменений.

26 августа – представление текста пьесы с изменениями.

17 сентября — запрет пьесы «Белая гвардия» Главреперткомом.

18 сентября – в «Медицинском работнике» опубликован рассказ «Полотенце с петухом».

22 сентября — вызов Булгакова на допрос в ОГПУ. Писатель дает честные и смелые показания.

23 сентября – генеральная репетиция пьесы «Белая гвардия» под новым названием «Дни Турбиных» в присутствии членов правительства.

30 сентября – разрешение Политбюро ставить пьесу во МХАТе.

5 октября — премьера «Дней Турбиных» во МХАТе.

Октябрь и далее – целая буря отрицательных рецензий на «Дни Турбиных» в прессе и бешеный успех у публики.

28 октября — премьера пьесы «Зойкина квартира» в Театре имени Вахтангова.

Декабрь – публикация в «Медицинском работнике» рассказа «Я убил». Знакомство с П. С. Поповым, ставшим близким другом Булгакова и его прижизненным биографом.

1927

7 февраля – участие Булгакова в диспуте на тему «“Дни Турбиных” и “Любовь Яровая”» в Театре имени Мейерхольда.

Март – расторжение договора на пьесу «Собачье сердце» и заключение договора на пьесу «Рыцари Серафимы», в будущем – «Бег».

4 марта – сдача пьесы «Багровый остров» в Камерный театр.

Август – переезд вместе с женой в отдельную съемную квартиру на Большой Пироговской улице.

Декабрь – выход в Париже первого тома романа «Белая гвардия» в издательстве «Конкорд». Публикация рассказа «Морфий» в «Медицинском работнике».

1928

16 марта – сдача во МХАТ пьесы «Бег».

9 мая – запрещение Главреперткомом пьесы «Бег».

9 октября – обсуждение пьесы во МХАТе при участии А. М. Горького, который высоко оценил «Бег». Тотчас – сообщение центральных газет о начале репетиций.

13 октября – отъезд А. М. Горького в Италию.

24 октября – запрещение пьесы «Бег».

Декабрь – письмо В. Н. Билль-Белоцерковского и других Сталину с яростными нападками на Булгакова.

11 декабря – премьера пьесы «Багровый остров» в Московском камерном театре.

Между 1928 и 1929 годами – приблизительное время начала работы над романом, известным читателю как «Мастер и Маргарита».

В этом же году художник Николай Радлов написал классический писательский портрет Булгакова.

1929

11 января – убийство Слащева, бывшего прототипом Хлудова в «Беге».

30 января – Политбюро ЦК ВКП(б) принимает решение о нецелесообразности постановки «Бега».

2 февраля — ответ Сталина Билль-Белоцерковскому с защитой пьесы «Дни Турбиных» и признанием высокого таланта Булгакова.

12 февраля — встреча Сталина с делегацией украинских писателей, резко настроенных против Булгакова, требующих расправы с писателем, вплоть до расстрела.

28 февраля — знакомство Булгакова с Е. С. Шиловской, урожденной Нюренберг.

17 марта — последнее представление «Зойкиной квартиры».

Апрель — снятие с репертуара «Дней Турбиных».

8 мая — представление в издательство «Недра» главы «Мания фурибунда» из романа «Копыто инженера», будущего «Мастера и Маргариты».

Начало июня — последнее представление пьесы «Багровый остров».

30 июля – письмо Булгакова И. В. Сталину, М. И. Калинину и другим с просьбой о выезде из СССР.

3 сентября — письмо Булгакова А. С. Енукидзе и А. М. Горькому с просьбой отпустить его за границу на неопределенный срок. Начало работы над повестью «Тайному другу», адресованной Е. С. Шиловской.

Октябрь — изъятие книг Булгакова из библиотек. Начало работы над пьесой «Кабала святош».

1930

Январь — возвращение из недр ОГПУ повести «Собачье сердце» и дневников.

11 февраля — публичное чтение пьесы «Кабала святош» в Драмсоюзе.

18 марта – запрет пьесы «Кабала святош» Главреперткомом.

28 марта — отчаянное письмо Булгакова Правительству СССР.

3 апреля — предложение Булгакову поступить на должность консультанта в Театр рабочей молодежи (ТРАМ).

12 апреля — резолюция Г. Г. Ягоды на письме Булгакова: «Надо дать возможность работать, где он хочет».

14 апреля – самоубийство В. В. Маяковского и участие Булгакова в его похоронах.

18 апреля – благожелательный разговор по телефону Булгакова со Сталиным.

5 мая — письмо Сталину с просьбой назначить аудиенцию.

10 мая – поступление во МХАТ ассистентом режиссера.

Май – начало работы над инсценировкой поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души».

15 июля – 5 августа – отдых в Мисхоре с ТРАМом.

Октябрь – В. И. Немирович-Данченко отвергает булгаковскую версию «Мертвых душ».

1931

Февраль – подключение К. С. Станиславского к репетициям «Мертвых душ».

25 февраля – расставание Булгакова с Шиловской после долгого периода тайных свиданий.

15 марта — уход из ТРАМа.

15 мая – сорокалетний юбилей.

30 мая — письмо Сталину с просьбой отпустить его за границу на два месяца.

Июль – отдых в Зубцове на берегу Волги. Начало работы над пьесой «Адам и Ева» для ленинградского Красного театра и Театра имени Вахтангова.

Конец сентября – отказ театров от постановки «Адама и Евы».

3 октября – разрешение Главреперткома на постановку «Мольера».

12 октября — подписание договора на постановку «Мольера» с БДТ.

15 октября – подписание договора на постановку «Мольера» с МХАТом.

11 ноября – статья Вс. Вишневского в ленинградской «Красной газете» с уничижительной оценкой «Мольера».

12 ноября — письмо Горького Сталину с высокой оценкой творчества Булгакова.

19 ноября – решение художественно-политического совета БДТ о нецелесообразности постановки пьесы «Мольер».

22 декабря – начало инсценировки романа Льва Толстого «Война и мир».

1932

15 января – звонок Булгакову из МХАТа с предложением возобновить спектакль по пьесе «Дни Турбиных».

18 февраля — вторая премьера «Дней Турбиных» с неменьшим успехом, чем первая.

14 марта — отказ БДТ от постановки «Мольера».

20 мая – договор с МХАТом на «Войну и мир».

11 июля – подписан договор на книгу о Мольере для серии «Жизнь замечательных людей».

1 сентября – новая встреча Булгакова и Шиловской. Быстрое решение о том, что они не могут жить друг без друга.

4 октября — брак с Е. С. Шиловской, отныне – Булгаковой.

28 ноября – постановка «Мертвых душ» во МХАТе.

1933

8 марта – сдача книги о Мольере в редакцию «ЖЗЛ».

Конец марта – вечер в доме британского подданного Сиднея Бенабью в честь Булгакова.

7 апреля — отрицательный отзыв редактора «ЖЗЛ» А. Н. Тихонова о биографии Мольера и предложение ее переделать.

12 апреля — отказ Булгакова от переделок «Мольера». Вместо этого он возвращается к роману «Инженер с копытом», в будущем – «Мастер и Маргарита».

18 мая — договор с Ленинградским мюзик-холлом на пьесу «Блаженство», в будущем – «Иван Васильевич».

Июнь – возобновление работы над пьесой «Бег» в связи с появляющейся перспективой ее постановки во МХАТе.

27 сентября – чтение на квартире Н. Н. Лямина глав нового романа.

10 октября – чтение у себя дома романа гостям, среди слушателей – Ахматова и Вересаев.

12 октября – арест Н. Р. Эрдмана, друга Булгаковых, после чего – сожжение Булгаковым части нового романа.

1934

Январь – активное продолжение написания романа.

18 февраля – вселение Булгаковых с пасынком Сергеем в собственную квартиру в Нащокинском переулке.

Март – репетиции «Мольера».

23 марта – договор на пьесу «Блаженство» с Театром сатиры.

13 апреля – завершение пьесы «Блаженство».

16 мая – просмотр «Мольера» во МХАТе.

Сентябрь – начало работы над пьесой о Пушкине.

9 октября — договор с Театром сатиры о переработке пьесы «Блаженство».

21 ноября – отказ МХАТа от постановки «Бега».

30 ноября – начало работы над пьесой «Иван Васильевич».

1935

Март – апрель – репетиции «Мольера» под руководством Станиславского.

17 апреля — конфликт между Булгаковым и Станиславским достигает кульминации.

Ночь с 22 на 23 апреля – бал в резиденции американского посла Буллита «Спасо-Хаус», ставший прообразом великого бала у сатаны в «Мастере и Маргарите».

3 мая — посещение Булгаковыми американского посольства. Среди гостей – французский писатель Антуан де Сент-Экзюпери.

11 мая – последняя репетиция «Мольера» с участием Станиславского.

20 сентября – разрешение Главреперткома ставить пьесу «Александр Пушкин».

30 сентября – завершение работы над пьесой «Иван Васильевич».

18 ноября – первая репетиция «Ивана Васильевича» в Театре сатиры.

Декабрь – во МХАТе репетиции «Мольера» под руководством В. И. Немировича-Данченко.

1936

16 февраля — премьера «Мольера» в филиале МХАТа.

24 февраля – в газете «Горьковец» отрицательные отзывы о «Мольере» Афиногенова, Вс. Иванова, Олеши и Грибкова.

8 марта – постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О постановке “Мольера” М. Булгакова в филиале МХАТ».

9 марта – в «Правде» статья «Внешний блеск и фальшивое содержание» с критикой постановки «Мольера». Спектакль снят.

31 марта – письмо М. П. Аркадьева А. Н. Поскребышеву о желании Булгакова писать пьесу о Сталине.

13 мая – запрещение пьесы «Иван Васильевич» в Театре сатиры.

Июль – завершение первого варианта романа «Мастер и Маргарита».

8 июля – 1 сентября – отдых Булгаковых вместе с мхатчиками в абхазском санатории «Синоп». Конфликт с режиссером Н. М. Горчаковым.

15 сентября – заявление об увольнении из МХАТа.

1 октября – зачисление на работу в Большой театр либреттистом-консультантом, договор на создание либретто к опере «Черное море».

26 ноября — начало работы над «Театральным романом» («Записками покойника»).

Ноябрь – декабрь – начало работы над третьим вариантом романа «Мастер и Маргарита».

1937

Февраль – премьера спектакля «Зойкина квартира» в Париже.

18 марта – завершение работы над либретто оперы «Черное море».

Конец марта — завершение работы над либретто оперы «Минин и Пожарский».

Май – напряженная работа над романом «Мастер и Маргарита».

Лето – работа над либретто к опере «Петр Великий».

15 июля – 15 августа – отдых Булгаковых под Житомиром.

Октябрь – ноябрь – напряженная работа над романом.

8 декабря — начало работы над инсценировкой романа Сервантеса «Дон Кихот» для Театра имени Вахтангова.

1938

Февраль – май — завершение работы над романом «Мастер и Маргарита». Чтение романа друзьям булгаковского дома.

26 июня – 20 июля – отдых в Лебедяни на берегу Дона. Работа над инсценировкой «Дон Кихота» с одновременным изучением испанского языка.

Август – ноябрь — переговоры мхатчиков с Булгаковым по поводу написания пьесы о Сталине.

3 ноября – выступление Булгакова на мхатовском юбилее.

10 ноября – чтение пьесы «Дон Кихот» в Театре имени Вахтангова. Пьеса принята без всяких оговорок.

1939

Зима – весна – работа над пьесой о Сталине. В Большой театр сдано либретто оперы «Рашель».

14 мая – написание эпилога романа «Мастер и Маргарита».

11 июля – чтение пьесы о Сталине «Батум» в Комитете по делам искусств при Совнаркоме.

24 июля — представление пьесы «Батум» во МХАТ.

27 июля — чтение «Батума» на партийном собрании МХАТа.

14 августа — отъезд Булгакова в Грузию для окончательной работы над пьесой «Батум»; возвращение в Москву из Тулы после получения телеграммы, отменяющей поездку.

10 сентября – отъезд Булгаковых в Ленинград.

15 сентября – возвращение в Москву в связи с резким ухудшением здоровья. Начало болезни, которая станет причиной смерти писателя.

24 октября — посещение МХАТа Сталиным, после чего МХАТ принимает решение ставить пьесу Булгакова «Александр Пушкин».

Конец октября – начало ноября — последнее редактирование романа «Мастер и Маргарита».

18 ноября – 18 декабря – безрезультатное лечение в подмосковном санатории «Барвиха».

1940

15–16 января – правка романа «Мастер и Маргарита».

22 января — договор с МХАТом на постановку пьесы «Александр Пушкин» («Последние дни»).

13 февраля – завершение последней правки романа «Мастер и Маргарита».

10 марта, 16 часов 39 минут – смерть Михаила Афанасьевича Булгакова.

12 марта – кремация и захоронение праха Булгакова на Новодевичьем кладбище в Москве.

1962

В серии «ЖЗЛ» издательства «Молодая гвардия» опубликована книга «Жизнь господина де Мольера». С имени Булгакова начинает спадать завеса запретности.

1965

В журнале «Новый мир» под названием «Театральный роман» опубликован неоконченный роман «Записки покойника».

1966–1967

В журнале «Москва» опубликован сокращенный вариант романа «Мастер и Маргарита». Имя Булгакова возвращено для широкой читательской аудитории.

1970

Выход на экраны фильма режиссеров Александра Алова и Владимира Наумова «Бег».

1973

Выход в издательстве «Художественная литература» романа «Мастер и Маргарита» без купюр.

Выход на экраны фильма режиссера Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию». Имя Булгакова на устах у гигантской зрительской массы.

1987

После публикации в СССР повести «Собачье сердце» с Булгакова спадают последние завесы запретности.

1988

Выход на экраны фильма режиссера Владимира Бортко «Собачье сердце». С 70-х и 80-х годов ХХ века и по наши дни имя Булгакова непоколебимо входит в первые ряды самых читаемых и почитаемых в России писателей. И да будет так!

Глава первая
Туда, туда, где цветут апельсины!
1939

Живой и волнующий взгляд!

Как редко он появлялся у него в последние годы, и до чего же хорошо помнит его Люся в тот главный день их жизни, когда они дивно познакомились! Думали, что мимолетно, а оказалось – навсегда.

И уже с той поры она приметила: глаза у него бывают разных цветов – небесно-голубые, когда он в добром расположении духа; синие, когда он сердится, порой даже почти черно-синие, когда ненавидит; серые, когда взгляд отрешен или равнодушен; и в редкие мгновения великой радости – такие, как теперь, лучезарно-голубые с серебряными искрами.

– Шампанское! – И тотчас события на перроне вокзала заиграли с новой живостью. Хлопнула пробка, улетела в небеса, пенистая струя стрельнула и пролилась, а на подносе в солнечных лучах развеселились бокалы, наполняясь янтарной волною и пузырьками.

– Товарищи, здесь знаменитый Булгаков! – воскликнул некий худощавый гражданин, мгновенно позабыв, зачем он явился сюда, и толпа заметно прибавилась, а живой взгляд у знаменитого Булгакова засверкал новыми радостными лучами. Люся-то слышала, как худощавый спросил у Платона, кого провожают, и озорной красавчик Лесли мгновенно откликнулся:

– Булгакова. Того самого.

Елена Сергеевна Булгакова

[Музей М. А. Булгакова]

– Который знаменитый актер? – засиял худощавый и после этого как раз и воскликнул с призывом к толпе не пропустить шанс.

А наивный Михаил Афанасьевич, конечно же, аж подпрыгнул от радости, что его знают не только в театрально-литературном мире, но и просто на улице или, как сейчас, на перроне вокзала.

Тем временем Сахновский разлил бутылку, и бокалы побежали по рукам отъезжающих и провожающих – Булгакова, Люси, Виленкина, Лесли, Андровской, Хмелева, Разумовского, Добронравова, Комиссарова, Эрдмана, самого Сахновского. Приехал проводить и Женюшка, старший сын Елены Сергеевны, живший с ее первым мужем, но обожавший Булгакова – и как писателя, и как человека.

– В добрый путь вам, господа, по морю, по окияну! – восторженно воскликнул Сашка Комиссаров, хотя никакого моря не ожидалось, а впереди лежала двухдневная и счастливая дорога на юг, в лучах славы, наконец-то вновь улыбнувшейся Михаилу Булгакову. А уж ему-то без нее, как без Люси, никуда.

В сей жаркий полдень середины августа доброго года с двумя девятками театральная бригада о четырех головах отправлялась к горам Кавказа добывать дополнительный материал для пьесы, призванной распахнуть светлые перспективы не только ее автору, но и МХАТу. Да не ему одному, а многим другим театрам Страны Советов. И в числе провожающих пили теперь шампанское те, кому, возможно, светило играть в будущем спектакле, и те, кому предстояло режиссерствовать.

Михаил Афанасьевич Булгаков.

16 октября 1926 Фото Р. Л. Кармен [Музей М. А. Булгакова (далее – МБ). КП ОФ-3220]

Никогда еще образ Сталина не возникал на театральной сцене. В кино – сколько угодно. Два года назад великого вождя в фильме «Ленин в Октябре» впервые сыграл Семен Гольдштаб. Затем его стал постоянно играть Михаил Геловани – в «Выборгской стороне», «Человеке с ружьем», «Великом зареве», и вот уже в этом году кинорежиссер Ромм выпустил продолжение «Ленина в Октябре» – «Ленин в 1918 году», сменив еврея Гольдштаба на грузина Геловани.

Но это в кино, а на театральные подмостки сталинскую тему пока не пускали. И – о чудо! Опальный писатель и драматург, заклейменный скрытый буржуйчик, певец побежденной белогвардейщины своевольно написал пьесу о молодом Сталине под названием «Батум», и она, ишь ты, поди ж ты, – проскочила, зараза! Ее – позволили! Ее взяли в разработку, да не абы как, а к предстоящему шестидесятилетию Иосифа Виссарионовича. В главном театре страны, исповедующем не какую-то там мейерхольдовщину, а классические традиции, соединенные с социалистическим реализмом. В самом что ни на есть МХАТе вовсю готовится постановка!

Вот почему заведующий художественной частью Сахновский провожает бригаду, состоящую из автора «Батума», его жены Елены Сергеевны, в семейном обиходе – Люси, режиссера-ассистента Платона Лесли и модного театроведа Виталия Виленкина. А вместе с Сахновским провожают актеры, причем все, прошедшие через самую знаменитую булгаковскую пьесу «Дни Турбиных», принесшую Михаилу Афанасьевичу немало славы и денег. Сталин чуть ли не пятнадцать раз смотрел ее с тех пор, как она выскочила на подмостки МХАТа тринадцать лет назад. Может, и не пятнадцать, но Булгакову нравилось это число, и он не стремился развеять миф. Когда все кому не лень пытались снять ее и выкинуть на свалку истории, вождь если не лично вмешивался и заступался, то поручал это дело Ворошилову. Десять лет назад все-таки сняли, ироды, но спустя три года состоялась вторая премьера, причем, по слухам, благодаря личному вмешательству Сталина.

– Будем ждать вас с победой, дорогой вы наш! – играла ямочками на щечках Оленька Андровская, полунемка-полуфранцуженка, всегда жизнерадостная. В этом году она сыграла в «Днях Турбиных» Елену, имела бешеный успех и теперь не без оснований рассчитывала на Наташу – единственную женскую роль в «Батуме». Ей тоже совали из окружающей толпы блокнотики и листочки, и она охотно их подписывала.

Не меньше оснований имелось получить роль Наташи и у Клавы Еланской. Ей, как и Андровской, уже сорок, но обе выглядят на ять. Еланская тоже играла Елену, но десять лет назад, как раз в том роковом году, когда «Дни Турбиных» попали под нож проклятого Главреперткома. Сколько раз сия бандитская организация резала и шпарила пьесы Булгакова, за что он дал ей прозвище «Главкипятком».

– Михаил Афанасьевич, – красивым благородным голосом говорила теперь Клавдия Николаевна, – знайте, что мы вас очень любим и всегда были на вашей стороне.

– Родные мои! – ликовал Булгаков, чуть не плача.

– Эх, жаль, я не могу с вами поехать! Поднабраться, так сказать, штришков к портрету, – сокрушался Хмелев. В самой первой постановке «Турбиных» он играл заглавную роль Алексея, на ней поднялся, роли посыпались на него отовсюду, и вот теперь, в свои тридцать семь, он – гляньте-ка! – народный артист СССР. Многие ли в таком нежном возрасте получили высшее актерское звание? И, конечно же, роль молодого Сталина в «Батуме» у Николая Павловича, можно считать, в кармане.

– Ничего, Палыч, ты и так справишься, – утешил его Сахновский.

А вот кого будет играть Сашка Комиссаров, пока неясно. В «Турбиных» он искрометно играл Николку, три года назад забавно сыграл у Григория Александрова в «Цирке» дурашливого конструктора-любителя Скамейкина, перехватив эту роль у Утесова, и теперь его воспринимают исключительно комиком. А комических ролей в «Батуме» нет, и он в шутку клянчит себе роль Николая Второго, мол, она в пьесе Булгакова карикатурная.

– Не сыпь горох, Санечка, – ободрил его Михаил Афанасьевич. – Я напишу Немировичу, чтобы тебе царя дали. – И он, засунув указательный палец за щеку, хлопнул им, изображая вылетающую из бутылки пробку, потому что вот уже и третью шампаньезу лишили девственности, и вновь устремился праздничный напиток по бокалам.

Но прозвучал неотвратимый глас судьбы, всегда не дающей людям насладиться мимолетной прелестью момента:

– Отъезжающие – по вагонам! Провожающие – отойдите от поезда!

И паровоз заревел, как верблюд, коему предстоит подниматься и тащить громадные тюки чрез пустыню, деловитый пар пробежал по перрону, и отъезжающие засуетились, ринулись по вагонам, а провожающие замахали руками им вослед, и лишь театральная бригада не спешила, попивая шампанское и весело чирикая на прощанье с артистами и Сахновским.

– Михал Фанасич, а сам ты кого наметился играть? – спросил Комиссаров.

– Известно кого, полицеймейстера, – не раздумывая, ответил автор и смешно до невозможности набычился, а Елена Сергеевна рассмеялась:

– Да он у тебя там только и делает, что вздыхает. Что ни ремарка: «Полицеймейстер вздыхает».

– Как раз про меня, я всю жизнь только и делаю, что вздыхаю, – вздохнул Булгаков.

– По вагонам, по вагонам! – сердито прохрипел глас судьбы, и тут уж театральная бригада вняла ему, поставила осиротевшие бокалы на поднос и двинулась к вагону. Елена Сергеевна от души расцеловала сына, будто виделась с ним в последний раз. Сахновский сунул еще по бутылке в карманы Булгакову и Лесли:

– Советское шампанское нужно пить в обязательном порядке, коли оно появилось.

И вот уж они иностранными буржуями разместились в вагоне международного класса, в одном купе – муж с женой, в соседнем – режиссер с театроведом. Жара стояла неимоверная, и мужчины быстро переоделись в легкие санаторные пижамы, а женщина – в блестящий шелковый халат. Не прошло и пятнадцати минут, как все сошлись в купе у мужа и жены.

– Я назначаюсь бригадиром, и сие купе объявляется бригадирским. Здесь будут решаться все насущные проблемы, начиная с шампанского, – возгласил с важным видом писатель.

– А также пирожков, – добавила новоиспеченная бригадирша, выкладывая на столик кулек с румяными и аппетитными спутниками любого русского человека.

– Доброго дня, билетики, пожалуйста, – всунулась в купе округлая физиономия проводника. Проворно проверив документы, он ласково спросил: – Что угодно подать?

– Бокалы извольте, – ответил Булгаков. – Икры, семги, осетрины. Но учтите, только первой свежести и никакой более. С нами едет гражданин Шотландии, потомок великих шотландских полководцев. – Он указал на Лесли. – Нет ли у вас блюд национальной шотландской кухни?

– Каких изволите? – проводник покосился на гражданина Шотландии недоверчиво, ибо только что лицезрел паспорт, свидетельствовавший, что Лесли Платон Владимирович отчетливо является гражданином СССР.

– Хаггис принесите, – надменно продолжал заказывать бригадир.

– Шутите? – укоризненно покачал головой проводник. – Знать бы еще, что это такое.

– Да это типа нашей няни из бараньего сычуга, только поговенистее, – сказал бригадир, на что режиссер с театроведом покатились со смеху, а бригадирша гневно воскликнула:

– Миша!

Но тотчас и сама засмеялась. Не от шутки, которая была так себе, а просто от распиравшего чувства счастья, от радости грядущего.

Михаил Афанасьевич Булгаков и Елена Сергеевна Булгакова

Апрель 1935

[МБ КП ОФ-3170/14]

– Икра имеется такая и такая, – сурово сказал проводник. – Какую изволите?

– И такую, и такую, – ответил Виленкин. – Жрать охота, товарищи.

– Закуски принесу, а горячее только в вагоне-ресторане. Да и закуски оттуда, за доставку с наценкой. Берем?

– Приемлем и нимало вопреки глаголем, – возгласил бригадир голосом митрополита, коего провозгласили патриархом. – Счет пока не закрывайте, мы до вечера кутить затеяли.

Проводник исчез, а в купе разгоралось веселье.

– И где это вы шотландскую няню ели? – спросил Виленкин.

– В американском посольстве, оф кос, – ответил Булгаков. – Вообще-то вкусно, но с виду говным-говно и малость пованивает навозцем.

– Нисколечко! Не свистите, парниша, – возразила Елена Сергеевна.

– Люсенька, как говорят донские казаки, не любо – не слушай, а врать не мешай, – обнял ее Михаил Афанасьевич и ласково поцеловал в нежную щечку.

Виленкин и Лесли невольно залюбовались сидящей напротив них парочкой, уж больно она светилась счастьем начинающейся новой жизни, Миша и Люся словно только что познакомились и влюбились друг в друга.

Проводник принес пока только бокалы и убежал.

– Ну что же, пригласим снова пана Шампаньскего, – предложил Булгаков. – Непременно выведу где-нибудь такого персонажа. Пан Шампаньский, напыщенный такой, весь пузырится. Ясновельможный Станислав Шампаньский…

И шипучее чудо вновь вышло на сцену во всем своем кипении пузырьков. Чокнулись.

– Едем, братцы! – радовался бригадир.

– Туда, туда, где цветут апельсины! – воскликнул театровед и опрокинул в себя полный бокал. – А что вы так на меня смотрите? Гете, между прочим. Из «Фауста».

Булгаков рассмеялся.

– А что смешного?

– И кто там куда едет, где цветут апельсины? Фауст?

– Он, скорее всего. Вообще-то это мой отец всегда так восклицал, поднимая бокал, – потупился Виталий Яковлевич, смешной тощий парень, еще и тридцати нет, но статьями затмил уже многих-премногих.

– Это не из «Фауста», – казнил его бригадир. – Это стихи «Миньона». И там цветут цитроны, а золотые апельсины светятся. Но стихи прекрасные, и пусть будет из откуда угодно.

– Михаил Афанасьевич у нас специалист по Гете, – погладила его жена. – В подлиннике читал.

– Талантливый человек талантлив во всем! – подливая всем еще шампанского, восхитился Лесли. – Но вы только гляньте, товарищи, жить-то и впрямь становится лучше и веселее. Еще не так давно бутылка шампанского была как заезжая иностранная гостья, а теперь их на дорожку по карманам распихивают. И ведь отменное шампанское советское!

– Ну, уж не лучше французского-то, – возразил Виленкин.

– Не лучше, но и не хуже, – сказал Булгаков, смакуя напиток. – А появилось оно потому, что наладили резервуарный метод и поставили производство на конвейер. В газетах читал. В прошлом году его еще днем с огнем, а нынче на любом вокзале – будьте любезны. Причем по личному указанию главного героя моей пьесы.

– Михаил Афанасьевич лично присутствовал, – захихикала Люся, подначивая мужа на очередной экспромт о том, как он встречается со Сталиным. На самом деле он ни разу не встречался, но любил придумывать и в ролях разыгрывать таковые встречи с вождем.

– Разумеется, – кивнул Булгаков. – Дело было как раз после всесоюзного совещания стахановцев. Раскрутили мы с ним одну бутылку «Вдовы Клико», прикончили вторую, хватились третьей, а уже нету. Он и говорит: «Подать сюда Микояна!» – Голосом Сталина Михаил Афанасьевич говорил безукоризненно. – Прибегает Микоян, весь трясется, как заливное.

В сию минуту в купе вновь появился проводник. С подносом. На подносе плошка черной и мисочка красной икры, тарелка семги и:

– Осетринка в виде заливного, если не возражаете, – вышла на столик тарелка с заливной осетриной, желе много и трясется, будто это Микоян.

– Во-во, – ткнул в заливное Булгаков. Проводник удалился, а он продолжил экспромт: – Говорит: «Микоян-обезьян ты эдакий! Почему у нас до сих пор не налажено производство своего советского шампанского? Стаканов бесчисленно наделали, вот и стакановское движение даже. А куда оно движется, если не к шампанскому? Я тебя спрашиваю!» – «Обязательно!» – трясется Микоян, а Сталин продолжает: «У нас сейчас все инженеры, трудящиеся, писатели всякие зарабатывают много денег. У каждого по десять стаканов, а наливать в них нечего. Вот и друг мой любезный, Миша, Михаил Афанасьевич Булгаков, жалуется. Стаканы хоть Европой ешь, а все пустые. Правильно я говорю, товарищ Булгаков?» – «Правильно, товарищ Сталин». – «Ты, Микоян, слушай внимательно. Захотят наши трудящиеся шампанского, а где его взять? Шахтеру в шахте вынь да положь во время смены бокальчик. У него горло пересохло. Летчик приземлился и орет: шампанского мне, шампанского! А негде взять. Шампанское, Микоян, признак зажиточности и благополучия. И без него мы коммунизм не построим. Я спрашиваю трудящихся: чего не хватает? И все, как один, отвечают мне: все есть, нет только шампанского, товарищ Сталин, без него не жизнь, а Средневековье. Так скажи мне, Микоян, долго будет наш народ страдать без шампанского?»

Все в бригадирском купе уже согнулись пополам от хохота, настолько смешно импровизировал Михаил Афанасьевич, а главное – настолько радостна была сама по себе их начавшаяся поездка. Он продолжал:

– Тут к нам подходит Ворошилов. Сталин ему: «Скажи, любезный Климушка, хорошо ли тебе живется без советского шампанского?» – «Никак нет, – отвечает. – Я как раз шел к тебе получить разрешение». – «И какое же?» – «Застрелиться. Не могу без шампанеллы». – «Вот ты видишь, Микоян, до чего ты довел страну, что лучшие полководцы готовы жизнь свою врагу подарить, причем собственными руками. И все лишь по причине полного отсутствия шампанского».

– Так вот откуда ты эту фразу позаимствовал? – сдерживая смех, произнесла Елена Сергеевна.

– Какую? – удивился Михаил Афанасьевич.

– У тебя в «Батуме» Сталин как раз говорит Наташе, когда та решила покончить с собой. Она говорит: «Я повеситься хотела», а он ей: «Своими руками отдать врагам свою жизнь? Чтоб я больше не слышал такого!» Гениальная фраза!

– Вы, Елена Сергеевна, прямо наизусть знаете пьесу! – удивился Лесли.

– Платоша! – усмехнулся Булгаков. – Да она все, что я написал, наизусть знает. Все помнят Сниткину, как она Достоевского опекала, но такой, как моя Люся, ни у кого из писателей не было жены!

– Погодите, погодите, так чем разговор закончился? – нетерпеливо ерзал Виленкин. До сих пор никто к закускам так и не притронулся.

– Дак чем же… – задумался на секунду Булгаков. – А сами-то как вы полагаете, Виташенька? Сталин как закричит: «Палосич! Седлай коня!» И тотчас мы уже в его «Паккарде» и помчались во французское посольство пить опротивевшую советским трудящимся массам «Вдову Клико». Не помню, как домой добрался, Люся подтвердит.

– Так я тебя на себе тащила, забыл, что ли? – отозвалась Елена Сергеевна. – Я как раз в британском посольстве джин дегустировала, мне звонят, ну и я, конечно, помчалась отвозить мужа домой.

Насытившись смехом, приступили к принесенным закускам и как-то быстро все со столика переместили себе в утробу. Под закуски и вторая из карманных бутылок советского шампанского ушла в небытие. Пижамы и халатик в бригадирском купе заметно окосели и, как всегда в таких случаях бывает, не разлеглись по своим коечкам с томиками Серафимовича, Пильняка, Демьяна Бедного или Фадеева, а захотели еще.

Поезд весело бежал мимо Подольска, и впереди еще маячили двое суток веселого пути.

– Сгоняю в вагон-ресторан, – предложил Лесли, но Булгаков остановил его:

– Погодите, Платоша, у нас чудесная вещь припасена в дорогу. Ананасы в коньяке.

– Я хотела их на вечер оставить, – робко возразила Люся.

– Да ладно, на вечер! – махнул рукой муж. – Я вообще считаю, к вечеру напьемся, как большие дяденьки, и завалимся спать пораньше. А завтра только пиво. Послезавтра должны предстать в ажуре. Перед Дмитриевым и Гремиславским.

Художник будущего спектакля Дмитриев и заведующий постановочной частью МХАТа Гремиславский уже проводили на Кавказе разведку боем и должны были в конечном пункте маршрута поезда встречать ударную бригаду, чтобы тотчас в нее влиться. «Батум» казался неминуемым, все сотрудники театра были уже расписаны в нем по своим местам.

Ананасы в коньяке, модный в последнее время десерт, не заставили себя долго ждать и тоже появились на столике рядом с недоеденными пирожками, в литровой банке. Они продавались в магазинах, но часто изготавливались в домашних условиях путем смешивания и настаивания порубленных ананасов с сахарным сиропом и коньяком.

– Так-так, – изготовился к продолжению пиршества Виленкин. – А что, интересно, говорил товарищ Сталин об ананасах?

Импровизатора не пришлось долго ждать:

– Это года два назад было. Вызвал меня к себе на дачу, стали играть в биллиард. – Он именно так произносил это слово, а не «бильярд». – Я, как всегда, стараюсь не каждый раз выигрывать. Хотя играю, как вы знаете, блистательно. У самого Березина в писательском клубе брал уроки. Подали как раз такие вот ананасы в коньяке. Он спрашивает: «Любите ананасы?» Отвечаю утвердительно. «А вот когда-то Маяковский говорил: “Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй”. И с тех пор стало считаться, что ананасы и рябчики исключительно для буржуев. А почему же наши трудящиеся не имеют права на эти лакомства? Вот ваша жена готовит ананасы в коньяке?» – «Готовит». – «А где она их берет?» – «В Елисеевском магазине, товарищ Сталин. Только на них цены кусаются». – «А как вы думаете, почему?» – «Так ведь Андрюха Белый как запустил в небеса ананасом, так с тех пор цены и заоблачные». – «Это непорядок. Товарищ Власик, не хотите ли ананасик? И, кстати, вызовите мне немедленно Микояна сюда!» Не успели мы доиграть партию, как пулей прилетел Микоян. Великий вождь на него леопардом: «Скажи, товарищ Анастас, где наш советский ананас?» Тот, ни жив ни мертв, лепечет: «Понял задачу. В ближайшее время наладим собственное производство». – «И поспешите, товарищ нарком пищевой промышленности. Потому что до тех пор, пока на прилавках магазинов не появится наш советский, лучший в мире ананас, вы будете называться не Анастас Микоян, а Ананас Микоян. Всем прикажу вас так именовать».

Бригадирское купе шаталось от хохота. В коротких перерывах между булгаковскими импровизациями спешили приложиться к остаткам пирожков и заграничному фрукту в сиропе и коньяке. Угощенье окончательно растаяло прямо к приезду в Серпухов, до которого поезд добежал почему-то совсем быстро.

– Жалко, недолго стоим, – высунувшись из купе, заметил Виленкин. – В Серпухове замечательные…

Но не успел он досказать, что замечательные, как в вагон вошла весьма дородная почтальонша и рявкнула:

– Булгактеру телеграмма! Булгактер есть тута?

Бригадирское купе снова покатилось со смеху.

– Экий симбиоз Булгакова с бухгалтером! – задыхался потомок шотландских полководцев.

Но, глянув на бригадира, все поразились тому, каким серым вдруг сделалось его лицо, еще недавно пламеневшее румянцем жизни.

– Это не бухгалтеру письмо, а Булгакову, – произнес он загробным голосом.

Почтальонша двинулась дальше по вагону:

– Телеграмма Булгактеру! Булгактер!

– Стойте! – окликнул ее Михаил Афанасьевич, выскочив из купе. – Давайте сюда! Глянем, кому именно там написано.

– Булгактер, что ли? – возмутилась грузная женщина, хрипя от жары и одышки. – Я что, не громко ору разве? С первого раза не слышал? Тебе, что ли? – И она протянула ему телеграмму.

Гром среди ясного неба воистину случается! Глянув в текст, первым делом все увидели черные, слишком черные заглавные буквы на белой бумаге: «=НАДОБНОСТЬ ПОЕЗДКИ ОТПАЛА ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ МОСКВУ =КАЛИШЬЯН++». И померещилось, что бумага черная, а буквы на ней – как молнии. А два крестика – могильные.

Экспликация квартиры Булгаковых на улице Фурманова, д. 3/5 (ныне – Нащокинский переулок)

[Музей М. А. Булгакова]

Не мгновенно, но скоро до всех дошел смысл пяти страшных слов, написанных исполняющим обязанности директора МХАТа Калишьяном.

– Это не шуточки, – промолвил Лесли.

– Да почему же отпала-то?! – тихо простонал Булгаков.

– Распишитесь, – потребовала почтальонша, протягивая ему карандаш, как еще недавно на перроне протягивали блокнотики и листки желающие получить автограф. Теперь же ставить подпись ему сделалось больно, будто карандаш оказался раскаленным гвоздем. Почтальонша исчезла в жарком августовском мареве, а они так и стояли, вперившись в убийственную телеграмму.

Поезд сделал робкий толчок, отъезжая от Серпухова, и первым очнулся Виленкин:

– Выходим! В Москве разберемся. – Он ринулся в свое купе, схватил чемодан, выкинул его в распахнутое окно, сгреб с вешалки летний пиджак, брюки, рубашку и галстук и прямо в пижаме бросился к выходу. Машинально следом за ним то же проделал и Лесли. Крикнул, убегая:

– А вы?

– Мы все равно поедем. Хотя бы отдохнем там! – отчаянным голосом ответила Елена Сергеевна, вернулась в купе, усадила там Михаила Афанасьевича, как снулую рыбу, и помахала оставшимся в Серпухове режиссеру и театроведу.

Поезд набирал ход, двигаясь дальше на юг. Несколько минут горестно сидели и молчали.

– Да как же так-то?.. – наконец пробормотал Булгаков. – Не зря я вчера предчувствовал. Помнишь, Люся, я же сказал, что никакого толку ехать.

– Что значит, «никакого толку»?! – возмутилась жена. – Во-первых, по приезде в Батум все разузнаем. Во-вторых, просто пару недель отдохнем, в море накупаемся, позагораем. Здоровье-то…

– Но нас теперь там никто не поставит на довольствие.

– И начхать. Деньги есть, достаточно. Представь, что мы просто поехали за свой счет отдыхать, а не так, на халяву.

– Булгактер… – Он снова вперился в телеграмму. – Какой булгактер, если четко пропечатано: «Булгакову». Чертовщина… Но что могло случиться?

Бригадирское купе, еще несколько минут назад полное веселья, превратилось в подобие склепа – где стол был яств, там гроб стоит. Подвыпивший человек, получив радостное известие, удесятеряет в себе прилетевшую радость, а получив плохую новость, воспринимает ее как гибель всего человечества.

– Погоди унывать, маленький, – взяла руки мужа в свои теплые ладони ласковая жена. – Еще же ничего до конца не понятно.

– Да что тут непонятного! – взвыл убитый горем бригадир, отныне разжалованный до простого пассажира, едущего банально отдыхать и купаться в море. – Не до конца? Тогда зачем бы Калишьян свою телеграмму? Все до предела категорично. Надобность поездки отпала.

– И что?

– А то, что спектакля не будет, вот что.

– Ты в этом уверен? А может, просто принято решение, что тебе не нужно ехать в Батум и что-то там довыяснять. Ведь пьеса и без того уже состоялась. Вот и сообразили, что незачем нам там валандаться.

– Тогда тем более надо возвращаться в Москву. Какая там следующая остановка?

– Зачем, Миша? Почему мы не можем позволить себе пару недель отдыха на море? Ну хотя бы десять дней.

– А если требуется мое присутствие именно в театре?

– Я тебя умоляю! Десять дней эти шалберники вполне могут и без тебя обойтись.

– Десять дней… – убито повторил Михаил Афанасьевич. Он прилег, закинув руку под голову, и молча смотрел в потолок купе. Елена Сергеевна прибрала со столика и тоже прилегла, время от времени поглядывая на мужа.

Молчание продолжалось долго. Наконец Булгаков произнес:

– Он убил меня.

– Кто? – всполошилась Люся. – Сталин?

– Да какой Сталин… Калишьян своей телеграммой. – Снова долгое молчание. – Если честно, я не верил, что спектакль пойдет.

– Да почему же?

– Вот был бы я Сталин. Я бы рассудил так: в кино ладно, там сняли, кое-где подправили и будут впредь показывать без изменений. А в театре этом шальном? Какой-нибудь босявка актеришка на сорок пятом представлении придет с похмелья или вообще подшофе, и все заржут: «Гляньте, Сталин-то пьяный!» Как углядишь? А еще в других городах станут пьесу крутить, там вообще пес знает что может случиться. Нет, Люсенька, театр штука ненадежная, и мудрый Иосиф сообразил, какие могут быть непредвиденные сальто-мортале. Как ты считаешь?

Она в ответ тяжело вздохнула и призналась:

– Если честно, я тоже об этом думала. Но наивно надеялась на чудо. Ведь какой был бы головокружительный взлет! Первая пьеса о Сталине, и автор – Булгаков!

– Я бы над всеми воспарил. Всем бы сверху фофанов надавал. Как Балда попу. У нас бы и квартирка новая, и дачка, глядишь… В Переделкине. К примеру, которая раньше Авербаху принадлежала. Сколько эта гадина моей крови попила! Там, поди, еще где-то следы… Когда он о портьеры свое жало вытирал кровавое. Или прямо об обои.

– Но, однако, заметь, сколько таких, как он, тебя травили, и где они теперь? – взбодрилась Елена Сергеевна. – Авербах расстрелян, Орлинский расстрелян, Киршон, Пикель, Гроссман-Рощин, Селивановский – все в могиле, и это только навскидку. А ты жив-живехонек. Они все требовали расправы над тобой, а в итоге… Как говорится, живи спокойно, и мимо твоего дома пронесут гроб твоего врага.

– Не умею, Люся, жить спокойно, – сердито фыркнул он. – Вот стану покойником…

– Хватит! – стукнула она кулаком по столику. – Надоело слышать твои унылые предсказания. «До пятидесяти не дотяну…» А ты скажи: «До ста буду и больше!» Так что не мрачней, едем себе дальше, будто ничего не случилось. Слышишь?

– Да слышу, слышу. Едем, конечно… Море, солнце юга, почти Италия… Какая там следующая остановка?

– Батум!

– Надо же, какие божественно глупые и счастливые три часа до Серпухова… Как мальчишки в ожидании прихода родителей, которые всыпят им ремня за то, что они дома натворили. А они ухохатываются. И вдруг – удар судьбы. И все кончено.

– Зато какие три счастливых часа, Миша! Их уже ничем не перечеркнешь. Как смертью не перечеркнешь все счастливые мгновения жизни. Слышишь, маленький?

Он молчал, и она уже ничего не могла с ним поделать. Следующая остановка была Тула. За пятнадцать минут до нее он рассчитался с проводником и стал переодеваться из пижамы в летний костюм кремового цвета, а ей ничего не оставалось делать, как тоже расстаться с шелковым халатиком, вернуться в платье.

– Так надо, Люся, – сказал он. – Вдруг да еще можно что-то исправить, а для этого нужно мое присутствие в Москве. Вдруг он возьмет да и позовет наконец для разговора.

– Не позовет. Но… Как знаешь. Жаль, конечно, что не будет моря.

В отличие от театроведа и режиссера-ассистента, они не покидали поезд впопыхах, сошли чинно-благородно. Тут же им вручили повторную молнию, в точности такого же содержания, как и серпуховская.

– Судьба стучится в дверь дважды, – мрачно произнес Булгаков.

Рабочий угол М. А. Булгакова в квартире в Нащокинском переулке, где письменным столом служило александровское бюро

[Музей М. А. Булгакова]

Окошко кассы оказалось безжалостно закрыто, зияла надпись: «Сегодня на Москву нет».

– Что-то в глазах рези какие-то, – совсем раскис Михаил Афанасьевич, садясь на привокзальную скамейку.

– Посиди, я пойду машину искать, – приказала Елена Сергеевна.

Но никаких машин не наблюдалось. Трястись в автобусе не хотелось. Заботливая жена битый час ходила и спрашивала у всех подряд, как бы срочно в Москву уехать. Наконец какая-то тетка вспомнила про какого-то Арнольда, что он возит, и еще через полчаса к вокзальному подъезду подкатил шикарный новенький ЗИС представительского класса.

– Сколько вас? – спросил Арнольд, явно удрученный невыносимой жарой.

– Двое.

– Садитесь.

– Слава богу, – шептал Михаил Афанасьевич, усаживаясь на заднее сиденье. В салоне автомобиля не так ярко, и поначалу он перестал заслонять глаза от солнца, но вскоре и те лучи, что проникали в салон, стали для него мучительными.

– Голова? – спросила Елена Сергеевна.

– Раскалывается.

– Немудрено после шампанского и коньяка.

– Тут иное, – тихо и обреченно произнес муж.

Однако Арнольд ехать не спешил, прогуливался по привокзальной площади, покуривал, с кем-то беседовал дружески, с кем-то перебрехивался. Так прошло минут сорок, прежде чем он заглянул в машину:

– Удобно вам?

– Удобно, только когда поедем-то?

– Народ наберется, и поедем.

– То есть?

– Что ж я вас двоих повезу? Мне еще пять пассажиров найти нужно.

– Ах, вот оно что. Погодите, сколько вы с каждого берете?

– По сороковнику.

– Семью сорок двести восемьдесят? Четыре килограмма черной икры… – подсчитал Булгаков. – Мы платим всю сумму и едем вдвоем. Поехали, Арнольд!

– А не обманете?

– Вот половина суммы в качестве задатка. – Елена Сергеевна отсчитала сто сорок рублей и отдала водителю. Тот взял деньги, еще минут пять повалял дурака, расхаживая туда-сюда, и, наконец, поехали.

– На двести восемьдесят мы могли бы в Батуме… – проворчал Булгаков, но Люся резко его осадила:

– Сиди уж, раз отказался ехать туда!

– Умолкнул и бледнею, – изобразил он покорность.

Помчались обратно в Москву. Злое солнце било слева, становясь все назойливее.

– Долго нам еще? – несколько раз спрашивал горемычный драматург, и Арнольд всякий раз отвечал тупо:

– Мимо Москвы не проскочим.

Лишь возле Подольска в разговор влилась свежая струйка:

– Сколько лошадиных сил? – поинтересовался пассажир.

– Сто десять лошадок, как в хорошем табуне, – оживленно отозвался водитель.

– Мечтал я, Люсенька, что и мы такую машинку купим, да не судьба, – вздохнул Булгаков. Помолчав минут пять, добавил горечи: – Навстречу чему мы мчимся? Может быть – смерти?

Она злилась на его уныние, но молчала, вздыхая. Он левой рукой заслонялся от злого солнца, а правой крепко держался за ее руку, словно боясь оступиться и упасть в бездонную пропасть.

– Здесь я мог давно уже гнить. А гниют другие, – сказал Булгаков, когда проезжали Коммунарку, где, по слухам, расстреливали еще год назад, до свержения Ежова.

– Здесь же и Свечин… – тихо и скорбно произнесла Елена Сергеевна.

Въехали в Москву. Заканчивался понедельник, народ потянулся с работы домой, улицы становились людными.

– Если бы не телеграмма, где мы бы уже сейчас ехали? – продолжал скулить раненный в сердце драматург. – Курск, должно быть.

За доставку до самого дома Арнольд потребовал добавочную пятерку. Проехали мимо стройки Дворца Советов, погрязшей сама в себе на месте взорванного храма Христа Спасителя.

Еще пять минут – и выходили в переулке, к которому никак не хотело прилипать имя Фурманова. Все продолжали звать его Нащокинским.

Поднялись на пятый этаж в свою квартиру, где жили уже шестой год.

Когда-то она радовала – самый первый писательский кооператив в Москве, пусть и холодно в морозное время года, и слышимость адская, но даже постоянные поломки в уборной поначалу только веселили. Однако в последнее время Михаил Афанасьевич мечтал переехать в куда более солидный писательский дом в Лаврушинском переулке, подальше от всех этих Ардовых, Габриловичей и Шкловских, ему грезился свой личный, настоящий писательский кабинет, как у Льва Толстого, а здесь кабинет – он же спальня, где Булгаков просыпается в супружеской постели и перебирается тут же за александровское бюро, служащее ему письменным столом. Куда такое годится?

– Шторы! Шторы! – капризно потребовал он, когда вошли в свое жилье. Закатное солнце уже не так жалило глаз, но палило чем-то кроваво-красным и зловещим. Глазами закатного солнца Москва лезла в квартиру поглазеть, что произойдет дальше у Булгаковых. Висящий напротив входной двери плакат с перечеркнутой наискось бутылкой водки и надписью «Водка – зло, сберкасса – друг!» когда-то ужасно веселил и хозяев, и их гостей, но теперь показался пошлым. В солидных квартирах у маститых писателей СССР не висит такая чепуха. Там стоят какие-нибудь доспехи в полный рост, чучела медведей на задних лапах, статуи трех граций. Солидно. А у них маячит, встречая в прихожей, перечеркнутая бутылка. Потому что он не маститый, не солидный, ни одного мало-мальского ордена до сих пор не имеет. И когда приходит в Дом литераторов, на него смотрят снисходительно, как нынешние ЗИСы на какое-нибудь там допотопное АМО.

Хорошо, что нет Сережи. Месяц назад пасынку сделали операцию, вырезали на животе огромный фурункул, и через неделю он уехал с воспитательницей в Анапу, где пробудет до конца лета. Милый мальчик, конечно, не помешал бы сейчас, но все равно хорошо, что он отсутствует. Хочется быть только вдвоем.

Квартирка не такая уж маленькая, из прихожей – в гостиную, там справа комната Сережи, слева их спальня-кабинет. Но столько книг, что продохнуть невозможно, они всюду, где только мыслимо и немыслимо. Так что нужна не трехкомнатная, а пятикомнатная – с кабинетом и библиотекой. Сколько там было у профессора Преображенского? Вот такую надобно. И надежда на нее светила еще в полдень, когда жила уверенность в том, что «Батум» все-таки пойдет. А теперь и кабинет, и библиотека, и доспехи в полный рост, и три грации с медведем – все умерли, их снесли на кладбище его заветных бытовых мечтаний.

За тяжелыми шторами в квартире поселился сумрак. Булгаков прошелся по своему жилью, потирая руки, словно собираясь делать операцию – вскрывать нарыв или вырезать аппендицит. Вдруг принюхался и спросил:

– Тебе не кажется, что покойником пахнет?

– Не говори ерунды, – проворчала в ответ Елена Сергеевна.

– Нет, пахнет, – возразил он. – Покойником пахнет. Может быть, это покойная пьеса уже завоняла?

Когда стемнело и Люся хотела включить свет, он воспротивился:

– Нет, свечи, только свечи. Как в церкви. Нынче у нас отпевание.

– Мишка! Надоело! – возмутилась она, но вытащила свечи и зажгла их. Сделалось не как в церкви, и то – слава богу.

От ужина он отказался, прилег в спальне и пытался прибегнуть к испытанному способу борьбы с отчаянием – вспоминать какой-нибудь радостный и светлый день своей жизни. На каком бы остановиться сегодня?

В прихожей зазвонил телефон.

– Люсенька, я сплю, приболел.

Она сама поговорила, пришла сообщить:

– Сахновский. Просит завтра прийти во МХАТ для официального разговора.

– Морген, морген, нур нихт хойте, – пробормотал Михаил Афанасьевич. Завтра, завтра, только не сегодня.

Он уже выбрал день, в который уйти из сегодняшней страшной реальности, и постепенно в него погружался. Его обволакивало тепло, и уже мерещилась весна, приближающаяся по городу к устью февраля, и слышался запах волшебных духов…

Напоследок он промурлыкал совсем тихо:

– Туда, туда, где цветут апельсины…

Да, читатель, ты проницателен и, как всегда, угадал! Ничего неожиданного. Он выбрал день их первой встречи с Люсей. Как они вцепились друг в друга взглядами и болтали без умолку, а потом она попросила его завязать ей на рукаве завязочки и магическим образом привязала писателя Булгакова к себе…

Но поется в романсе: «Память – мой злой властелин…» И сей властелин понес задремавшего Михаила Афанасьевича совсем в ином направлении, не к икре и шампанскому, а к кровавым ошметкам, и он уже бормотал:

– Ретрактор… Аккуратнее! Вот здесь острый край… Бугристость большеберцовой… Кетгут!

Какие уж тут апельсины!

Глава вторая
Руки, ноги, руки, ноги…
1916

– Где ты ходишь? Принимай! – рявкнул он на бедную Тасю.

Покуда она относила одну ногу, он уже успел ампутировать другую, а Татьяна только-только вернулась. Схватила, понесла. Бледная, худая, глаза затравленные. Он лишь мельком глянул на ее усталую походку, а к операционному столу уже несли следующего раненого.

Надеюсь, читатель, ты следишь за тем, какие годы обозначены под названиями глав? Вообще-то мы с тобой всегда в 1939-м, но из него будем постоянно отпрыгивать назад, чтобы увидеть, какую жизнь, полную страданий и разочарований, болезней и невзгод, прожил наш герой, внутри себя терзаясь, но для людей всегда оставаясь бодрым и жизнерадостным, неунывающим и непоколебимым.

Итак. Прибывший в мае 1916 года на фронт неопытный врач Булгаков не слишком хорошо справлялся с огнестрельными и колотыми ранами, но, когда пошел нескончаемый поток раненых и покалеченных, затопивший каменец-подольский госпиталь, он довольно быстро наловчился производить ампутации верхних и нижних конечностей, и его наконец-то стало хвалить начальство. Даже выдали новенький браунинг М-1900. Он такой мечтал купить в филиале Зимина на Крещатике, да 25 рублей жалко, а тут – нате вам бесплатно, да с двумя обоймами, в изящной стальной коробке, плюс сотня патронов и шагреневая кобура. Шутил:

М. А. Булгаков, ученик Александровской гимназии Киева

1908

[Дом-музей К. С. Станиславского]

– Как писал Чехов, если браунинг подарили в начале пьесы, он обязан выстрелить в финале.

А поток раненых с каждым днем все усиливался. В середине июня армия генерала Лечицкого прорвала австро-венгерский фронт и двинулась на Черновцы, за свою неприступность названные вторым Верденом. И вот тогда вовсе стало не продохнуть! Несчастные стонали и выли от боли, лежа повсюду и подолгу дожидаясь своей очереди на операционный стол, а многие так и угасали, не дождавшись. И чтобы таковых было меньше, приходилось работать без продыха, ежедневно, превратив себя в бездушный, но точный механизм, научившийся не слышать стонов и криков, а только действовать, действовать, действовать:

– Ретрактор… Аккуратнее! Вот здесь острый край… Бугристость большеберцовой… Кетгут! Шейте быстрее, вся кровь вытечет! Гемостаз прошивными лигатурами. Жгут! Скальпель! Нож!..

Тася молодец, не ноет постоянно, лишь иногда поскуливает, а он знай орет на нее. Она ведь вообще могла не ехать с ним на фронт, остаться далеко отсюда в тепленьком тылу. Одно прощало его – он-то сюда ее не звал.

И лишь когда муж рухнет где попало, чтобы поспать хотя бы два-три часика, а жена устроится при нем сбоку, он, падая в сон, шепнет:

Михаил Афанасьевич Булгаков в Киеве

1913

[Из открытых источников]

– Тасенок мой…

И ей уже легче.

А потом снова – мясорубка, молотиловка, страшный кровавый конвейер…

Он был на полтора года ее старше, родился в Киеве в семье профессора духовной академии, она – рязанская, из семьи столбового дворянина, действительного статского советника и управляющего казенной палатой с такой милой фамилией – Лаппа. Из Рязани семья переехала в Саратов.

В семнадцать Миша пережил смерть обожаемого отца, а через год повстречался с Таней, приехавшей в Киев погостить у тетки. Он влюбился, она – лишь слегка увлеклась. Но из многих, кто увивался за хорошенькой ясноглазой гимназисточкой, постепенно лишь этот белобрысый киевлянин овладел ее сердцем, подкупил обворожительными письмами, он единственный, кто намеревался стреляться из-за нее, когда Танечку Лаппочку на Рождество отправили не к тетке в Киев, а к бабке в Москву. Тогда-то как раз и присматривал себе изящный браунинг. Стреляться, знаете ли, тоже надо не абы из чего. В итоге не купил и не застрелился. Но хотел же! И это так прекрасно. И то, что хотел, и то, что не застрелился. Хи-хи!..

А потом они встречались снова в Киеве и Саратове, для них пели соловьи, их сводили с ума запахи белой акации, студент университета и гимназистка дни и ночи напролет где-то шатались, кутили в ресторанчиках и кафешках, снова бродили в дурмане, целовались до умопомраченья и в итоге зашли слишком далеко. Лаппочка окончила гимназию, и они поселились вместе в Киеве в доме на Рейтарской улице неподалеку от Софийского собора. Упоительное время!

Где оно, где же оно теперь, и откуда взялась эта кровавая масса страдающих, мычащих, стонущих, орущих людей? И их поток не иссякает, а становится все сильнее. Армия генерала Лечицкого взяла неприступные Черновцы и вышла на оперативный простор, занимая Буковину. Передовые госпитали теперь становились тыловыми, а молодых врачей, таких, как Булгаков, срочно перебрасывали ближе к фронту, на позиции, только что отвоеванные у врага. Прощай, Каменец-Подольский! Только и успели Миша с Таней погулять по твоим старинным улочкам в мае, когда приехали сюда, искупаться в Смотриче, побродить по Каменецкой крепости.

Впрочем, они уже не гуляли, взявшись за руки, не целовались в укромных уголках. С каждым годом после их свадьбы отношения его к ней становились все слабее, а ее к нему – все крепче. Когда-то она казалась ему самой красивой. Теперь он недоумевал, не находя ее таковой.

Что же произошло такое, проделавшее дыру, сквозь которую вползла змейка? Вползла такая маленькая, безобидная, но потом стала расти, чтобы с годами превратиться в аспида.

Шел самый благополучный год России, Дом Романовых праздновал свое трехсотлетие, промышленность бежала вперед так, что грозилась обогнать все страны, во все концы устремлялись железные дороги, увеличивались стада, тучнели пашни, дружно гудели пароходы, и казалось, в ближайшем будущем – золотой век!

Но уже Малевич начертил свой магический черный квадрат, а Стравинский прогремел «Весной священной», юноши и девушки зачитывались Арцыбашевым, внушавшим, что нет запретов, и легкомысленно относились к любому запрету. Жить для себя, а не для детей! И молодая парочка, готовящаяся вступить в брак, горевала лишь о том, что на нелегальное избавление от нежеланного плода пришлось истратить деньги, предназначенные для покупки подвенечного платья. В итоге венчалась Танюша просто в красивой юбке и новой блузке, без фаты.

Заканчивался апрель, погода стояла райская, и во время венчанья их обоих распирал необъяснимый смех, что ни скажут – ха-ха-ха! Особенно смешил застенчивый священник отец Александр Глаголев, давний друг семьи Булгаковых, умница, образованнейший человек, он и так обычно смущался, общаясь с прихожанами, а тут и вовсе сбивался с панталыку, служил невпопад, бормотал, того и гляди плюнет: «Тьфу ты, черт побери!»

Миша и Тася радовались, что впереди не пеленки-распашонки, а все такая же беспечальная жизнь в белом цветении. И даже в мыслях не мелькало, что под свой брак подстелили жизнь крошечного существа. А уж тем более отцу Александру ни слова не сказали, когда перед венчаньем их исповедовал.

Они вообще легкомысленно относились ко всему, что замшелой стеной примыкало к их браку, – необходимость нудного предсвадебного воздержания, духовный настрой какой-то. Да ну, вот еще! Отобедают в доме у его матери на Андреевском спуске с постными и умильными мордочками, капустка, морковочка, яблочко, картофельные оладушки, а выйдут на свободу и:

– В «Грот»?

– Само собой!

Эта кофейня на Крещатике отличалась тем, что туда не совала носу публика чинная-благородная, а вечно роилось всякое многоцветье, и нравы распростецкие, весело, пенисто, порой и в морду кто-то кому-то даст, богема! И названьице первого рассказа, написанного тогда студентом-молодоженом Мишей Булгаковым, говорит само за себя: «Огненный змий»! О пьянице, к которому во время опьянений вползает страшная рептилия. Но пока еще так себе, баловство, не более. Типа: «А знаешь, тебе надо сочинять».

Жили молодые Миша и Тася ни бедно, ни богато. Он заканчивал медицинский факультет Киевского университета, к стипендии добавлял заработанное частными уроками или случайной практикой. Она тоже не сидела без дела – гуляла по городу и садам, общалась с новыми подружками, подолгу мечтала у окна и плакала над бульварными романами. Ни готовить, ни прибирать, ни мыть, ни рукодельничать не любила. Питались в университетской столовке или у Мишиной мамы Варвары Михайловны, а иногда, если Миша заработает где-то побольше, в кафе или ресторане. Словом, жили – не тужили.

Татьяна Николаевна Лаппа

[Из открытых источников]

Но он все чаще и чаще думал о ней с прискорбием: неинтересная!

А потом канул в прошлое России благодатный год, началась война, и кончились все «Гроты» и Крещатики, соловьи и акации, закаты и рассветы.

Войну они встретили в Саратове, куда поехали к Тасиным родителям провести лето. При казенной палате образовался госпиталь, и там студент Булгаков начал свою первую врачебную практику. Вернувшись осенью в Киев, Миша продолжил учебу, а Тася некоторое время работала в госпитале, писала за раненых письма, кормила их. И очень уставала. Долго не выдержала.

А монархиста Булгакова одолевали такие патриотические чувства, что он горячо просился врачом и обязательно почему-то на подводную лодку, но получил отказ:

– Милейший, у вас записано: «Признаки почечной недостаточности в начальной стадии», какая вам подводная лодка?

Весной 1916 года он окончил университет и первым делом подал прошение об отправке на фронт. И его отправили в Каменец-Подольский.

– Я с тобой!

– Ну вот еще! Сиди дома.

– Хочешь отдохнуть от меня?

– Просто боюсь. Это же, миленькая, не свадебное путешествие. Война! Слышала такое слово?

– Но ты сам говоришь, что австро-венгерский участок фронта гораздо спокойнее, чем немецкий.

– Разумеется. Австрияки – те еще вояки. Это еще Суворов подмечал. И потешался над ними. Всякие там чехи, словаки, хорваты, галичане – тоже не бойцы. А вот мадьяры – звери. Не хуже немчуры воюют.

Ему и впрямь хотелось побыть какое-то длительное время без нее. В родном доме на Андреевском спуске отметили Мишино двадцатипятилетие, поразвлекались на прощанье, да пора и честь знать. Ему – на фронт, ей – ждать его, когда мил друг вернется, грудь в орденах.

И в середине мая он отправился на войну.

Каменец-Подольский оказался красивым европейским городом, с замком, похожим на французские из учебников истории. Преобладали евреи, коих оказалась половина населения, много немцев, румын, русских, поляков, украинцев. Булгакову военное ведомство выделило скромную квартирку, в которой не успел он поселиться, как – нате-здрасьте!

– Это что такое?

– Я не могу без тебя. Особенно зная, что тут война, опасность.

Выгнать и отправить ее обратно в Киев у него не хватило духу. До июня в госпитале и мест хватало, и врачей, и медикаментов. А с июня – понеслась душа в рай! Словно попал в наводнение и не знаешь, как выбраться.

Браунинг М-1900

[Из открытых источников]

Прошение студента М. А. Булгакова ректору Киевского университета разрешить ему вступить в брак

2 апреля 1913

[Из открытых источников]

– Устала, так проваливай в Киев! – наорал он однажды. – Я говорил: сиди там.

И она вроде бы собралась дезертировать, но вдруг проявила характер и осталась, чтобы разделить с ним весь ужас фронтовых госпиталей. Надеялась этим привязать к себе Мишу, заново влюбить в себя.

В середине июля доктора Булгакова с женой перевели в Церн, как венгры и австрийцы называли Черновцы. Госпитальный ад переместился сюда. Город оказался еще красивее, чем Каменец-Подольский, чего стоит один только дворец – резиденция митрополитов Буковины и Далмации, не веришь глазам, что здесь, в захолустье Европы, может стоять такое грандиозное чудо архитектуры! Население Черновцов на треть состояло из евреев, остальные – немцы, венгры, румыны и украинцы, предпочитавшие именовать себя галичанами. Куда ни шагни – всюду красивые здания, великолепнейший ансамбль зданий университета, еврейская синагога Тампль, комплекс Театральной площади, площадь перед Ратушей… Вот только любоваться красотами Церна возможности никакой не оставалось, потому что снова пришлось окунуться в кровавый госпитальный ад. Генерал Лечицкий возобновил наступление, двинулся теперь на Станислау, как австрийцы называли Станиславов, и бесконечные подводы с ранеными шли теперь в Черновцы.

– Скольких людей перемололо! – ужасался доктор Булгаков. – Кажется, я уже половине человечества оттяпал руки и ноги.

Когда Лечицкий взял Станислау и зашла речь о том, что передовые госпитали скоро передислоцируются в этот город, Миша сказал Тане:

– Ну, Тасенок, готовься. Рождество будем встречать в Будапеште, а Новый год – в Вене.

– Что, правда? – доверчиво спросила Лаппа.

– А как же! До Будапешта шестьсот верст, а оттуда до Вены верст двести. И в следующем году, глядишь, и войне конец.

– Вот бы здорово! – тихо ликовала бедная Таня. – Только при такой жизни я до Рождества сдохну.

– Да и я тоже! – жадно затягиваясь папиросой, смеялся муж. – Но дойти надо. Увидеть Дунай. Я бы даже окунулся в нем, не смотря, что зима уже будет. Любопытно знать, сколько я уже рук и ног ампутировал? Эх, надо было мне, как Робинзону Крузо, зарубки делать. Какой ужас, Таська, какой ужас! Для чего рождается человек? Разве для того, чтобы другим конечности кромсать? Был бы я Господь Бог, я бы сказал: «Недостойны населять прекраснейшую Землю! Только убиваете и калечите друг друга, болваны!» Всех смел бы в одну кучу да и выкинул во Вселенную. Ну скажи, зачем, зачем вся эта человеческая мясорубка?

Юный врач Михаил Булгаков

[Из открытых источников]

– Я не знаю, – тихо и безнадежно отвечала его первая жена.

Однако всеобщая эйфория по поводу ближайшего вхождения в Будапешт и Вену вскоре окончилась. Немцам пришлось прийти на помощь Австро-Венгрии, наступательный порыв русских армий выдохся, войска под общим командованием Брусилова захватили Волынь, Буковину, часть Галиции и остановились на подступах ко Львову и Ковелю.

– Австро-венгерская армия фактически перестала существовать, – вещал жене доктор Булгаков. – Сводки о чудовищных потерях с ее стороны. Полмиллиона убитых, столько же раненых и столько же взято нами в плен.

– А с нашей стороны?

– Вдвое меньше.

– Не представляю, что же тогда творится в их госпиталях!

– Клико-матрадура.

– Это что значит?

– А то, что надо было не Монтепену всякую с утра до вечера читать, а хотя бы о Гоголе иметь представление.

– Читала я твоего Гоголя.

– Тогда бы помнила, как Ноздрев говорил про выдуманное им клико-матрадура, то есть двойное клико. И когда я так сказал, ты бы поняла мой сарказм, что если у нас тут клико, то у австрияков клико-матрадура.

Даже несмотря на ее героизм и стойкость, жена по-прежнему раздражала его. Ну чего бы ей не сидеть в домашнем киевском тепле, разделяя со свекровью тяжкие вздохи: «Как там наш Мишенька? Что бы еще ему послать, бедненькому?»

К началу сентября поток раненых значительно уменьшился, можно было вздохнуть свободнее. Отпала необходимость и в самоотверженной Лаппочке, она перестала с ужасом оттаскивать ампутированные конечности, хватало фельдшеров и сестер милосердия. Пережившая страшное лето, она подолгу теперь гуляла по прекрасному городу, основанному галицким князем Ярославом Осмомыслом тогда же, когда Юрий Долгорукий основал Москву, подолгу сидела у окна их просторной съемной квартиры и приходила в себя после всех нечеловеческих ужасов, свалившихся на голову двадцатитрехлетней женщины.

А в середине сентября случилось нечто такое, что вообще не помещалось в сознании. Кто-то перерезал горло часовому и со всех сторон поджег отдельно стоящее здание лазарета, в котором долечивались те, кто прошел через руки доктора Булгакова и кого пока нельзя было перевозить дальше в тыл. Тридцать девять несчастных, потерявших кто руку, кто ногу, а кто и обе конечности, заживо сгорели.

Михаил был убит горем. Одно дело, когда к нему привозили раненых на операцию и кто-то не успевал дожить или умирал на операционном столе. Но эти-то уже спасены им и ждали, когда немного поправятся и их увезут подальше от ада войны. Он вернул их в жизнь, а какие-то нелюди взяли и сожгли! Уничтожили плоды его труда, как если бы на глазах у матери убили рожденных ею детей. Бессмысленность случившегося, как бессмысленность всего происходящего, навалилась на доктора Булгакова подобно параличу.

– Я не знаю, как жить дальше, Тася, – бормотал он, сидя на кровати, обхватив руками голову и качаясь из стороны в сторону. – Не знаю, Тася!

А по ночам Россия лезла к нему в сны, рыскала повсюду, с негодованием требовала вернуть ей ампутированные руки и ноги, угрожала, что иначе оторвет врачу все на свете. И утром он просыпался, нисколько не отдохнувший.

Афанасий Иванович Булгаков, отец М. А. Булгакова

[Из открытых источников]

Через три дня его вызвали в Москву на прием к главноуправляющему государственным здравоохранением. И они с Татьяной поехали в гости к Мишиному родному дядьке, брату матушки. Николай Михайлович Покровский имел на Москве славу одного из лучших гинекологов и располагался в многокомнатной квартире роскошного дома на углу Пречистенки и Обухова переулка, где и вел частную практику, получая за каждый прием большие деньги, а за операции – очень большие. У подъезда дежурил швейцар такого вида, будто он командующий грозной Пречистенской армией, готовой идти на штурм ненавистной Остоженки.

– Господин Покровский сказывали о вас, – небрежно произнес он, пуская чету Булгаковых в свой дворец.

Пузато-усатый дядя поначалу принял племянника сердито, но затем милостиво заключил его в объятья, приголубил и жену племянника. На обеденном столе их ждали неисчислимые яства, в ванне горячая вода без ограничений, и вырвавшиеся из страшной Галиции Миша с Таней чувствовали себя бродячими шелудивыми собаками, подобранными милостивым господином по недоразумению или, не дай бог, для проведения медицинских опытов.

– Полагаю, там, на фронте, не сахар, – сердито кряхтел Николай Михайлович.

– Да уж, не мед, – горько усмехался Михаил Афанасьевич, уплетая вкуснейший темный обжаренный хлебик по-московски с костным мозгом и лучком и намахнув пред этим три рюмки чистейшей водки, а не разбавленного фронтового спирта.

– Надобно будет с этим покончить, – благосклонно наливал из хрустальнейшего графина пузато-усатый дядька, мурлыкая себе под нос: – Раздаются серенады, раздается стук мечей… Завтра же тебя, голубчик, примет Георгий Ермолаевич, и больше мы тебя туда не пустим. Еще чего. Сколько ты хлебнул фронтового горюшка?

– Три с половиной месяца.

– Ну и довольно. Как там поется? «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный… Не пора ли мужчиною стать?» Инициация, так сказать, пройдена, мальчик мужчиною стал. Я тоже, голуби мои, начинал с полевых госпиталей. Это очень дисциплинирует будущего врача.

«Где же он мог начинать с полевых госпиталей?» – размышлял Булгаков. Дядя родился в конце шестидесятых и в последней Русско-турецкой войне в десять лет участвовать никак не мог, равно как и в покорении туркменских племен. Далее при Александре III Миротворце Россия вообще не воевала. А при Николае Александровиче дядя уже имел гинекологическую практику и поселился в Москве.

– Следующим шагом, милостивый государь, должно быть земство, – продолжал Николай Михайлович. – Война – огонь, земство – вода. Пройти огонь и воду, и тогда ты настоящий врач. Так-то. Кушайте, голуби мои, кушайте. Еда штука хитрая. Есть нужно уметь, а представьте себе – большинство людей вовсе есть не умеют. Нужно не только знать, что съесть, но и когда и как. И что при этом говорить. Да-с. Если вы заботитесь о своем пищеварении, мой добрый совет – не говорите за обедом о войне и о медицине. Так что земство, и только земство. Пару годиков, не больше. Бери пример с меня. Как видишь, твой дядька прошел огонь и воду, а теперь… – Он обвел руками обстановку своего жилища, и в дальнейших пояснениях никто уже не нуждался. Как все просто. Ампутируй несколько сотен рук и ног, потом поработай земским врачом, и – извольте получить многокомнатные хоромы в центре Москвы!

Мать М. А. Булгакова Варвара Михайловна и Иван Павлович Воскресенский

[Из открытых источников]

И захмелевшему Мише стало казаться, что так и есть, все очень просто. Самое ужасное позади, земская практика – тьфу, да и только, а потом… Жизнь впереди заискрилась хрустальными гранями!

На другой день он отправился навстречу своему счастью в московское отделение Комитета государственного здравоохранения. Давний приятель Покровского, тоже гинеколог-акушер Георгий Ермолаевич Рейн, почетный лейб-хирург Императорского двора, член Государственной думы и Государственного совета, с первого сентября сего года был назначен главноуправляющим всей российской медициной на правах министра. Он принял молодого врача точно так же, как дядя, сердито, но любезно. Вскользь расспросил о том, каково это работать хирургом на нынешних фронтах, Булгаков столь же бегло обрисовал свой военно-полевой опыт и даже поведал о том, как сгорели исцеленные им раненые.

Дом Булгаковых на Андреевском спуске в Киеве

[Из открытых источников]

– Да-с. Вместо того чтобы строить и созидать, люди… – печально вздохнул Рейн. – Глупые существа. Какой уж тут гомо сапиенс? Скорее уж гомо стультус. Так-с… Куда бы вы хотели теперь определиться?

– Дядя советует поработать земским врачом, а уж потом…

– Что ж, похвально. Я найду для вас место. Отдохнете от всех фронтовых кошмаров. Поработаете годик, наберетесь опыта, а уж потом мы вас пристроим в Москве или где захотите. В Киеве, Петрограде… Вы ведь, батенька, нашего полку, гинекологического.

«Хорошо бы и квартирку, как у дяди», – так и подмывало ляпнуть, но Булгаков не ляпнул даже шуточно.

– Но сначала – в народ! – провозгласил Рейн.

Глава третья
Морфий
1917

Страшное галицкое гангренозное лето ампутировали, как ногу, и унесли куда-то в прошлое. Миша с Таней утерли пот со лба и распрямились в селе Никольском Смоленской губернии, куда его назначили земским врачом больницы на двадцать четыре койки с плохонькой операционной, скудной аптекой, но с огромным количеством книг в медицинской библиотеке. И с телефоном. При больнице находилась и двухкомнатная квартира врача.

Там, в прифронтовой зоне, они с Тасей испытали нечеловеческий ужас, и казалось бы – радуйтесь! Но вместо счастья наступила апатия. То, через что они прошли, приморозило душу. А здесь надо было и вывихи вправлять, и гастрит лечить, и сифилис, и даже, сверяясь с учебником, роды принимать. Там, на фронте, он ампутировал и мог не думать о дальнейших судьбах пациентов: выживут – не выживут? Здесь они обязаны были выживать, иначе труба. Первый страшный случай произошел через пару недель после приезда в Никольское. Рыдающий вдовец привез дочку лет шестнадцати:

– Доктор! Только чтоб не померла! Денег! Продукты будем доставлять… только чтоб не померла. Только чтоб не померла. Калекой останется – пущай.

– Да что случилось-то?!

– В мялку!.. В мялку!..

Оказалось, дочка его попала ногой в льняную мялку. Крови, пока везли, потеряла немерено, удивительно, что еще была жива. Левая нога от колена и ниже представляла собой сплошное кровавое мочало, из которого во все стороны торчали кости. Правая переломана, но спасти можно. Пульс едва прощупывался. На операционном столе лежала неземной красоты умирающая девушка, толстая рыжеватая коса свисала до полу.

– Не трогайте, доктор, вот-вот умрет, – шепнул фельдшер.

Но тонкая нить пульса продолжала прощупываться, и доктор Булгаков приказал впрыснуть камфару.

– Зачем, доктор? Не мучьте. Сейчас отойдет… Не спасете, – прошептала следом за фельдшером медсестра Степанида.

Но он не послушался, вкололи камфару, и Михаил Афанасьевич решительно приступил к делу, понимая, что медлить нельзя. Уверенными движениями быстро произвел ампутацию.

– Ловко же! – восхитилась сестра. – Не успели глазом моргнуть.

– Все равно умрет, – буркнул фельдшер.

– Умрет – не умрет! – разозлился Булгаков и принялся работать с правой ногой, вправил кости, наложил гипс.

– Живет… – удивленно прохрипел фельдшер.

Девушку увезли в палату.

– Когда умрет, обязательно пришлите за мной, – приказал Булгаков.

А через два с половиной месяца счастливый вдовец снова появился, а с ним одноногая дочка на костылях, да резвая такая. Привезла в подарок полотенце с вышитым собственными руками ярко-красным петухом.

– В Москве… в Москве… – пробормотал растроганный Михаил Афанасьевич и стал писать адрес, где девочке устроят хороший протез.

И с того дня висящий в спальне горделивый и напыщенный петух помогал ему преодолевать рутину жизни земского врача. Он словно говорил: «Не вешай носа, Мишутка! Будь как я!»

Сколько парней в прифронтовых госпиталях остались без рук или без ног, но на них он набил руку так, что виртуозно быстро провел ампутацию, и выходит, они все спасли эту прекрасную девушку.

Зима началась в ноябре, а в канун наступления Рождественского поста во время деревенской свадьбы в соседнем Ромоданове лихо катались на санях, и невеста на крутом повороте выпала и сильно ударилась об ствол огромной сосны. Ромодановский врач прислал слезное письмо с просьбой приехать и помочь. А Михаил Афанасьевич только что напарился в бане. Но никуда не денешься, надо ехать. В дороге разыгралась метель, заплутали, вместо часа ехали целых три, и, когда доктор из Никольского прибыл, ему довелось стать свидетелем последней минуты жизни несчастной. Ничего не успел сделать. А на обратном пути, вдобавок ко всем переживаниям дня, на них в пурге напали волки, и спасло то, что обычно рассеянный Булгаков прихватил с собой заветный фронтовой браунинг. Достаточно оказалось семи выстрелов, чтобы злые четвероногие тени растворились в снежной метели. Вторая обойма не понадобилась.

Народ раздражал. Простой, русский, незатейливый и лукавый, неотесанный и беззащитный. Особенно привел в бешенство один приехавший на побывку артиллерист. Где-то в публичных домах Галиции подцепил дурную болезнь и теперь явился:

– Порошок от горла дай, дохтор.

Михаил Афанасьевич обследовал, объявил о характере заболевания, потребовал не общаться с близкими, не спать с женой, прописал мази – втирать в руки, ноги, грудь.

– Сифиль!.. В горле у мяне, говорю, болит, – гнул свое мужик. – Какой тябе сифиль! От горла дай лекарство, да и дело с концом.

Ушел недовольный и всему Никольскому рассказывал, какой доктор дурак. Сочувствовали: «Ой, не говори! Невнимательный, невнимательный!» Перед отъездом велел жене зайти на всякий случай показаться врачу и учесал обратно на фронт. Оказалось, всю семью успел заразить – жену через супружескую связь, а детишек и мать с отцом через бытовые предметы. Лечи теперь всех из-за этого болвана!

Вспоминая чеховского Дымова, он старался угождать людям, спасать их, а в ответ получал грубость и недоверие: «Ой ли?», «Чавой-то ты, доктор, загнул!», «Не спасешь мяне бабу, зарежу!» И однажды он вдруг сказал самому себе: «До чего же я тут… не наш! Словно и не русский».

Но он старался, справлялся, даже получил диплом лекаря с отличием, но здешнюю рутину ненавидел больше, чем фронтовую хирургию. Убегал от тоски в книги, но и они не спасали. А жена стала некрасивая, он смотрел на нее со стороны и ужасался: угораздило тебя, дурака, на ней жениться! Молчаливая, покорная и печальная Тася раздражала. Она считала его героем войны и влюбилась еще больше. А когда он бывал несправедлив, сердился на нее по делу и не по делу, смотрела по-собачьи: зачем же ты так?

Требовалось избавиться хотя бы от одного источника раздражения, и зимой он поехал в Москву ходатайствовать о своем переводе из Смоленской губернии. Обременять добродушного, но сердитого дядьку не стал, снял дешевенькую комнатку рядом с Обуховым, раз в три дня ходил обедать к Николаю Михайловичу. С удовольствием выслушивал его речи и даже подумывал написать о Покровском рассказ. Доктор Булгаков продолжал время от времени пописывать, тайком мечтая о чеховской славе.

Дядька завел себе доберман-пинчера и проклинал глупого пса:

– Несусветный дурак! Калоши жрет, мне пришлось все выбросить и новые купить.

– Его хлыстом нужно отодрать, – предлагала одна из домработниц, на что Николай Михайлович возражал, что никого бить нельзя, а воспитывать нужно лаской, и только лаской.

– Иди-ка сюда, паршивец! – звал он пса, и тот полз к нему на брюхе. – Зачем ты, хулиган, чучело совы распотрошил? Зачем профессора Мечникова разбил? Ты что, противник эволюционной эмбриологии?

Живя в Москве и не стремясь поскорее вернуться в Никольское, Булгаков вскоре сблизился с заманчивой женщиной, живущей в соседней квартире. Все случилось легко, не потребовалось долгих ухаживаний, словно и она ждала этой встречи. Внешне они оставались просто соседями, а по ночам она приходила к нему, и они тайно проводили время.

По службе он давно уже получил отказ, но все писал Тасе про бюрократические проволочки, будь они неладны. Верная жена, пользуясь учебником, кое-как замещала его, приезжал помогать ей врач из Ромоданова, и даже на Новый год она не могла поехать в Москву. А он встретил этот 1917-й с другой женщиной, и ночные сладкие встречи продолжались весь январь и февраль, до самой революции, сбросившей с трона последнего русского царя. Любезной соседке срочно понадобилось ехать в Петроград к мужу, причем – навсегда. Она взяла с него слово, что он не станет искать ее, и Михаил Афанасьевич наконец вернулся в Никольское.

И как же после грешной и сладостной московской зимы еще больше опротивело ему Никольское! Он ложился в кровать с женой, а грезилась тайная обуховская подруга. Пылкая, в отличие от рыбы по имени Таня.

В мае случилось ему совершить такое, за что и сам себя зауважал. Привезли бабу с поперечным положением плода. То, чего он больше всего боялся, поскольку не имел практики родовых патологий. Доселе он уже не раз принимал роды, причем и тяжелые. А однажды, проникая во влагалище, обнаружил там кусок сахара-рафинада – таковым способом повивальная бабка, полная дура, пыталась выманить ребенка из утробы!

Но поперечное положение ему досталось впервые. Кликнул Тасю, та принесла том Додерляйна, он время от времени к ней выбегал, злобно листал страницы, но в глазах все скачет, слова непонятные. А самое главное – поворот на ножку… прямой, комбинированный… непрямой… Семь бед – один ответ. В очередной раз вернулся в операционную и по какому-то наитию принялся производить этот самый поворот на ножку. И вдруг произошло затмение, все промелькнуло в один миг, и вот уже Степанида встряхивает младенца, похлопывает его, погружает то в теплую, то в холодную воду, и младенец оживает, кричит.

Булгаковская Москва. Дом на Пречистенке, 21/1, в котором жил Н. М. Булгаков, дядя М. А. Булгакова. Впоследствии стал прототипом профессора Ф. Ф. Преображенского в «Собачьем сердце»

[Фото автора]

– Жив?

– Еще как жив! Вы, доктор, маг и волшебник, так ловко поворот на ножку совершили! Уверенно так. Должно быть, много таких случаев в вашей практике бывало.

– Первый.

– Да ладно заливать! Молодец вы у нас, доктор Михаил Афанасьевич.

Перечитав Додерляйна, он удивился, насколько теперь ему стало понятно, а главное, как он по наитию выполнил все в точном соответствии с указаниями замечательного немца. Но что еще удивительнее, вскоре один за другим последовали еще два случая поперечного расположения плода, и доктор Булгаков блестяще выполнил тот самый поворот на ножку, который еще недавно повергал его в трепет!

И как-то стало легче. Он нашел упоение в спасении этой беззащитной малышни, юношей и девушек, взрослых и стариков. Здесь теперь стал его фронт, его передовая, где нужно не геройствовать, а спокойно и уверенно совершать ежедневный подвиг самопожертвования. И этот грубый и неотесанный народ вдруг с благодарностью увидел в нем спасителя, доктора Булгакова!

– Оставьте, оставьте, – как и полагается герою, отказывался он от подаяний. – Вашей девочке нужнее. А ваш мальчик такой молодец! Я спросил его: «Боишься?» Он честно: «Боюсь, и очень». Тогда я ему: «Русский человек должен только одного бояться. Знаешь чего?» – «Чего?» – «Позора». И когда я приступал к операции, он, милый, шептал: «Только не позора, только не позора!» Настоящий человек вырастет.

– Дай вам бог, доктор! Ручки вам целовать, больше ничова не остается. Хотя бы сальцо-то возьмитя!

– Ну, сальцо ладно. Ух ты, душистое какое, чесночное! А ваша девочка такая смешная, говорит: «Доктор, вы мне голову не отрежете случайно?»

На всю больницу он был один врач, при нем сестра милосердия плюс ассистент-фельдшер, да на подхвате Тася. Что и говорить, если две трети врачей на передовой, война-то продолжается. И порой ему приходилось немногим легче, чем в Галиции во время Брусиловского прорыва.

А летом начался дифтерит. И вот тебе – чеховский Дымов. Проводя трахеотомию задыхающемуся ребенку, Михаил Афанасьевич трубочкой отсасывал из горла малыша фибринозные пленки, и одна из пленок попала ему в рот. Чтобы не заразиться, пришлось срочно впрыснуть себе лошадиную сыворотку, от которой сначала распухли губы, потом все лицо, потом начался зуд в руках и ногах, перешедший в невыносимые боли. Требовалось несколько часов перетерпеть, и все бы обошлось. Но терпеть он долго не смог и закричал, чтобы ему ввели дозу морфия. Медсестра Степанида сделала инъекцию. Ничто не помогало, он стал кричать от боли, но минут через десять…

Сначала он ощутил приятное прикосновение незримой теплой ладони к шее, затем боль стала ослабевать, одолел сон, он лег, и ему приснилась обворожительная кудрявая брюнетка, отдаленно напоминающая обуховскую тайную подругу. Только ту звали Катей, а эту – Люсей. Она принялась натирать ему колени горячей чудодейственной мазью. Боль исчезла полностью, по ногам и телу расплылась теплота, появилось острое и горячее желание, и незнакомка возлегла с ним.

Выспавшись, он проснулся бодрым и радостным. Хотелось повторить произошедшее, но увлекаться морфием, знаете ли, не следует. Однажды в Киеве они с Тасей любопытства ради пробовали кокаин, ее рвало, его посетили приятные ощущения свободы, но повторять ни он, ни тем более она не стали, проявив благоразумие. Теперь же он только и ждал случая, когда понадобится заглушить боль и снова впрыснуть морфий. Но случай не представлялся, и однажды, испытав припадок ненависти к больнице, к тупым пациентам, к жене и своей нескладывающейся судьбе, доктор Булгаков взял да и впрыснул себе в бедро один сантиграмм. А чем тебе муки душевные легче болей телесных? Ему стало хорошо, охватило предчувствие любовного свидания, он лег и уснул. Обворожительная брюнетка появилась не сразу, игриво погрозила пальчиком, мол, ведь сегодня у вас никаких болей, но, поупрямившись, вновь разделила с ним ложе. А проснувшись, он увидел себя в объятьях Таси, которая сладко простонала:

– Ты был сегодня такой… Даже я ошалела…

Он дал себе слово: никаких белых кристаллов! Пошалил, и хватит, не то плохо кончится. Выдержал неделю и снова вколол. На сей раз обворожительница явилась сердитая, дразнила его, дразнила да и убежала. Недовольный третьим сеансом, он недолго боролся с искушением и на четвертый день впрыснул, увеличив дозу до двух сантиграммов. Ощущение свободы и радости теперь оказалось не таким, как раньше, он вожделел, но искусительная брюнетка смеялась и махала ему рукой, сидя в уезжающем кабриолете. И теперь он проснулся злой и несчастный, попытался себя утешить: четыре укола еще не страшны. Пятого надо уже избежать.

Но не избежал и через три дня сдался. Дальнейшее покатилось в черную мглу. Доза росла – три сантиграмма, четыре, пять. Его поламывало и поколачивало, новый укол приносил облегчение, но ничего более, никаких ирреальных свиданий. Искусительница вообще больше не появлялась, а мерещились какие-то углы, в которые он тыкался и не мог из них выйти. А желания разрастались, становились невыносимыми, и он, как бешеный, по многу раз наваливался на жену. Бедная, она-то подумала, что к нему вернулась любовь, раз такая необузданная страсть откуда ни возьмись, но через месяц застала его за уколом и в ужасе отшатнулась:

– Батюшки! Миша! А я-то думаю, отчего ты стал бледный, по сторонам озираешься, как воришка. И давно? С тех пленок?

– Тебя это никак не касается. Да, с того дня.

– И сколько колешь?

– Децл, – признался он, имея в виду, что от сантиграммов уже перешел к дециграммам.

Вскоре приехали в Никольское теща и два шурина. Евгения Викторовна сразу отметила:

– Зятек мой нездоров, что ли?

Булгаков ей не нравился, и еще со времен знакомства с ним дочери она делала все, чтобы воспрепятствовать союзу, и теперь выказывала недовольство всем, чем только можно.

– Устает, бедняга, – жалеющим голосом ответила Тася. – Таких врачей, как он, раз, два и обчелся, приходится за всех отдуваться.

Но по осени скрывать определенные признаки морфинизма стало трудно, особенно от знающего медперсонала. К тому же ничем не объяснимая убыль морфия.

– И нечего на меня так смотреть! – обозлился доктор Булгаков на своего ассистента-фельдшера. – В Европе половина врачей вынуждены прибегать к инъекциям, дабы избежать психических расстройств. Профессия наша такая… – И выругался.

К счастью, в середине сентября пришло одобрительное решение, хоть и не в Москву, но прочь из Никольского – в Вязьму. Пусть не губернский, однако все же хотя бы уездный город. Михаил Афанасьевич получил должность заведующего инфекционным и венерическим отделениями. В общей сложности тридцать коек из семидесяти на всю больницу. Фигура? Безусловно. Теперь нельзя, теперь срочно нужно бросить! Да и больница – не то что в Никольском. Великолепная операционная с автоклавом, снабженная всеми необходимыми инструментами, хорошая аптека, лаборатория с цейссовским микроскопом и запасом красок. Немедленно бросить! Прощальный укол, и – адье!

Переехав в Вязьму, поселились в трехкомнатной квартире, обставились скромненько, но уютно, вместо керосиновых ламп долгожданное электричество, в соседнем доме живут фельдшеры.

– Мишенька, давай заживем здесь по-новому!

А вскоре и вся страна зажила совершенно по-новому – грянул великий и ужасный Октябрь! Мир переворачивался вверх дном. В Вязьме не шли бои, не гремели орудия, не летели осколками стекла окон, но большинство больных – будто взбесившиеся, орут, кулаками машут, грозятся кому-то за что-то содрать шкуру и в соли извалять, кости переломать, башку проломить. То и дело пациенты с колотыми и резаными ранами, но, слава богу, не к заведующему заразным и венерическим, у него все по-прежнему. Вот только и недуг прежний. И каждый новый укол прощальный, а этих уколов уже по два в сутки, и не по децлу, а по грамму. И уколы не приносят счастья, а лишь ощущение, будто до инъекции стоишь в горящей печи, а укололся и встал на краю, где печет, но терпимо.

В больнице первыми все поняли фельдшеры Чоп и Сосновская, потом – заведующий хирургией Тихомиров, а последним дошло до главврача по фамилии Нурок.

– Ну, что мы будем с вами делать, милейший? – спросил он.

– Борис Леопольдович, в Европе…

– Половина врачей. Мне уже сказали, что вы оправдываете себя сим сомнительным фактом. Сколько сейчас впрыскиваете?

– Два раза в день по два грамма.

– Если так продолжится, к весне вы не сможете продолжать врачебную практику. Постарайтесь бросить. Доза приличная, но и с нее еще не поздно спрыгнуть.

И ему припомнилось, как они с приятелями лет в двенадцать развлекались в Киеве. На железной дороге нашли место, где товарные поезда тормозили и некоторое время стояли. Нужно было залезть на вагон-платформу и, дождавшись, когда товарняк тронется, спрыгивать. Побеждал тот, кто спрыгнет последним, рискуя, что поезд разгонится и уже прыгать будет поздно. Иным, не успевшим, приходилось ехать до ближайшей остановки товарняка и оттуда пешком долго добираться до дома. Гимназист Булгаков чаще всего спрыгивал одним из первых, но однажды выдержал и стал победителем, хоть и вывихнул ногу. Глупая и опасная игра так и называлась:

– Айда, братцы, играть в «Спрыгни»!

И теперь он все еще сидел на платформе, а она все разгонялась, и вот-вот спрыгнуть будет поздно…

Почему-то, когда начинаются революции, кончаются дрова! Как будто лес контрреволюционен и не хочет снабжать людей при таких политических обстоятельствах. И тогда в Вязьме, со всех сторон окруженной лесами, стало трудно достать дров, а уже с начала ноября наступила стужа.

– Есть нечего, в квартире холодно, – плакала Тася. – Это может скверно отразиться на ребенке.

– Что-что? На каком ребенке?

– На нашем. А ты не заметил, что у меня давно уже не было месячных?

– Немедленно обследоваться!

И он лично провел обследование.

– Судя по всему, не менее двенадцати недель. Стоит поторопиться.

– Куда поторопиться? – сердито возмутилась Тася. – Я не собираюсь никуда торопиться. Второй раз не буду!

– Не будешь… – потупился он. – Ты права. Нам нужен ребенок. Дрова я достану. Мне двадцать шесть, тебе скоро двадцать пять. Самое время обзавестись.

– Ты правда не против?

– Конечно. У мужа и жены должны быть дети. Семья без детей – что улей без пчел. Я достану дров и пропитания.

– И к тому же это простимулирует тебя.

– Простимулирует?

– Даст толчок. Ты должен заставить себя ради ребенка.

К этому времени он уже давно не помнил, сколько раз вводил себе морфий, даже не помнил, сколько было прощальных инъекций. Где-то в сентябре от однопроцентного раствора он перешел на двухпроцентный, в октябре – на трехпроцентный, а теперь делал два трехпроцентных шприца, а это уже много. Скоро спрыгивать станет совсем поздно!

– Я всегда воспитывал в себе силу воли. Готов собрать ее в кулак.

Он продержался сутки. Во имя ребенка. Но сорвался. Потом снова пытался собрать в кулак всю свою силу воли. Появлялось раздражение, переходившее в лютую злобу.

Пытаясь смирить эту злость, задыхаясь, попросил жену присесть для серьезного разговора.

– Я не хотел тебя огорчать сразу. Ты знаешь, что вот уже четвертый месяц, как я морфинист. И зачатие произошло, скорее всего, когда я был под инъекцией.

– Я ничего не хочу слышать!

– А я ничего от тебя не требую. Но послушай. Заячья губа – лучшее, что может случиться. Врубель даже изобразил своего малыша с заячьей губой. Ты помнишь эту пронзительную до слез картину? Малыш Врубеля недолго прожил. Чаще выживают, но страдают тяжелыми нервными и психическими расстройствами. Здоровье ни к черту. Враждебно настроены по отношению к окружающим. Но и это не все. Бывают случаи, когда рождаются без ручек или без ножек. А то – и без ручек, и без ножек. Или с атрофированными. С дырой вместо носа. Или макроцефалы.

– Макроцефалы? – в ужасе переспросила Тася.

– Люди с маленьким туловищем, но гигантской головой. Возможно, нас Бог милует, ребенок родится с руками и ногами, но в дальнейшем последствия все равно скажутся.

Она заплакала. И плакала три дня. А он попытался перехитрить морфий, делать не два трехпроцентных, а три двухпроцентных. Но этого уже казалось мало.

Больше всего сломило бедную Тасю слово «макроцефал». В нем тоже слышалось страшное слово «морфий». Она даже нашла в больничной библиотеке книгу про макроцефалию и посмотрела там иллюстрации, да еще фамилия автора такая пугающая – Эршрак. Это ее добило:

– Да, ты прав. Может случиться непоправимое.

– Думаешь, я не хочу ребенка? Очень хочу. Но я излечусь, и тогда…

– Где ты предлагаешь это сделать? Я до сих пор содрогаюсь после того первого раза. Так стыдно, страшно, больно. Какая-то беспросветность. И где-то остается в записях, любой может прочитать. Гадко, гадко!

– Я мог бы это сделать, и никто не узнает… Хотя…

– С ума сошел?! Своими руками своего собственного ребенка!

– Да, ты права. Я сгоряча, не подумав.

– Ужас! Миша!

– Конечно, конечно. Надо подумать. Что-нибудь придумаем, малыш.

Она с удивлением на него уставилась:

– Это ты мне или малышу?

– Тебе, конечно.

– Просто ты раньше не называл меня малышом.

И обоим стало жутко до дрожи. Оба замолкли, как двое злоумышленников, принявших решение убить человека.

Доктор Булгаков несколько раз в Никольском и Вязьме негласно, хоть и не тайно, делал аборты. Но своей рукой убить своего эмбриона… Это он и впрямь ляпнул, не подумав! Хотя по-прежнему не считал зародыш человеком, уверенный, что человеческое в нем появляется лишь после двадцати недель, когда и аборт становится невозможным.

Право окончательного решения он предоставил Татьяне, и вскоре она поехала в Москву. Едва вышла из Александровского вокзала, ей навстречу выступила огромная похоронная процессия, бичуемая ветром и каплями дождя.

– Кого хоронят? – в ужасе спросила она.

– Убитую Россию, – ответил ей кто-то, а другой пояснил:

– Юнкеров. Павших за свободу Родины от рук подонков.

Ей пришлось долго стоять, прижавшись к стене дома, слушая «Со святыми упокой», марш пленников из «Набукко», моцартовскую «Лакримозу», шопеновский похоронный марш, как будто уже хоронили ее еще не убитого, но уже приговоренного к смерти ребенка. Когда похоронная процессия прошла дальше на Петербургское шоссе, Таня хотела вернуться на вокзал и поехать обратно в Вязьму, но страшный макроцефал снова всплыл в голове. И она пошла по Тверской-Ямской в центр Москвы, где ее встретили израненные пулями здания, а иные и вовсе изуродованные, как будто без руки или без ноги. От изгвазданного ранениями Страстного монастыря она свернула на Тверской бульвар, шла, а в ушах звучала надрывная похоронная музыка. Здесь ей наконец попался извозчик, и она доехала до Пречистенки, которая тоже вся зияла пробоинами, включая и дом Мишиного дяди на углу Обухова переулка.

Николай Михайлович принял ее строго, выслушал, она во всем призналась ему. Он тяжело вздохнул и почему-то пропел:

– От Севильи до Гренады в тихом сумраке ночей… М-да-с… Нехорошо. Как ни крути, а там у вас мой внучатый племянник или внучатая племянница. Нехорошо. Я, маменька, приглашу другого доктора. Тоже хорошего. Вы не волнуйтесь. Все сделает чисто. И без огласки. Но вы тоже, голуби сизокрылые, нашли время!

Она вернулась в Вязьму опустошенная во всех смыслах.

– Вот что, дружок, – сказала с ненавистью, – либо ты с этим морфием приканчиваешь, либо…

Медная табличка на тротуаре рядом с домом на Пречистенке, 21/1

[Фото автора]

– Либо что?

– Либо я приму яд.

Но он не прикончил, а она не приняла яд.

В декабре мир превратился в черный туман. Уже давно ушли в прошлое дикие желания, одолевавшие его в первые месяцы дружбы с алкалоидом опия, он же морфий, в честь бога Морфея. Зимой в нем угасли любые мужские проявления. Он старался не заглядывать в зеркала, из которых белыми глазами на него смотрел дьявол, вселившийся в мертвое тело доктора Булгакова. Он стал туго соображать, по многу раз ходил без толку в туалет, крошились зубы, стали ломкими ногти, выпадали волосы. Мало ел, плохо спал, то страдал сухостью всего организма, а то нападала потливость. Часто зевал, постоянно чихал. Временами становилось жалко весь мир и себя в нем, и потоки слез исторгались из глаз. Но почти постоянно его держала, не выпуская, сатанинская раздражительность, злоба, изливаемая больше всего на бедную Тасю. Из-за дрожания рук он уже не мог самостоятельно делать себе инъекции, она рыдала и отказывалась, а он орал на нее зверски и принуждал колоть и колоть, теперь уже три раза в день по три шприца, в каждом по три грамма. Доза, с которой, как свидетельствовали книги, уже не соскочить, можно только увеличивать и увеличивать, покуда не сдохнешь. Но на этой стадии, уверяли страницы, можно держаться год, а то и два. И только потом третья стадия, завершающаяся выносом тела.

– Раз так, то я с тобой, – сказала Таня. – Впрысни мне тоже, у меня страшная боль под ложечкой.

– Не надо!

– Тогда я сама.

Но протянула шприц ему, и он впрыснул ей тот мизерный процент, с которого сам начинал летом. У Тани закружилась голова, она упала в кровать и уснула, а потом ее долго рвало, и больше она колоть себе проклятое зелье не желала. И по аптекам ходить отказывалась. Лишь когда он у ног ее стал валяться и туфли целовать, сдалась: будь что будет, видать, уж таков конец. Во всех вяземских аптеках ее знали и жалели. И ад продолжался.

– Только в больницу меня не отдавай, умоляю, – просил он со слезой. – Лучше на твоих руках умру. Но нужно найти средство, найти средство. Необычное. Чтобы спрыгнуть.

И оно вдруг нашлось. Или это он сам себя уверил, что нашел.

– Нет, морфýшка, я не твой! – сказал он однажды зеркалу и расхохотался, до того смешным показалось прозвище, данное им только что своему злому господину и богу Морфию. – Морфýшка! Гляньте на него! Ах-ха-ха! Морфýшка! Мы думали, он непобедимый огненный змей, а он всего-то навсего – морфýшка! Не демон, не бес, а всего лишь бесенок.

И с того дня медленно доктор Булгаков стал возвращаться из плена, уверовав в силу слова. Ту силу, с помощью которой Иисус Навин останавливал солнце, а Иисус Христос – воскрешал Лазаря.

Глава четвертая
Нецелесообразность
1939

– Никуда не поеду. Я болен. Я умер. Меня нет, – сказал Булгаков, проснувшись.

Она хотела расшторить окна, но он остро почувствовал, как снаружи сразу хлынет Москва, прильнет к окнам, примется глазеть: что там Булгаков, жив, прохвост, али уже сдох?

– Ни-ни-ни! Ты не представляешь, как мертвеца раздражает солнечный свет.

– Мишка! Прекращай! Ну что за упадничество!

– Это, Люся, не упадничество. Это – нецелесообразность. Помнишь то первое, что я спросил тебя в первый день нашего знакомства?

– Да помню, помню.

– Я нецелесообразный человек, Люсенька. Как ты, с твоей колдовской интуицией, не разглядела этого тогда?

– Разглядела, разглядела. Только я подумала: «Жаль, что с этим человеком я так поздно встретилась, что потеряны годы и годы!»

– И что мы тратили себя на других… Впрочем, мы уже столько раз с тобой говорили об этом. Мне кажется, только об этом мы и говорили всю жизнь.

– Ну, прямо уж только об этом!

Он вяло позавтракал, слегка поклевал каши и снова улегся в затемненной спальне, она же и кабинет. Так и не появилось у него собственного кабинета. Однажды он пожаловался второй жене: «У Достоевского-то всюду был собственный кабинет!» А она ему, не моргнув глазом: «Ну ты же не Достоевский!» И, как корова языком, слизнула добрую половину всего хорошего, что накопилось у них за семь лет совместной жизни.

Стал зачем-то перечитывать этот растреклятый «Батум», и тошнота отвращения охватила его так, что голова разболелась сильнее прежнего. А ведь недавно он сам ухохатывался, когда читал вслух, как Сталин, выслушав постановление о его отчислении из Тифлисской духовной семинарии, ляпнул: «Аминь!» Его воротило от пьесы, еще вчера обещавшей ему возрождение и восхождение, но он с омерзением дочитал ее до конца и швырнул на пол.

– Мишенька, что на обед приготовить? – спросила Елена Сергеевна.

– Обед – это не важно, – ответил он словами Сталина из пьесы. – Тут есть более существенный вопрос.

– Какой же?

– Сталину в моей пьесе цыганка за рубль нагадала, что он станет великим человеком. И он стал. Мне тоже в юности цыганка за рубль напророчила великое будущее. И вот мне уже под пятьдесят…

– Дорогуша, Сталин твой только после пятидесяти возвеличился. А вспомни, как все было зыбко, когда мы с тобой познакомились. Только что тогда Троцкого выдворили. Вот когда Сталин встал крепко на ноги.

Часа в три позвонил Виленкин.

– Скажи ему, что я болен, лежу, не встаю, никуда прийти не в состоянии.

– Он спрашивает, не надо ли доктора?

– Напомни ему, что я сам доктор. Ишь ты, доктора… Нет лучше доктора, чем тот, кто навеки освобождает людишек от болезненной жизни.

Потом позвонил Калишьян, чья фамилия уже навеки вписалась черными буквами в скрижаль вчерашней страшной телеграммы.

– Спрашивает: может быть, я приду?

– Хочешь, иди.

Вечером пришел Борис Эрдман, с которым они сто лет дружили, пришлось встать, одеться, сесть за стол ужинать. Но ни есть, ни беседовать не хотелось. И на другой день никуда никто не поехал. Через день явились Сахновский и Виленкин, хотели выглядеть бодрячками, но вести, явившиеся вместе с ними, никакой бодрости не внушали.

– Запрещено и к постановке, и к публикации, – мямлил Сахновский. – Как мы и думали. Короче говоря, решили, что образ Сталина на сцене не… не…

– Нецелесообразен, – хмыкнул Михаил Афанасьевич.

– Ну, что-то типа того. В кино можно переснять, а на театре…

– Нажрется актер, и всем крышка, – злобненько засмеялся Булгаков. – Первым вахтера расстреляют – видел же, что товарищ Шаляйваляев, играющий Сталина, в зюзю, как пропустил, босявка?! Потом меня к стенке поставят: знал же, гнида, что роль Сталина может достаться Шаляйваляеву, зачем писал, вражина?! И полетят головушки…

Сахновский возложил растопыренную ладонь себе на грудь:

– Должен уверить, Михаил Афанасьевич, что коллектив театра не меняет своего доброго отношения ни к вам, ни к вашей замечательной пьесе.

– Замечательной? – вскинул бровь драматург.

– Безусловно, – ответил Виленкин. – Заверяю вас как театровед.

– А я тут перечитал и ужаснулся. Полное дерьмо! – припечатал самого себя Булгаков.

Все переглянулись и ничего не возразили, а Сахновский заговорил про иное:

– Кроме того, коллектив уполномочил меня сообщить, что все деньги, согласно договору, будут уплóчены.

– Выплачены, – поправил театровед.

– Выплаканы, – исказил ехидный драматург.

– Извините, – возразил Сахновский. – Это вам не слезки. Деньги хорошие.

– А что насчет квартиры? – спросил Михаил Афанасьевич.

– И квартира, – замявшись, ответил Сахновский.

Театр обещал не только гонорар, а еще и квартиру новую пробить. Здесь Булгаков уже изнывал – постоянные мелкие и не очень мелкие ремонты, звукопроницаемость такая, что он называл ее жуткопроницаемостью, слышно все, о чем говорят и о чем ссорятся внизу и вверху, слева и справа. Да и личный писательский кабинет не помешает, хоть он, как известно, и не Достоевский.

– Я только одного не понимаю, – усмехнулся Булгаков. – Ставить нельзя, а почему публиковать-то нельзя? В книге-то Сталин не нажрется.

Сахновский на слово «выплаканы» явно обиделся:

– Не хотел вам говорить, Михаил Афанасьевич, но в ЦК почему-то решили, что вы пьесу написали не по воле сердца, а лишь для того, чтобы наладить мостик между вами и руководством страны.

– Так и есть, – фыркнул Булгаков.

– Ничего не «так и есть»! – возмутилась жена. – Это возмутительное и бездоказательное обвинение. Никакого моста Михаил Афанасьевич не думал перебрасывать, а просто хотел… Просто хотел, как драматург, написать пьесу. Интересную для него по материалу, с сильным героем. И чтобы пьеса эта не лежала в письменном столе, а шла на сцене! А то, знаете ли, недовольны были, что он о побежденных белогвардейцах пишет, а теперь написал о Сталине – опять подозревают!

– Словом, я высказал все, что должен был, – все больше обижаясь, произнес Сахновский и откланялся. Вместо него вскоре явился сотрудник мхатовской дирекции Леонтьев, стали обедать, и Булгаков вдруг предложил:

– А может, мне опять ему лично написать письмо?

– Поздно, – возразил Эрдман. – В городе уже все знают.

Через пару дней пришло сообщение, что Сталин лично звонил Немировичу-Данченко и сказал: «Все дети и юноши одинаковы. Не надо ставить пьесу о молодом Сталине».

– Чушь какая! – фыркнул Булгаков. – Не мог умный человек такую глупость ляпнуть.

Когда в гости сразу с поезда из Одессы приехал Ермолинский, Елена Сергеевна пожаловалась ему на то, что Михаил Афанасьевич разочаровался в собственной пьесе.

В Мансуровском переулке стоял весьма провинциальный для Москвы пятиоконный особнячок, снаружи неказистый, но внутри щеголял великолепными изразцовыми печками, а в белокаменном полуподвале создавал неизъяснимый уют огромный камин. Владельцы особняка братья Топлениновы были людьми искусства, старший Владимир – актер разных московских театров, младший Сергей – художник Малого театра и МХАТа. Они сдали полуподвал киносценаристу Сергею Ермолинскому, с которым Булгаков познакомился, приходил к нему в гости, резался в шахматы, а в погожие зимние деньки от особняка они спускались на лыжах до Москвы-реки и по сверкающему заснеженному льду отправлялись в Нескучный сад и на Воробьевы горы. В основном они так и общались – лыжными разговорами. Вскоре белокаменный полуподвал сделался в судьбе Булгакова особенным местом, а потом он поселил в этом полуподвале своего Мастера.

Шкаф из квартиры Булгаковых в Нащокинском переулке

[Музей М. А. Булгакова. Фото автора]

Сейчас Булгаков решил довериться старому другу и согласился прочесть ему вслух нецелесообразную пьесу. Читая, он чувствовал, как улетучивается головная боль, а вместе с ней и жгучее отвращение к написанному.

– Восхитительно! – воскликнул Сергей Александрович, дослушав до конца. Подошел и от души поцеловал автора. – Я представляю все трудности задачи и в восторге от виртуозности исполнения! Образ героя сделан так, что, если он уходит со сцены, ждешь не дождешься, чтобы он скорее появился опять.

– Это правда?

– Правда! Разве я когда-нибудь врал тебе? – И Ермолинский продолжал рассыпаться в восторгах.

Пришла жена Ермолинского, всеобщая любимица армянка Марика, и все вместе сели обедать. Наконец-то злобно-желчное сменилось облегчением, светлой радостью.

– Марика, а точно ли, что Люся вполне сошла бы за армянку? – в неведомо какой уже раз спрашивал Булгаков.

– Чистая армянка! – снова уверяла Чемишкиан, и это почему-то его веселило и радовало.

После обеда с пяти до семи, по своему обыкновению, Булгаков прилег поспать. Потом снова сидели и живительно общались, подключился Эрдман, а поздно вечером Михаил Афанасьевич отправился провожать гостей – от Нащокинского до Мансуровского пятнадцать минут пешочком. Наконец-то он решил вылезти из своей зашторенной норы!

Вернулся в час ночи, подвыпивший и веселый, жарко обнял, стал горячо целовать…

А на другой день сел за итальянский, которому принялся обучаться в этом году. Неужели отхлынула беда?

– Ну вот, и почему надобно было возвращаться? – возмущалась Люся. – Сейчас бы уже неделю, как в Черном море нежились. А то – на дачу в Сесиль к Ермолинским не поедем, потому что там, видите ли, нет купания…

– Не ворчи, голубка. Согласен, можно было ехать дальше. Но теперь уж в Тулу не вернемся. Нецелесообразно.

– Запрещаю тебе произносить это античеловеческое слово!

– У Наполеона был Тулон, где у него произошел взлет, а у меня – Тула, где я испытал падение. Надо Тулу переименовать в Ватерлоо.

Позвонили из газеты «Московский большевик» с вопросом, когда ожидается постановка.

– Да вы что, не в курсе, что пьеса не пойдет?!

Булгаков тотчас оживился:

– А Эрдман говорит, вся Москва знает. Нет, надо мне срочно садиться и писать ему. Ему, ему!

Елена Сергеевна посмотрела на него столь выразительно, что в ее взгляде без комментариев и сносок читалось: «И ты ему до сих пор веришь?» И писать ему-ему Михаил Афанасьевич так и не сел. Зато сел дорабатывать то самое «Копыто инженера», которое уж давным-давно стало «Мастером и Маргаритой». Прорисовывал сцену в Торгсине.

Дни влачили свое жалкое существование. Друзья советовали им уехать подальше из Москвы, Калишьян извинялся за фразу о мостике, мол, ее вообще не было, это дурак Сахновский придумал, но ни о деньгах, ни о квартире не проронил ни словечка. Зато выскочил с новым предложением:

– А напишите пьесу о современных советских людях, а? Полетит, как бабочка, порхая. К Новому году успеете? Вот было бы шарман! Нет? Ну, ладно. Жаль. Тогда вот что: дайте-ка мне экземпляр «Бега». Что-нибудь попробую, хотя гарантий никаких.

Поскольку обиженный на весь мир автор «Батума» еще мог передумать и согласиться куда-нибудь поехать, с наймом новой домработницы не спешили, и Елена Сергеевна собственноручно с каким-то непонятным азартом надраивала квартиру. Жизнь кое-как налаживалась, головные боли мучили Михаила Афанасьевича все меньше и меньше, он стал часто гулять, почти всегда в одиночестве, иногда с милой женой, увлеченно правил «Маму», как он иногда сокращенно называл «Мастера и Маргариту», продолжил штудировать итальянский, и даже вернулся интерес к политике, за которой он всегда следил, как иной заядлый футбольный болельщик отслеживает малейшие изменения турнирной таблицы чемпионата.

– О! Агитпроп в Москву прилетел! – Это он про Риббентропа.

Весь год в Европе укреплялся механизм жестоких сил, в Испании кончилась победой Франко гражданская война, словаки отделились от чехов под власть Гитлера, и Гитлер заграбастал Чехию, превратил ее в протекторат Богемия и Моравия. Затем фюрер с усиками, как у Чарли Чаплина и многих советских военачальников, забрал у литовцев Клайпеду, она же Мемель, и потребовал у поляков Гданьск, он же Данциг. Поляки заартачились, и он мгновенно разорвал с ними пакт о ненападении. Сталин предложил Польше впустить Красную армию, чтобы в случае нападения Германии вместе отразить агрессию, но в тот черный день, когда сорвалась поездка в Батум и случилось позорное возвращение из Тулы в Москву, гордые шляхтичи заявили, что обойдутся без русских, имея наисильнейшую армию в Европе. Покуда Михаил Афанасьевич пребывал в меланхолии и мигрени, англичане и французы уговаривали поляков не артачиться, но те гордо фыркали: уж лучше костьми ляжем, но не допустим, чтобы русская пся крев приперлась нас защищать. И вот в итоге в Москву прилетел министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп, встретился в Кремле со Сталиным и подписал пакт о ненападении, на котором взаимную подпись поставил нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов, одновременно он же и председатель Совета народных комиссаров, то бишь номинально – президент государства рабочих и крестьян.

– Вот так этим полякам и надо! – сердито радовался Булгаков, шурша газетами. – Не захотели с нами дружить – получите пакт Молотова – Агитпропа! Плесни мне еще кофейку, душа моя. И скажи, чего это ты каждый день все намываешь, натираешь? Разуверилась, что нам новую квартирку выхлопочут?

– Напротив, маленький, я рассуждаю по закону подлости: чем я больше сил вложу в обихаживание этого жилья, тем скорее нам с небес упадет новое.

И она еще наняла полотера с уборщицей и мальчиком на подмогу, а видя, что благоверный намерен твердо торчать в Москве, все-таки сговорилась с приходящей домработницей.

– Ей-богу, как будто у нас не жалкая квартирешка для писак третьего разряда, а особняк Рябушинского! – ворчал человек, пожизненно измученный квартирным вопросом, ибо давно уж миновали те времена, когда они с Люсей ликовали, обживая нынешнюю кооперативную трехкомнатку.

Елена Сергеевна наконец съездила во МХАТ, вернула тысячу рублей командировочных, документы и 250 рублей за ее билет до Тбилиси. Приехала взбешенная, как Гитлер:

– Недешево нам обошелся день четырнадцатого августа! Ты бы все же побывал в театре, а то на меня там все сегодня смотрели, как на вдову.

– Ну уж нет уж, не дождутся моей смерти! – возмутился Булгаков. И на другой день отчалил в Камергерский, где проходил предосенний сбор труппы. Помимо прочего поговорили и о «Батуме», но до того занудно, что у Михаила Афанасьевича опять разыгралась мигрень, покуда присутствовавший главный дирижер Большого театра Самосуд не рассмешил всех:

– Товарищи, а нельзя ли из этого оперу сделать? Ведь опера должна быть романтической. Что вы смеетесь? Я не понимаю.

– Ой, спасибо тебе, Самуил Абрамович! – обнял его Булгаков. – Дельное предложение. Отчетливо вижу, как Сталин поет царским солдатам: «Не смейте стрелять! Не смейте стрелять! Не сме-э-э-э-йте стрелять!» А еще лучше балет: Сталин на цыпочках вертится вокруг своей оси.

– Фуэте.

– Оно самое.

Вернувшись домой, он сначала со смехом рассказал о милейшем Самуиле Абрамовиче, а потом снова пригорюнился:

– Тяжело, Люсенька! Если бы ты знала, как я раздавлен! Выбит из строя окончательно.

– Даже не знаю, маленький, как мне тебя разуверить, ведь не все так плохо, – прижав его голову к своей груди, горячо заговорила она. – Даже совсем не плохо. Пьесу не ставят, но Виленкин позвонил только что перед твоим приходом – гонорар выплатят полностью. Видишь, как тебя ценят?

– Вот если бы он ценил! – всхлипнул Булгаков.

– Он! Ага. Чтобы, как царь Николай Пушкина, вызвал, а потом сказал: «Сегодня я разговаривал с умнейшим человеком во всей России».

– Что-то вроде этого.

– Да разве царь потом уберег Пушкина? Ни хрена он не уберег его.

– Ну, хотя бы оставшиеся долги все выплатил за него.

– А у нас нет долгов!

– А Сталин бы и не выплатил… – произнес Михаил Афанасьевич и вдруг встрепенулся, прислушался. – А представляешь, он вдруг позвонит и скажет: «Товарищ Булгаков, вы очень огорчены, что не станут ставить вашу пьесу? А давайте мы из нее киносценарий сделаем и фильм снимем, что вы на это скажете?» – «А режиссер кто?» – «Ну, конечно, не Эйзенштейн. Михаил Ромм вас бы устроил?» – «Вполне, товарищ Сталин». – «Киностудия “Мосфильм” вам годится?» – «Хорошая киностудия, Иосиф Виссарионович». – «Ну и договорились. Завтра вам позвонят с киностудии».

– Да, это хорошо было бы, – вздохнула Елена Сергеевна. – За киносценарии тоже солидно платят. Нет-нет, ты только не подумай, что я такая алчная. А Ромм, это же который «Ленин в восемнадцатом году»?

– Он самый.

– А что, неплохо бы.

На другой день утром прозвенел телефон. Как обычно, подошла Елена Сергеевна:

– Алло? Откуда?! – Она зажала микрофонную чашку и с дикими глазами рявкнула: – С киностудии! – и добавила тише: – Какой-то Фролов.

Он вскочил, приблизился к ней.

– «Союздетфильм»? – продолжила разговор Елена Сергеевна. – Это, конечно, прекрасно, но вы поставлены в известность, что пьеса запрещена к постановке? И соответственно к постановке в кино тоже. Наверное. Ага. Ну, понятно. Хорошо, я передам Михаилу Афанасьевичу. До свиданья.

– Вот тебе и звонок, о котором я вчера мечтал, – произнес Булгаков, когда жена повесила трубку. – Только в карикатурном виде. Вместо «Мосфильма» – «Детфильм». А что, это хорошая идея! Фильм про Сталина маленького, как он хороших детишек от злых защищает, как зверушек спасает от мерзкого буржуя…

– Как под фаэтон попадает, как его околоточный за ухо драит.

– Судьба словно смеется надо мной, устроила из моей жизни «Комеди франсэз». Так что они сказали?

– Сказали, что все равно хотят с тобой повстречаться, обсудить планы, мол, почему бы тебе не попробовать себя в киносценарии. Они обсудят все и сегодня перезвонят.

Удача, как и беда, приходит внезапно и сразу. Вскоре позвонил Калишьян и сообщил, что деньги можно получить хоть завтра. И еще, что с Булгаковым хочет лично повстречаться Храпченко – новый исполняющий обязанности председателя Комитета по делам искусств при Совнаркоме.

– А это не будет такой же бестолковый и бессмысленный разговор, как вел Керженцев после «Мольера»? Тогда Михаил Афанасьевич еще хуже будет себя чувствовать. Ни в коем случае? Ну, ладно, передам.

Потом позвонил какой-то Стриловский, режиссер днепропетровского Театра русской драмы, интересовался: «Батум» временно запрещен или насовсем? Просил прислать «Дон Кихота», хочет ставить. И весь день звонили разные люди и говорили хорошие слова о том, какой Михаил Афанасьевич замечательный и великий.

Жизнь снова кидала зацепки, и взбодренный Булгаков принялся узнавать все про «Союздетфильм». Оказалось, там снимают не только «Доктора Айболита» и «Василису Прекрасную», но и «Детство Горького», «В людях», «Юность командиров», «Высокую награду», а сейчас начали снимать фильм, где в роли Сталина будет фигурировать актер Геловани, уже игравший Иосифа Виссарионовича в «Выборгской стороне», «Человеке с ружьем», «Ленине в 1918 году».

– Надо мне снова почаще воображать себе, как я со Сталиным разговариваю, – бормотал Булгаков. – Оно и будет сбываться.

Но день прошел, а ни из какого «Союздетфильма» никакой Фролов не перезвонил. И на другой день тоже. Булгаков побывал в Камергерском, но получил лишь небольшую часть гонорара, побывал в Большом театре, но пригласивший его туда Храпченко сам не явился, и вечером – опять подавленное состояние, вздохи:

– Я нецелесообразный человек. Не-це-ле-сообразный. И от того никуда не деться. Хай живе – нехай живе… А не надо было выбрасывать браунинг. Поступок нецелесообразный.

Глава пятая
Так ото ж
1918

Да, читатель, его по-прежнему колотили ломки, и Тася впрыскивала трижды в день по три шприца с тремя граммами проклятых белых кристаллов. Но при этом что-то изменилось. Сделалось не так беспросветно страшно, как прошлой осенью и уходящей зимой.

Его обследовали и признали неспособным к государственной медицинской работе по причине далеко зашедшего морфинизма, сняли с воинского учета, и жена повезла свое злое чудовище в Москву, снова к дядьке Николаю. Тот призвал знакомых врачей, и те поначалу взялись лечить несчастного промываниями шестипроцентным бромовым раствором и сорокапроцентным раствором глюкозы, а также снотворным, но того вдруг стала одолевать идея-фикс:

– В Киев! Понимаешь, Тася, я чувствую, что в Киеве спасусь. Ведь я там родился и вырос. И тебя встретил. Там-то мы морфýшку и прикончим, сволочь такую.

Доктор Покровский поначалу обиделся, но потом махнул рукой:

– В Киев так в Киев. Может, он и прав, ежели чует.

И Булгаков отправился в отчий дом. В дорогу ему выдали крылья – Московский воинский революционный штаб выписал удостоверение о том, что врач резерва Булгаков, работая в Смоленской земской управе в селе Никольском и городе Вязьме, исполнял свои обязанности безупречно. В Киеве еще стояла советская власть, а в отчем доме Мишу и Таню встречали младшие Мишины братья – студент медицинского факультета Коля и гимназист старших классов Ваня, сестра Вера с мужем Николаем, потомком знаменитого Дениса Давыдова, да еще племянник Костя, за свою азиатскую внешность прозванный Японцем.

А вот мама не встречала – Варвара Михайловна вышла замуж за давнего друга семьи Булгаковых, известного киевского врача Ивана Павловича Воскресенского, и поселилась в его доме вверх по Андреевскому спуску, напротив Андреевского храма. Они явились с визитом через пару дней. Жестокие дети долго не могли простить матери второе замужество и лишь теперь мало-помалу стали привыкать и прощать.

В первые дни Булгаков старался изо всех сил, чтобы никто из домашних ничего не заподозрил о его несчастье, тайком посылал жену по аптекам, тайком укалывался. Он искренне вознамерился избавиться от морфýшки и начать новую здоровую жизнь. Над входной дверью вскоре засияла табличка: «Доктор М. А. Булгаков. Венерические болезни и сифилис. 606–914. Прием с 4-х до 6-ти». Цифры, непонятные для обычных людей, сигнализировали больным, что здесь лечат лучшими средствами – препаратами, синтезированными Паулем Эрлихом, сальварсаном № 606 и неосальварсаном № 914, а значит, у врача высокая квалификация. К обозначенному промежутку времени приема больных Михаил Афанасьевич старался привести себя в полный порядок, чтобы посетители не заподозрили в нем морфиниста. Просторный двухэтажный дом на Андреевском спуске позволял открыть врачебный кабинет с комнатой для ожидания, никому из домашних не пришлось потесниться.

В первый день весны советская власть в Киеве кончилась. Во время заключения Брестского мира между Германской империей и Советской Россией руководство Украинской народной республики тайно договорилось с немцами, что те помогут изгнать с Украины большевиков. Войска атамана Петлюры, опираясь на германскую армию, быстро дошли от Галиции до Днепра и вошли в Киев. Забор, на который выходили фасадные окна дома Булгаковых, доселе украшала надпись: «Вся власть Советам!» Теперь ее замазали черной краской, и засияли огромные белые буквы: «Слава Украïнi!» По городу, где доселе украинцы составляли менее четверти населения, стали разгуливать петлюровские гайдамаки в обычных военных шинелях, но во множестве попадались и колоритные фигуры в синих жупанах и шароварах, в казачьих папахах и кучмах, иные даже с оселедцами, свисающими с обритых голов, с серьгами в ухе. К доктору Булгакову метнулись сии вояки бесплатно лечить дурные болезни: бо грошей немае, гроши будуть пизнише.

Но не успел Петлюра провести на Софийской площади парад всех своих пятнадцати тысяч войска, как в город вошли немцы, и – туды повернувси, сюды повернувси – пропали жупаны, шаровары, оселедцы и кучмы, оставшись лишь на гербе Украинской державы. Яркая опереточная жизнь ряженых героев потускнела, и в обыденность вплелись мундиры немецких солдат и офицеров, каски, похожие на тазик цирюльника. Глядь-поглядь – и «Слава Украïнi!» зныкла, забор опять замазали и на сей раз написали готическими буквами: «Ordnung halten!» – «Соблюдайте порядок!»

И порядок наладился, зацвели каштаны, германские офицеры и унтеры исправно платили доктору Булгакову за услуги, ряженые петлюровцы исчезли, как смешной и нелепый сон. В конце апреля гетманом всея Украины с одобрения немцев провозгласили землевладельца Скоропадского. Откуда-то с небес появились продукты и напитки, жизнь пошла какая-то бесшабашно довоенная, а с наступлением жары на днепровских песчаных пляжах стало яблоку негде упасть. Поселившийся в Киеве Вертинский пел на своих концертах, оплакивая юнкеров, погибших в Москве и Киеве:

– Я не знаю, зачем и кому это нужно, кто послал их на смерть не дрожавшей рукой…

За домом Булгаковых поднималась гора Вздыхальница, и доктор Булгаков, скрываясь в ее густых лесах, после приема посетителей, вздыхая, делал там себе укол и поднимался на смотровую площадку, с которой открывались великолепные виды на Киев. Увы, но долго утаивать свой недуг от родни он не сумел. Иной раз на него накатывали провалы в памяти, и он не помнил, как швырнул в жену пустой шприц, когда та не смогла достать в очередной раз морфýшку. В другой раз – зажженную керосиновую лампу, и чудом не случился пожар. А однажды и вовсе с криком: «Волки!» стал целиться во все стороны из своего фронтового браунинга и едва не выстрелил в бедную Тасю. Она завизжала от страха, прибежали Коля и Ваня, повалили старшего брата, выхватили из его руки пистолет, чтобы хорошенько припрятать.

Наличие такого жильца больше всего раздражало супругу домовладельца. Архитектор и инженер Листовничий разбогател еще в начале века, построив несколько гимназий, перестраивая и делая более пышными фасады домов богатых киевлян. Самое же знаменитое архитектурное сооружение он воздвигнул в Виннице – пышный дворец капитана Четкова. Разбогатев, Василий Павлович выкупил у негоцианта Мировича дом № 13 на Андреевском спуске и сам переехал на первый этаж, оставив более благоустроенный второй семейству Булгаковых.

Жена Листовничего, полячка Ядвига Викторовна, была на тринадцать лет старше мужа и очень беспокоилась за их единственную дочь Инночку, как бы ее не соблазнил какой-нибудь из венерических пациентов доктора Булгакова. Она требовала, чтобы муж запретил врачу частную практику в их доме, но тот старался успокоить пятидесятипятилетнюю супругу. Однако вскоре случилось нечто, сильно настроившее архитектора против венеролога. Увидев личную подпись домовладельца «ВасЛис», насмешник Булгаков стал называть его Василисой, и прозвище распространилось. Узнав об этом, Василий Павлович рассвирепел:

– Знаете что, господин доктор! Сифилис, да в придачу морфий! Что-нибудь одно, милейший господин! Или съезжайте к чертовой матери!

А вскоре к ненавистникам венеролога и морфиниста добавился новый персонаж его будущих сочинений. В Киев с воцарением Скоропадского вернулась любимая Мишина сестра Варя, ясноглазая красавица с рыжеватой копной пышных волос. Он ее боготворил, а вот мужа быстро возненавидел. Леонид Сергеевич Карум происходил из курляндских немцев и все делал с немецкой безупречностью («орднунг хальтен»), с отличием окончил гимназию, с отличием – Киевское военное училище, с отличием – петроградскую Александровскую военно-юридическую академию и параллельно – юридический факультет Московского университета. Блеск! Лощеный, в безукоризненной капитанской форме, усы подкручены кверху, подтянутый. На фронте поймал несколько наград и являл собой эдакого боевого офицера, вышедшего из пламени и дыма, на всех смотрел с ироничной тонкой улыбкой, в глазах – превосходство. Едва разразилась революция, он – председатель Киевского совета офицерских депутатов, с ликованием встречает падение монархии, на руке пышная красная повязка. Потом с молодой женой метнулся в Москву, но там что-то не заладилось, Леонид и Варя вернулись в Киев. Немцы, фактически распоряжавшиеся всем в городе, мгновенно пристроили своего единоплеменника на хорошее место, в чине сотника украинской армии на должность в судебное управление военного министерства, окладище такой, что всех обитателей дома № 13 прокормить можно. Венерические доходы доктора Булгакова на его фоне мигом потускнели.

– Вы, Михаил, чрезмерно любите покутить с друзьями, и наша коммуна трещит по швам, когда они к вам заявляются, – назидательным тоном принялся выговаривать Карум уже в июне. – Возможно, в Вязьме вам много платили, и вы привыкли. Но теперь мы все ответственны за процесс выживания.

– Я, господин капитан, хоть наград и не снискал, но жизнь прифронтового хирурга едва ли слаще службы офицера, – едва сдерживая гнев, ответил Михаил Афанасьевич. – А уж в земстве, будьте покойны, я вообще на бобах сидел. И нечего на меня взирать со своей патентованной улыбкой.

– Как-как? Патентованной? Хм… К тому же ваше увлечение морфином…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.