Леонид Млечин
Андрей Громыко
Дипломат номер один

© Млечин Л.М., 2021

© Фонд поддержки социальных исследований, 2021

© Информационное агентство России «ТАСС», иллюстрации, 2021

© Историко-документальный департамент МИД, иллюстрации, 2021

© Архив внешней политики РФ, иллюстрации, 2021

© Российский государственный архив новейшей истории, иллюстрации, 2021

© Российский государственный архив кинофотодокументов, иллюстрации, 2021

© Российский государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2021

© Политическая энциклопедия, 2021

Кремль: как решалась судьба страны

Машина первого заместителя председателя Совета министров СССР и министра иностранных дел Андрея Андреевича Громыко въехала через Боровицкие ворота в Кремль, свернула налево и через Ивановскую площадь подкатила к «крылечку» – так в своем кругу именовали подъезд, которым пользовались члены политбюро.

Сложись события иначе, он бы приезжал сюда каждое утро. В роли хозяина Кремля и всей страны…

Громыко поднялся на третий этаж, где находились кремлевский кабинет генерального секретаря ЦК КПСС и зал заседаний политбюро. Политбюро по давней традиции собиралось каждый четверг ровно в одиннадцать утра. На сей раз всех пригласили в понедельник в три дня. Особый повод.

Обычно члены политбюро загодя рассаживались за круглым столом в так называемой ореховой комнате, где к ним присоединялся генеральный секретарь. За закрытыми дверями самые влиятельные люди страны предварительно обговаривали ключевые вопросы, которые значились в повестке дня. Ее членам политбюро рассылали накануне, по средам.

Кандидаты в члены политбюро и секретари ЦК ожидали за дверью.

На сей раз обошлись без предварительных обсуждений. Все прошли в зал, где заседало политбюро. Длинный стол, где каждый из членов и кандидатов в члены политбюро, секретарей ЦК занимал закрепленное за ним место. Вдоль стены стулья и приставные столики – для приглашенных на заседание руководителей отделов ЦК и министров. Несколько мест зарезервированы для помощников генерального.

В торце – стол для председательствующего. За него сел член политбюро и секретарь ЦК Михаил Сергеевич Горбачев. Но не по-хозяйски, не на обычное место, а как-то сбоку.

А.А. Громыко в рабочем кабинете за чтением газеты «Правда». 1986

[РГАКФД]

М.С. Горбачев на XIX Всесоюзной конференции КПСС в Кремлевском Дворце съездов. 29 июня 1988

[ТАСС]

Заведующий общим отделом ЦК КПСС К.У. Черненко и генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев во время выписки партийного билета № 00000001 на имя В.И. Ленина. 1 марта 1973

[ТАСС]

Накануне председатель Президиума Верховного Совета СССР, генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Устинович Черненко ушел в мир иной. После тяжелой болезни. Врачи установили его смерть 10 марта 1985 года в начале восьмого вечера.

Горбачев, который в отсутствие генерального вел заседания политбюро и Секретариата ЦК, возглавил комиссию по организации похорон Черненко. Иначе говоря, он исполнял роль старшего в партийном хозяйстве. Но его дальнейшую судьбу предстояло на этом заседании определить политбюро. И кто станет новым генеральным – еще не было решено.

Всю ночь после смерти Черненко Горбачев провел вместе с председателем Комитета государственной безопасности генералом армии Виктором Михайловичем Чебриковым и секретарем ЦК по кадрам Егором Кузьмичом Лигачевым. Они готовили церемонию похорон и – главное – регламент пленума ЦК, который должен был избрать нового генсека. Разошлись, когда уже рассвело, но вскоре вернулись в Кремль.

Министр национальной обороны ГДР генерал армии Г. Гофман, генеральный секретарь ЦК КПСС К.У. Черненко и министр обороны СССР Д.Ф. Устинов. 20 марта 1984

[ТАСС]

Кто мог претендовать на пост генерального секретаря?

Должности второго секретаря ЦК не существовало, но второй человек в партии был почти всегда. В последний брежневский год им стал Юрий Владимирович Андропов. Он занял кабинет на пятом этаже в первом подъезде основного здания ЦК, то есть на одном этаже с Брежневым, и в отсутствие Леонида Ильича вел заседания политбюро и Секретариата ЦК. Потому никто и не сомневался в том, что Андропов сменит Брежнева.

Точно так же Константин Устинович Черненко держал в руках все нити управления, когда Андропов оказался в больнице, откуда уже не вышел. Конечно, многие считали, что Черненко и по своим данным, и по состоянию здоровья не годится в лидеры государства. Но таков был механизм советской власти, что после смерти Андропова больше всего шансов имелось у Черненко. Он и стал генеральным.

С Горбачевым ситуация складывалась сложнее.

В последние два месяца жизни Черненко, который с трудом покидал больничную палату, Горбачев уже фактически руководил текущими делами страны. Он вел заседания политбюро и Секретариата ЦК. Он и считался кандидатом номер один.

Но Михаил Сергеевич, который сравнительно недавно перебрался в Москву из Ставрополя, не обрел еще той аппаратной силы и влияния, какими обладали Андропов при Брежневе или Черненко при Андропове. К тому же некоторые старшие по возрасту и опыту члены политбюро Михаила Сергеевича, мягко говоря, недолюбливали.

В марте 1985 года Горбачеву позарез необходим был союзник среди старой гвардии, который в момент решающего голосования сразу же выдвинет его кандидатуру. Спорить на заседаниях политбюро не принято… Словом, кто-то из сильных мира сего должен прийти ему на помощь. Иначе кресло достанется другому.

Но кому? Кто претендовал на кресло генерального?

Назывались разные имена. Обычно фигурируют трое влиятельных членов политбюро – секретарь ЦК по оборонному комплексу Григорий Васильевич Романов, партийный хозяин Москвы Виктор Васильевич Гришин и глава Украины Владимир Васильевич Щербицкий.

Романов долго руководил родным Ленинградом, пока Андропов в 1983 году не перевел его в Москву. С появлением Григория Васильевича в руководстве партией возник человек, который со временем мог претендовать на большее. Хотя бы в силу возраста перед Романовым открывались известные перспективы – помимо Горбачева остальные были минимум на десять лет старше и давно пересекли пенсионный рубеж. Тем более что Романов представлял крупную партийную организацию и ведал промышленностью, а не селом, как Горбачев.

Потому Григорий Васильевич и не вызывал теплых чувств у товарищей по совместной борьбе за идеалы развитого социализма. Перевод в Москву стал для Романова роковым. Москвичи встретили его настороженно. Других влиятельных выходцев из Ленинграда в ЦК и в правительстве после смерти многолетнего главы правительства Алексея Николаевича Косыгина не осталось. Романов оказался в изоляции и без своей команды, держался особняком.

Первый секретарь Московского горкома КПСС В.В. Гришин во главе делегации, отправляющейся в Варшаву для участия в праздновании 40-летия освобождения города от фашистских захватчиков. 15 января 1985

[ТАСС]

Секретарь ЦК КПСС К.У. Черненко выступает на трибуне с докладом «Сверяясь с Лениным, действуя по-ленински». 22 апреля 1981

[ТАСС]

В день смерти Черненко Григорий Васильевич отдыхал в Паланге, в Литве, дышал свежим морским воздухом. Он спешно вернулся в столицу. Но у него не было шансов.

Что касается Гришина, о котором чаще всего говорят, то в реальности никто точно не знает, действительно ли Виктор Васильевич рвался к высшей власти? Возможно, он прикидывал свои шансы как многолетний руководитель самой крупной партийной организации страны… Но Михаил Сергеевич точно считал своим соперником Гришина.

Не любил московского секретаря и Андропов. Пока Брежнев был здоров, Юрий Владимирович держал свои чувства при себе. Когда настало время делить власть, Гришин стал лишним. Проще всего оказалось испортить репутацию Гришина, разоблачая столичную торговую мафию.

Московский партийный аппарат, выведенный из зоны критики, не был готов к начальственному недовольству, а тут еще и газеты начали писать о бедственном состоянии социально-бытовой сферы в столице. Гришин возмущался: «Газеты и журналы нагнетали атмосферу недовольства людей положением в Москве, подвергали необоснованной критике все, что было сделано и делалось для развития экономики столицы». На самом деле журналистам впервые разрешили откровенно писать о столичных недостатках.

Орудием борьбы с Гришиным избрали железного Егора Лигачева, которого Андропов перевел из Томска и утвердил главным кадровиком. Московский секретарь сразу почувствовал хватку нового руководителя отдела организационно-партийной работы ЦК.

В начале 1984 года к Гришину пришел первый секретарь Киевского райкома партии и встревоженно рассказал, что у него в райкоме побывал Лигачев. Устроил разнос, заявив, что москвичи «зазнались, работают плохо, даже снег с улиц города убирать не умеют; они заелись, и им надо поучиться работе у сибиряков». Это был настораживающий сигнал. По собственной инициативе Лигачев на такие резкие слова ни за что бы не решился – еще недавно секретари столичных райкомов считались неприкасаемыми, сотрудникам ЦК рекомендовалось в столичные дела не вмешиваться. К 11 марта 1985 года Гришина фактически вывели из игры.

Еще один влиятельный член политбюро – хозяин Украины Щербицкий – находился в Соединенных Штатах. Владимир Васильевич отправился за океан во главе делегации Верховного Совета СССР.

Председатель окружной избирательной комиссии Куйбышевского избирательного округа по выборам в Совет Союза ВС СССР Ю.И. Калинин вручает генеральному секретарю ЦК КПСС К.У. Черненко удостоверение об избрании депутатом ВС СССР одиннадцатого созыва. 7 июля 1984

[ТАСС]

В Вашингтоне Щербицкого принял президент Рональд Рейган, но разговор носил формальный характер. Отличился во время визита заведующий отделом пропаганды ЦК Борис Иванович Стукалин. Он вознамерился дать отпор империалистам и в Конгрессе США с упреком заявил, что в Америке еще встречаются таблички с надписью «неграм и евреям вход запрещен». Американцы попросили советского гостя назвать хотя бы одно место, где висит такая табличка. Стукалин не смог. Вышел конфуз.

Из Москвы членам делегации сообщили о смерти генерального секретаря. На решающее заседание политбюро, где избирали нового хозяина страны, Щербицкий не поспевал. А если бы он прилетел в Москву, получился бы результат иным?

Владимир Васильевич распоряжался голосами членов ЦК от Украины, которым предстояло голосовать на пленуме; это была большая делегация. Но после смерти Брежнева, который ему симпатизировал, у самого Щербицкого в Москве союзников не осталось. Разговоры о его возможном переезде в столицу вызывали настороженность: выходцев с Украины московские аппаратчики опасались.

А.А. Громыко на даче. 1986

[РГАКФД]

Щербицкий знал эти настроения и старался их учитывать, спрашивал своих помощников:

– Ну, а что там по этому поводу думают «московские бояре»?

«Московские бояре» предпочитали, чтобы он оставался в Киеве.

Так как же развивались события 11 марта 1985 года?

Когда началось заседание политбюро, академик Евгений Иванович Чазов, руководитель 4-го главного управления при Министерстве здравоохранения СССР (кремлевская медицина) огласил заключение о смерти Черненко.

А после него слово неожиданно взял первый заместитель главы правительства и министр иностранных дел Громыко:

– Конечно, все мы удручены уходом из жизни Константина Устиновича Черненко. Но какие бы чувства нас ни охватывали, мы должны смотреть в будущее, и ни на йоту нас не должен покидать исторический оптимизм, вера в правоту нашей теории и практики. Скажу прямо. Когда думаешь о кандидатуре на пост генерального секретаря ЦК КПСС, то, конечно, думаешь о Михаиле Сергеевиче Горбачеве. Это был бы, на мой взгляд, абсолютно правильный выбор…

Громыко произнес настоящий панегирик будущему генсеку. Этого оказалось достаточно: в политбюро не было принято спорить.

Андрея Андреевича поддержал председатель КГБ Чебриков:

– Я, конечно, советовался с моими товарищами по работе. Ведомство у нас такое, которое хорошо должно знать не только внешнеполитические проблемы, но и проблемы внутреннего, социального характера. Так вот, с учетом этих обстоятельств чекисты поручили мне назвать кандидатуру товарища Горбачева Михаила Сергеевича на пост генерального секретаря ЦК КПСС. Вы понимаете, что голос чекистов, голос нашего актива – это и голос народа.

Другие кандидатуры и не предлагались. Никто против не высказался, хотя за столом сидели и люди, не желавшие видеть Горбачева главой партии. Члены политбюро единодушно проголосовали за Михаила Сергеевича.

В пять вечера собрали пленум ЦК. Горбачева избрали генеральным секретарем. Под аплодисменты.

Андрей Андреевич Громыко вскоре покинул Министерство иностранных дел и получил почетный пост председателя Президиума Верховного Совета СССР, то есть формально стал президентом страны. Эта должность чудесно увенчала его блистательную карьеру.

Но теперь мы знаем, что в те годы, на сломе эпох, Громыко намеревался сам возглавить страну. Еще после смерти Андропова, в начале февраля 1984 года, Андрей Андреевич примеривался к посту генерального секретаря ЦК.

Что же помешало? Или, точнее, кто?

Тогдашний министр обороны маршал Дмитрий Федорович Устинов рассказывал главному кремлевскому медику академику Чазову, как после ухода Андропова решали, кому стать генсеком:

– Мы встретились вчетвером – я, Тихонов, Громыко и Черненко. Когда началось обсуждение, почувствовал, что на это место претендует Громыко, которого мог поддержать Тихонов. Ты сам понимаешь, что ставить его на это место нельзя. Знаешь его характер. Видя такую ситуацию, я предложил кандидатуру Черненко, и все со мной согласились.

Секретарь ЦК КПСС К.У. Черненко в рабочем кабинете. 12 марта 1979

[ТАСС]

Упомянутый Устиновым член политбюро Николай Александрович Тихонов руководил союзным правительством после Косыгина.

А вот еще одно свидетельство. Сменивший Чебрикова на посту председателя КГБ Владимир Александрович Крючков вспоминал, как в январе 1988 года ему присвоили звание генерала армии. Подписал указ Громыко как председатель Президиума Верховного Совета. Он сам позвонил Крючкову, поздравил. Завязался разговор.

Громыко рассказал председателю Комитета госбезопасности:

– В 1985 году, после смерти Черненко, товарищи предлагали мне сосредоточиться на работе в партии и дать согласие занять пост генерального секретаря ЦК КПСС.

Так почему же Андрей Андреевич, когда решалась судьба страны, не стал главой партии?

Председатель СМ СССР Н.А. Тихонов во время встречи на аэродроме. 19 июня 1985

[ТАСС]

Для того чтобы найти правильный ответ, нужно понять не только, какую роль он на протяжении десятилетий играл в истории государства, но и каким он был, чего хотел и к чему стремился в жизни.

Внешняя политика и дипломатия кажутся делом, которым могут заниматься лишь избранные, и судить о внешней политике тоже имеют право только те, кто посвящен в дипломатические таинства…

Юноше, мечтающему стать министром иностранных дел, смело надо брать за образец Андрея Андреевича Громыко. Аспирант-аграрий из Белоруссии приехал в Москву, его взяли на дипломатическую службу, сразу же направили на работу в Соединенные Штаты. Он быстро стал послом, заместителем министра, первым заместителем, министром. Счастливчик!

Но это одна сторона его жизни. Была и другая, о которой загодя следует узнать всякому, кто желает в министры. Вот эпизод реальной жизни. Громыко пришел к первому секретарю ЦК и главе правительства Никите Сергеевичу Хрущеву докладывать свои соображения. Надел очки и стал читать подготовленную министерством записку.

Председатель КГБ В.А. Крючков на IV съезде ВС СССР. 22 декабря 1990

[ТАСС]

Хрущев нетерпеливо прервал министра:

– Погоди, ты вот послушай, что я сейчас скажу. Если совпадет с тем, что у тебя написано, хорошо. Не совпадет – выбрось свою записку в корзину.

И выбросил Громыко в корзину все, что долго готовил со своим аппаратом, и покорно слушал первого секретаря, который министра иностранных дел ни в грош не ставил. В отставку Громыко не подал, потому что понимал: хочешь сделать карьеру, на начальство не обижайся.

Однажды, возвращаясь из зарубежной командировки, министр, пребывая в ностальгическом настроении, рассказал подчиненным, что он с тринадцати лет ходил с отцом на заготовку леса. Иногда сплавлял плоты по реке. Надо было, балансируя на скользких бревнах, разгребать заторы. Один неточный шаг – и упал в воду. А бревна как будто старались подмять сплавщика под себя. Отличная тренировка для дипломата, заключил министр.

Андрей Андреевич пробыл на посту министра иностранных дел двадцать восемь лет, поставив абсолютный рекорд для советского времени.

Председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко во время выступления на XXVII съезде КПСС. 26 февраля 1986

[ТАСС]

«Дипломат копает себе могилу рюмкой»

Большинству тех, кто его знал, Громыко запомнился человеком скрытным и замкнутым, лишенным человеческого тепла. Считали, что он был похож на машину. Даже родных он поражал.

Его сын Анатолий Андреевич рассказывал мне:

– Никогда не видел его лежащим на диване, никогда не видел небритым. Он был человеком немецкой пунктуальности. Отдыхая в Барвихе, он упал и сломал правую руку. Как же подписывать документы? Заказали печатку с факсимиле.

Но есть люди, которые уверяют, что было два Громыко – и очень разных. Один из них вполне симпатичный. Посол Валерий Васильевич Цыбуков, бывший сотрудник секретариата министра, рассказывал, как Громыко назначил руководителя управления МИД послом. Тот уехал, а через три года умер.

Громыко сказал в узком кругу:

– Когда мы его назначали послом, то знали, что он неизлечимо болен. Но мы сознательно пошли на это, чтобы дать ему возможность завершить карьеру послом Советского Союза.

Сын Хрущева Сергей Никитич вспоминал, что, когда тяжело заболела его сестра, понадобилась помощь американского врача. Но как получить для него визу? Рискнул позвонить Громыко, с которым жил в одном доме. Тот предложил зайти.

Выслушал, сказал:

– Ну что же, это дело гуманное. Я постараюсь помочь. Позвони мне завтра.

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко, находящийся с официальным визитом в ВНР, выступает на заседании парламента Венгрии (в президиуме первый секретарь ЦК ВСРП Я. Кадар). Будапешт, 1980

[РГАКФД]

Лидия Дмитриевна, оберегавшая мужа от всевозможных неприятностей, вставила:

– Андрюша, сам ты этого вопроса решить не можешь. Это надо согласовать.

Она понимала, что всякое участие в делах опального семейства Хрущева едва ли понравится Леониду Ильичу Брежневу. Но когда на следующий день Сергей Хрущев позвонил Громыко, выяснилось, что указание выдать визу уже дано.

Заместитель министра иностранных дел Михаил Степанович Капица писал: «Громыко был выше среднего роста, имел мужественное лицо, густую черную шевелюру с легкой проседью, немного сутулился. Говорил чистым баритоном, ровно, окал, задумавшись, шевелил губами… Утверждают, что он никогда не улыбается. Это неверно. Он часто улыбался, правда, делал это как-то застенчиво».

И вот что многие отмечали: в самые напряженные минуты ни один мускул на его лице не дрогнет и выражение лица не изменится. Выдержка и хладнокровие невероятные.

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко в рабочем кабинете. 1983

[РГАКФД]

Потомственный дипломат Олег Александрович Трояновский рассказывал мне, как на переговорах по ограничению ядерных вооружений формулировку в одну строку Громыко отстаивал пять дней и добился своего:

– Упорство Громыко – как паровой каток.

Сам Громыко заметил: «На переговорах важно не только о чем-то договориться, но и юридически точно зафиксировать договоренность. Формулировки – это самое трудное».

– Надо понять ту эпоху, в которой людям надо было выжить, – говорил мне Александр Александрович Бессмертных, который работал с Громыко, а потом сам стал министром иностранных дел СССР. – Андрей Андреевич был чрезвычайно осторожен. Он окружил себя защитной толстой кожей, за которой скрывался интеллигентный и ранимый человек. Эта защитная система спасала его от неудач. После войны всякое общение с внешним миром было смертельно опасно, потому что самым страшным обвинением было обвинение в шпионаже. Министерство иностранных дел находилось в зоне особого риска.

Так и появилась у него маска, которая всеми воспринималась как его истинная натура. А под маской скрывался очень интересный человек. Дипломаты, которые работали у него в группе помощников, видели его и дома, и на даче, считают Громыко одним из самых эрудированных и интеллигентных людей того времени. На его рабочем столе в кабинете оставался лишь маленький прямоугольник свободного места, остальное было занято книгами. Он неплохо разбирался в искусстве, очень интересовался историей, собирал историческую литературу.

Бессмертных как-то спросил министра, почему одни и те же книги так долго лежат у него на столе. Громыко ответил, что у него такое правило – пока не дочитает, в шкаф не поставит. Книги позволяли ему расслабиться, отвлечься, передохнуть.

– Помню его последнюю в роли министра встречу с госсекретарем США Джорджем Шульцем, – вспоминал Бессмертных. – Мы приехали в Женеву. Я уже был членом коллегии, руководил отделом Соединенных Штатов. За десять минут до начала переговоров зашел к Громыко. Я был уверен, что он либо читает инструкции для нашей делегации, либо просматривает так называемый разговорник, где собран весь материал по темам, которые могут возникнуть на переговорах. Но я увидел, что он сидит и отрешенно читает какой-то детектив. Даже в ходе переговоров он находил возможность отвлечься…

Жизнь научила Громыко: слово – серебро, молчание – золото. Если вообще можно ничего не говорить, то лучше и не говорить. Он избегал встреч один на один, даже на неформальные мероприятия брал переводчика. Так ему было спокойнее. Он начинал свою карьеру в те времена, когда даже послам запрещалось встречаться с иностранцами наедине. Его привычка прятаться под маской от внешнего мира лишь иногда позволяла ему раскрываться.

Однажды Громыко вел переговоры с американским президентом Джимми Картером. У каждого свой переводчик: принято, что переводчик переводит с родного языка на иностранный. С министром был Виктор Михайлович Суходрев, который переводил всех высших советских руководителей.

Переговоры закончились, уже вышли из Овального кабинета, стали прощаться, и Картер вдруг предложил:

– Время обеденное. Господин Громыко, давайте-ка вдвоем поднимемся ко мне на второй этаж и пообедаем.

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко и государственный секретарь США Дж. Шульц в Нью-Йорке. 27 сентября 1984

[ТАСС]

Но Громыко сразу сказал, что ему нужен Суходрев. А Картер своего переводчика отпустил. Сели за стол. Суходрев рассказывал, какое разочарование испытал. На обед – салат, гамбургер и жареная картошка. Никакого спиртного, из напитков только кока-кола. Он с грустью подумал о том, как наслаждаются сейчас остальные дипломаты в советском посольстве, где по случаю приезда министра иностранных дел устраивались настоящие пиры.

– Но не зря же его называли «господином Нет», – напомнил я Александру Бессмертных.

– Такова была дипломатия тех лет, – ответил он. – Министры того времени мало чем отличались друг от друга. Холодная война весьма ограничивала дипломатию как таковую, ведь главным достоинством дипломатов считалось умение говорить «нет». Поэтому наиболее популярная в те времена резолюция на документе – «оставить без ответа», то есть превыше всего ценились осторожность и умение вообще не занимать никакой позиции.

Это точно сформулировал бывший член политбюро и секретарь ЦК Александр Николаевич Яковлев.

Вспоминая Громыко, он сказал мне:

– Он выбрал формулу выживания – слово «нет». Люди гибнут на слове «да». Сказав «нет», не пропадешь.

Энергия, редкая работоспособность, блестящая память, настойчивость – все это помогло Громыко стать министром. Он умело скрывал свои намерения и настроения. Лишь в редчайших случаях чувства брали у него верх над разумом. Были люди, которые выводили Громыко из себя.

Известный дипломат Валентин Михайлович Фалин вспоминал, как британский министр иностранных дел Джордж Браун попытался установить с коллегой неформальные отношения и во время завтрака обратился к Громыко самым непринужденным образом:

– Андрушка!

Громыко поправил его холодным тоном:

– Если хотите обратиться ко мне неофициально и одновременно вежливо, то надо говорить «Андрей Андреевич».

Тот, ясное дело, не осилил имени-отчества. Но нелюбовь Громыко к англичанину усилилась, все попытки британского министра наладить отношения пошли насмарку. Англичанам вообще трудно приходилось с Громыко.

Другой британский министр Алек Дуглас-Хьюм даже как-то попытался остановить Громыко словами, что он прекрасно знает содержание последних передовиц «Правды» и нет особого смысла тратить драгоценное время на их пересказ. Но Громыко продолжал пространно разглагольствовать о миролюбивом духе советской внешней политики. Дуглас-Хьюм предложил объявить перерыв. Потом министры встретились вдвоем, и только тогда беседа приобрела более деловой характер.

Попасть в кабинет Громыко на седьмом этаже высотного здания на Смоленской площади было невероятно трудно. В последние брежневские годы он стал человеком, чье слово значило очень многое – и уже не только в международных делах. Громыко превратился в небожителя. Рядовые сотрудники министерства видели Андрея Андреевича только на портретах, которые по праздникам носили по Красной площади.

Громыко жил по раз и навсегда заведенному порядку. И в его расписании находилось место для всего, что он хотел сделать. К приезду министра, рассказывал посол Ростислав Александрович Сергеев, работавший в его аппарате, помощники подбирали и клали на стол самые важные телеграммы и сообщения, поступившие за ночь из посольств и других ведомств, а также из ТАСС, где специальная группа готовила обзоры иностранной печати для руководителей страны.

Здание Министерства иностранных дел. 23 апреля 2021

[ТАСС]

Он трудился на Смоленской площади до восьми-девяти вечера, потом ехал домой и продолжал работать. Его квартира находилась сначала на улице Горького около площади Маяковского, позднее в районе Пушкинской площади и затем на улице Станиславского.

– В роли помощника в последний раз за день я приезжал к нему домой уже за полночь, чтобы забрать просмотренные им документы, – рассказывал Александр Бессмертных. – Он был типичный трудоголик, работяга. Трудился до двенадцати, до часу ночи.

Громыко высоко ценил подготовительную работу – подбор материалов к переговорам, считал, что все это необходимо проделать самому, дабы быть на высоте в момент переговоров. Министр не чурался черновой работы, поэтому часто брал верх над менее подготовленным и менее опытным дипломатом. Он не допускал импровизаций в дипломатии. Во время холодной войны импровизация была опасным делом.

Природа наградила его крепким здоровьем, что позволяло выдерживать огромные перегрузки, особенно во время зарубежных визитов. В дни заседаний сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке он в день проводил несколько встреч с министрами иностранных дел разных государств. Всегда был собран и готов к дискуссии.

Олег Трояновский:

Когда я был назначен представителем в Совет Безопасности ООН, Громыко мне советовал не ввязываться в перебранки на заседаниях совета: СССР – великая держава, каждое слово должно быть взвешено.

Он хотел иметь дело только с крупными государствами, но он принимал всех, кто к нему просился, никому не отказывал. Он понимал, что у многих министров нет другой возможности поговорить с советским министром.

Во время сессии Генеральной Ассамблеи иорданцы просили о беседе с королем Хусейном. Громыко ехать к нему не хотелось. А король по этикету не может ехать к министру. Я уговорил его только тем, что напомнил, как в Тегеране Сталин все-таки поехал с визитом к иранскому шаху. Громыко согласился.

Назад когда ехали, он говорит:

– Какие роскошные у него апартаменты. Наверное, долларов сто в день.

Я удивился его представлениям о ценах:

– Тысяча долларов в день. И то, наверное, мало.

Чувство долга у Громыко было невероятное. Однажды во время выступления в ООН у него случился обморок. Министр просто перегрелся. В Нью-Йорке стояла жара, а Андрей Андреевич одевался тепло. Мощных кондиционеров тогда еще не существовало. Охранники буквально унесли его из зала заседаний. Министр пришел в себя и, несмотря на возражения помощников, вернулся в зал и завершил выступление. Ему устроили овацию.

Иногда переговоры приходилось вести в трудных условиях.

Андрей Андреевич вспоминал, как в очередной раз прилетел в Париж:

А.А. Громыко в рабочем кабинете. 10 января 1987

[ТАСС]

На мировом рынке повысились цены на нефть, и во Франции началась активная кампания за экономию топлива. Инициатором ее выступил сам президент. Дело дошло до того, что он распорядился даже Елисейский дворец отапливать дровами.

В замке Рамбуйе, где проходили советско-французские переговоры, запылали все камины. Однако то ли потому, что ими давно не пользовались, то ли по неопытности тех, кому это поручалось, камины сильно чадили. Весь замок заполнял едкий дым, что вынуждало постоянно открывать окна и двери в сад, а ведь встреча происходила в декабре.

Кончилось все это тем, что некоторым членам французской делегации, в том числе и министру иностранных дел Сованьяргу, стало просто нехорошо. К вечеру эксперимент с каминами прекратили. Пришлось включить батареи, что обеспечило более подходящие условия для продолжения работы.

В один из январских дней 1977 года министр позвонил своему заместителю Владимиру Семеновичу Семенову. Пожаловался:

– Во время церемонии под юпитерами стоял и думал, что выдержу. Но не выдержал и потерял сознание. Обморок. Товарищи поддержали… Врачи сказали, что надо отдохнуть в Барвихе. У меня переутомление было. Глотал таблетки. Я люблю работу, но со сном не получается. Три года назад решил проявить характер: ни одной таблетки снотворных. И не пил. Но, оказывается, это все-таки надо!

Через десять дней министр опять соединился со своим заместителем. Андрей Андреевич стоял на пороге семидесятилетия. Семенов записал в дневнике:

В мембране телефона усталый и чуть сбитый голос. Сказал, что врачи приказали после партконференции в МИД сдать кровь и уложили в больницу. «Накануне у меня был приступ стенокардии, была боль, я не знал, что надо снимать и как, все терпел и вытерпел… Я думал: главное интеллект, а оказалось – сильнее то, что ниже головы». Он, конечно, болен – и очень. «Переутомление». А в сердце холод и тоска.

Разговор был не только душевный, а просто крик души. Дескать, отшумела шумная и буйная, а теперь койку береги. «Еще пару недель здесь подержат – ЭКГ получше, врачи даже повеселели, через неделю пускать будут гулять, а сейчас по комнате только».

Собеседник министра Владимир Семенович Семенов, одаренный и образованный человек, был поклонником современного искусства, покупал его, коллекционировал. В политике он стоял на очень жестких позициях, а в искусстве ценил настоящих мастеров, презирал правоверных конъюнктурщиков.

Запись в дневнике Семенова 7 апреля 1968 года:

Сегодня у нас появилась «обнаженная» Сарры Дмитриевны Лебедевой. Очень приятная, по-античному пластичная вещь малой формы… Лебедеву представили мне на выставке как одного из крупнейших скульпторов нашего времени. Скульптурой я тогда не интересовался, поэтому, сделав заинтересованное лицо, от дальнейшего знакомства уклонился.

Как это жаль! Она нуждалась в поддержке, живая, полупризнанная и полугонимая бандой рвачей Вучетича. А я мог бы ей помочь словом, да и делом, но прошел мимо, несмотря на оценки людей, знающих толк в искусстве. Как много среди нас, людей, считающихся интеллигентами, людей полуинтеллигентных, полуневежественных. Вроде меня! И жалко, и совестно!

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко на XXXIII сессии Генеральной Ассамблеи ООН. 29 сентября 1978

[ТАСС]

Министр тоже интересовался живописью.

Эмилия Андреевна Громыко-Пирадова писала об отце:

Он высоко ценил художников итальянского Возрождения и русскую классическую живописную школу, особенно передвижников. Еще папа любил собирать картины. Раньше картины русских художников можно было купить в комиссионном антикварном магазине, который находился на Арбате. Потом этот магазин закрыли. Иногда удавалось купить картину из распродававшегося собрания какого-нибудь коллекционера или в художественных салонах. С годами картины дорожали. Папа покупал их все реже и реже.

А потом покупки и вовсе прекратились. Картины, собранные папой, свидетельствуют о его вкусе, о потребности приобщиться к прекрасному. Он лично был знаком с некоторыми художниками, скульпторами, искусствоведами, много раз встречался с ними. В беседах с ними папа отдыхал.

Заместитель министра иностранных дел, чрезвычайный и полномочный посол СССР в ФРГ В.С. Семенов. 12 ноября 1978

[ТАСС]

Андрей Андреевич внешне держался очень сурово. Помощников и заместителей называл только по фамилии, даже если работал с ними не один десяток лет. Никого не звал по имени-отчеству. За исключением членов политбюро – они друг к другу обращались по имени. Наверное, в нем это сохранилось со старых времен, но для его ближайших помощников это было не очень приятно.

Один из них как-то заметил:

– Наверное, он даже не знает, как меня зовут.

Посол Ростислав Александрович Сергеев, который работал в аппарате министра, говорил, что самые обидные выражения из лексикона Громыко – это «тюфяк», «шляпа», «странный человек», «упрямый человек» – если кто-то возражал.

Когда с ним спорили, Громыко мог рассердиться:

– Если вы не хотите выполнять мое поручение, за вас это сделают другие.

Но вспышки гнева бывали непродолжительными и часто не влияли на отношение к сотруднику. Известный дипломат Юлий Александрович Квицинский вспоминал:

Министр, надо ему отдать должное, умел ругаться самым обидным образом. Однажды он довел меня почти до слез, объявив ошибочной и неприемлемой формулировку преамбулы соглашения, хотя сам утвердил эту формулировку, но теперь забыл об этом. Я молча встал и вышел из кабинета министра. Через некоторое время мне сказали, что министр вызывает меня вновь. Я попросил передать, что не пойду и прошу меня от дальнейшего участия в переговорах освободить.

Тогда пришел старший помощник В.Г. Макаров, который уговорил меня не делать глупостей. Когда я вернулся, министр встретил меня ворчанием, из которого можно было разобрать такие слова, как «не работник, а красная девица», «слова ему нельзя сказать». Но браниться перестал.

Юлия Квицинского ценили в министерстве. Помню, как в конце семидесятых в дружеских компаниях на него смотрели как на будущего министра. Квицинский стал первым заместителем министра иностранных дел СССР, но сменилась эпоха, и в новой России он покинул высотное здание на Смоленской площади. Однако нисколько не утратил уверенности в себе, очень интересно рассказывал мне об искусстве дипломатии. В 1997 году Квицинский вернулся на дипломатическую службу и поехал послом в Норвегию…

Андрей Андреевич Громыко не был злым. Нагрубив, иногда на следующий день извинялся. Все большие советские начальники отличались взбалмошностью и ругливостью, но Громыко все-таки не часто давал себе волю и – главное – не проявлял мстительности и злопамятности. Не унижал и не топтал своих подчиненных.

Борис Леонидович Колоколов, заведовавший протокольным отделом МИД, вспоминал, как Громыко поручил своей жене Лидии Дмитриевне сказать, что строгость министра – это необходимость, но «он хотел бы, чтобы я не перегружал сердце эмоциями, и что дела у меня идут вполне нормально». Со временем Колоколов станет заместителем министра.

«На коллегии МИДа, – вспоминал известный дипломат Игорь Федорович Максимычев, – утверждалась моя кандидатура на должность советника по культуре посольства в ФРГ. Меня в который раз поразила дружелюбная, почти семейная обстановка на коллегии (что, правда, не мешало особо сервильным сотрудникам “ловить на лету” пожелания министра). Громыко предложил мне встать, внимательно посмотрел на меня, но не задал ни одного вопроса. Было такое впечатление, что он знал меня по имени и просто хотел сверить свое впечатление с тем, что ему было обо мне известно».

Заместитель министра иностранных дел, посол СССР в ФРГ Ю.А. Квицинский на XIX Всесоюзной конференции КПСС. 1 июля 1988

[ТАСС]

Павел Семенович Акопов, который работал в посольстве в Египте, вспоминал, что Громыко уважал тех, кто умел за себя постоять и не трусил. Во время октябрьской войны 1973 года на Ближнем Востоке министр постоянно звонил в Каир – в посольстве установили аппарат закрытой связи с Москвой.

Послом в Египте был Владимир Михайлович Виноградов. Президент Египта Анвар аль-Садат обычно принимал его ночью. В один из вечеров Громыко искал Виноградова, звонил каждые полчаса, а тот все никак не возвращался от Садата.

В какой-то момент Громыко не выдержал и сказал Акопову:

– Вы писать можете? Берите ручку и бумагу.

И стал диктовать:

– Передайте Садату, что у нас появилась информация о том, что англичане…

А дальше Громыко что-то говорит, а Акопов никак не может разобрать. Он несколько раз переспросил.

Громыко вышел из себя и стал кричать:

– Вы что, глухой?

Акопов набрался нахальства и сказал:

– Андрей Андреевич, этот телефон не терпит крика.

Министр успокоился и стал говорить, отчетливо произнося каждое слово.

Впрочем, подчиненные Громыко чаще завоевывали его симпатии более традиционными способами. Павел Акопов вспоминал, как министр прилетел в Каир. В отсутствие посла Акопов остался временным поверенным в делах. Громыко пригласил его вечером на ужин. Акопов от волнения ни слова не мог вымолвить, но сообразил, что ему делать, и стал ссылаться на книгу Громыко «Экспорт американского капитала».

«И вдруг я посмотрел в его глаза, – записал Акопов. – Они засияли, он стал каким-то добрым, мягким. Представьте себе, я никогда его таким не видел. Я почувствовал, что попал в точку».

Андрей Андреевич был, может быть, единственным членом политбюро, который ценил и уважал талантливых и образованных людей, отмечал Валентин Фалин. Генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу тоже нравились некоторые интеллектуалы, но чисто утилитарно – они ему писали речи и книги. Андрей Андреевич таких людей продвигал и по служебной лестнице.

При Громыко карьерные дипломаты превратились в спаянное братство. И они очень гордились своей принадлежностью к корпорации.

По воспоминаниям Юлия Квицинского, в пятидесятые годы работать за границей мало кто стремился: «В то время было достаточно сказать, что кто-либо из твоих родителей когда-то работал за границей, и прием в комсомол автоматически откладывался до выяснения обстоятельств. Спецлагеря были полны всякого рода шпионов самых немыслимых разведок… Всякий разумный человек, завидев подле себя иностранца, старался поскорее удалиться от него, по возможности не сказав ни слова».

В брежневские годы престиж дипломатической службы высоко поднялся. Советские чиновники оценили преимущества буржуазного образа жизни. Если раньше в МИД сбагривали ненужных, то теперь на загранработу пристраивали близких людей.

Квицинский: «Широко распространилась практика направления на работу за границу и быстрого продвижения по службе детей высокопоставленных родителей. Все это мешало нормальному росту и перемещениям кадрового дипломатического состава, вызывало у одних недовольство и чувство бессмысленности честной, прилежной службы, у других порождало желание не бежать вместе со всеми по беговой дорожке, а попробовать прийти к финишу, рванув поперек стадиона: уйти на работу в ЦК КПСС хотя бы младшим референтом с тем, чтобы через пару лет вернуться на дипломатическую службу в должности советника, жениться на чьей-либо дочке, изловчиться поднести кому-либо из руководителей крупный подарок».

Андрей Андреевич воспитал целую школу переговорщиков, которые проявили себя умелыми профессионалами в этом самом трудном для дипломата деле. Участвовать в переговорах, когда их вел Громыко, было хорошей школой. Более молодые дипломаты записывали за своим министром успешные ходы и удачные, эффектные формулировки. Он умело выторговывал серьезные уступки в обмен на незначительные. Пользовался нетерпением своих партнеров и вытягивал из них согласие. Он никуда не торопился, как бы исходя из того, что всегда будет министром.

Громыко был бесконечно терпелив. Он старался измотать противника, торгуясь по каждому поводу, и, только убедившись, что лимон выжат до конца, переходил к следующему вопросу. Он накапливал второстепенные выигрыши, пока они не складывались в крупный успех.

Громыко никогда не снимал маску в том мире, где каждый взгляд, каждое слово улавливались и анализировались. Но как только он оказывался в кругу близких сотрудников или семьи, то превращался в иного человека.

Он проявлял неприхотливость в еде. Любил чай с сушками и вареньем, гречневую кашу. Предпочитал темные и серые костюмы. Андрей Андреевич был аскетичен в быту и слыл страстным борцом с курением и алкоголизмом. Практически не пил, рассказывал близким, что в детстве в Белоруссии хлебнул спирта, страшно отравился и с тех пор не выносит алкоголя. На официальных приемах держал в руке фужер или рюмку, но отхлебывал чисто символически. На своем юбилее первым делом попросил гостей тостов не произносить.

А курения и вовсе не признавал. Вдруг на старой фотографии – еще тех времен, когда он служил послом в США, помощники увидели его затягивающимся сигаретой. Они радостно положили снимок ему на стол. Министр смутился, он скрывал, что когда-то и сам баловался табаком.

Его дочь Эмилия Громыко-Пирадова вспоминала: «Появлялось вино только тогда, когда приходили гости. Только один праздник встречали с вином. Это был Новый год. И то помню, что один Новый год мы встречали со сладкой водой, кажется, клюквенным морсом, так как все мы просто забыли купить вино или шампанское».

Он следил за собой, делал упражнения с гантелями, много гулял – обязательно проходил десять километров в день. В отпуске плавал и заносил в специальную тетрадочку, сколько проплыл.

В Нью-Йорке, когда он приезжал осенью на сессию Генеральной Ассамблеи ООН, сотрудникам представительства приходилось сопровождать его на прогулке. Вся дипломатическая молодежь от этих прогулок стонала – пройти десять километров вместе с министром оказывалось тяжким делом. После прогулки устраивалась трапеза. Все хотели выпить, но Громыко выпивок не одобрял. Тогда посол в США Анатолий Федорович Добрынин брал на себя инициативу и говорил:

– Андрей Андреевич, может быть, пригубим что-нибудь для поднятия духа?

Если Громыко не реагировал на слова Добрынина, выпивка отменялась. Иногда Громыко говорил:

– Я не буду. А кто хочет, может выпить.

Расторопные официантки ставили на стол бутылки с водкой и вином.

Министр снисходительно относился к увлечению горячительными напитками только в том случае, если ценил дипломата. На узком совещании в январе 1977 года он сокрушался:

– Есть вопрос идейно-воспитательной работы. В 1976 году восемнадцать работников отозваны из-за рубежа. В основном потому, что были дружны с бутылкой. Я не врач, не намерен доказывать вред алкоголя. Если человек теряет голову от рюмки, он не годится в дипломаты.

На внутриминистерских мероприятиях Громыко редко говорил по написанному тексту, чаще ему было достаточно заметок, сделанных синим карандашом.

Вот какие советы он дал сыну, отправляя его на работу за границу:

– На приемах не пей. Дипломат копает себе могилу рюмкой. Не выпячивайся, будь скромнее. Старайся больше слушать, чем говорить. Важно слышать не себя, а собеседника. Если не уверен, что надо говорить, лучше промолчи. И еще – не заводи дружбу с иностранцами. Политикам и дипломатам это обуза.

Он и сам следовал собственным правилам. Держал язык за зубами не только в разговорах с иностранцами.

Его дочь свидетельствует:

В домашней обстановке папа за столом никогда не сидел на месте хозяина (в торце) и не вел себя как хозяин. Хозяйкой стола была мама… Единственный человек, который вел себя тише других и говорил меньше других, был мой папа… Но это не означало, что он не принимал участия в разговоре. Нет. Просто ему нравилось слушать других людей, да он и умел, и хотел слушать других людей. А когда ему было что сказать, он говорил, отнюдь не считая, что все сидящие за столом должны его слушать и соглашаться с ним. Мне лично очень нравилось слушать папу. Я слушала его, открыв рот.

Папа не любил, когда кто-либо заводил разговор о политике, хмурился и переводил беседу на другую тему. А если ему задавали вопрос, касающийся политики, он говорил: «Задайте мне вопрос полегче», – и сдержанно улыбался…

* * *

Зачем автор взялся за эту книгу?

Казалось бы, Андрей Андреевич не забыт и не обижен вниманием. Видные дипломаты, его коллеги, помощники и подчиненные, выпуская мемуары, как правило, с удовольствием вспоминают годы совместной работы, описывают встречи с Громыко. Его дети, к счастью, оставили воспоминания, что позволяет увидеть министра не только в официальном интерьере. Его внуки хранят память о дедушке.

Но Громыко явно недооценен отечественной историографией. Он только кажется простой и однозначной фигурой, чьи движения на политическом поле ясны и понятны. Он был прямым участником важнейших мировых событий на протяжении четырех с лишним десятилетий. От его позиции зависело очень многое. Его вклад в решение сложнейших проблем еще не осмыслен и не оценен.

По просьбе Министерства иностранных дел России несколько лет подряд автор этой книги на Высших дипломатических курсах для ответственных сотрудников, отправляемых на загранработу в качестве послов, постпредов, советников-посланников и генеральных консулов, рассказывал о наших выдающихся дипломатах, в том числе, разумеется, и об Андрее Андреевиче Громыко.

Выяснилось, что даже опытные дипломаты не так уж много знают о человеке, который двадцать восемь лет был министром иностранных дел. А ведь его опыт интересен и полезен сегодняшней дипломатии. Но автор взялся за работу не только для того, чтобы напомнить, что сделал Громыко для внешней политики.

Андрей Андреевич в позднесоветские времена входил в узкий круг тех, кто принимал ключевые решения, влиявшие на жизнь всей нашей страны. Его вес и влияние в Кремле определялись не только членством в политбюро. Громыко ценили, к нему прислушивались, его мнение учитывали руководители государства, прежде всего генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев, который восемнадцать лет руководил страной.

Многого мы просто не знали. Понятно, в чем польза тайной дипломатии: переговоры, как грибы, любят темноту. Сегодня, когда нам стали известны и многие новые документы, рассекреченные и преданные гласности, и свидетельства участников событий того времени, необходимо новым взглядом увидеть и оценить роль Андрея Андреевича Громыко в жизни нашей страны. Анализ сделанного Громыко помогает и точнее понять, как и почему принимались ключевые стратегические решения, определившие судьбу государства.

Краткая биография Андрея Андреевича Громыко

1909, 5 (18 по н. ст.) июля – родился в деревне Старые Громыки Гомельского уезда Могилевской губернии в крестьянской семье. Отец – Андрей Матвеевич Громыко-Бурмаков (1876–1933), мать – Ольга Евгеньевна Бекаревич (1884–1948).

1923 – окончил семилетнюю школу и поступил в профессионально-техническую школу, затем в сельскохозяйственный техникум.

1932 – окончил Минский сельскохозяйственный институт и поступил в аспирантуру.

1934 – переведен в Москву.

1936 – окончил аспирантуру Всесоюзного научно-исследовательского института экономики сельского хозяйства, защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата экономических наук. Старший научный сотрудник, затем – ученый секретарь Института экономики АН СССР.

1939 – принят на работу в Наркомат иностранных дел, заведующий отделом американских стран.

1939–1943 – советник посольства СССР в США.

1943–1946 – посол СССР в США и по совместительству посланник на Кубе.

1946, апрель – постоянный представитель СССР в ООН и одновременно заместитель министра иностранных дел СССР.

1949–1952 – первый заместитель министра.

1952, октябрь – на ХIХ съезде КПСС избран кандидатом в члены ЦК КПСС.

1952–1953 – посол СССР в Великобритании.

1953–1957 – вновь первый заместитель министра иностранных дел.

1956, февраль – на ХХ съезде КПСС избран членом ЦК КПСС.

1957 – вышла книга Громыко «Экспорт американского капитала». Ученый совет Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова присвоил Громыко ученую степень доктора экономических наук.

1957, февраль – назначен министром иностранных дел СССР.

1958–1987 – главный редактор журнала «Международная жизнь».

1969, 17 июля – присвоено звание Героя Социалистического Труда.

1973 – избран членом Политбюро ЦК КПСС.

1979, 17 июля – награжден еще одной золотой звездой и стал дважды Героем Социалистического Труда.

1982 – присуждена Ленинская премия по закрытому списку.

1983, март – утвержден первым заместителем председателя Совета министров СССР.

1984 – присуждена Государственная премия СССР за монографию «Внешняя экспансия капитала: История и современность».

1985, июль – избран председателем Президиума Верховного Совета СССР.

1988, октябрь – вышел на пенсию.

1989, 2 июля – ушел из жизни. Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

Умение не терять голову

Будущий министр появился на свет в деревне Старые Громыки Гомельского уезда Могилевской губернии (ныне Ветковский район Гомельской области). Эту деревню весной 1986 года накрыл Чернобыль, и жителей, спасая от радиации, расселили; чтобы здесь побывать, нужно получить пропуск в белорусском Министерстве по чрезвычайным ситуациям. А тогда в деревне было больше ста дворов, и почти все жители носили фамилию Громыко.

Отец будущего министра – Андрей Матвеевич Громыко – родился в 1876 году, мать – Ольга Евгеньевна Бекаревич (из соседнего села Железники) – в 1884-м. После русско-японской войны они обвенчались в громыкской Рождество-Богородицкой церкви Могилевской епархии. В некоторых документах указано, что прежде она была грекокатолической, но царское правительство не признавало униатской церкви, и униаты Западного края перешли в православие.

Западным краем в старой России называли губернии, вошедшие в состав империи после первого раздела Речи Посполитой в 1772 году.

Профессор, доктор исторических наук Леонид Сергеевич Васильев отмечал традиции этого региона: «Города находились под влиянием магдебургского права и были знакомы не с азиатско-восточным татарским, а с предбуржуазным образом существования, включая принцип городского самоуправления. Это важное знакомство, а затем воздействие уважительных к человеку католицизма и лютеранства на православных породили особую общность – полуправославных униатов-западенцев».

Андрей Матвеевич Громыко, окончив четыре класса церковно-приходской школы, поехал искать счастья за океан – в Канаду, что свидетельствовало о сильном характере и смелости. Нашел работу на лесозаготовках, выучил английский, но повредил руку, и пришлось вернуться домой. На родине его призвали в царскую армию. Он участвовал и в неудачной русско-японской войне 1904–1905 годов, и в Первой мировой, где служил под началом ставшего знаменитым генерала от кавалерии Алексея Алексеевича Брусилова.

Семейные традиции сформировали будущего министра. «Я почти не видел, чтобы мой отец не был занят какой-то работой, – вспоминал Андрей Андреевич. – Даже рассказывая, он не переставал что-то мастерить, строгать, починять, приводить в порядок скромные орудия крестьянского труда – соху, борону и прочее. Если не уходил на отхожий промысел, который продолжался, как правило, несколько месяцев, то он и тогда находил себе работу – заготавливал на зиму дрова, собирал в лесу валежник, выкорчевывал старые пни и доставлял все это к хате на лошаденке».

Такой же трудолюбивой была и мать: «На небольшом клочке земли она выращивала понемножку картофеля, капусты, огурцов, заботилась, чтобы посеять и вырастить лен, которому в хозяйстве отводилось важное место. Иначе не будет рубах, постельных принадлежностей, да и вообще худо будет с одеждой».

Андрей Андреевич – второй ребенок в семье. Первой на полтора года раньше родилась его старшая сестра Татьяна, но она рано умерла. Осталась сестра Мария. Двое младших братьев – Алексей и Федор – в Великую Отечественную погибли на фронте. Третий, Дмитрий, тоже воевал, но выжил; он трудился в Гомельском облисполкоме. Андрея Андреевича миновала чаша сия, он провел войну на дипломатической службе в далекой Америке.

Громыко вспоминал:

Когда я был малышом, можно сказать, еще пешком под стол ходил, услышал я как-то от бабушки необычное слово. Не помню, в чем я провинился, но она мне погрозила пальцем и сказала:

– Ах ты демократ! Зачем шалишь?

Родители А.А. Громыко: А.М. Громыко и О.Е. Бекаревич. 1905

[АВП РФ]

Дело происходило до революции, при царе, и она, знавшая понаслышке, что «демократов» сажают в тюрьмы, ссылают на каторгу, решила и меня припугнуть этим «страшным» словом. Потом, позже часто я слышал, если чуть что было не по-бабушкиному:

– Ах ты демократ!

Но я знал, что добрая бабушка не умеет сердиться. Поэтому для меня с детства слово «демократ» всегда звучало как ласковое и обязательно связанное с родным человеком.

Вот что определило его судьбу и из далекой деревни привело в Кремль – Громыко всегда хотел и любил учиться: «Бывало, спешишь домой из школы, а как только придешь, то сразу книгу в руки и стараешься найти какой-нибудь укромный угол, чтобы никто не мешал. Читаешь и обдумываешь все, что только сейчас узнал. А потом дальше читаешь и снова думаешь над строчками раскрытой страницы… Часто с книгой в руках в коротких перерывах между полевыми работами уходил в поле или в лесок, ложился на траву и мечтал».

Андрей Андреевич надеялся устроиться на известную спичечную фабрику «Везувий» (одно время она называлась «Пламя революции») под Гомелем, но мать ему говорила:

– Ты любишь книги, и учителя тебя хвалят. Наверное, тебе надо учиться… Может быть, выйдешь в люди.

«В начале 1923 года, – вспоминал Громыко, – комсомольцы избрали меня секретарем сельской комсомольской ячейки. Инструкции для ячеек в волости давались, естественно, волостным комитетом комсомола. Эти инструкции касались почти всех сторон жизни села. С каким энтузиазмом я читал получаемые из волостного комитета комсомола инструкции. Мне казалось, что я общаюсь чуть ли не с самим Карлом Марксом». Почтение к инструкциям сохранилось у Громыко, когда он стал министром.

Андрей Андреевич окончил семилетку, потом профессионально-техническую школу в соседнем Гомеле, сельскохозяйственный техникум в Борисове и, наконец, Белорусский государственный институт народного хозяйства в Минске.

Это было время борьбы против «старой буржуазной школы» за широкое внедрение политехнизации. Руководителям ведомства просвещения виделась такая картина: юноши и девушки не только грызут гранит науки за школьной партой, но и на практике изучают машины и станки, приобретают трудовые навыки, что позволит им сразу начать работать на заводе.

Открыли сеть фабрично-заводских училищ и школ крестьянской молодежи. С одной стороны, к учебе приобщились те, кто раньше оставался без образования. С другой, они заведомо могли рассчитывать лишь на весьма низкий уровень знаний, недостаточный для современного производства.

В учебные планы включали занятия по труду. Заводили школьные мастерские с примитивными слесарными и столярными инструментами, учились делать табуретки. Но уроки труда в средней школе оказались заведомо примитивными. Впустую растрачивалось учебное время.

«Нынешней молодежи, – отмечал Громыко, – мало что говорит так называемый “Дальтон-план”, но в мои студенческие годы в Борисове и Минске преподавание по методу, который лег в основу этого плана, практиковалось в учебных заведениях – и высших и средних… Я лично, да и большинство студентов и в средних учебных заведениях, и в высших эти педагогические эксперименты не одобряли. И очень хорошо, что скоро с ними было покончено».

«Дальтон-план» – американский (бригадно-лабораторный) метод, когда школьники сами планировали свою учебную работу, советуясь с учителем. В 1929–1931 годах Наркомат просвещения пытался внедрить в школу «метод проектов», позаимствованный в Соединенных Штатах. Школьники брались выполнить какое-то практическое задание (проект), с тем чтобы в ходе этой работы обрести необходимые навыки. А учителю оставалась роль консультанта. Цель – развитие самостоятельности. Но учителя были недовольны, доказывали, что страдает учебный процесс, да и сама советская система противилась излишней свободе школьников.

А партийное руководство выражало недовольство недостаточным уровнем политического воспитания молодежи. Требовало сконцентрировать усилия на развитии социалистического соревнования, военно-патриотического воспитания и антирелигиозной пропаганды. Все новшества отменили.

В 1931 году Громыко вступил в партию, и его сразу избрали секретарем партийной ячейки в техникуме.

Но не стоит думать, что Андрей Андреевич родился сухим и строгим. И он не был свободен от рефлексий, сомнений, переживаний и тревог:

В юношеском возрасте часто приходилось быть одному в поле или на лугу недалеко от села. День жаркий. Ни души вокруг. Птицы и те попрятались от жары. Вдруг звон церковного колокола. Удары, скорее всего, на благовест. Каждый удар, как гром, рушит тишину. Рой мыслей в голове. Одна тяжелее другой. А вдруг похороны? Кладбища в Старых и Новых Громыках не так далеко. Мысли одна грустнее другой. Вдруг спохватишься, тряхнешь головой, скажешь сам себе:

– А ну-ка, друг, что-то ты размяк! Нельзя ли быть пободрее?

Ловишь себя на том, что сердце зачастило, да и в горле то ли першит, то ли его чем-то сдавливает. Видимо, сказывались какие-то особенности возраста. И тут даешь сам себе обещание: положить конец проявлению слабости. Пройдешься быстро взад-вперед или проскачешь верхом на лошади, пока все опять придет в норму.

Анкета А.А. Громыко. 2 августа 1939

[АВП РФ]

Когда он учился в техникуме, влюбился. Лидия Дмитриевна Гриневич, верная спутница его жизни, была на два года моложе. Она родилась в деревне Каменке там же, в Белоруссии.

Громыко рассказывает:

Покорили меня красота, скромность, обаяние и еще что-то неуловимое, чему, возможно, нет и названия. Это, как мне кажется, – самое эффективное «оружие» женщины, и от него, наверное, мужчина никогда не научится обороняться. А может, и хорошо, что не научится. Тысячи дарвинов и ученых-психологов не смогут объяснить, откуда у женщины появляются такие качества. Это – тайна самой чародейки-природы.

Мы бродили ночи напролет, а они в конце весны – начале лета уже короткие. Ощущение было такое, будто несло нас, стремглав, куда-то все дальше и дальше на какой-то волшебной колеснице. В ту студенческую пору мы и поженились.

В 1932 году появился на свет первенец – сын Анатолий. За ним родилась дочь Эмилия.

После двух лет учебы в институте Громыко назначили директором Каменской сельской школы под Минском, так что самому доучиваться приходилось вечерами. Лидия Дмитриевна трудилась в совхозе зоотехником. Но это продолжалось недолго. В ЦК компартии Белоруссии отобрали первую группу аспирантов из семи человек, которым предстояло стать преподавателями общественных наук.

Указом Совета народных комиссаров от 1 октября 1918 года в Советской России отменили все ученые степени и звания, свидетельствовавшие о высокой квалификации ученого. В результате произошло резкое падение уровня преподавания. В начале тридцатых сообразили, что нужно восстановить систему защиты диссертаций.

Громыко, вдумчивого и серьезного, включили в список аспирантов. Ему предстояло, защитив диссертацию, объяснять студентам-экономистам, что «советская власть способна обеспечить несравненно лучшие условия для жизни народа, в том числе для крестьянства, чем прежний, буржуазно-помещичий строй».

Андрей Андреевич не очень обрадовался приглашению в аспирантуру: не хотел опять жить на стипендию, все-таки он уже женатый человек. Но природная тяга к образованию пересилила. И ему пообещали стипендию в размере партмаксимума – это максимальная зарплата, полагавшаяся в те годы члену партии.

Выпускные экзамены в институте он сдал экстерном. Успешно прошел собеседование, и его зачислили в аспирантуру. В белорусской Академии наук аспирантов обучали политэкономии, марксистской философии и – что решило судьбу Громыко – английскому языку.

В 1934 году аспирантов из Минска перевели в Москву в только что созданный Всесоюзный научно-исследовательский институт экономики сельского хозяйства при Академии сельскохозяйственных наук им. В.И. Ленина.

Громыко:

Все наше семейное домашнее хозяйство уместилось в трех чемоданах.

Жена в поезде задала мне вопрос:

– А ты не заметил ничего необычного в своем пиджаке?

Я удивился. Решил, что он где-то, возможно, порван.

– Нет, – отвечаю, – пока ничего не заметил.

Лидия Дмитриевна рассмеялась и сказала:

– У тебя кармашек вверху не на левой стороне, как у всех мужчин, а на правой.

Посмотрел – действительно, на правой.

Лидия Дмитриевна объяснила:

– А я твой костюм перелицевала. Теперь потертой стороны не видно.

Я рассмеялся:

– Спасибо тебе за находчивость. Только очень наблюдательные люди могут заметить сделанное.

– Вот был бы конфуз, – добавила Лидия Дмитриевна, – если бы кто-то спросил у тебя: «Что это у вас за пиджак, у которого карман перебежал на неположенное место?»

– Если бы кто-нибудь спросил об этом, – прокомментировал я, – то мой ответ был бы таким: «А это новая мода пошла на мужские пиджаки».

Так Громыко оказался в столице, которую, как витрину советской власти, старались кормить получше и активно переустраивали. Как раз в 1934 году в Москве взрывами снесли стену Китай-города, Сухареву башню, Иверские ворота. В тот момент казалось, что москвичи радуются переменам в городе.

Поселили Громыко с женой в студенческом городке – неподалеку от того места, где сейчас высится Останкинская телебашня. Андрей Андреевич учился и одновременно ездил с лекциями по подмосковным совхозам и колхозам. Он видел, что деревня голодает, но рассказывал о пользе раскулачивания и успехах коллективизации.

Кулаками назвали справных, успешных, умелых хозяев, которых по существу объявили вне закона. Кулаков насильственно выселяли из родных мест. Заодно их просто ограбили – забрали все имущество, запретили снимать деньги со своих вкладов в сберегательных кассах.

Громыко:

Как-то на сельском сходе выступал докладчик, задачей которого было не только пропагандировать политику новой власти, но и дать людям хотя бы общее представление о том, что такое теория Маркса – Ленина, на которой строится эта политика.

Докладчик старался объяснить в доходчивой форме:

– Маркс, разрабатывая свое учение на основе передовой мысли, критически использовал достижения других ученых, в частности Гегеля. У последнего Маркс взял все хорошее, то есть взял у него рациональное зерно, и ничего другого, неподходящего, не брал.

Закончив доклад, он поинтересовался:

– Есть ли у кого вопросы и все ли понятно?

Один крестьянин сказал:

– Вот вы говорите, что Маркс у Гегеля взял только рациональное зерно, а больше ничего не брал. У нас же на днях забрали решительно все зерно, почти не оставили на посев.

Но и этого оказалось недостаточно. Пропаганда превратила кулаков в прирожденных убийц и негодяев. Цель насильственной коллективизации – не только забрать зерно, ничего за него не заплатив. Колхоз – инструмент полного контроля над деревней. До раскулачивания и коллективизации Россия занимала одно из ведущих мест в мире по производству и экспорту сельскохозяйственной продукции. После страна десятилетиями не могла прокормить собственное население.

Дочь Громыко на всю жизнь запомнила рассказ отца о том, как его отправили в командировку на Украину:

Идет он по дороге из одного села в другое, а навстречу – вереница телег, запряженных лошадьми. На телегах домашний скарб, дети, старухи. Мужик с женой шагают рядом с лошадью.

– Куда путь держите? – спрашивает папа мужика.

– А куда глаза глядят, – отвечает крестьянин.

Деревня разорялась.

Институтская работа не увлекала Громыко. Его помнят как сухого, лишенного эмоций, застегнутого на все пуговицы человека, но в юные годы он был не лишен романтических настроений. Мечтал стать летчиком, решил поступить в летное училище. Небо манило!

В тридцатые годы пилотов окружал романтический ореол. По приказу наркома обороны, будущего маршала Климента Ефремовича Ворошилова военным летчикам установили дополнительное питание, «ворошиловские завтраки»: кофе с молоком, булочка и шоколад, которыми в полдень угощали пилотов. Но Андрей Андреевич опоздал: в летное училище брали только тех, кому еще не исполнилось двадцать пять, а он попал в Москву, как раз отметив двадцатипятилетие.

«Опоздал я со своим желанием научиться летать. Сильно переживал эту превратность судьбы, – признавался Громыко. – Очень уж хотелось летать. Но стать летчиками тогда стремились многие молодые люди, и руководители летных школ имели большие возможности для выбора. Пришлось смириться с положением и сказать себе: “Прощай, авиация. Видимо, мне с тобой не по пути”».

Позднее Андрей Андреевич говорил, что между летчиком и дипломатом есть нечто общее. Например, умение не терять голову в экстремальных ситуациях. Этим искусством он владел в совершенстве. Его хладнокровию можно было только позавидовать.

В аспирантуре Громыко проучился четыре года, написал кандидатскую диссертацию по экономике социалистического сельского хозяйства, защитил ее в 1936 году, и его приняли старшим научным сотрудником в Институт экономики Академии наук, которым руководил академик Максимилиан Александрович Савельев, старый большевик и сын депутата Государственной думы.

Одновременно Громыко преподавал политэкономию в Московском институте инженеров коммунального строительства. Среди его студентов – будущий секретарь ЦК партии по кадрам Иван Васильевич Капитонов. В брежневские годы на заседаниях политбюро они будут сидеть за одним столом.

Автобиография А.А. Громыко. 1939

[АВП РФ]

Президент АН СССР, ботаник, географ В.Л. Комаров. 27 сентября 1944

[ТАСС]

В 1938 году в журнале «Вопросы экономики» Громыко опубликовал статью, посвященную 90-летию «Манифеста Коммунистической партии», на следующий год журнал поместил его статью о книге Ленина «Развитие капитализма в России».

В конце 1938 года Громыко некоторое время исполнял обязанности ученого секретаря института – после ареста его предшественника. В этой должности его сменил другой будущий министр иностранных дел Дмитрий Трофимович Шепилов, который до того трудился на Старой площади в аппарате ЦК партии.

В двадцать восемь дет Шепилов стал заместителем заведующего сектором науки сельскохозяйственного отдела ЦК. Вскоре сектор передали в состав отдела науки ЦК. Однако в ЦК он проработал недолго. Арестовали и посадили заведующего отделом науки Карла Яновича Баумана, недавнего кандидата в члены политбюро и секретаря ЦК (он умрет в тюрьме). Аппарат отдела разогнали.

Шепилова назначили ученым секретарем и заведующим сектором в Институте экономики Академии наук, где работал Андрей Андреевич. Громыко вскоре взяли в Наркомат иностранных дел. Шепилов остался заниматься наукой. Почти на два десятилетия их судьбы разошлись. А когда они встретятся в Министерстве иностранных дел, то Андрея Андреевича это совсем не порадует…

Президент Академии наук СССР Владимир Леонтьевич Комаров, известный ботаник и географ, предлагал молодому Громыко пост ученого секретаря всего Дальневосточного филиала Академии наук. Но Андрей Андреевич благоразумно отказался перебираться во Владивосток. И не прогадал. В начале 1939 года его вызвали в комиссию ЦК, подбиравшую кадры для Наркомата иностранных дел.

Самый короткий путь в послы

Отчего ученому-аграрию предложили перейти в дипломаты? В Наркомате иностранных дел намечалась большая чистка, понадобились новые люди. Громыко занялся дипломатией, когда в наркомате происходили большие перемены, смысл которых ему еще предстояло понять.

Наркомат почти целое десятилетие возглавлял Максим Максимович Литвинов.

Многие относились к нему с недоверием – он был женат на англичанке, на буржуйке, которая не стеснялась в выражениях, говорила, что думала. В 1927 году Айви Литвинова написала в ЦК письмо о том, что она ничего не имеет против советской власти и просит не верить нелепым слухам.

Письмо попало к Сталину. Он прочитал и вызвал Максима Максимовича:

– Скажи своей англичанке, что мы ее не тронем.

Действительно – не тронули.

Как сам Литвинов стал дипломатом? После революции все сколько-нибудь образованные большевики, особенно знающие иностранные языки, ценились на вес золота. Литвинову, который несколько лет провел в эмиграции, сразу стали поручать заграничные миссии. Он прекрасно говорил по-английски и оказался отличным переговорщиком. В 1920 году его назначили полпредом и торгпредом в Эстонию, но вскоре вернули в Москву заместителем наркома иностранных дел. Летом 1930 года он стал наркомом.

16 ноября 1933 года после переговоров Максима Литвинова с президентом США Франклином Делано Рузвельтом были установлены дипломатические отношения с Соединенными Штатами.

В.М. Молотов, М.М. Литвинов, полпред СССР в Чехословакии С.С. Александровский, И.В. Сталин, министр иностранных дел Чехословакии Э. Бенеш. 9 июня 1935

[РГАКФД]

Советский Союз – самоизолировавшийся от внешнего мира – в двадцатых и начале тридцатых годов не играл значительной роли в глобальной политике. Но Рузвельт почувствовал, сколь опасен приход вождя национал-социалистов Адольфа Гитлера к власти в Германии. Для противостояния нацизму требовались все союзники, которых только можно было найти.

В октябре 1933 года Рузвельт подписал послание формальному главе советского государства Михаилу Ивановичу Калинину с предложением направить в Вашингтон представителя для переговоров о нормализации отношений между двумя странами. 7 ноября нарком иностранных дел Максим Литвинов сошел в Нью-Йорке с борта океанского лайнера.

Президент Франклин Рузвельт жаловался жене Элеоноре, что вести переговоры с Литвиновым так же мучительно, как рвать зубы без наркоза… Но договорились. Последняя крупная страна признала Советскую Россию. Звездный час Литвинова! Сталин подарил наркому дачу.

Нарком по иностранным делам М.М. Литвинов, посол Польши в СССР Патек, М.И. Калинин в день вручения верительных грамот польским послом Патеком. Январь 1927

[РГАКФД]

Литвинов стал одной из самых заметных фигур в мировой политике. Он выступал на различных международных конференциях, и его выступления привлекали внимание, потому что он говорил прямо и разумно.

Свое шестидесятилетие 17 июля 1936 года Максим Максимович встретил в швейцарском городе Монтрё, где открылась Международная конференция о режиме черноморских проливов. Подписанная там конвенция действует и по сей день.

В день рождения нарком получил из Москвы послание, подписанное секретарем ЦК Сталиным и главой правительства Молотовым: «Совет Народных Комиссаров Союза ССР и ЦК ВКП(б) приветствуют Вас, старейшего деятеля большевистской партии, руководителя советской дипломатии, неустанного борца против войны и за дело мира в интересах всех трудящихся».

Литвинов ответил благодарственной телеграммой: «Если в моей дипломатической работе отмечаются некоторые успехи, то они должны быть приписываемы в первую очередь твердому и искусному руководству виновника всех наших успехов во всех отраслях соцстроительства – вождю Сталину. Это руководство является залогом и дальнейших успехов».

Наркома наградили орденом Ленина. В газетах появились приветствия видных дипломатов. «Правда» в статье под названием «Верный сын большевистской партии» писала: «Имя тов. Литвинова войдет в историю как имя одного из крупнейших представителей великой эпохи Октябрьской революции и строительства социализма, как человека, который олицетворяет внешнюю политику Советского Союза и его борьбу за обеспечение мира между всеми народами».

Эпоха Литвинова завершилась, когда Сталин решил изменить внешнюю политику.

Главная проблема – отношения с нацистской Германией.

Вечером 12 января 1939 года в Берлине в имперской канцелярии устроили новогодний прием. Адъютант Гитлера капитан Фриц Видеман описал происшедшую там сцену:

Гитлер приветствовал русского полпреда особенно дружелюбно и необычно долго беседовал с ним. Взгляды всех присутствующих были направлены на них, и каждый мысленно задавал вопрос: что здесь происходит? Чем дольше продолжалась беседа и чем дружелюбнее она протекала, тем сильнее становилось затаенное волнение.

В этот день русский стал центральной фигурой дипломатического приема. Все теснились вокруг русского, как пчелы вокруг меда. Каждый хотел знать, что, собственно, фюрер ему сказал… Я не знаю, о чем говорил фюрер с русским полпредом. Но манера и откровенно дружелюбное настроение, с которым он это делал, являлись недвусмысленным признаком того, что в его позиции что-то изменилось. Во всяком случае Гитлер намеренно выделил русского.

Полпред Андрей Федорович Мерекалов незамедлительно доложил в Москву: «Гитлер поздоровался со мной, спросил о житье в Берлине, о семье, о поездке в Москву, подчеркнул, что ему известно о моем визите к немецкому послу Шуленбургу в Москве, пожелал успеха и распрощался… Внешне Гитлер держался очень любезно и, несмотря на мое плохое владение немецким языком, поддержал свой разговор без переводчика».

10 марта 1939 года на ХVIII съезде партии Сталин выступил с отчетным докладом ЦК, молодой Громыко изучал его слова с карандашом в руке. Среди прочего вождь негодовал по поводу того, что западные державы пытаются «поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований».

На эту фразу Андрей Андреевич не мог не обратить внимания. После прихода Гитлера к власти и уничтожения нацистами Коммунистической партии Германии в нашей стране господствовали антифашистские настроения.

Но оказалось, что в Берлине сталинский сигнал не заметили. Имперское министерство народного образования и пропаганды инструктировало немецких журналистов: «Съезд в Москве может комментироваться в том смысле, что все сводится к еще большему укреплению клики Сталина – Кагановича».

17 апреля полпред Мерекалов в Берлине попросился на прием к статс-секретарю Имперского министерства иностранных дел барону Эрнсту фон Вайцзеккеру и сказал:

– Идеологические расхождения вряд ли влияли на отношения с Италией и не должны стать камнем преткновения в отношениях с Германией. С точки зрения Советского Союза, нет причин, могущих помешать нормальным взаимоотношениям. А начиная с нормальных, отношения могут становиться все лучше и лучше…

21 апреля отношения с нацистской Германией Сталин обсуждал вместе с главой правительства Вячеславом Михайловичем Молотовым и наркомом обороны Климентом Ефремовичем Ворошиловым. На совещание в кабинет вождя были вызваны нарком иностранных дел Литвинов, его заместитель Владимир Петрович Потемкин, полпред в Англии Иван Михайлович Майский и полпред в Германии Андрей Федорович Мерекалов.

Мерекалов полагал, что Гитлер все равно будет стремиться к агрессии против Советского Союза, из этого и надо исходить. Сближение с Германией невозможно. Сталин думал иначе, и в Берлин Мерекалов не вернулся.

Полпред в Англии и будущий академик Майский вспоминал, что на заседании политбюро Сталин вел себя по отношению к Литвинову недружелюбно, а глава правительства Молотов просто обвинял наркома иностранных дел во всех грехах – его судьба была уже решена.

Драматические события 1939 года имели для Громыко особое значение. И не только потому, что именно тогда началась его дипломатическая карьера. Споры о том, как надо было тогда поступить, продолжаются по сей день.

Советские историки утверждали: пакт с Гитлером подписали в августе 1939 года ради того, чтобы сорвать образование единого антисоветского фронта. Западные державы не хотели сообща противостоять Германии и надеялись натравить на Советский Союз нацистов…

В реальности изоляция Советскому Союзу не грозила.

Объединиться с Гитлером демократии Запада не могли. Другое дело, что они страстно хотели избежать войны и долгое время шли Гитлеру на уступки, наивно надеясь, будто фюрер удовлетворится малым. Но делать уступки и становиться союзниками – принципиально разные подходы к политике.

В представлении западного мира Советская Россия мало чем отличалась от нацистской Германии. Для западных политиков Сталин ничем не был лучше Гитлера. И многие европейцы питали надежду столкнуть между собой двух диктаторов – Гитлера и Сталина: пусть сражаются между собой.

Точно так же столкнуть своих противников лбами надеялись в Москве.

Член политбюро и председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Калинин откровенно говорил своим подчиненным:

– Мы не против империалистической войны, если бы она могла ограничиться, например, только войной между Японией и Америкой или между Англией и Францией.

В 1939 году Советский Союз оказался в выигрышном положении: оба враждующих лагеря искали его расположения. Сталин мог выбирать, с кем договариваться: с Берлином или с Лондоном и Парижем.

Британские и французские политики, презирая советский социализм, в 1939 году не ставили свой задачей уничтожить Россию. А вот Гитлер изначально видел в России врага. С первых шагов в политике фюрер откровенно говорил о намерении уничтожить большевистскую Россию как источник мирового зла. Нападение на нашу страну являлось для Гитлера лишь вопросом времени. В 1939 году он не собирался этого делать. Ни с военной, ни с экономической, ни с внешнеполитической точки зрения Германия не была готова к большой войне с Советским Союзом.

М.М. Литвинов. 1946

[ТАСС]

Громыко уже трудился в Наркомате иностранных дел, когда 23 августа Сталин заключил с нацистской Германией, то есть со смертельно опасным врагом, договор о ненападении (плюс секретный дополнительный протокол), а через месяц, 29 сентября, договор о дружбе (!) и границе (плюс секретные дополнительные протоколы).

Почему вождь предварительно сменил наркома иностранных дел?

Не стоит думать, будто Литвинов сопротивлялся сталинским указаниям, находился в оппозиции к Сталину. Максим Максимович имел свои представления о внешней политике. Но выполнял то, что решал Сталин. Самостоятельность наркома выражалась, скорее, в стиле и методах дипломатии, да и в некоторой свободе мысли.

Максим Максимович не мог питать к гитлеровскому режиму ничего, кроме ненависти и презрения. Но если бы Сталин поручил ему наладить отношения с нацистской Германией, Литвинов не только не посмел бы отказаться, но и убедил бы себя, что это необходимо.

Смена наркома иностранных дел служила сигналом Берлину о готовности к переговорам.

3 мая на заседании политбюро утвердили постановление «Об аппарате НКИД»: «Поручить тт. Берия (председатель), Маленкову, Деканозову и Чечулину навести порядок в аппарате НКИД, выяснить все дефекты в его структуре, особенно в секретной его части, и ежедневно докладывать о результатах своей работы тт. Молотову и Сталину».

В.М. Молотов. 1950-е

[РГАСПИ]

Лаврентий Павлович Берия служил наркомом внутренних дел, Георгий Максимилианович Маленков – секретарем ЦК и начальником управления руководящих кадров, Владимир Георгиевич Деканозов – начальником внешней разведки (он входил в команду, привезенную Берией из Грузии). Сергей Федорович Чечулин с двадцатых годов работал в шифровальном бюро ЦК, ведал секретной перепиской партийного аппарата.

4 мая появился новый нарком иностранных дел – Вячеслав Михайлович Молотов.

Советник немецкого посольства в Москве Вернер фон Типпельскирх отправил в Берлин шифротелеграмму: «Это решение, видимо, связано с тем, что в Кремле появились разногласия относительно проводимых Литвиновым переговоров. Причина разногласий предположительно лежит в глубокой подозрительности Сталина, питающего недоверие и злобу ко всему окружающему его капиталистическому миру… Молотов (не еврей) считается наиболее близким другом и ближайшим соратником Сталина».

Л.П. Берия. 1940-е

[РГАСПИ]

В наркомат вместе с Молотовым приехали Маленков и Берия. Руководителей отделов и старших дипломатов по одному вызывали в кабинет наркома, предупредив, что там заседает комиссия ЦК. За столом на главном месте расположился Молотов, справа от него Деканозов, только что назначенный его заместителем, слева Берия и Маленков. В некотором отдалении сидел Литвинов.

Молотов что-то записывал. Деканозов слушал молча. Маленков тоже не проронил ни слова. Берия и слушал внимательно, и высказывался. Он лучше других знал тех, кто предстал в тот день перед комиссией, – на них в соседнем здании, где располагался Наркомат внутренних дел, уже собирали материалы.

После процедуры знакомства Молотова с аппаратом наркомата уже бывший нарком Литвинов сразу уехал на дачу. Его лишили охраны, телефон правительственной связи отключили.

В наркомате провели собрание. Молотов объяснил, почему убрали его предшественника:

Г.М. Маленков. 1950-е

[РГАКФД]

– Товарищ Литвинов не обеспечил проведение партийной линии, линии ЦК в наркомате. Неверно определять прежний НКИД как небольшевистский наркомат, но в вопросе о подборе и воспитании кадров НКИД не был вполне большевистским, так как товарищ Литвинов держался за ряд чуждых и враждебных партии и Советскому государству людей и проявил непартийное отношение к новым людям, перешедшим в наркомат.

Собрание единогласно приняло резолюцию: «ЦК ВКП(б) и лично товарищ Сталин уделяют огромное внимание Наркоминделу, и лучшим примером и доказательством этого является то, что во главе Народного Комиссариата Иностранных Дел поставлен лучший соратник товарища Сталина – Вячеслав Михайлович Молотов».

После снятия Литвинова устроили чистку наркомата – от «негодных, сомнительных и враждебных элементов».

Посол Владимир Иванович Ерофеев, который стал помощником Молотова, рассказывал мне:

– Когда пришел в Наркомат иностранных дел, там оставалось буквально два-три человека, работавшие с Литвиновым. Весь аппарат поменяли.

Так что Громыко был далеко не единственным новичком в аппарате.

Отчего Литвинова не арестовали?

Когда его вывели из ЦК, нарком обороны маршал Ворошилов упрекнул его:

– У вас в наркомате окопалось слишком много врагов народа.

Максим Максимович не сдержался:

– У вас не меньше!

И возмущенно обратился к Сталину:

– Что же, вы считаете меня врагом народа?

Сталин вынул трубку изо рта и ответил:

– Не считаем.

До революции Литвинову доверяли крайне опасное дело – транспортировку нелегальной большевистской литературы, а затем и оружия в Россию. Максим Максимович отличался завидным мужеством и хладнокровием. Ему же поручили обменять в европейских банках деньги, которые добывались путем «экспроприаций».

Большевистским боевикам удалось провести несколько удачных эксов и захватить большие суммы, которые вывезли во Францию. Литвинов сам отправился в банк в Париже. Но царская полиция обратилась за помощью к европейским коллегам. Литвинова арестовали.

Считается, что экспроприациями на Кавказе руководил Сталин и потому до конца жизни благожелательно относился к боевому соратнику. Но Максим Максимович об этом не мог знать. С того момента, как его сняли, с мая 1939 года, и до своего последнего часа он каждую ночь клал рядом с собой револьвер. Решил, что пустит себе пулю в лоб, но не позволит себя арестовать.

В ходе чистки исчезло целое поколение сотрудников Наркоминдела, их заменили молодые выдвиженцы. Подбирала будущих дипломатов комиссия ЦК, в которую входили Молотов и Маленков. Перед ними и предстал кандидат наук Громыко. Им понравилось, что Андрей Андреевич – партийный человек, из провинции, можно сказать, от сохи, – а читает по-английски. Знание иностранного языка было редкостью.

Громыко вспоминал:

Меня спросили:

– Что вы читали на английском языке?

Назвал некоторые книги, а потом добавил еще одну, которая меня заинтересовала по профилю научной работы:

– Труд американского экономиста Стюарта Чейза «Богатая земля, бедная земля».

Я почувствовал расположение комиссии, хотя решения мне не объявили.

Так Громыко начал трудиться в Наркомате иностранных дел, который с конца 1921 года располагался в шестиэтажном доме бывшего страхового общества «Россия» на пересечении Кузнецкого моста и Большой Лубянки. Ныне это площадь Воровского.

Отдельный подъезд выделили для наркома и его заместителей. В подвале оборудовали столовую, завели собственные ателье, парикмахерскую и прачечную. Здесь дипломаты оставались до 1952 года, когда Министерству иностранных дел передали высотную новостройку на Смоленской площади, где оно находится и поныне.

Здание Наркомата иностранных дел на Кузнецком мосту располагалось рядом с ведомством госбезопасности. Дипломаты деликатно именовали чекистов «соседями».

В наркомате Андрея Андреевича оформили заместителем заведующего 3-м западным отделом. А вскоре поручили ему руководить американским отделом. Высокое назначение его нисколько не смутило. Правда, отдел США не был ведущим, как сейчас. Главными считались европейские подразделения.

«В 1939 году мы оба работали в центральном аппарате Наркоминдела, – вспоминал пришедший в дипломатию из Института красной профессуры Николай Васильевич Новиков, который со временем сменит Громыко на посту посла в США, – оба в роли заведующих отделами: он – отделом американских стран, я – ближневосточным. Несколько замкнутый по характеру, он избегал тесного общения со своими коллегами – “директорами департаментов”, как мы в шутку именовали друг друга».

Как руководитель отдела Громыко получал указания от Молотова. Молотовский секретариат в наркомате укомплектовали людьми со стороны.

Владимир Николаевич Павлов в марте 1939 года защитил дипломную работу на теплоэнергетическом факультете Московского энергетического института. А в апреле его вызвали в ЦК. Устроили экзамены по английскому и немецкому языкам, которые он знал с детства. После беседы с Маленковым его на машине отвезли к Молотову. Павлов вспоминал:

Строительство здания МИД на Смоленской-Сенной площади. 22 мая 1950

[ТАСС]

Он просмотрел мое досье и сообщил, что я назначаюсь помощником наркома. Стало ясно также, что я не один мобилизованный на работу в Наркоминдел. В коридорах ЦК и в приемной Молотова в Наркоминделе находилось несколько человек чуть старше моего возраста, проходивших процедуру отбора на работу в наркомат.

Секретариат нового наркома был также укомплектован новыми людьми. Лишь один из его сотрудников, Б.Ф. Подцероб, работал в Наркоминделе с 1937 года. Старшим помощником Молотова или заведующим секретариатом был А.Е. Богомолов, в прошлом профессор, специалист по марксистско-ленинской философии. Человек он был образованный, знал французский язык, но ему не хватало расторопности и оперативности. Вскоре его заменил С.П. Козырев, работавший до того в аппарате Совнаркома СССР…

Приказ по НКИД СССР № 3 о назначении А.А. Громыко заместителем заведующего 3-м западным отделом НКИД СССР. 14 мая 1939

[АВП РФ]

Наш рабочий день начинался в 9 часов утра и продолжался до 12 ночи. Задания я получал от С.П. Козырева, непосредственно обслуживавшего наркома и ходившего к нему в кабинет по звонку.

Борис Федорович Подцероб много лет трудился помощником Молотова, потом одновременно с Громыко служил заместителем министра.

Александр Ефремович Богомолов, как и Громыко, стал заведующим отделом и так же быстро отправился работать за границу – во Францию. И его потом произвели в заместители министра.

Семен Павлович Козырев тоже несколько лет трудился помощником Молотова. Заместителем министра – много позже – его сделал уже Громыко.

В Наркомате иностранных дел Молотов занимал целый этаж: зал заседаний с длинным столом, собственно кабинет и комнату отдыха с ванной и кроватью. На столике в комнате отдыха стояли ваза с цветами, тарелочка с очищенными грецкими орехами и ваза с фруктами, которые доставлялись самолетом из южных республик. Выпивкой он не увлекался. Расслабляться не умел, да и трудновато наслаждаться жизнью, когда за тобой постоянно ходит охрана. Молотов любил ходить пешком, часто обсуждал какие-то вопросы, прохаживаясь по дворику.

После полуночи он отправлялся к Сталину на доклад и возвращался усталый и злой. Молотов редко уезжал с работы, не убедившись, что Сталин уже покинул Кремль. Поэтому его рабочий день заканчивался в три-четыре часа утра. Но Молотов находился в отличной физической форме и вообще был абсолютно здоров. Его спасала способность засыпать мгновенно, едва голова касалась подушки.

Иногда он говорил своим помощникам или начальнику охраны:

– Пойду прилягу. Разбудите меня минут через пятнадцать.

Разбудить его следовало строго в указанное время. Работал он много и с удовольствием, переваривал монбланы бумаг, производимых бюрократической машиной. Громыко внимательно присматривался к наркому, учился у него, перенимал некоторые его привычки и методы.

В первую очередь Молотову докладывались документы, которые требовали срочного ответа. Потом шли записки от Сталина (их передавали, не вскрывая), разведывательные сводки, расшифрованные телеграммы послов. Они с вождем были охвачены манией секретности. Не доверяли даже ближайшему окружению и ограничивали подчиненным доступ к заграничной информации.

Громыко нравилось, что Молотов был очень организованным человеком. Все рассчитано по часам, бумаги разложены на столе в строго определенном порядке. По словам помощников, он все быстро схватывал, интересовался деталями и запоминал их – обладал прекрасной памятью. Причем Молотов выслушивал и мнения, не совпадавшие с его собственным. И в этом Андрей Андреевич на него походил.

Н.А. Булганин, И.В. Сталин и В.М. Молотов на трибуне Мавзолея. 1946

[РГАСПИ]

В менее секретных материалах помощники либо отчеркивали самое главное, чтобы нарком сразу мог понять, о чем речь, либо складывали документы на одну тему в папку и прикалывали лист с перечислением бумаг: от кого получены, краткое содержание. Он прочитывал рапортичку, но мог и достать какой-то документ из папки, если тот его заинтересовал. К каждой бумаге, требующей ответа, помощники прилагали проект решения. Как правило, Молотов принимал предложения и подписывал проект.

Докладывать он требовал очень коротко. Юмора не признавал, как и Андрей Андреевич. Работать с ним было весьма трудно. В подчиненных он ценил знание деталей и упорство в переговорах, поэтому так отличал будущего министра Громыко, который многое перенял от Вячеслава Михайловича.

«Молотов держался отчужденно, – вспоминал Владимир Ерофеев. – Всех называл только по фамилии. Увольнял тех, кто болел, говорил: взрослый человек не позволяет себе простужаться. Не признавал увлечений. Как-то поздно вечером мы ждали, когда он вернется от Сталина, и играли в шахматы. Застав нас за этим занятием, он пробурчал, что занимался этим только в тюрьме».

Еще один начальник Громыко – первый заместитель наркома Владимир Петрович Потемкин. Выпускник исторического отделения Московского университета, он знал языки, в том числе латынь, иврит и греческий. Опубликовал монографию «Очерки по истории древнейшего еврейства» и сборник работ, посвященных борьбе с антисемитизмом, который издал под названием «Помощь голодающим евреям». В годы первой русской революции выступал против еврейских погромов (Новая и новейшая история. 2007. № 5).

В гражданскую войну Потемкин попал на политработу в войсках, оказался в окружении Сталина и активно его поддержал. После гражданской пожелал пойти по дипломатической стезе, что Сталин ему и устроил. Владимир Петрович быстро рос в Наркоминделе – полпред в Италии, полпред во Франции. 2 сентября 1933 года Потемкин вместе с вождем итальянских фашистов Бенито Муссолини подписал советско-итальянский договор о дружбе (!), ненападении и нейтралитете.

Потемкина часто приглашали к Сталину. Литвинов записал в дневнике: «Генсек очень уважает Владимира Петровича за эрудицию». Потемкин присутствовал на решающем разговоре в сталинском кабинете 21 апреля 1939 года, где Литвинов возразил Молотову и возник принципиальный спор о линии внешней политики. Благоволивший Владимиру Петровичу Сталин ввел его в состав ЦК и сделал депутатом Верховного Совета СССР.

Полпред в Швеции Александра Михайловна Коллонтай записала диалог Литвинова и его заместителя Потемкина в Женеве – сразу после выступления наркома иностранных дел на ассамблее Лиги Наций.

– У вас, Максим Максимович, меня поражает ваше богатство мыслей и новых утверждений в ваших речах, – начал Потемкин. – Я не могу не спрашивать себя: когда вы успели согласовать все это с политбюро? Ведь шифровками передать все это невозможно.

– Я и не передавал, – объяснил Литвинов. – Если я являюсь руководителем нашей внешней политики, естественно, что я могу изложить ее основную линию, наши требования к Лиге Наций и нашу критику политики других стран. Я же здесь не несу отсебятины, мои мысли и положения являются выводом из всей нашей внешней политики и из наших перспектив. По-вашему, Владимир Петрович¸ выходит так, что руководить внешней политикой политбюро мне доверяет, а говорить о ней я могу, лишь согласовав каждую фразу с политбюро.

Полпред СССР в Италии В.П. Потемкин подписывает пакт, заключаемый СССР и Италией. 1933

[РГАКФД]

Потемкин объяснил, что ему не понравилось:

– Но не кажется ли вам самому, Максим Максимович, что ваша враждебная установка к Германии перехлестнула через край?

Литвинов неожиданно остановился и внимательно посмотрел на Потемкина:

– Вам что-нибудь передали из Москвы? Говорите прямо, нечего юлить.

Потемкин решительно отрицал:

– Нет, это мои личные размышления. Видите ли, мы еще нуждаемся в Германии против Англии.

Литвинов изумился:

– Вы верите в эти сказки? Отсрочить войну мы можем только твердым разоблачением Гитлера со всем его средневековым мировоззрением. Вы заражены франко-английскими иллюзиями, что умиротворение Гитлера возможно.

В.П. Потемкин. 29 сентября 1945

[ТАСС]

Потемкин остался при своем мнении:

– Больше вероятия, что Гитлер будет искать нашей опоры против Англии. Ваша ненависть к гитлеровской Германии туманит ваш всегда такой зоркий взор, дорогой Максим Максимович…

Коллонтай записала в дневнике:

Не люблю я В.П. Потемкина. Умный, образованный, но не искренний. Перед Литвиновым слишком «извивается», подхалимство, а иногда в отсутствие Литвинова прорываются нотки недружелюбия, будто Потемкин не хуже Литвинова мог бы быть наркомом по иностранным делам.

– У Максима Максимовича большой недостаток, как министр иностранных дел он не придает значения внешним признакам престижа, окружающей его обстановке, помпезности приемов иностранцев, – разоткровенничался как-то Потемкин.

Он ревнует или, вернее, завидует Литвинову.

– Кажется, все качества налицо у Максима Максимовича быть наркомом, а все же не умеет он внешним своим окружением подчеркнуть выросший престиж Союза, – вырвалось у Владимира Петровича.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР М.И. Калинин, первый заместитель народного комиссара иностранных дел В.П. Потемкин во время приема эстонского посланника в СССР А. Рея. 9 февраля 1938

[РГАКФД]

Он подробно доказывал, что у всех старых подпольных работников та же черта: пренебрежение к внешней обстановке, к антуражу.

– Вот у Сталина этого нет, посмотрите, как он отделал Кремль. Это уже будет памятник нашей эпохе, стиль Сталина. В Максиме Максимовиче крепко сидят привычки нелегальщины, чай с колбасой и на столе окурки. Нам пора забыть аскетизм времен военного коммунизма и перейти к подчеркиванию нашего внешнего благополучия и богатства, уменья выставить напоказ ценности великой страны России и наш русский стиль.

Любопытное совпадение. Молодой помощник Молотова Владимир Павлов, которому поручили очистить письменный стол Литвинова, обнаружил в ящиках «промасленные бумажки из-под бутербродов». У него это тоже вызвало высокомерно-презрительную реакцию: что это за член правительства, который удовлетворяется бутербродами? Советские чиновники желали получать все лучшее и наслаждаться жизнью.

Вячеслав Михайлович очистил Наркомат иностранных дел от гуманитарной интеллигенции, склонной к либерализму и свободомыслию. Привел новых людей. Молотовский призыв состоял большей частью из партийных работников и технической интеллигенции, готовых подчиниться введенной им жесткой дисциплине.

Впоследствии Вячеслава Михайловича спрашивали: кого же он считает наиболее сильным советским дипломатом?

– Сильным дипломатом? – переспросил Молотов. – У нас централизованная дипломатия. Послы никакой самостоятельности не имели. И не могли иметь, потому что сложная обстановка, какую-нибудь инициативу проявить послам было невозможно. Это неприятно было для грамотных людей, послов, но иначе мы не могли… Роль наших дипломатов, послов, была ограничена сознательно, потому что опытных дипломатов у нас не было, но честные и осторожные дипломаты у нас были, грамотные, начитанные.

Первые иностранцы, которых увидел Громыко, – это американские дипломаты, трудившиеся в посольстве в Москве.

Исторически отношения между Россией и Америкой складывались весьма дружески. В Первую мировую Россия и Америка были союзниками. Американцы доброжелательно встретили свержение монархии и революционные перемены в Петрограде, потому что Соединенные Штаты сами возникли в результате революции. Американское правительство – при президенте Вудро Вильсоне – первым признало Временное правительство.

После октября 1917 года президент Вильсон поддержал русский народ, который пытается «стать хозяином собственной жизни». Вильсон обещал, что правительство США «использует все возможности, чтобы гарантировать России восстановление полного суверенитета и независимости во внутренних делах, а также полное восстановление ее огромной роли в жизни Европы и современного мира».

Большевикам речь американского президента очень понравилась. Она была опубликована в газете «Известия», официальном органе советской власти.

Вообще-то в старой России ценились в основном немецкие врачи, инженеры, коммерсанты. Но Владимир Ильич Ленин осознал растущие возможности Соединенных Штатов. Ему принадлежит знаменитая фраза: надо соединить американскую деловитость с русским размахом.

Громыко внимательно прочитал все, что Владимир Ильич говорил об Америке.

В октябре 1919 года глава советского правительства Ленин сказал в интервью газете «Чикаго дейли ньюс»: «Мы решительно за экономическую договоренность с Америкой, – со всеми странами, но особенно с Америкой».

В феврале 1920 года Ленин в интервью американской газете «Уорлд» отметил: «Нам будут нужны американские промышленные изделия – локомотивы, автомобили и так далее – более, чем товары какой-либо другой страны».

Тогда в Москве радовались появлению любого иностранца, предлагавшего участие в восстановлении разрушенной экономики. Особо привечали американцев. В октябре 1922 года Ленин писал наркому по иностранным делам Георгию Васильевичу Чичерину: «Нам архиважны соглашения и концессии с американцами».

В конце двадцатых – начале тридцатых годов американские кредиты стали важнейшим источником финансирования советской экономики.

Советский Союз купил треть выпущенного в США оборудования для нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей промышленности. Первые советские тракторы «Фордзон-путиловец» выпускались по лицензии компании «Форд». В 1930 и 1931 годах СССР приобрел две трети тракторов и половину комбайнов, произведенных в США. Американская техника олицетворяла успех колхозного строительства. Приобретали за океаном сельскохозяйственное и электротехническое оборудование, грузовики. Взамен везли антрацит, марганец, пшеницу, лесо- и пиломатериалы, асбест, спички.

При содействии американцев построили ДнепроГЭС, Уралмаш, Челябинский тракторный завод, Магнитогорский и Кузнецкий металлургические комбинаты, нефтепромыслы в Баку и в Грозном. Сталинградский тракторный завод перенесли в город на Волге уже в готовом виде.

Вникая в архивные дела, Громыко видел интерес и к военной технике. Правда, американские танки оценивались невысоко. Считалось, что впереди британцы и французы. Тем не менее начальник управления моторизации и механизации Красной армии Иннокентий Андреевич Халепский приобрел у американского конструктора танков Джона Кристи колесно-гусеничный танк. В его конструкции имелся удачный компонент, за которым охотились танкостроители разных стран, – колесно-гусеничный движитель с подвеской.

Американский танк советские инженеры тщательно изучили, разработали для него другую башню, и он был принят на вооружение под названием БТ-2 (легкий быстроходный колесно-гусеничный танк). В своем кругу называли его «танком Кристи». 16 июня 1932 года член политбюро и секретарь ЦК Лазарь Моисеевич Каганович докладывал Сталину: «Кристи – майская программа 120 штук, выполнено 30». Подвеска Кристи использовалась тогда на всех танках, включая знаменитый Т-34.

В январе 1929 года Сталин сказал одному американскому гостю – побывавшему в Москве крупному фермеру Томасу Кэмбеллу: «Ни в одной стране не принимают наших деловых людей так радушно и гостеприимно, как в Соединенных Штатах».

В своем кругу вождь выражался иначе, писал членам политбюро: «Следует помнить, что Северная Америка, нынешний гегемон финансового мира и наш главный враг, прилагает и будет прилагать все силы к тому, чтобы подорвать наше валютное положение. Учитываете ли вы эту перспективу?»

В тридцатые годы приобретали американскую военную технику, включая авиационные и танковые моторы, артиллерию и радиоаппаратуру.

Первый американский посол в Москве – Уильям Буллит. Он долго ждал этого часа, уговаривая Белый дом признать Советскую Россию. Буллит женился на вдове американского коммуниста Джона Рида, похороненного у Кремлевской стены. Но посла ждало большое разочарование. Впоследствии он писал о Сталине: «Президент Рузвельт думал, что в Москве сидит джентльмен, а там сидел бывший кавказский бандит».

Уильям Буллит покинул свой пост в 1936 году. На смену ему прибыл Джозеф Дэвис, видный деятель демократической партии и друг американского президента. Сталину невероятно с ним повезло. Дэвис поверил даже в истинность печально знаменитых московских процессов, на которых недавние руководители советского государства «признавались» во всех смертных грехах. Он не сомневался в виновности подсудимых и слал соответствующие послания Рузвельту. Дэвис написал книгу «Миссия в Москве», по ней сняли фильм, который понравился Сталину.

Механизаторы на тракторе «Фордзон». 1950

[ТАСС]

Дэвиса в посольстве сменил Лоуренс Штейнгардт, крупный юрист и очень богатый человек. Он поддержал Франклина Рузвельта на выборах, и президент предложил ему дипломатический пост. Рузвельт останется доволен Штейнгардтом: «Задание в Москве вы исполнили на все сто процентов».

Вот характерная запись беседы заведующего отделом американских стран Громыко с послом США в СССР:

Встретился со Штейнгардтом на концерте ансамбля Красной Армии на Сельскохозяйственной выставке.

Спросил, как он чувствует себя в Москве. Штейнгардт ответил, что чувствует себя очень хорошо во всех отношениях. До последнего времени, сказал Штейнгардт, имели место отдельные неполадки хозяйственного порядка, но постепенно эти неполадки устраняются. Штейнгардт указал, что надеется, что указанные неполадки совсем будут устранены. Штейнгардт далее заявил, что он вообще считает, что ему в Москве работать будет нетрудно, так как отношения между СССР и США дружественные, хорошие.

Американский посланник Буллит на скачках на одной из трибун Московского ипподрома. 1934

[РГАКФД]

Я, разумеется, целиком со Штейнгардтом согласился, добавив при этом, что и в перспективе несомненно еще большее укрепление дружественных отношений между двумя великими странами.

Затем Штейнгардт заявил, что имеются, однако, некоторые мелкие вопросы, которые следовало бы быстрее урегулировать. Штейнгардт стал говорить, как и следовало ожидать, о женах американцев – советских гражданках. Посол считает, что этих дел, в быстром решении которых заинтересовано посольство, насчитывается до десяти.

Не желая распространяться по данному вопросу, я дал понять Штейнгардту, что вопрос этот не так прост. Штейнгардт, однако, выразил надежду, что постепенно этот вопрос – о выезде жен американцев из СССР – будет решен положительно.

Спросил Штейнгардта, нравится ли ему концерт. Штейнгардт ответил, что концерт исключительно хороший. «Я, – заявил Штейнгардт, – ручаюсь за то, что ансамбль в Америке будет иметь огромный успех».

После окончания концерта Штейнгардт и его жена опять заявили, что концерт был великолепный (слово это Штейнгардт повторил несколько раз). Я в ответ указал, что их мнение и вообще мнение американцев, присутствующих на концерте, как людей, знающих художественные вкусы широкой американской публики, очень важно для оценки будущих успехов ансамбля во время его пребывания в США.

Громыко и американский посол беседовали 22 августа 1939 года. Через девять дней началась Вторая мировая война.

Служба за океаном

Репрессии расчищали стартовую площадку, карьеры делались быстро, надо было только остаться живым. Через несколько месяцев Громыко вызвали к Сталину – фантастическая редкость. Даже среди полпредов немногие имели счастье лицезреть генерального секретаря.

Для входа в коридор на втором этаже, где находился кремлевский кабинет Сталина, требовался специальный пропуск. Но никого не проверяли и не обыскивали. Затем шла анфилада комнат – секретариат, комната помощника генсека Александра Николаевича Поскребышева и комната охраны, где всегда сидели несколько человек.

Впоследствии Громыко описал кабинет вождя, все три окна которого выходили на кремлевский двор: «Письменный стол, за которым Сталин работал, когда оставался в кабинете один. И стол побольше – для совещаний. За ним в последующем я буду сидеть много раз. Здесь обычно проводились заседания, в том числе и политбюро. Сталин сидел за этим вторым столом. Сбоку за этим же столом находился Молотов».

Вячеслав Михайлович, собственно, и устроил эти смотрины – показывал Сталину понравившегося ему новичка.

– Товарищ Громыко, имеется в виду послать вас на работу в наше полпредство в Америке в качестве советника, – сказал Сталин. – Не на месяц и, возможно, не на год. В каких вы отношениях с английским языком?

– Веду с ним борьбу и, кажется, постепенно одолеваю, – доложил будущий министр, – хотя процесс изучения сложный, особенно когда отсутствует необходимая разговорная практика.

Постановление СНК СССР № 1565 об утверждении А.А. Громыко советником полномочного представительства СССР в США. 27 сентября 1939

[АВП РФ]

Вождь дал ему ценный совет:

– Когда приедете в Америку, почему бы вам временами не захаживать в американские церкви, соборы и не слушать проповеди церковных пастырей? Они ведь говорят четко на английском языке. И дикция у них хорошая. Ведь недаром русские революционеры, находясь за рубежом, прибегали к такому методу совершенствования знаний иностранного языка.

Громыко командировали в полпредство в Вашингтоне, где он старательно изучал не только английский язык, но и историю, экономику и политику Соединенных Штатов: «Знакомство со страной пребывания, ее изучение – важное направление в работе дипломата. Он обязан возможно полнее информировать свое правительство о политике и других сторонах жизни данной страны».

Сталинскую рекомендацию ходить в церковь Андрей Андреевич не исполнил. А его сын сходил, и вот что из этого вышло:

Наш сынишка Анатолий вместе со своими сверстниками из любопытства зашел в местную церковь, где читалась проповедь.

Он рассказывал:

– Сижу и слушаю. Понимаю речь священника с амвона лишь в общих чертах. А проповедник говорил нараспев. И лишь в конце он стал волноваться и перешел чуть ли не на крик. Люди сидели не то чтобы скучны, но и не веселы. А затем по рядам пустили большую чашу. Все, кто находился в церкви, стали бросать в эту чашу монеты, а некоторые и долларовые бумажки. А у меня денег чуть-чуть. Я ведь попал туда случайно. Что делать? Не бросить в чашу было стыдно, а если бросить лишь несколько центов, то как-то неловко, ведь не знал, на что. Вдруг, думал, на борьбу с нами, большевиками? Когда чаша дошла почти до нашего ряда, я встал и ушел. Смотрели мне вслед неодобрительно, один старичок даже зашикал.

Вышел я из церкви, веселее стало. Захотелось домой. Увидел, что к остановке подъезжает нужный автобус. Я и побежал что есть мочи, чтобы успеть на него сесть. А тут, откуда ни возьмись, за мной припустили несколько собак. Одна из них, большая, рычала прямо-таки как собака Баскервилей у Шерлока Холмса. Она меня и укусила в тот момент, когда я уже впрыгивал в автобус.

В конце рассказа он сделал вывод:

– Суеверный человек принял бы это прямо как наказание, идущее от церкви.

Рана от укуса нас обеспокоила. Пригласили мы американского доктора, но он невозмутимо вынес свое заключение:

– Волноваться не о чем, в Вашингтоне и его окрестностях бешенства собак не наблюдалось уже много лет.

Мы успокоились.

Дипломатическая карьера Громыко началась в стране, которая стремительно развивалась. По уровню жизни Европа заметно уступала Соединенным Штатам. Привычные для американских рабочих просторные квартиры с отдельной ванной комнатой и водопроводом были недоступны европейским. Если машина, холодильник, радио уже становились нормой для американцев, то в Европе этими достижениями цивилизации наслаждалась только элита.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.