Татьяна Алхимова
Простые элементы

Татьяна Алхимова. Простые элементы.

Часть 1.
Человеческая библиотека.

Глава 1. Идиолатрия

¹

.

Мне всегда было непонятно, как люди умудряются жить в жёстких рамках: каждое утро вставать по будильнику, насилуя собственное тело и сознание. Почему бы не подниматься тогда, когда ты действительно выспался? Все эти режимы, расписания, графики, планы и утренние ритуалы – лишь угнетают, делают всех одинаковыми, будто клонированными. Потому и лица у этой стандартизированной массы неотличимы: хмурые, с характерными морщинами и мешками под глазами, несчастливые. Мысли о ненормальности такой жизни появились в моей голове довольно рано, ещё в школе, и вылились, как легко понять – в тотальное, системное нарушение учебной дисциплины, прогулы и родительское недоумение.

Конечно, я клятвенно обещал и маме, и даже отцу, что всё обязательно исправлю, налажу режим и буду ответственным. Обещал долго, пока не окончил школу. И, вопреки ожиданиям, надеждам и чаяниям семьи, стал вольным художником, едва не обеспечив сердечные приступы всему старшему поколению разом. И здесь нужно остановиться подробнее, чтобы не вызывать желания домыслить.

Где-то в начальной ещё школе, то ли классе в третьем, то ли чуть раньше, – во втором, к нам пришла молоденькая преподавательница по рисованию. Звали её волшебно, почти сказочно, – Агата Вилорьевна. Боже мой! Я, моментально влюбившись, по-детски наивно и навечно, представлял невысокого роста девушку с русыми волосами, собранными в небрежный пучок, то феей, то прекрасной русалкой. И надеялся, конечно, что когда выберусь из-за парты окончательно и бесповоротно, обязательно предложу ей встречаться.

Именно поэтому – как глупо! – уроки рисования были моими любимыми, я старался так, как не старался на чистописании. Карандаши всегда затачивал до остроты иголки, выпрашивал у мамы самую лучшую бумагу, кисти держал в идеальной чистоте и садился непременно за первую парту. Я страстно желал быть лучшим учеником, чтобы моя Агата Вилорьевна обратила на меня внимание, склонилась над рисунком и розовыми своими губами проговорила похвалу.

Сейчас я понимаю, что художества мои были посредственными, хоть и лучше, чем у большинства одноклассников. Но добиться успеха, изображая лошадей, дома и яблоки, я бы не смог. Эта мысль укрепилась классу к пятому, когда впереди замаячил переход в среднюю школу и прощание с Агатой. Поиск другого пути занял целые летние каникулы, которые я просидел за письменным столом в углу рядом с окном. В него, это идиотское окно, ненавидимое со страшной силой, постоянно светило солнце, пытая меня жарой. Я задвигал шторы, умолял родителей переставить стол или купить модные тогда жалюзи, но они – эти два концентрированных прагматика и рационалиста – твердили на один голос: естественный свет полезен для глаз, свежий воздух нужен растущему организму, солнечные лучи способствуют усвоению витамина D (или его образованию – да и не всё ли равно?), жалюзи собирают пыль, а пыль вызывает аллергию… И ещё целый список причин, одна другой основательнее.

В общем, я весь извёлся за три жарких месяца, но научился-таки делать карандашные наброски и достиг определённых успехов в графике. И к сентябрю, после того как залез в домашнюю библиотеку и нашёл там книгу по искусству двадцатого века в картинках, стал пробовать себя в жанрах вовсе не детских. Мне понравились слова кубизм и супрематизм, а ещё постмодернизм. Я толком не понял, что они значат, да и фамилии художников скорее казались смешными, но суть была усвоена: делай что-то странное, придумывай, о чём картина рассказывает, и окажешься на вершине.

На первое в новом учебном году занятие по рисованию я принёс свои летние опыты: Агата Вилорьевна была шокирована, долго рассматривала их, а потом забрала и отнесла, как позже выяснилось, – завучу. Тот позвонил родителям и вызвал их на серьёзный разговор. Я тоже присутствовал.

Завуч – тогда он мне казался древним дедом – мужчина лет сорока, долго и очень монотонно втолковывал родителям, что у их ребёнка, то есть, у меня, внезапно обнаружился нехилый такой талант! Но талант этот – качества сомнительного и подозрительного, так как образы на тех работах, что лежали у него на столе, покрывая его как скатертью, заляпанной небрежными гостями, отдают слишком уж взрослыми темами. Мать вздыхала, отец пытался рассмотреть на рисунках непотребство. А я молчал. Завуч иногда посматривал на меня то с сожалением, то с проблеском понимания, но мне было совершенно неинтересно ему отвечать. Всё моё внимание привлекали большие часы на стене и отражающееся в них окно: казалось, что часики утопили в пруду, по берегу которого разрослись неведомые плакучие берёзы. Эта мысль страшно смешила, посему минут через пятнадцать беседы я уже не мог спокойно сидеть и то и дело опускал голову на грудь, пытаясь подавить смешки.

В конце концов, завуч постановил следующее: меня отдать в художественный кружок или школу, а на обычных уроках строго-настрого запретить рисовать вольности, чтобы не смущать одноклассников и Агату Вилорьевну. Правда, я выхватил только слова «запретить» и «смущать». И оба они страшно меня огорчили, а строгий взгляд матери и странная тоска отца, после того как мы покинули кабинет с забавными часами, заставили принять решение бороться. «Ещё чего», – думал я по дороге домой, униженный этим непонятным взрослым разговором, – «вы все у меня ещё посмущаетесь. Для настоящего художника нет никаких запретов!» Эту фразу я, кажется, вычитал в какой-то книжке с верхней полки родительского стеллажа, а, может, сложил сам.

Вот тогда-то, в тот сентябрьский день, и начался мой бунт, соединивший в себе два ненавистных понятия: запреты и смущение. Так что я игнорировал всё разрешённое, но тянулся к запрещённому или запрещаемому и постоянно смущал окружающих. Поначалу довольно скромно. Стоит признать, что в том возрасте смелости мне недоставало. Но, один раз ощутив свою власть над ситуацией и над умом школьной толпы, я приободрился и азартно влился в новую, забавную игру.

Родители последовали совету скучного завуча и записали меня в художественный кружок, в котором я, кстати, так и не прижился. Педагог прямым текстом через два месяца объявила, что талантов у этого ребёнка нет никаких, кроме непоседливости, и попросила больше никогда не приходить и за кисти не браться. Я был рад. Всё равно на занятиях скучал, выслушивая то, что давно прочитал в книгах, и марал бумагу, прикидываясь пятилеткой. Семейный лагерь раскололся надвое, и дебаты о моём будущем не прекращались вплоть до Нового года, а потом сами собой сошли на нет.

Зато моё рвение к творчеству только возросло. До летних каникул в стенах школы появились следующие рисунки: голая геометрическая женщина в мужском туалете на втором этаже; растерзанная лань, составленная из трагично-алых кругов на парте в кабинете биологии; чёрно-белая абстракция, символизирующая тотальную ненависть к школьной столовой, оттого и изображённая на её задней двери; и финальный аккорд разноцветных аляпистых пятен, призванный внести радость от скорого конца учебного года на недавно выбеленной стене школьного торца, выходящего на оживлённую улицу.

Мама кричала чуть ли не до припадков каждый раз, когда раздавался звонок от классного руководителя или администрации. Отец сурово качал головой и угрожающе сжимал кулаки. Приезжали обе бабушки по очереди, чтобы провожать меня от дома до школы и обратно, а потом сторожить под дверью комнаты. А рисунки всё равно появлялись. Я ехидно улыбался на уроках рисования, подмигивая одноклассникам, с нетерпением ждавших новую выходку, – я стал местной звездой. Только вот моя тайная любовь, моя муза – Агата Вилорьевна – становилась строже и уже не проявляла ко мне столь желанного внимания.

Любовь свою к ней я забросил после шестого класса, когда уроки рисования сменились уроками труда. Интересы мужской моей части тоже переменились: теперь я с любопытством поглядывал на ровесниц, рисовал их так, как видел, за что регулярно получал обидные обзывательства и даже пощёчины. Но меня они скорее веселили, чем заставляли злиться. Я знал, что девчонки эти глуповаты и ничего не понимают в настоящем искусстве. Себя-то я считал чуть ли не экспертом: после уроков ходил в читальный зал ближайшей библиотеки, усаживался в дальнем углу и штудировал книги с художественными альбомами, делал наброски и доводил до ума дома всё за тем же столом у окна.

Прогуливать школу вошло в привычку: даже если не я уродовал стены бессмысленными граффити, то подозрение падало на меня; учителя авансом готовы были поставить двойку за поведение, а не за знание. Так что даже не нужно было заморачиваться – самым простым решением сворачивал я в соседние дворы вместо того, чтобы идти на уроки. Сидел в подвалах, пропитанных влажным, плесневым смрадом, марал бумагу, вылезал на свет божий и отправлялся на те занятия, которые считал нужным посещать.

В какой-то момент мы с родителями и школой пришли к консенсусу: если уж я никак не мог вписать себя в систему, то единственным условием, которое следовало выполнять – учиться без долгов и двоек. С этим договором я и добрался до одиннадцатого класса, причём хорошистом. Домашние едва скрывали надежды на «исправление нерадивого сына», но, естественно, ошибались. Я поступил. С блеском сдал вступительные испытания сразу в несколько художественных вузов, даже по названиям двух из них всё ясно: Суриковский институт и Строгановка.

Поступить-то поступил, но учиться не учился. Вольный художник, помните? Педагоги удивлялись, родители не знали, куда бежать и что со мной делать. А я просто забил: ну какой смысл ходить на пары и рисовать стандартные натюрморты, изучать композицию, страдать над светотенью, если я уже всё это знал и мог? Из меня бы там сделали одного из многих, типичного и стандартного художника, который после учёбы подался бы в педагоги или того хуже – взялся ради пропитания клепать фотографические портреты или расписывать стены госучреждений. Нет. Мой путь был другим.

Если рассказывать вам обо всём, что со мной случилось после окончания школы, то выйдет не меньше половины «Войны и мира». Так что изложу основные тезисы: в один из редких дней, когда я всё же появился на учёбе, меня приметила загадочная дама (вы её, конечно, знаете, но называть имя не хотелось бы) и забрала себе. С её помощью и прямой протекцией мне удалось обзавестись полезными знакомствами и познать богемный мир изнутри. Да, тогда я был болен этим словом, сначала потому, что в нём звучал «бог», а после (пришло понимание, что быть подобием бога слишком ответственно, а вовсе не интересно) – из-за погружения в историю.

Моя «меценатка», назовём её, например, Элоизой, не просто вводила меня в общество таких же, как она сама и я, но и многое объясняла (иногда, кстати, по просьбе ректора, эта невероятно эксцентричная женщина сорока лет, проводила лекции по современному искусству, истории и этике). Из накрашенных красной помадой уст французское bohème² звучало соблазнительно, как если бы его произносила прекрасная Венера. И я, загипнотизированный этими звуками и ненавязчивым обещанием урока другого, более низменного, но не менее желанного, учил историю Богемии, изображал на своих картинах цыган и создавал графические иллюстрации к операм Пуччини и Леонкавалло³, вдохновлённый рассказами своей благодетельницы.

О, чего стоили её ночные напевные, полупьяные, вязкие и дымные истории о Монпарнасе – обители художников, поэтов, скульпторов и прочего сброда, не имевшего возможности иногда купить себе кусок хлеба, или об Оганквите в штате Мэн. Она с огнём в глазах вещала о битниках и о стремлении переделать искусство, и о борьбе его за самого себя, за самовыражение. И я, видя перед собой не Элоизу, а ту самую, немного постаревшую, Агату Вилорьевну, внимал каждому слову, сидя подле неё и по-щенячьи уложив голову на колени.

Приучив меня к свободному, практически праздному образу жизни, раскрашенному приступами вдохновения или тотального депрессивного состояния из-за творческого застоя, она продолжала лепить из своего преданного недоучки великого художника. Мои картины продавались за баснословные деньги и украшали дома друзей Элоизы, дома безумно богатые и безвкусные. Это убивало. Я хотел любоваться частичками души художника в галереях, хотел, чтобы обо мне узнал мир. Не такой узкий, как наш. А тот, другой. Но жизнь богемы, как её видела и понимала Элоиза, не могла дать мне желаемого.

Я болел. Постоянно и надрывно. Всё чаще и чаще. Умирал в прокуренной комнате на серых, скомканных простынях. Заливал в себя то ли лекарство, то ли дешёвую выпивку (дорогая не давала нужного эффекта), не получал былого удовольствия от несколько извращённых, но как-то слишком театрально, утех с некогда прекрасной Венерой. Она старела, дурнела, и вместе с ней тускнела моя личная Богемия.

Видя плачевное состояние молодого художника (да-да, так она и объяснила своё решение моим родителям – не очень помню, почему же они встретились), Элоиза взяла билеты на двоих. Мы улетели в Джерси. Оттуда в Аргентину. Провалялись недели две на богом забытом пляже, облазили все окрестные бары и ухнули в пучину старосветских развлечений Европы: красные фонари Амстердама, литры пива под Нюрнбергом, килограммы оливок на Корфу (строго следуя закостенелым и банальным представлениям об этих местах) и бесконечный винный дождь в Париже. О, как я возненавидел путешествия, как бесился оттого, что не увидел настоящей жизни, а словно пробежался по путеводителям или штампованным открыткам.

В общем, всё закончилось в кремовых стенах больницы. Но правильнее бы называть их – домашними.

Не знаю, насколько реально то, что я вам рассказал. Сейчас, когда приходится принимать волшебные таблетки, выписанные врачом, начали появляться воспоминания не только из далёкого детства. Так чем я болен?

Всё тем же: бунтом.

Но лучше таблеток мне помогают люди из библиотеки. Человеческой библиотеки.

– Натан! Вас ждут.

Слышите? Мне пора. Я продолжу своё повествование чуть позже, после того как познакомлюсь с новым библиотечным экземпляром.

Глава 2. Ингольд.

Две недели, как я обитал в Дании, в настоящем Копенгагене, не в книжном, и две недели подряд, по вторникам и четвергам, меня сопровождала эта забавная женщина, Метте. Обычно на ней выношенная серая шерстяная юбка и цветастая трикотажная кофта с претензией на яркость. Она всегда вышагивала передо мной, покачивая внушительными бёдрами, шаги её были беззвучны, поэтому казалось, будто мы оба плыли в зыбком библиотечном мареве. Хотя вовсе не жарко, и не зыбко, а вполне уютно, чисто и пахнет увядшими розами.

В районе шести часов вечера я, следуя правилам, приходил в библиотеку и садился на салатовую банкетку перед окном. Ждал. Расписание «читального зала» строго определено, и опоздания не приветствовались. Слишком шатко происходящее, чтобы им рисковать. Я сидел, смотрел в окно: мимо пробегали люди, очень похожие на Метте, только они не были так добры и внимательны ко мне. Да и сам я их презирал и презираю. Да-да! Как-нибудь потом расскажу почему.

– Вы готовы? – каждый раз я слышал этот вопрос, кивал и… И думал: пусть это будет не монахиня и не старик, которому не с кем поболтать.

В этот раз среди книжных стеллажей на небольшом плотном диванчике серо-коричневого цвета сидел необычного вида парень. Может, моего возраста или помладше. Экземпляр неожиданно любопытный и многообещающий: у меня даже вспотели ладони, пока я рассматривал его издалека.

О! Конечно же, вы спросите, как мы будем разговаривать? Неужели вам неизвестно, что все ненормальные вольные художники владеют датским?

Ладно, шучу. Я вовсе не в Дании, а в России. И Метте зовут Марией, просто Марией, как в том самом древнем сериале, который смотрели все, кажется, даже уличные кошки и собаки. Не судите строго: мне трудновато далось возвращение к родным пенатам и в целительные стены лечебницы. Я сказал возвращение? Забавно.

Так вот, продолжу.

Уперев взгляд в полупрозрачный столик пыльно-серого стекла (здесь много серого, в этой библиотеке), парень почти не моргал. Я сразу обратил внимание на его чудесные пальцы: длинные и узкие, вместе с ладонью напоминающие по форме лист папоротника. Нарисовать их – вышла бы трогательная картина. Но лучше рук были золотистые волосы, подстриженные неаккуратным, рваным каре. Они висели вдоль лица, ловя отблески тускловатой холодной лампы, и согревали бледное лицо таинственным ореолом.

– Натан, – протянул я ему ладонь.

– Ингольд, – отозвался он, пытаясь улыбнуться.

– Какое интересное имя!

– Не менее, чем Натан.

– Я вас оставлю, – вмешалась Метте-Мария, – не забывайте про время.

– Премного благодарен! Вы, как и всегда, невероятно тактичны и вежливы, – я глянул на неё снизу вверх, уже устроившись на втором мини-диванчике, в расслаблении чуть не приняв привычную вальяжную позу хозяина.

– Спасибо. Не забывайте о правилах, – обратилась библиотекарша к Ингольду и покинула наш личный читальный зал.

Начинать разговор впервые, находясь среди книг, будучи «книгой», – сложно. А Ингольд, судя по всему, был новичком. Я не торопил его и бросил рассматривать. В мой первый раз пришлось вникать в суть беседы с самой настоящей монахиней, заодно преодолевая языковой барьер: она говорила на английском с неизвестным мне местным акцентом. История, которую я тогда услышал, достойна быть изложена в романе, непременно в двух частях и с экранизацией. Только вот кто ж её запишет, эту историю? Поэтому у моей Элоизы в спальне висит портрет монахини, поправшей все устои: и жизни обычной, и духовной. Но вы всё равно ничего такого не рассмотрите: чтобы понимать, нужно вникать. Быть мной, думать, как я, или оказаться глубоким и проникновенным ценителем, как Эло.

– Родители назвали меня Натаном потому, что в нашем роду, правда, довольно далеко от современности, были евреи, а они толкуют это имя, как «подаренный Богом». Мать говорит, что вымаливала меня лет десять. Но в эту чушь я не верю. Моли не моли Бога, а он даст тебе то, что считает нужным тогда, когда считает нужным. Ну или не даст вовсе, – я всё же чуть привалился к спинке диванчика и ощутил привычную уверенность. – Мне ближе арамейское толкование. Даритель. Доброта, щедрость…

– Мария сказала, что ты просил «книгу» о преодолении депрессии. У тебя диагноз? – совершенно замечательным, тихим баритоном заговорил Ингольд. О, этот неповторимый, доверительный тон, чуть заискивающий и любопытствующий, совсем не такой, как пятью минутами ранее. Глаза его, отливающие классической бирюзой блондинов, сверкнули и погасли.

– Да, но не такой серьёзный. Собственно, я сейчас в терапии, если так можно сказать. Таблетки принимаю. Но мне хотелось бы узнать об опыте преодоления тёмных состояний.

– Зачем?

– Предупреждён, значит, вооружён. И, к тому же, я знаю, что после исцеления ради устойчивой ремиссии, полезно говорить о прожитом.

– Да? Не слышал.

– Это новые, прогрессивные методы. Зарубежные исследования, – я сделал вид, что не смотрю на него, уловив нотки недоверия и холод. – Если ты здесь, то, видимо, имеешь потребность в разговоре?

– Доктор настаивает на обратной социализации. На фоне проблем я абстрагировался от общества и теперь… Испытываю некоторые трудности.

– Немудрено. Хочешь, я расскажу о себе? Может, тогда и тебе станет проще начать? Или могу задавать наводящие вопросы?

– А ты впервые в библиотеке? – Ингольд осторожно сел глубже в диван и с видимым облегчением установил худой локоть на подлокотник, подперев подбородок кулаком.

– Нет. В этой уже не первый. Бывал и в других странах. В Дании, например. Ты ведь знаешь, откуда эти библиотеки взялись?

– Да, наслышан. От доктора. Хорошая ведь идея – помочь людям понять себя и других.

– И не связать их никакими обязательствами. Сошлись – разошлись, – поддакнул я и улыбнулся. Если бы со мной была Элоиза, то разговорила бы паренька моментально, стоило только томно взглянуть на него из-под густых ресниц (ненастоящих, конечно) и, наклонившись вперёд, осторожно прошептать что-то запрещённое, типа «у вас такой морской взгляд…» или «как бы мне хотелось прикоснуться к золоту ваших волос», ну и на худой конец «мальчик мой, если бы ты только знал, через что мне пришлось пройти, чтобы оказаться здесь, перед тобой» и осторожно рассмеяться.

– Наверное, так, да…

– Нет мне покоя, – запел я, разворачиваясь к Ингольду боком, всем своим видом показывая беспечность и высшую степень доверия к миру. – Поделись историей твоего имени… Пожалуйста.

– Если что – оно настоящее. У меня бабушка – немка. Забавно, да? Наши предки вполне могли быть врагами, а мы сидим тут, о депрессии собираемся говорить. Было ли им дело до ментальных болячек?

– Может, и было.

– А уже не спросить, к сожалению. Вообще, Ингольд – это фамилия. Говорят, в Англии тоже есть, а откуда пошла – спорят. Да и какая разница? Если чьё-то последнее имя стало моим первым.

– Ты говоришь сейчас как плохой переводчик.

– Могу по-английски.

– Не надо. Давай на родном.

– Бабка настояла на этом имени, мол, пусть будет память о предках, раз фамилию дать они мне не смогли.

– Какая трогательная чушь! – рассмеялся я легко и беззаботно. Ингольда хотелось задеть, чтобы он прекратил строить из себя серьёзного и побитого жизнью больного.

– Именно что чушь. А мне с ней пришлось жить…

– Надеюсь, депрессия не из-за этого?

– Она из-за всего. Накапливается. Живёшь, с чем-то миришься, с чем-то борешься. И не замечаешь, как отходы от смирения и борьбы проникают внутрь, загаживая сердце и отравляя душу. Как холестерин на стенках сосудов. Каждый день понемногу. А потом вдруг кровь уже не может свободно циркулировать, у тебя начинаются головные боли, кислородное голодание, сбои в сердечном ритме и одышка, ты медленно умираешь, но не понимаешь – от чего. Ведь жизнь идёт как обычно! И в какой-то момент у тебя не остаётся сил встать с постели. Вернее, они вроде бы есть, но тебе уже и вставать не надо, поэтому воля преспокойно засыпает, а ты остаёшься лежать и созерцать потолок. И даже то, что раньше радовало, что расширяло сосуды и создавало видимость желаемой реальности, – уже не помогает, – Ингольд покраснел и в самом конце своей речи судорожно выдохнул, крепко сцепив руки.

– Кем ты был? Учился, работал?

– Учился. Работал. Я музыкант. Гитарист, если быть точным.

– О! Почти коллега, деятель искусства.

– Музыка – это другое.

– Что?

– Творчество.

– И ты не хочешь поставить даже условный знак равенства между искусством и творчеством?

– Нет. Что рождает искусство? Предметы. А музыка?

Я развёл руками, ожидая ответ Ингольда на его же вопрос. Спорить не входило в мои планы, а вот побуждение его к монологу – вполне. С каждой новой фразой в бирюзовых глазах приливной волной показывалось волнение и гордость за причастность к чему-то особенному. Я бы даже сказал – гордыня. Он полностью осознавал свою уникальность и талант.

– Чувства! Вот что!

– Но искусство, любое, изобразительное, к примеру, – тоже призвано рождать чувства. Сподвигать на размышления. Разве не так?

– Ну нет! В этом твоём изобразительном искусстве что первично? Образ! Его можно увидеть, потрогать. А музыку можно ли увидеть?

– Твоя теория интересна, обдумаю её как-нибудь на досуге. Так что же с болезнью? Наше время ограничено, и мне хотелось бы узнать то, зачем я пришёл.

– Я окончил музыкальное училище. Успешно окончил. С красным дипломом. С друзьями небольшую группу сколотили, выступали на разогреве в барах, подыгрывали девчонкам с вокально-джазового и эстрадного факультетов. Хорошая жизнь была, почти как в мечтах. А потом пришлось двигаться дальше. Родители урезали финансирование почти до нуля, денег стало катастрофически не хватать… Я готовился в Консерваторию поступать, взял подработку официантом – музыканты у нас, оказывается, не в почёте, – Ингольд задумался, рассматривая книги за моей спиной. По глазам его, вмиг помутневшим, я видел, что он не до конца честен со мной, хитрит, всё ещё уходя от прямого ответа даже перед собой. – Провалился. Ребята из группы обиделись, когда узнали, что я собирался идти учиться дальше. Это точно значило бы перекос в сторону консерваторской деятельности, меньше выступлений…

– Выгнали?

– Типа того. А один гитарист кому нужен? Без вышки? Да и сам я не очень хотел распыляться на мелочи. Пытался частными уроками заработать, только мало кто из родителей детей своих мне мог доверить – парню двадцати с копейками лет. На второй год экзамены провалил снова, но была возможность пойти на платное. Обратился к родичам… Они повертели пальцем у виска и предложили, если уж и платить, то за что-нибудь более серьёзное. На том мы и разошлись. Я съехал к старому другу, перебивался кое-как кое-чем… Музыку забросил, затосковал… Кто я без гитары? Никто! Ничего больше и не умею. Всю жизнь официантом не проработать, вершин не достигнуть. Да и не достигатор я. Мне музыка нужна, струны перебирать… Ну и как-то так, понемногу… Затянуло болото.

– Странно.

– Что именно?

– Да всё это. Вроде ж ничего страшного? Мог бы пойти отучиться на любую специальность, а потом и на музыку свою заработать.

– Мог бы. Но это же насилие! Если ты не любишь манную кашу, ты же её не ешь?

– Ем. Если больше жрать нечего.

– И не противно?

– Противно.

– А если каждый день так?

– Терпимо. Главное – выжить.

– Я вот не смог. Блевал этой манкой. Проглотил – и тут же в унитаз.

– Тонкая натура…

– Так мать моя говорила. Рыдала над кроватью, где я валялся полутрупом.

– Она права.

– Мне эта правда, Натан, ничем не помогла.

– А что помогло?

– Лечение.

– И диагноз настоящий?

– Такое ощущение, что я на допросе.

– Ты о депрессии рассказываешь, как по книжке. Ничего не хотел, ничего не мог. Смахивает на ложь.

– Если именно так и было, зачем бы мне врать?

– Мало ли.

Ингольд глянул на меня недоверчиво, но ничего отвечать не стал: собственно, выводы свои я уже сделал. Некоторое время мы провели в молчании, как на вершинах одиноких гор. Вокруг ветер, да бегущие по кругу облака, сквозь которые изредка проглядывает солнце. Мне доводилось видеть музыкантов: Ингольд не был похож ни на кого из них. Слишком правильный и принципиальный, лелеющий собственные страдания и пытающийся занять место, для него не предназначенное. Его можно было бы обозвать инфантильным, но это, скорее видимость. То, что он хотел бы показать окружающим.

– А ты себе на уме, да, Ингольд? – подцепил я рыбину его натуры.

– Что?

– На твоём месте я бы тоже разыграл карту депрессии и невроза, может быть, ещё накинул каких-нибудь сопутствующих расстройств и в итоге получил бы своё. А потом для отвода глаз походил бы на терапию и в человеческую библиотеку поднабраться историй на будущее. Неплохой вариант. Понимаю. Музыка, даже если приносит деньги, не даёт тебе главного – внимания, заботы и не снимает ответственность за жизнь.

– Это обвинение в лицемерии и лжи? – Ингольд хмыкнул и с довольным лицом откинулся на спинку диванчика. Демонёнок.

– Констатация факта.

– Ты не похож на того, кто лечился.

– Это только в фильмах можно сразу узнать, кто из героев болен душевно. В жизни всё гораздо интереснее…

– И какова твоя правда?

– У меня её нет. Она вообще не существует! И, кстати, наше время заканчивается… А прекрасная Мария безжалостно лишает благосклонности того, кто нарушает правила. Знаешь, есть такие удивительные женщины, созданные для того, чтобы поддерживать в мире баланс ненависти через дисциплину. Вот она такая, как адский привратник. И мне бы не хотелось лишиться возможности снова очутиться внутри. А для этого, как ты понимаешь, ворота должны быть открыты.

Ингольд снова не ответил, лишь смерил меня удивлённым и несколько надменным взглядом, оценивая адекватность. Никто! Повторяю – никто! – не готов общаться с психами (умолчу о том, что в психи записывают абсолютно всех, даже тех, у кого вполне себе стандартный нервный тик). Стоит тебе выбиться из опостылевшей серой массы (слава тому, кто придумал это словосочетание), как моментально прилетает клеймо и ставится на самое видное место – пусть все видят – перед ними человек ненормальный, непредсказуемый и опасный. Толпа любит объединяться и скорее сделает это не из любви к кумиру, а из ненависти к отличному от них. С начала времён что казни, что ярмарочные шуты и скоморохи, собирали одинаковое число зевак, искушённых зрителей. Я бы с удовольствием написал картину, где казнят шута, а голодранцы на площади не понимают, нужно смеяться или плакать.

Великолепный сюжет. Моя ладонь сжалась, будто бы уже держала кисть, и я представил, как грунтую холст и подбираю краски: мрачные, серо-жёлтые тона с коричневыми тенями, а на заднем плане – яркое размытое пятно кроваво-красного цвета, поблескивающее серебристыми точечками бубенчиков с идиотской шапки шута.

– Спасибо, – поблагодарил я своё воображение, но кивнул Ингольду.

– Было бы за что. Я ожидал совсем другого разговора.

– А вот не вышло. Тебе попался бракованный собеседник.

– Надеюсь, больше не увидимся, – Ингольд поднялся, расправил плечи и, резко развернувшись, вышел.

– Надежда – удел слабых, – шепнул я себе, как любил делать тогда, когда хотел поставить точку. Если бы у меня хватило сил и желания, я мог бы написать книгу афоризмов, бездарно сотканных из случайно выловленных умных фраз. Думаю, вышел бы бестселлер – мир быстрых разговоров, коротких фильмов, скоростных знакомств и тотального желания быть впереди, быть лучшим – проглотил бы это псевдофилософское и ориентированное на развитие личности фуфло с превеликим удовольствием.

– Натан? – дверной проём загородила Метте-Мария. – Ваш собеседник ушёл, можете последовать его примеру.

– Прошу прощения. Задумался.

– Хорошая беседа сложилась?

– Более чем. Впервые за все мои посещения я вынес реальную пользу.

– Очень рада. Можно попросить вас оставить отзыв?

– Сколько угодно. И, конечно, я вернусь.

– Заходите. Будем рады, – она скупо улыбнулась, оставила меня в холле и спряталась в боковом коридоре, ведущем к кабинетам.

Я остался один и, чтобы не вызывать подозрений, намеренно расслабленным шагом вышел на улицу.

Система работы человеческих библиотек по всему миру предполагает наличие условий для безопасного взаимодействия: друг другу можно не называть настоящие имена (хотя сотрудники обязаны их знать и проверять), каждого предупреждают о возможных рисках раскрытия личных данных типа телефона, места жительства и работы. Но Метте-Мария пошла дальше! Она не позволяет собеседникам одновременно покидать здание – опасается, что общение продолжится вне его стен. Во всяком случае, такие аргументы я слышал от неё. Но не верю. Истинная цель, скорее всего, заключается в том, чтобы не допустить преследования. Репутация места для безопасного и бережного общения, обмена опытом и помощи, – вещь сколь сильная, столь и хрупкая.

Отвлёкся немного.

При всём желании у меня не вышло бы узнать, в какую сторону направился Ингольд, но я свято верил в силу собственного везения, а потому просто пошёл туда, куда вели ноги. Двигало мной вовсе не желание узнать, где живёт «музыкант-себе-на-уме», а необходимость удостовериться в собственной правоте на его счёт. Найти бы я его, и так нашёл. У современной богемы, подобно разным тонким прослойкам общества в прошлом, тоже есть свой «сверхразум» и общая информационная среда, в которой можно отыскать кого угодно, где угодно и за любое время. А если у тебя в кармане не только деньги, но и признаки выгодных связей или намёки на не менее приятные удовольствия, чем от иллюзии власти, то проблемы решаются моментально. Проверено.

Глава 3. Фóртель.

Доверие собственной интуиции, доверие без оглядки и сомнений (которые не появляются в принципе, всё прочее – самообман и больная иллюзия), – одно из моих лучших качеств. А если случалось ошибиться, попасть в яму, двигаясь на полной скорости к цели, намеченной внутренним маяком, то это значило только одно: самосохранение и включение того слоя сознания, о котором никакой логике с интуицией неизвестно. В общем, меня можно считать фаталистом, тем не менее, творящим судьбу своими руками, испачканными краской ещё при рождении.

Хотелось запеть что-то вроде «мокрые улицы, иномарки целуются…» только от одного взгляда на тёмно-серый в каменную крапинку асфальт. Ну или пнуть алюминиевую банку из-под пива, попавшуюся под ноги. Только вот беда: с момента, когда я мог беспрепятственно бросать мусор на тротуары, газоны и другие замечательные места, всё кардинально изменилось, и город стал слишком чистым и правильным. Заодно и медленным. Время ускорилось, а движение пешеходов замедлилось: взгляды утонули в телефонах, а мозги затянулись мелкой ряской, подсаженной инфоцыганами. «Не спешите, и найдётся время на всё» (только не забывайте смотреть наши видосики во всех существующих соцсетях), «живите экологично» (берегите себя и вступайте только в правильные, здоровые отношения, а о природе позаботится кто-нибудь другой, заседающий в гигантском кабинете под вывеской «Экология» и так далеко от реальных проблем, как Европа от Австралии), «не обращайте внимания на других» (а если случайно на них наткнётесь за просмотром очередного мотивационного ролика, так не страшно, – вас заочно простят те, кто уже простил всех своих предков до седьмого колена).

Заметили? Я отвлекаюсь. Это потому, что хожу по улицам без телефона, много глазею по сторонам (художникам это важно) и думаю. Но интуиция при этом управляет моими ногами по своему усмотрению.

Мимо прозвенел трамвай, грохнул вторым вагоном на повороте, хотя не должен был этого делать – новый – и покатился дальше, минуя перекрёсток и обиженные авто перед светофором. Ухватив последние зелёные секунды, я перелетел на противоположную сторону и, заглянув в киоск-мороженое секундным взглядом, совсем как разнузданный пятиклассник, почти вприпрыжку, преодолел две длинные остановки.

Впереди, шагах в двадцати, сиял золотым нимбом непризнанный несчастный музыкант с хитроумным планом в голове, на пробу оказавшимся лишь жалкой попыткой показать себя не тем, кем он являлся на самом деле. Разгоняться я всегда умел получше прочих, поэтому сейчас, используя весь свой жизненный опыт, припустил по следу Ингольда, поблескивающему на сером, безжизненном асфальте.

Наскочив на него сзади, я тут же переместился, чтобы оказаться перед удивлённым лицом и сделать то, чего никто не стал бы ждать: впился в бледные сухие губы жарким, старческим поцелуем. Так прабабушка присасывалась к моей щеке в детстве беззубым ртом. Всего несколько секунд, и резким толчком Ингольд отпихнул смеющегося меня в сторону.

– Псих! – пискнул он и скривился в приступе тошноты. – Блевану щас.

– Ой, да ладно! Поцелуй-то детский!

– Да на фига? – он отвернулся и нервно принялся рыться в карманах.

– Воды? – усмехнулся я.

– Спирта! Обеззаразить.

– А вот это можно. Хочешь?

– Отвали ты! – Ингольд воззрился на меня в приступе безумного отвращения.

– Беги. Нет ничего проще.

– Какого я должен бежать? Не обязан прогибаться под твои выходки.

– Ты спирт будешь, или как?

– Больной, – бросил в сторону уже не ангельского вида музыкант, и двинулся вперёд по маршруту, запланированному ещё при выходе из библиотеки.

– Для тебя это новость? Мы оба с диагнозами, если помнишь.

– Ты нарушил правила! Я вызову полицию.

– И что скажешь? Что тебя пытался изнасиловать псих, но всего-то случайно чмокнул в самые губы? – я едко хохотнул и преградил ему дорогу.

– Что тебе надо?!

– Поболтать с тобой в неформальной обстановке. У меня, знаешь ли, – я подхватил его под руку так, чтобы Ингольд не смог вырваться, и потащил дальше, – есть прекрасная Элоиза, женщина богемная и вхожая в такие круги, о которых ты только можешь мечтать, но не делаешь этого из-за страха. Если ты сыграешь, и музыка мне понравится, то я как-нибудь за поздним завтраком – совсем как у испорченных аристократов, – рассмеялся я тихо, – намекну ей о существовании прекрасного Ингольда с волосами цвета восходных солнечных лучей. А она, понимаешь ли, безумно увлекающаяся натура! Молодость, увы, не вернуть, но её можно продлить, попивая кровь молодых и дерзких или увековечивая собственное имя в успехе талантливых.

– Ты бредишь?

– Ладно, не хочешь воспользоваться моим деловым предложением, тогда просто составь компанию: пока лечился, все друзья разбежались, даже выпить не с кем.

– С таблетками нельзя.

– А я сегодня не принимал. Всё равно уже не надо.

– Отпусти? Я с тобой ни пить, ни каких других дел иметь не хочу.

– Врёшь. Глаза уже загорелись. Кто ж отказывается от столь выгодных предложений? И я не о завтраке с Элоизой… Смотри, – я отпустил его и перебежал вперёд, уперев руки в грудь. Ингольд забавным, мутным взглядом скользнул по моему лицу, видимо, ожидая очередной выходки, но зря. – У меня есть средства, чтобы закатить пусть не грандиозную, но вполне сносную вечеринку для узкого круга. Выпить, покурить, может, с девочками… Поболтать. Врубить музыку, отдохнуть, забыться. А? С меня деньги, с тебя – компания. Только хочу за город. Дача есть?

– Дача есть, но вечеринки не будет.

– Почему?

– С психами не пью.

– А мне кажется, пьёшь. И не только. Иначе давно бы слинял – ничего тебе, мой хороший, не помешало бы, – расплылся я в улыбке и протянул ему ладонь. – По рукам? Куда ехать?

– В сторону Волоколамска.

– Чудесные места! И кого возьмём с собой?

– Людей надёжных. Чтоб если что – могли тебя вырубить.

– О! Я не так опасен, каким могу показаться… Ну! Посмотри? Разве я похож на того, кого придётся вырубать?

Пока я крутился перед ним, поворачиваясь то одним боком, то другим, и строя рожицы, Ингольд стоял мрачный и загадочный. Заправский музыкант! Слеплён по шаблону и намертво к нему прирос. Но вытащить его оттуда стоило: блеск чистых глаз и золотистый нимб сулили фантастическую награду за труды.

Кстати! Вы ведь до сих пор не знаете, как я выгляжу. Может, это не так важно, но для полноты картины (а то вдруг вы ещё не поняли, что Эло подцепила меня не только из-за таланта) нужно пояснить. Каждое утро в зеркальном отражении меня встречает помятое лицо человека чуть за двадцать (не хочу вспоминать о том, что четверть века – это обо мне). Да-да, не нужно говорить, что описывать себя через зеркало – моветон. Мне плевать. И вам должно быть тоже: никто не умывается перед собственной фотографией. Можно, конечно, рассматривать себя в чьих-то глазах, искажённым их формой; любование в начищенный чайник или грязную лужу тоже никто не отменял. О, есть и современные способы типа селфи-камеры в телефоне. Но зеркало ещё долго останется самым лучшим, пусть и ненадёжным инструментом самопознания.

Так вот: от матери мне достались тёмно-русые волосы, цвет которых раздражает и по сей день. Хорошо, что отец наградил густотой и толщиной, иначе выглядеть мне как дворовому псу или дембелю (ни то ни другое не воодушевляет). Я пытался носить хвост и каре, выбривал бока, плёл косы и чего только не делал, пока не оставил длину сантиметров семь и позволил волосам виться и торчать в разные стороны. В личном деле написано: лицо стандартное, овальное, нос острый, глаза посажены ровно, лоб невысокий, губы средней толщины, скулы завышены, по подбородку пробивается щетина, ресницы чёрные, глаза серые, брови тёмно-русые, темнее волос. Телосложение жилистое, рост 182 сантиметра, вес 62 килограмма, шрам от аппендицита, ноги прямые, размер стопы сорок третий, признаков искривления позвоночника нет, кроме небольшой сутулости. Уши небольшие, прижаты к голове.

Как видите – ничего интересного. Так что же нашла во мне Эло и находили другие женщины до неё и после, кстати, тоже?

Знаете, когда я беру в руки краски, то имею в наборе цвета простые и понятные, даже скучные потому, что привычные. Но когда начинаю их смешивать, комбинировать и наносить на холст, то выходит если и не шедевр, то нечто совершенно ничем не напоминающее цветные пятна на палитре. В картинах есть жизнь, есть и свет, и тьма, и дуновение ветра с брызгами морских волн, в них играет холодным утренним светом роса, звучит птичья трель, в них дети рождаются в муках, и в муках же страстных стонут нежные, зефирные дамы; в них уничтожается жизнь на полях сражений и отрицается мир привычный, изображаемый через призму нового, современного взгляда, зачастую плоского или абсолютно изломанного метафоричностью и желанием найти иное выражение самого себя (это я про свои любимые жанры, да и в целом про авангард).

Так не кажется ли вам, что если взять то простое и скучное описание моей внешности из личного дела, да расположить согласно законам природной красоты, то может выйти не просто достойный человеческий экземпляр, а образчик привлекательности, манерности и притягательности. Себя любить и хвалить можно и нужно. Посмотрите в зеркало – найдёте много интересного.

В общем, я заботился о себе, поддерживал форму, одевался дорого и со вкусом, но сообразно месту, куда собирался идти. Холить и лелеять своё тело меня научила Элоиза личным примером, огранила тот природный материал, что я получил от родителей. И всё это, вкупе с абсолютно адекватным восприятием не только достоинств, но и недостатков, делало из меня желанного гостя на любой вечеринке и объект, более всех требующийся в друзья-товарищи. Но Ингольд всё ещё колебался. Музыканты, которых я знал (можно не брать в расчёт классических, хотя среди них тоже встречаются потрясающие кутилы и свободные, как звери Саванны), продающие свой талант в клубах, на дешёвых сборищах по незначительным поводам, и в целом вынужденные выживать за счёт творчества, даже не стали бы раздумывать.

Мы молоды. Молодость обеспечивает нашу привлекательность. Привлекательность приманивает развлечения. Развлечения сулят удовольствия. Удовольствия имеют последствиями удовлетворение. А удовлетворение, в свою очередь, делает из нас личности более зрелые. И в тот момент, когда эта зрелость добирается до командного центра, спрятанного внутри кучерявого мозга, мы становимся ещё более привлекательными и запускаем волчок радостей жизни с пол-оборота, не прикладывая практически никаких усилий. Есть только один маленький нюанс: наличие денег и мотивации. Я мотивирован. И я мог оплатить старт.

– Скучный ты, Ингольд. Пафоса в тебе слишком много, только он как пудра: дунь, и рассыпется. Хочешь, дуну?

– Не боишься, что тебя в библиотеку больше не пустят? Дунет он…

– Если ты не будешь ябедой, то пустят.

– Мне неприятности не нужны.

– О боже! Боже мой… «Учись презирать неприятности, наслаждаться настоящим, не заботиться о будущем и не жалеть о минувшем»⁴, – процитировал я Лермонтова и остался этим доволен.

– Че-е-го? – округлил глаза Ингольд и сделался таким смешным, что смех мой яростно вырвался наружу и не собирался залезать обратно.

– Лермонтов это! Неуч!

– Да пошёл ты! – он обошёл меня, скорчившегося в конвульсиях эйфории веселья.

– Так куда, говоришь, ехать?

– Сказал бы я тебе. Да материться не люблю.

– Грубиян! – я подхватил его под руку, не давая сбежать. Как девятиклассница он ломался, может, даже набивал цену. Но, как любит говорить Элоиза, я, Натан, – лучший из лучших просителей и упрямец, коих свет не видывал. А она, знаете ли, слов на ветер никогда не бросает, да и отличается честностью ото всех прочих лицемеров мира богемного и мира другого, простого, где раньше я беспечно жил.

– Мне кажется, что ты застрял в другом времени. Когда было популярно устраивать попойки на даче?

– Когда я ещё не родился.

– Вот именно!

– Разве вы с друзьями не устраиваете посиделки? Ради развлечения, например.

– Устраиваем. Но чаще ходим в кафе, или просто погулять.

– Ну а банальные шашлыки?

– Тоже можно.

– Так что сейчас тебя останавливает?

– Твоя личность. И бесцельность.

– Цель есть – отвлечься. Повод не нужен. Что до личности… Я не набиваюсь в друзья, просто прошу разово составить компанию. Жизнь будет прожита зря, если ни разу не совершить что-то спонтанное. Ну да ладно. Если уж нет, значит, нет, – отпустив его худой локоть, я махнул рукой в прощальном жесте и улыбнулся, заметив печальный, растерянный взгляд.

– Эй! Погоди! Дай хотя бы ребятам напишу.

– Напиши.

– У меня репетиция, зал обыграть надо к выступлению. Можешь пойти со мной, послушаешь заодно. Хотел вроде? А там решим.

– Верное, очень верное решение, уважаемый Ингольд.

– Можно просто Лёд.

– Почему не Голд?

– Слишком очевидно, – и он, наконец-то, улыбнулся.

– Окей, Льдинка. Сердце твоё я растопил! Надеюсь, не зря.

– И откуда ты такой вылез-то. Странный.

– Оттуда, откуда и ты. Все люди вылезают из одного места.

– Пошляк.

– Не хуже, чем ты матершинник.

– Я ни одного слова матерного ещё не сказал.

– Но подумал!

– Это не в счёт.

– Знаешь, милый мой, не обязательно звучать слову, чтобы изменить реальность. Достаточно возникнуть мысли, и вуаля! Мир уже под неё подстраивается. Так что не хочешь засорять пространство – не думай о мусоре, не превращай мысли в говно.

– Кто ты там?

– Художник.

– Больше похож на доморощенного философа, видел, наверное, как они у подъездов по вечерам собираются, на бутылку скидываются, – ответно съязвил Ингольд, чем расположил меня к себе ещё больше. Рядом с ним какое-то время не будет скучно, а, может, даже интересно. Коль скоро мне тосковать в Москве, прикидываясь послушным исцеляющимся, то хотя бы какое-то развлечение придумать.

Я не буду рассказывать вам, как он играл на репетиции, как пробовал зал с удивительно сосредоточенным лицом и таким потусторонним взглядом, что я весь покрывался мурашками, когда пытался что-то в нём прочитать. А не буду потому, что чуть позже Лёд играл нечто невероятное, тронувшее моё сердце гораздо сильнее, чем репетиционные и заготовленные к концерту вещи. Тогда талант его раскрылся передо мной, словно ларец со сказками, и я уже никогда не смогу забыть ни тот вечер, ни то, что было после.

Глава 4. Лу Сантана.

Я часто упоминаю Копенгаген. Мне нравится этот городок, но возвращаться бы не хотелось. Познакомила меня с ним Элоиза, по-детски влюблённая в его двускатные крыши и сотни крошечных окон в белых рамах. Он и сам такой же крошечный: я бы прошёл его весь от одного конца до другого и даже не успел бы устать. Это вам не Москва с её дикими расстояниями, достойными самых дальних путешествий где-нибудь в сердце Европы. Уже тогда, кажется, год назад, мы с Эло обсуждали необходимость медицинской помощи – сам я не справлялся с подавленным состоянием.

У неё были небольшие дела в Дании, а я, как карманная собачка, отсиживался в гостиничном номере в ожидании хозяйки. Тоскливая, до тошноты унылая погода и слишком геометрически правильные сюжеты за окном, слишком вышколенные служащие, слишком стабильная жизнь, легко читающаяся на лицах прохожих даже с высоты третьего этажа, – убивали меня похуже творческого отчаяния поры позапрошлогоднего кризиса.

Эло… Моя прекрасная спасительница, женщина, которой можно каждое утро писать оды, – всё видела и понимала. По вечерам, возвращаясь из ресторана, где ей приходилось, конечно же, любезничать с представителями творческой элиты Дании, она набирала горячую ванну, полную блестящей пены, бросала на пол большое полотенце и, усевшись на него, поправ все приличия и не боясь испортить кутюрное платье, с вожделением смотрела, как я раздеваюсь. Это была наша любимая игра. Мы менялись ролями: Элоиза превращалась во властного и требовательного зачинщика, а я – в покорного и безвольного исполнителя. Её взгляды обжигали гораздо сильнее воды в ванной, но непременно перекрывались постыдным удовольствием, которое случалось испытывать. Я чувствовал себя глиной для лепки, добровольным рабом, и сознание моё словно отделялось от тела, со стороны наблюдая за плавными движениями, не скрывающими, а обнажающими желания и уже возникшее наслаждение.

О! Я снова отвлёкся. Но невозможно не вспоминать блаженство, укутывающее тело при погружении в маслянистую воду, пахнущую эфирами. Невозможно не думать о тёплых прикосновениях Эло, вселяющих веру в исключительность, – богини не снисходят до посредственностей.

Так вот, в то время, в те глухие две недели, я понемногу умирал. Душою. И Элоиза, видя меня таким, предложила сходить в человеческую библиотеку, которую курировал один из её деловых партнёров. Я мог побыть «разведчиком», не Троянским конём, но лазутчиком. Заодно появилась возможность развлечься.

Этим нехитрым путём и случилось мне оказаться перед лицом невозможно очаровательной, но крайне опустошённой девушки. Здание, где располагалась библиотека, имело непонятное для меня назначение: то ли огромный читальный зал с коворкингом, то ли какое-то другое публичное пространство, в котором можно было тихо сидеть, вести беседы или предаваться унынию, называемому необходимым отдыхом. Обстановка более чем скучная, навевала меланхолию и тоску, и я пытался развлечь себя тем, что в ожидании запрошенного экземпляра для разговора вытаскивал с полок книги, пролистывал и ставил обратно. Знать бы датский! Выходило только рассматривать обложки и догадываться о жанрах, да искать иллюстрации.

Я не надеялся ни на что интересное, изредка поглядывал на сероватые кресла-мешки у самого окна, выглядывающего на промозглую улицу, и не мог представить, как возможно разговаривать на тревожные темы с чужим, незнакомым человеком. В то время меня затягивала социофобия и страх перед знакомствами: достаточно было Эло и нашего узкого круга цыганщины, замаскированной под богему. Начало болезни вообще выглядело как типичная усталость и выгорание. Так что атмосфера этого мрачного датского дня соответствовала моему внутреннему состоянию и дополняла его безликостью библиотеки.

Естественно, персонал общался по-английски, и приходилось нехотя отвечать. Вам перескажу на русском, чтобы изложить суть без искажений, но прошу вас помнить: исходная беседа давалась не так легко, как хотелось бы, с паузами и подбором слов, за время которых мы успевали в подробностях рассмотреть друг друга.

– Ваша собеседница готова к разговору, – прошелестела сигаретным басом низкорослая, широкоплечая девушка в неказистом костюмчике тёмно-фиолетового цвета, представляя мне её.

– Добрый вечер, – этот голос я не мог забыть ещё целый месяц. Моя Эло иногда пела и тогда звучала на пару тонов ниже, чем при беседе, а красавица, что стояла передо мной в коричневом застиранном свитере, не пела. Но говорила. Горячим шоколадом лилась её речь, перемежаясь с крапинками нерастворённых кристалликов сахара.

– Рад знакомству, – я протянул ей ладонь и получил в ответ крепкое, порывистое пожатие.

Мы остались одни и не сговариваясь устроилась в мешках, уперев взгляды в окно. Начался дождь.

– Не хочу, чтобы вы называли мне своё имя, – продолжила она после нескольких минут молчания, наполненных беззвучным стуком капель по стеклу.

– А вы?

– Мы здесь не для знакомства.

– Тогда для чего? – я пытался не смотреть на неё, но в размытом отражении всё равно видел больше, чем стоило.

– Вы знаете, куда пришли?

– Конечно.

– Это не клуб знакомств. Здесь просто общаются.

– В таком случае, – я всмотрелся в отражение и резко повернулся к собеседнице, отыскав серые, мутные глаза. – В таком случае, давайте уже начнём разговаривать.

– Давайте… – она хмыкнула, чуть приподняв уголок бледных губ, едва тронутых блеском. – Не понимаю, таких как вы, людей, что приходят сюда как в зоопарк. В ваших глазах нет искреннего интереса, но мне нужно с кем-то поговорить…

– Интерес рождается в процессе. Вы читали знаменитого русского писателя Булгакова? За точность не ручаюсь, но у него было что-то вроде «не надо недооценивать человеческие глаза»⁵. А наши взгляды только-только начали пересекаться. Так я слушаю, – мне пришлось сменить позу, чтобы показать ей, этой русоволосой хвоинке, и своё пренебрежение, и внимание.

Ловко закинув худую ногу, обтянутую потёртыми чёрными джинсами, на другую, она распустила пучок, тряхнула негустыми, но мягкими волосами, спрятав за ними лицо, и снова собрала их, только теперь – в высокий хвост. Я не мог понять, кого она мне напоминала: позабытую актрису из старых фильмов моей юности, а, может, первую неказистую любовницу? Нет. Эта девушка такой не была. Тонкая кожа небольшого треугольного личика сияла ухоженностью, но к концу дня тускнела, – хорошо знакомый эффект, изученный на Эло. И даже это не скрывало её странной, немного искажённой красоты. Один глаз чуть больше другого, но замечал это, скорее всего только я, и то потому, что художник. Тёмно-серые ресницы, почти етественные брови, изящной полудугой подписывающие эмоции. Она напоминала мне дикую лесную ягоду, ещё не созревшую, но уже привлекательную.

Тогда ещё я не понимал, как работает система библиотек, и думал, что люди приходят поболтать о наболевшем, поделиться опытом. Но на деле оказался для незнакомки отцом-настоятелем, выслушивающим исповедь.

– Я застряла в прошлом, – начала она тихо, мягко скользнув взглядом по мне и с лёгкой печалью улыбнувшись. Ресницы её осторожно опустились, спрятав серый туман, и снова распахнулись. – Мне было пятнадцать, когда мы с родителями эмигрировали. Сначала они откровенно врали. Говорили, что это всего-то на полгода, длительная отцовская командировка. А позже, когда эти ужасные шесть месяцев закончились, меня поставили перед фактом – навсегда. Я не была готова. Не хотела учить новый язык, знакомиться с будущими одноклассниками и ассимилироваться. Дания не была мне интересна, этот странный климат, крошечные, игрушечные города… Жизнь была разрушена до основания. Вы можете себе представить девчонку пятнадцати лет с маленькой грудью, прыщами и стриженную под мальчика? Свободно владеющую из иностранных только английским? – она упёрлась в меня суровым взглядом, и если бы имела хвост, как у гадюки, затрещала бы им.

– Могу.

– Так вот я и была ею: униженной, раздавленной и преданной собственными родителями. Они могли бы отдать меня в школу при посольстве, но не сделали этого, чтобы я быстрее освоилась в чуждой среде. А я не хотела! Все вокруг твердили одно: вырваться из бесперспективной жизни в далёкой стране, едва ли дотягивающей до уровня датского захолустья – счастье! Великая удача, которой нужно пользоваться. Похоже, никто из них не видел этого захолустья и не понимал подростков. Не все взрослые горят желанием покидать родину. И не всем подросткам требуется бунт и исполнение навязанных мечтаний о будущем.

Она говорила и говорила, иногда бессвязно, иногда тихо, выдавала невообразимо музыкальное крещендо, осторожно на каждой фразе добавляя громкости и описывая экспоненту. Я толком не слушал, пропуская незнакомые слова мимо, но ухватывая общую суть. Её английский был великолепным, словно родной, и приходилось ловить себя на желании услышать из нежных уст речь французскую или русскую, хотя, к слову сказать, французский мне никогда не нравился…

За первые пятнадцать минут я узнал о ней слишком много, но и вместе с тем недостаточно для того, чтобы из незнакомца стать близким. В большей степени она описывала события, но никак не собственные ощущения. И чтобы немного изменить угол внимания, сместить акценты тонов, я резко поставил цветовое пятно, словно бы случайно упавшей кисточкой на небрежно брошенную картину.

– Локон!

– Что? – она так и застыла с приоткрытым ртом, потеряв окончание очередной фразы.

– У вас локон выбился из причёски, – улыбнулся я и примирительно добавил, – простите, но не мог не сказать. Он отвлекает меня от ваших слов…

– Ерунда, – распустив волосы, милашка какое-то время молча рассматривала резинку, следом спрятала её в карман и, повернувшись к окну, тяжело вздохнула. – Знаете, я вспоминаю один момент по кругу. Иногда каждый день, иногда раз в неделю. Но ещё не было такого, чтобы этот образ и чувства, возникающие при виде его, покинули меня надолго.

– И что же это? Что-нибудь нехорошее?

– С какой стороны посмотреть. Само воспоминание скорее тёплое, но из-за того, что оно слишком дорого, слишком трогательно, – я не могу назвать его счастливым. Понимаете?

– Отчасти. Наверное, у каждого есть воспоминания с ноткой лёгкой грусти. Вы когда-нибудь видели картину Врубеля «Демон сидящий»?

– Только ненастоящую.

– Это не так важно. Помните его взгляд?

– Смутно.

– Потом поищите. Но я вам скажу вот что… Картина эта выполнена в печальных чёрно-сине-голубых тонах. И Демон, хоть и зовётся так, выглядит почти как человек. Взгляд его совершенно по-людски меланхоличен. Он потерял что-то, может, надежду или любовь, или нечто крайне важное. Смотрит и ждёт, возможно, представляет себе то, что хотел бы видеть. Но поза его спокойна, уверенна. Значит, хоть его душа и растревожена, глубоко опечалена, – сердце продолжает биться. Пограничное состояние… – мои губы дрогнули в сочувствующей улыбке, и я приготовился снова слушать. Но девушка молчала, изредка моргая. Пальцы её сплелись друг с другом, заворожив своим изяществом.

Я уже начал было беспокоиться, что наше время закончится, а услышать о воспоминании так и не удастся. И, словно прочитав эти мысли, милашка продолжила с лёгким вздохом.

– Мы жили в многоквартирном доме, окнами на юго-запад. Моя небольшая комната, единственная изо всей квартиры, смотрела на север. Или куда-то в ту сторону, где никогда не появлялось солнце. Поэтому каждый вечер я садилась на старое кресло с грубой обивкой в гостиной. Кресло стояло перед окном, выходящим на балкон. Лучше всего было там притаиться весной, когда все цвета ещё нежные, только-только омытые талым снегом. Сквозь стёкла на балкон проникали лучи заходящего солнца и делали всё, что там лежало, волшебным. Мне до сих пор кажется, что эти лучи, отражаясь от старых игрушек, коробок с пустыми банками, облезлого велосипеда и папиных лыж, добирались до сердца. И ему становилось тепло. Я вся светилась этим золотом, будто бабочка, усыпанная пыльцой. Я знала – мир, в котором мы живём, – мой, родной, самый настоящий. И суть его раскрывается тогда, когда заходящее солнце ломает границы реальности. Тогда я любила. Себя, родителей, друзей, родных… Любила абсолютно всё. Наполнялась этим чувством, пила его, пока свет не гас. Каждый день…

Голос её потух, растворился в тишине, и остатки поглотили книги. Мне подумалось, что за окном вместо мокрого Копенгагена, она видит старый захламлённый балкон и весеннее солнце и пытается ухватить те ощущения за ускользающие из рук ниточки.

– И вы ни разу не были там, дома? На родине?

– Была.

– Но вернулись сюда. Почему?

– Потому что там уже ничего не осталось. Больше нет дома, только его стены. Нет людей, нет прошлого. Оно видится мне здесь, в Дании, совсем иначе. Я не хочу боли, что приносят пустые коробки, в которых раньше лежали памятные вещи.

– Оставлять прошлое позади – нормально.

– Только если не насильно.

– Ну, погодите. Тогда есть шанс никогда этого не сделать!

– Интересно, вы готовы удалять аппендицит, если он вас не беспокоит? Превентивно?

– Вы утрируете. Да, терять то, что имело значение, – больно. Но зацикливаться на потерях…

– Нормально!

– Ваша фраза: «я застряла в прошлом». Она подразумевает желание оттуда вылезти. Я не прав?

Милашка бросила в меня камень взглядом, поджала губы и обняла себя руками. Спряталась. Слова мои попали точно в цель. И если она сюда пришла поделиться болью, получить сочувствие или совет, то была не готова. Как маленький ребёнок, который хочет сделать что-то сам, но в бесплодных попытках хочет помощи и отрицает её.

– Мой психотерапевт говорит, что мне нужно быть менее категоричной к людям и их суждениям. Поэтому я здесь.

– И поэтому не хотите меня услышать? – я наклонился вперёд и заглянул ей в лицо.

– То, что вы говорите… Режет по свежей ране.

– Она не свежая…

– Да… – милашка опустила взгляд и сжалась, но спустя секунд десять встрепенулась, горделиво зыркнула и добавила уже более жёстко. – Но вы правы. Резать надо по живому, один раз и наверняка. Чтобы уж отболело и никогда больше. Никогда! Не…

– Увы… Должен. Даже обязан вас разочаровать, – я отвернулся к окну и картинно вздохнул. – Старые раны всегда болят к перемене погоды, с возрастом, и никогда… Никогда! Не дают о себе забыть.

Тогда мне казалось, что человеческая библиотека сродни бару, где любой подвыпивший может подсесть на свободное место, дабы излить душу случайному собутыльнику. Кто же мог знать? Спустя всего год с небольшим, эти безликие, тихие места, станут моим пристанищем, отдушиной и гарантом свободы перемещений, а заодно залогом положительной динамики в лечении. Эло свято верит в их пользу, родители настроены скептически, но спорить не решаются – ведь я выхожу на улицу и общаюсь с людьми, почти не пью и не «малюю страсти», закрывшись в комнате или того хуже, – в богемной мастерской.

Но в этот промозглый день, в тоске по печальному взгляду Элоизы, по её горячим ласкам, становящимся всё более и более изощрёнными, я не думал о будущем дальше следующего получаса.

– А вы? Почему вы здесь? – подала голос та, о ком я успел позабыть на несколько секунд, увлечённый соблазнительными картинами воспоминаний о вчерашнем вечере.

– Я? Разве не говорил?

– Может, и было. Уже не помню.

– Знаете… Художники много путешествуют по миру в поисках новых впечатлений и в погоне за вдохновением. Оно скользкое, как морской угорь. Да и опасно. Только поймаешь его за хвост, как эта тварь, изловчившись, цапнет тебя за руку. И вот, ты уже не можешь держать кисть, злишься, негодуешь, швыряешь краски на пол, топчешь идиотские тюбики… Драишь мастерскую до потери сознания… А хвост так и держишь… В общем, – я улыбнулся, пытаясь нащупать её удивлённый взгляд, – занесло меня сюда ветром желания… Как бы сказать верно? Желания остыть. Дождаться, пока краски высохнут, а угорь сдохнет и прекратит кусать.

– Не понимаю вас. То есть, вроде бы понимаю, но…

– Всё это совершенно не имеет значения. Вы же пришли сюда не слушать, а говорить…

– И вы прекрасный слушатель.

– О… Это только сегодня. Но мне так наскучила наша пресная, почти британская беседа, что хочется крикнуть какую-нибудь пошлость.

– Вот уж… – она привстала и пересела на край мешка.

– Стойте-стойте, – я сделал упреждающий знак рукой. – Ничего этого не будет. Шутка неудачная.

– И наше время закончилось. Спасибо, что выслушали.

– Не стоит благодарить. Если бы я смог понять – зачем.

– Что?

– Зачем вы это рассказываете? Ведь я не первый слушатель?

Мы оба поднялись и стояли теперь напротив друг друга, без труда улавливая дух не то соперничества, не то желание уколоть ни за что, ни про что.

– Просто делюсь в надежде быть понятой. Может, кто-нибудь испытывал нечто подобное и у него получилось исцелиться.

– Значит, библиотека – нечто вроде клуба анонимных алкоголиков?

– Слишком пафосно и гадко, но в какой-то степени…

– Жаль, что я не алкоголик. Анонимный.

– Вы хуже.

– Согласен.

На том мы и расстались. Это теперь, наученный опытом и вконец обиженный одиночеством, я пытаюсь преследовать тех, с кем имел неосторожность общаться, а тогда чувство жадности ещё не посетило мою душу, не отравило её и не вгрызлось в мозг. Поэтому милашка упорхнула, или, вернее сказать, сбежала, как жучок из-под занесённой над ним стопы. А я тоскливо выбрался на улицу и побрёл, вынюхивая интересные места, как ищейка.

Если сравнивать с Москвой, то Копенгаген покажется невероятно маленьким. И мне, привыкшему к другим расстояниям, оказалось ничтожно просто добраться до Amager Fælled⁶ пешком. Мало что запомнилось, кроме привычной парковой обстановки. Плутал по дорожкам я долго и, сделав неудачный поворот, вышел к водоёму, название которого подсказала карта – Вагтуссёэн. Надо было бы пойти в другую сторону изначально, но я коротал время и пытался выбить из головы образ библиотечной незнакомки.

Не так давно прекратившийся дождь начался снова, и капли его оставляли аккуратные концентрические следы на мутной воде. Я сел на мокрую скамейку и как загипнотизированный наблюдал за тем, как круги расходились, разрастались, сталкивались, умножались и делились, исчезали и тут же возникали снова. Хаотично, подчиняясь только ритму, заданному небесной твердью, излившейся на этот город слезами.

Перед глазами возникла русоволосая тростинка в старом свитере и джинсах, которые хотелось сорвать и выкинуть подальше. Сжечь. Оставить её беззащитной и смущённой, хотя я был уверен, что она даже не дёрнется, если такое сотворить. Она была бы прекрасна в летящей полупрозрачной юбке или прошловековой ночной рубашке на голое тело, шелковистой, украшенной монограммами. И серые глаза становились бы ярче и глубже, выдавая отражённый лунный свет за собственный.

Я видел, как полупрозрачная она снимала с себя свитер, а потом, передумав на полпути, двигалась к пруду и раз за разом, стоило мне моргнуть, возвращалась на прежнее место. Усилием воли веки мои перестали опускаться, и тогда взору предстало зрелище поистине прекрасное в своём тотальном ужасе безысходности. Худые, бледные ноги несли лёгкое тело в воду, ступали тяжело и медленно, вязли в донном иле, но не останавливались ни на мгновение. Вот уже вода добралась до коленей, дотянулась до бёдер, скрыла растянутую резинку старого свитера, а она всё шла и шла, ведомая явственно считываемой целью. Утонуть.

Когда над поверхностью воды отражалась, двоясь, только её голова, я не выдержал. Моргнул. И за эту долю секунды случилась разительная перемена. Она повернулась лицом к берегу, и в глазах вспыхнул страх. Дикий и необузданный, как если бы на неё нёсся табун лошадей. Неизбежность грядущего пугала её так, будто не она сама приняла решение сделать то, что уже почти сделала. Разметав волосы по воде, лицо её запрокинулось к небу. И я не стал бы смотреть дальше, но не мог отвести взгляда.

Лёгкой рябью потревожилась поверхность, вздохнула и почти затихла, когда незнакомка спряталась в серой мути пруда. Я считал. Ждал, что она вынырнет, позабыв о нереальности видения. Не подорвался спасать, не издал ни звука. Верил в силу желания жить. К тонкой границе двух разнородных сред, упрямо стираемой дождём, вырвались пузыри воздуха, знаменуя конец. Не верилось. Мне думалось, что люди так тихо не тонут. Тело обязано сопротивляться.

Я ждал, что она снова покажется на поверхности, пока не промок насквозь. Убедить себя в выдумке случившегося оказалось гораздо сложнее, чем принять за правду обратное. Тонкие ноги, стрелы дождя, испуганный взгляд, безысходность. Этим она передавала мне собственную суть, кричала свою историю. И ни старый свитер, ни поношенные джинсы – не могли обозначить единственное – сероглазая, туманная незнакомка не просто застряла в прошлом, она себя там утопила.

Под ногами шлёпали лужи. Любимые тёмно-зелёные кеды, памятные подростковым протестом, когда в школу нужно было носить строгие туфли, хлюпали, будто рыдали. Я заблудился. Нарочно, конечно. Как бывало делал в детстве, если не хотел возвращаться домой и быть застуканным за нелепым, стыдным и глупым делом – прогулками под дождём.

Эло вяло потягивала вино из бокала для мартини. В тусклом свете торшера пьянящие капли казались мне мареновыми⁷, словно кто-то разбавил краску и перелил в бутылку. Дождь давно стих, и в номер свободно проникал скромный ветерок через приоткрытое окно, принося частички уличной влажности. Провинившимся пацанёнком я шмыгнул в ванну, сбросив одежду по дороге, и долго молился под душем о том, чтобы взгляд серых глаз, готовых утонуть в себе, оставил меня.

После, пренебрегая установившимися ритуалами, я, минуя прекрасную, подёрнутую алкогольной дымкой Элоизу, удалился в спальню, где достал папку с бумагой. Её я купил специально для этой поездки – серую, плотную, шероховатую – думал, что именно в таких тонах буду делать зарисовки Копенгагена и окрестностей. Но за всё время нашего здесь пребывания, изобразил только одно: чёрное солнце Дании⁸. Много позже я часто вспоминал увиденное. Жуткое, пугающее зрелище, будто говорящее о скором конце света. При этом настолько сюрреалистичное, что и поверить глазам невозможно. В папке покоились несколько набросков в разной стилистике. Чёрный, серый, жёлтый и киноварь. Снова чёрный. Много чёрного, штрихи, точки, треугольники. Рассыпанная мозаика, кусочки обрушившегося небесного панно. Брызги грязи, выплески уродства, ямы и провалы. Птицы. Да. Это ведь были всего лишь птицы, устроившие собой солнечное затмение.

Я отбросил их в сторону, на пол, затолкал под кровать голой ногой. Карандашом рисовать не было никаких душевных сил, так что я отыскал в рюкзаке, забытом под окном, кусочек грязно-голубой пастели. Отвратительно светлый оттенок её раздражал страшно, отчего движения получались резкими, и вместо спокойной глади пруда выходил раздроблённый асфальт. Никогда не страдавший позёрством, я и сейчас был далёк от того, чтобы картинно скомкать бумагу и зашвырнуть куда подальше. Поэтому просто отложил на постель, пересел подальше и попробовал снова. И снова. И ещё раз! Ничего не выходило. Грязь. Детские неудачные потуги.

– Мне нужны холсты! – объявил я всё такой же безразлично пьяной Эло, когда вышел из спальни. Она пригубила кровяную марену⁹, уронив каплю на грудь. Рубином скатилась та в наполовину распахнутый халат, оставив едва заметный розовый шрам. Элоиза переложила ногу на ногу, бессовестно оголившись, и воззрилась на меня. А глаза у неё, надо сказать, – дикие, как у древней женщины, готовой перегрызть глотку обидчику и даже любимому. В порыве страсти.

– Ты не заболел, Натанчик?

Одного взгляда на Эло оказалось достаточно, чтобы объявить капитуляцию: я опустился подле кресла на пол и положил буйную голову свою на её худые колени. Ласковое поглаживание явило собой жест тотальной благосклонности и всепрощения. Наклонившись, она горячими губами коснулась моего уха и аккуратно дотянулась до пояса халата, вытянув его из хлястиков.

– Мы как Геракл и Омфала¹⁰, – шепнул я, ни на что не надеясь. Эло пушисто рассмеялась, обвивая мою шею поясом. Тело отозвалось мурашками и ярким, острым всплеском предвкушения, когда она протянула мягкую ткань и выкинула.

– Только ты не Геракл.

– Но ведь заслуживаю твоих выдумок?

– Конечно, радость моя… Ты напомнил мне о фреске из Помпей, где изображены эти двое. Совершенно извращённый миф, на мой взгляд. Но сам сюжет – очень пикантный и популярный. Но помнишь, мы с тобой рассматривали другую картину?

– Буше? В Пушкинском¹¹?

– О да! – Эло заметно оживилась, и сердце кольнула ревность. Разговоры об искусстве были для неё гораздо более привлекательными, чем я. – Омфала там представлена в лучших традициях времени… Пышнотелая, рыхлая, с бледной, почти белой, но нежной кожей. Разве я похожа на неё?

– Если только внутренней силой… Но какова между ними была страсть!

– Это преувеличение. Она просто играла с ним, компенсировала затраты на покупку.

– Тогда бессмысленно утверждать, что мы и они – непохожи.

– Ты сегодня слишком циничен и груб, Натан… Думаешь, я не смогу тебя наказать?

– Может, я хочу наказания.

– Значит, у нас обоих выдался сложный день… Да? Мой мальчик… Пахнущий красками… – она опустилась на меня, пряча руки на груди под халатом, и я дрогнул, ощутив ликующие нотки амбры и вина, источаемые кожей Эло.

– Мы достанем холсты?

– Завтра.

Эло, в привычной для неё, деловой и безапелляционной манере, с силой женщины, знающей, чего она хочет, повалила меня на печальный бежевый коврик подле кресла. Несложно было догадаться о продолжении.

Я плавился под её телом и боялся, испытывал панический ужас, как и всякий раз, когда был готов пролиться живым, тёплым, вязким. Нет! Только не это. Умоляю! Эти слова звучали и в голове и срывались почти предсмертным стоном с уставших, сведённых губ. Но Эло никогда меня не щадила, и на мои скромные/робкие попытки настоять на желании вообще никогда больше не иметь возможности извергнуть из себя семя человеческое, печально, но твёрдо отвечала одно: когда-нибудь, когда я стану старше, обязательно захочу иметь детей. Только я не хотел ни в тот день, ни теперь, спустя время! Гнетущее чувство стыда, уязвимости, слабости и прорехи, подчиняющей меня женщине, – предательски шло рука об руку с заверениями о будущих желаниях и намёками на благодарность к родителям за то, что создали своё дитя.

Элоиза была искренне нещадной и, в попытках оправдать это звание, мучила рыдающего художника в мятой постели, такой же скомканной, как и мои неудачные наброски, или всё на том же твёрдом, как спина мифической Омфалы, полу; проще говоря, везде, где она того хотела. Но я совру, если скажу, что муки эти были мне омерзительны. Я любил их равно так же, как ненавидел Эло и собственную мать, так же как восхищался, как верил в собственные светлые чувства, кои должны были дремать глубоко внутри.

Обычно я отходил от сладких страданий быстро, но сейчас, наблюдая, как Эло отрешённо продолжала ласкать меня, размазывая остатки нежеланно-желанной страсти по телу, чувствовал тошноту.

– Да когда ты уже прекратишь?! – переполняясь гневом, крикнул я и вскочил. Грудь сотрясалась одышкой, перед глазами скакал тёмный номер.

Элоиза осторожно сползла с постели, всё равно что ядовитая змея, и подобралась к жертве.

– Ты никогда не прикасался ко мне первым, – вкрадчиво начала она, прижимаясь ко мне прохладным голым телом. И со стыдом и злостью я понял, что огонь ещё не угас, что единственный шаг снова обрушит нас в пропасть пошлости. – С самого первого дня я унижаюсь перед тобой, будто вымаливаю крохи… А меж тем, ты – это то, что дала тебе я. Ты – это я.

– Талант даден мне при рождении.

– Тогда какого чёрта ты его не используешь?

– Использую.

– Нет, Натан! Использую его я, зарабатывая тебе на карманные расходы, – зло процедила сквозь сжатые губы Элоиза (готов спорить, такой вы её никогда не видели и не увидите – это зрелище даже не для глаз близких, оно исключительно для меня). – А ты… Ты просто утомился, мой мальчик, – вмиг изменившись, словно догадавшись о моих мыслях, пропела она трогательно и ласково поцеловала в щёку.

– Эло…

К горлу подступил ком, как бывало в детстве, когда родители и школьные учителя ругали незаслуженно, а потом стыдливо заглядывали в лицо, пытаясь снискать прощения. Я сейчас оказался в той же позиции, раздавленный собственной вспыльчивостью и жадностью, направленной против той, кто делала для меня так много. Но об этом – потом.

Тот вечер и неизбежно следующую за ним ночь мы провели в одной постели. Эло спала, а я ждал утра, чтобы отправиться на поиски холстов. Только она всё снова сделала за меня: что требовалось, привезли в номер. И оставшиеся дни в Копенгагене были омрачены бесплодными попытками изобразить глаза не самой красивой, но таинственно притягательной незнакомки, тонущей в чахлом пруду.

К чему я вспомнил то время? Оно отозвалось в памяти благодаря лучам заходящего солнца, пойманного в сети окном движущейся электрички. Ингольд не соврал, когда пообещал собрать компанию для вылазки на дачу. Мне, в общем-то, не так важно было куда ехать и с кем – не в первый раз – а вот остальным я мог показаться подозрительным. Впрочем, наличие средств и общая безбашенность молодости, вкупе с праздным любопытством, – сыграло роль большую, чем всё остальное.

Таким образом, я сидел, рассматривая пассажиров с унылыми лицами, облагороженными золотом уходящего дня, слушал бессвязную болтовню кратковременных спутников, а сам внимательно следил за Ингольдом и собственными мыслями. Поехать с нами согласились его сотоварищи, оказавшиеся гораздо более сговорчивыми: я получил единственный вопрос «откуда деньги?», на что, естественно, ответил правду: «остались от продажи картины». Художника, прилично зарабатывающего на своём творчестве (на уровне с руководящими должностями), да ещё и столь молодого, никто из них никогда не видел до сегодняшнего дня. Так что вотум недоверия перестал мне грозить. И только нарочито серьёзное лицо Льдинки несколько омрачало поездку.

В голове бесконечно мелькали брошенные в квартире Эло невымытые кисти, перепачканные тёмными, грязными красками: в последнее время мне не давались светлые оттенки, я не мог даже передать тусклые лунные лучи. Лу-лу… Всё так же виделось мне лу-у-унным. Трагическим. Горьким. И холодным. И даже Ингольд превратился в Лёд.

Девушка, что сидела напротив, кажется, по имени Дарья, с ухмылкой рассматривала меня безо всякого смущения. В школе я делил парту с такой же задирой и хохотушкой, которая в итоге сторчалась ко дню сегодняшнему, и узнать её я бы не смог при всём желании.

– Натан, – пытаясь перекричать шум тормозящей электрички, обратилась она ко мне. – Что пить-то будем?

– Что ваша душенька потребует, то и будем, – безразлично отозвался я, игнорируя её насмешливый тон.

– И где только Лёд находит таких красавцев, – хохотнула Дарья, чем моментально заслужила каплю моей ненависти и нетерпения.

– Вы не поверите – я сам его нашёл.

– Да ладно тебе, Натан, – пришёл на выручку подруге Ингольд. – Мы случайно познакомились…

– На улице? – горячее масло лилось из меня, как яд из хвоста скорпиона, необъяснимо и нерационально. Как тогда, с Эло…

– В библиотеке! – отыгрался и он. Только никто не воспринял наш диалог серьёзно, разразившись диким смехом.

Я отвернулся к окну, продолжая меланхолично созерцать любимые цвета тонущей тростинки: золото, бронза, расплавленный металл, лава, солнце в объективе телескопа, застывший янтарь и полусгнивший апельсин, отсветы таящегося внутри угля огня… Она – единственная изо всех, не поддалась моему таланту, победила его и попрала все устои, на которых держался я как художник. Я ненавидел её образ всем сердцем, но так желал перенести его на холст, что выдавил из себя и ненависть, и злость, и даже отчаяние, будто прыщ. Только рана, оставшаяся от него, ещё не до конца зажила и напоминала о себе воспалением, зудом и противными прозрачными выделениями. Может, то были слёзы, – кто разберёт.

Шумной толпой человек в пять, или больше, мы выпали из электрички на допотопную станцию. Платформу покрывал старый асфальт с вкраплениями камней, на которые я всегда боялся падать, дабы вместо царапины не увидеть мясо. Окошко будки по продаже билетов было закрыто, а пассажиры торопливо перебирались каждый на свою сторону от железнодорожных путей по настилу. С собой мы везли рюкзаки, забитые выпивкой и пакеты с едой. Но я не удержался и заглянул в единственный работающий магазин за пределами станции (вспомнить бы её название!) – там мне спокойно, безо всяких вопросов и даже не глядя на время, продали три бутылки коньяка, четыре – шампанского, и целый блок сигарет. Всё это я вручил смеющейся Дарье, тем самым поставив в наших взаимоотношениях, продлившихся всего-то сутки, смачную точку.

Тягомотина дорожных разговоров, душный вечерний воздух, насыщенный запахами травы и цветов, прогретых солнцем до самого сердца, бессмысленный смех и выкрики спутников, шелест тяжёлых пакетов и весёлое позвякивание бутылок за спинами, – вот чем наполнились ближайшие полчаса, пока мы добирались до дачи. Я даже немного успел пожалеть, что подбил Ингольда на эту вылазку.

Со мной часто такое случается теперь: я что-то делаю и потом ещё долго не могу понять, зачем? Каковы были мотивы, отчего вдруг захотелось того, а не этого? Что-то расстроилось в голове, и мысли мои рассыпались, потрескались и собирались сами собой в причудливые картинки, названия которым не существовало. Может, когда-нибудь потом, когда наука шагнёт далеко вперёд, когда наши с Эло тела истлеют раз сто, учёный в белом халате найдёт ответы и припишет названия уродливым изображениям, иллюстрирующим мою жизнь. Потом. Но не сейчас.

Дача Льдинки пряталась за невысоким зелёным забором из рифлёного металлического листа и представляла собой, как по учебнику построенный домик в два этажа. Проникнув сквозь резную калитку, мы разбрелись по мощёной дорожке и газону. То тут, то там раскинулись небольшие клумбы, правда, из-за сумеречной темноты я не стал даже пытаться узнать цветы. Из глубины участка чёрными провалами окон смотрел на нас дом, смотрел и ждал.

Ингольд пробежал вперёд, пошумев ключами, отпер дверь и громко щёлкнул выключателями. Тут же первый этаж превратился в приветливого старичка со смеющимися глазами, а под крышей загорелись крошечные желтоватые лампочки. Слишком уютно и по-домашнему мило для нашей компании и того, что затевалось. Но я сам сделал этот выбор.

И если вы думаете, что вечер с ночью прошли, как обычно: весело, пьяно и бессмысленно (но позволительно для молодости), то ошибаетесь. В некоторый момент времени, кажется, уже далеко за полночь, я выбрался на террасу позади дома и сидел, вперясь взглядом в темноту ночи и поглощающий её лесок за забором. В руках тлела сигарета. Из огромной кухни-гостиной, размером с половину дачи, доносилось нестройное пение и глухой стук опускаемых бокалов. А потом всё изменилось. Я расслышал звук подъезжающей машины, металлический лязг открывающейся калитки и следом – бурные приветствия.

– Малышка Лу! – громче всех кричал Ингольд, видимо, отложив гитару.

С интересом я оглянулся и через сетку на двери рассмотрел её – невыносимо тонкую, болезненно знакомую. Тонущую. Тростинку.

Лу.

Но прежде… Прежде я обязан рассказать вам, какой драгоценностью оказался Ингольд.

Глава 5. Реминисценция

¹²

.

Компания, осевшая на заботливо созданной руками родителей Ингольда даче, пестрела разношёрстными людьми, для меня представлявшими интерес смутный, скорее – мимолётный. Дарья оказалась девчонкой простой и понятной – по классике – подрабатывала бариста, а со Льдинкой дружила по школьной памяти. Они вместе провели два последних бессмысленных года за одной партой. Сейчас эта ничем внешне непримечательная его товарка доучивалась в РУДН¹³ на факультете туризма и живо шпарила на нескольких языках, так что после пятой рюмки речь её представляла забавную мешанину из русского, английского, немецкого и китайского.

Шикарно нарезал овощи и пожарил на сковороде-гриль уйму сосисок высоченного роста Гарсон, скрывающий настоящее имя – Гарик. Я долго изучал его атлетическую фигуру и пришёл к выводу, что за ударными, где он провёл репетицию, – ему самое место.

Деловито разливал шампанское по хрустальным, ещё советским бокалам, Серёга-акустик, тоже старинный приятель Ингольда. Парень в целом довольно любопытный, с кудрявыми непослушными волосами, которые он и не стремился обуздать. Ну и для полноты картины мотыльками между нами порхали две сестрички-близняшки, по-рембрандтовски милые и будто бы одухотворённые, а на самом-то деле уже изрядно подвыпившие.

Что я делал в этой компании? Наблюдал. Хотел было попытаться влиться, но оказался слишком не таким, чтобы органично занять место недостающего звена. Ребята все работали, учились, занимались творчеством, а не вели праздно-богемный образ жизни, как я. Им требовалось поставить во главу угла, возвести на пьедестал, превратить в источник дохода свои таланты и навыки. Потому они и казались мне приземлёнными, слишком настоящими и живыми. А душа требовала призрачной эфемерности, недоступности и отличий. Я хотел видеть вокруг себя других людей. Людей, которые уже поставили свои качества на вершину и занимались лишь тем, что каждый божий день подтверждали право там находиться. Если с ними до сих пор не случилось ничего, что смогло хотя бы намекнуть на другую судьбу, значит… Недостойны? Недостаточно талантливы и амбициозны? Или просто неудачливы?

Но я видел – каждый из них по-своему счастлив. Молодость живёт надеждами, мечтами и фантазиями. Они дают пищу для долгой дороги к целям. Моя же дорога оказалась слишком короткой и началась рано. В тот момент, когда мать последней измождающей потугой произвела меня на свет. Кровь, околоплодные воды, испражнения, – вот из чего я вылез, ворвался в мир, явил себя. Закричал! Страшно закричал, требуя вдоха, требуя жизни!

И что теперь? Я сидел на мягком бежевом диване в окружении талантов скорее андеграундных, чем богемных. Пил с людьми талантливыми, но обыкновенными, напоминающими мне родителей. Те тоже не были обделены ни внешними данными, ни умственными способностями, даже выделялись среди прочих, но никогда бы не достигли высот, не смогли бы оставить заметного следа. Не отметила их длань Господня.

В сердце неприятно заныло – совесть ещё не зачахла, напоминая о том, кто я есть и от кого рождён. Плоть от плоти, кровь от крови. Яблоко от яблони! Имел ли я право поносить предков, виня их в обычности? Да разве мог бы я сейчас есть, пить, летать, одеваться, пользоваться благами цивилизации, если бы не миллионы тех самых обыкновенных людей? Но ставить себя чуть выше – огромное искушение. И кто поспорит, что я действительно нахожусь там, куда не каждому суждено попасть?

От себя стало противно. Непривычно грязно и липко. Стакан оказался пуст, и я потянулся к бутылке.

– Заскучал? – подал голос Ингольд, незаметно подобравшись ко мне сзади. Он подозрительно близко навис из-за спины, оперевшись на спинку дивана, и теперь шептал в самое ухо. – Хотел вечеринку, борзый философ.

– Если б знал, что вы такие унылые…

– А тебе что надо? Какой такой феерии?

– Чтоб память отшибло. Чтоб не зудело внутри. Понимаешь?

– Нет.

– Иди тогда.

– Я у себя дома.

– Лёд… А знаешь что?

– А?

– Ты неудачник.

– С чего бы?

– Посмотри, кто тебя окружает? А? Думаешь, они выбьются в люди? Думаешь, смогут доползти до вершины или хотя бы до более или менее приемлемых высот?

– Если захотят…

– Нет! Нет, нет и нет! Если бы могли, то все заметили бы предпосылки. Ничего не будет, Льдинка… И тебя они утащат на дно. Хочешь, скажу, что будет? – я не дождался ответа, а потом продолжил шёпотом, пока никто нас не слышал, в очередной раз занимаясь закусками. – Все они, заставленные нуждой, подыщут себе работу, попробуют ползти по карьерной лестнице. Переженятся, чтобы проще было тянуть ипотеку, нарожают отпрысков… Они никуда не стремятся на самом деле, просто мечтают, чтобы жизнь не казалась такой пресной и бессмысленной. Ты только посмотри! Мы выпили половину запасов, а никто ещё даже никого в постель не утащил. Скромная, тихая жизнь. Даже праведная. Скучная до сведённого желудка. Хлеб и вода! Даже капли вина нет… Если бы я рисовал этот вечер, то вышло бы сплошное серое полотно. Ты слышишь, о чём они говорят? Слышишь? Я не могу ни слова вставить – настолько всё просто и очевидно… В них нет страсти к жизни.

– Обидно звучит, Натан. Не знаю, к чему ты привык, но разгул, пошлость, развязность и дикие вечеринки, – это далеко не о полноценной жизни. И не о страсти. Скорее об отчаянии и внутренней пустоте, которую надо чем-то заполнить.

– Хочешь сказать, что я пуст?

– Вовсе нет. О таком сложно догадаться в первый день знакомства, да и тебе самому лучше знать.

– Но ты ведь так думаешь?

– Единственное, что я думаю – ты странный. Но морду бить тебе не станем, – Ингольд рассмеялся, обогнул диван и плюхнулся рядом со мной. – Эй! Деловые! Подайте-ка гитару!

– Лёд играть собрался? – девчонки-двойняшки разом вздохнули радостно, притащили еды и выпивки, плюхнули всё это богатство на столик. – Гарсончик! Тащи инструмент!

– Почему я-то? – слегка покачиваясь, верзила выбрался из кухонного закутка в обнимку с миской, полной льда.

– Ты лучше всех ориентируешься в доме!

– О боже…

– Сходи, пожалуйста, – улыбнулся ему Ингольд и хлопнул меня по колену. – Ну что, друг, готов услышать настоящую музыку?

– Всегда.

– Ха! Сейчас начнётся! Приготовься, Нат, – хохотнул Серёга-акустик, устраиваясь на подушках, брошенных рядом с диваном. – Лёд прежде чем играть, загоняется по части музыкальной философии. Так что предлагаю выпить! Дабы пережить этот момент с наименьшими потерями…

– А сам-то! Сам! – наигранно злясь, отозвался Ингольд и разлил половину бутылки коньяка по стаканам. – За творчество, за мои волшебные руки и за вас! За лучших слушателей!

Мы дружно потянулись к столу, оттесняемые вернувшимся Гарсоном, но всё же выпили. Взгляды устремились на Льдинку, и я поймал себя на ощущении некоторого трепета, как если бы сам готовился взять кисти и приступить к работе. Руки Ингольда, которые застряли в моей памяти навечно, ловко и бережно поворачивали чёрные гитарные колки¹⁴, а голова склонилась ближе к струнам, чтобы лучше слышать их звучание.

– Настройка – процесс поистине магический, – шепнул он, кажется, специально для меня, ибо все остальные молча кивали. – Я полагаюсь исключительно на свой слух, хотя можно пользоваться разными приспособами. Только так неинтересно. Каждый раз это помогает мне проверить себя – насколько хорошо помнится гармония, насколько чисто восприятие. Спешу предупредить! Алкоголь ни в коем разе не вредит. Настоящий музыкант на такие мелочи даже внимание не обратит, скорее наоборот! Будет использовать их для помощи… Хм, – лицо Ингольда стало забавным, по-детски внимательным, напомнив мне одного из одноклассников, для которого абсолютно всё было удивительным и новым. – А красотка наша даже и не расстроилась особо с прошлого раза.

– Так мы ж недавно приезжали, – вякнула Дарья и затихла, уминая колбасу. Отчего-то она мне теперь виделась вульгарной, и я был бы рад, если б Серёга или Гарсон увели её подальше, в одну из спален, и делали там что угодно, лишь бы до утра больше не лицезреть грубоватое лицо.

– А дело не в этом, – улыбнулся Лёд. – Ну да не суть. Натан!

Я вздрогнул и напрягся, готовый отсесть подальше.

– Isaac Albéniz, Asturias. Или по-русски – Легенда! – объявил он, несколько оглушив меня, и замолк, направив взгляд куда-то вдаль, за пределы гостиной, дачи и, наверное, мира. Так что мне внезапно тоже захотелось посмотреть в ту сторону, и я несколько тяжёлых мгновений пытался бороться с этим чувством. – Лучшим исполнителем был и по сей день остаётся, хоть и давно покинул нас, – Andrés Segovia¹⁵. Легенда! Испанец со строгим взглядом, самоучка! Вырастивший и воспитавший в себе талант, отдавший ему всю жизнь. И, наверное, всю душу. Я сотни раз пересматривал старые видео, наблюдал за руками, за телом, за каждым вдохом, подражал. Учился… Но так и не достиг того уровня умиротворения, с которым мастер играл. Родители привезли из Мадрида пластинку с записями – одну из самых дорогих для меня вещей. И если винил – не вечен, то музыка – не прекратит звучать никогда, покуда есть гитары, есть память и…

– И ты? – добавил я тихо, умиляясь его наивной и лёгкой, как органза, одухотворённости и веры в великую силу таланта, в божественное и возвышенное.

– Музыканты, Натан. Те, кто готов нести музыку в себе…

– Не перебивай, – прошептала одна из двойняшек, подбираясь ко мне. – Дай настроиться.

Она плеснула в стакан свежего коньяка, открытого Серёгой, и вложила в ладонь. Надеялась ли на что-то, или просто была вежлива потому, что пьяна? Или, может, воспитана хорошими родителями? Правильно, традиционно. А теперь сидела здесь, среди такой же благополучной молодёжи, считающей себя если не бунтарями, то теми, кто в состоянии добраться до своих мечтаний. Только среди овец затесался волк, и ему не понадобилась никакая шкура, только лишь молчание и улыбки, да ещё немного денег. Ах! Как же я отвратителен в своей лжи! Конечно же, без протекции Ингольда ничего бы сейчас со мной не происходило интересного. Хоть и вечер этот был до боли уныл.

– Играй же… – шёпотом поторопила Льдинку Дарья. Р-р-р! Жёсткое имя её застряло на зубах песочным скрежетом, и я устремил взгляд на нежно-розовые руки близняшки. Если бы меня привлекал в живописи реализм, я непременно изобразил бы их такими, какие они есть. Но гораздо больше захватывала мысль, рисующая образы сахарной ваты, мягкой, округлой, цвета небес перед восходом. Я уже представил, что могло бы из этого получиться, и какие краски взять, как Ингольд заиграл.

Взглядом он внимательно и несколько отрешённо смотрел на гитарный гриф, согретый его же рукой. Пальцы крепко прижимали струны и менялись местами, согласно только Льду известной схеме. Без нот, без наушника в ухе, безо всего – он играл душой, сливаясь с инструментом, не видя ничего вокруг. И я понимал это не разумом, а сердцем. Оно дрожало точно так же, как струны, которые Ингольд нежно перебирал, будто бы лаская самую любимую женщину во всей Вселенной.

Во мне проснулась зависть: как художник, я никогда не смогу рождать нечто столь же прекрасное. Результат моего творчества отсрочен во времени, и вовсе рискует быть непонятым и уничтоженным. Образы музыки нельзя порвать, сжечь, стереть или закрасить. Если звуки однажды были услышаны, значит, они вечны. А картину достаточно испортить физически, и тогда уже никто, никогда не сможет ею проникнуться. Нельзя увидеть то, чего нет! Музыку же создают и без инструментов.

Боже! Боже мой… Я казался себе ничтожеством, как и в школе, когда беззаветно любил учительницу, когда пытался подняться выше других. Но всегда был кто-то, кому не нужно было подниматься, ибо он уже и так стоял на самой вершине – появившийся на свет с выигрышной картой, с талантом иного порядка. Ему, чтобы подтянуться до перекладины, стоило только поднять руку, мне же – вырасти.

Совершенно зря затеянная вылазка теперь вызывала боль, слёзы обиды, отчаяния и ненависти к собственным спонтанным решениям. Но вместе с тем, я любил Льдинку и его волшебные руки, его музыку и всю музыку мира в нём. Я знал, что нашёл нечто бесценное, то, чего не могла бы мне достать всемогущая Эло.

Звуки затихли, но воздух всё ещё дрожал. Шторы на распахнутых окнах осторожно вздыхали, в пепельнице дымились недокуренные сигареты, на улице суетилась ночная жизнь, далеко-далеко отсюда заливалась лаем собака.

– Сколько раз слушаю, – протянул заворожённо Гарсон, – и каждый раз задаюсь вопросом, как ты это делаешь?…

Ингольд пожал плечами.

– Мастерство, – вздохнула моя близняшка. – Не пропьёшь!

– Да ладно вам, – рассмеялся Лёд, дотянулся до бутылки, хлебнул из горла и совсем уже другим тоном продолжил. – Ну что, пьянчуги? Петь будем?

– Е-е-е-е!

Грохнули стаканы и бутылки, раздался дружный смех, развесёлые споры о выборе песни, а я затянулся туманом. Исчез, испарился, смазался, как отражение на покрытой рябью воде. Эти люди – не для меня. Их песни – чужие. Их голоса – из другого мира. В этот момент я со всей болью и тоской по невозможному понял: мы отличаемся. Я отличаюсь от них, и точно так же Эло вместе со своей богемой отличается от меня. Недостижимо. Чтобы быть другим, нужно таким родиться. На тех, к кому я стремился, кем я хотел быть, – неважно что надеть, неважно где быть, – на их лицах отпечаток инаковости, ибо она – внутри. Она создаёт людей иного толка, внутри у них не просто душа, на ней имеется налёт особенности, подобно золотой патине, проглядывающей сквозь тонкую кожу.

Они источают свет и аромат, недоступный большинству. И точно так же недоступный мне – нельзя получить другую душу, пока ты жив. Но как же я хотел! Сидел и судорожно искал отличия более значимые, чем видел сейчас: не было во мне простоты Гарсона и Серёги; отсутствовала и грубость Дашки; мягкотелость и легковесность близняшек тоже не виделась. Но Ингольд ломал систему! Он стоял выше меня. Вы-ше! И смутным воспоминанием возвращался взгляд Агаты Вилорьевны, чуть снисходительный и даже немного жалостливый. Она видела детей насквозь и знала, что внутри её непоседливого ученика нет и намёка на золото душевное. Хоть и наличествовал талант, амбиции, и на мир я смотрел по-особенному. Только этого слишком мало! Ма-ло!

Схватив со стола пачку сигарет, раздербаненную сотоварищами по алко-вечеру, уже почти трезвый от гадливых мыслей, я выбрался на террасу, оставив дверь открытой. Темнота собралась чёрным пятном в лесу, поглотив часть забора и старые плодовые деревья вдоль него. Сидеть на тёплом ещё дереве ступеней было приятно и необычно – в своей жизни я не так часто бывал на дачах. Пахло свежестью и сыростью близкой дикой природы. Мне бы хотелось верить, что она именно дикая там, за невысоким забором, и готова сожрать любого, кто окажется случайно ли, специально ли, на её территории. Рассеянный свет падал мне на спину, увеличивая тень до гигантских размеров.

Я улыбнулся. Раскурил сигарету и внимательно посмотрел на тающий серый дым. Его сносило в сторону, хотя никакого ветра не чувствовалось. Ребята пели, прерываясь смехом или болтовнёй, всё так же гремели посудой и казались мне фоном для собственной жизни. Как грунт для холста, на котором я собирался изобразить нечто особенное, только никак не мог.

Издалека донёсся подозрительный шум, то ли похожий на шум ветра, то ли на дождь. Слух напрягся, как и я сам. Но совсем скоро наступила ясность: к дому подъехала машина. Мне было её не видно, но я хорошо слышал гуд двигателя и шорох покрышек, даже сквозь нестройное пение. Лязгнула калитка. Кто-то приехал. И, действительно, не прошло минуты, как музыкальная идиллия рухнула с радостными возгласами, среди которых выделялся Ингольд.

– Малышка Лу!

Оглянувшись, как я уже говорил, рассмотрел сквозь сетку свою давнюю библиотечную знакомую. Она стала ещё тоньше, ещё прозрачнее, и мне виделись вокруг неё не друзья-товарищи, а гиблое грязно-серое озеро. Лу – что за странное имя – улыбалась и крепко обнималась с каждым, и я, сжав внутреннюю пружину, ждал, что вот сейчас – сейчас же! – губы её сомкнутся с губами Ингольда. Настолько хорошо они смотрелись рядом. И тут же появился образ, достойный быть запечатлённым моими руками на голом холсте. Нереальность Лу в утончённых, музыкальных объятиях Льдинки.

Даже смешно. До чего я докатился! Искал сюжеты в обыденности, забыл, зачем сюда приехал. И, действительно, зачем?

Пока важные воспоминания о собственных желаниях пытались облечься в форму, чтобы осчастливить меня присутствием и наполнить ночь смыслом, за спиной тягуче-томительно, по-простому, правильно, честно и беззаботно, утекали в прошлое минуты молодости тех, кто даже не пытался об этом думать. Им было весело. Им было нормально. А я, обжигая пальцы очередной невыкуренной сигаретой, чувствовал себя столетним стариком, доживающим последние минуты и отчаянно не желающий терять нить, по которой живая водица достигала сердца.

– Ну, здравствуйте. Спонсор, – раздалось позади. Я ухмыльнулся, но оборачиваться не стал.

– Привет-привет.

– Сразу понятно – человек вежливый и воспитанный, – продолжала ехидничать Лу. Мне вспомнились наши переглядывания в Копенгагенской библиотеке, и губы против воли растянулись в лисьей улыбке.

– Натан, – протянул я ей ладонь развернувшись. Узнает или нет?

– Очень приятно, – с каменным выражением лица она пожала руку и тут же отвела взгляд. – Лу Сантана.

– Ха! – вырвалось у меня.

– Что?

– В чью же честь Сантана?

– А много вариантов?

– Интересных для меня всего лишь два. Начну с того, что ближе к сегодняшнему дню.

– Забавно. Продолжайте, – Лу уселась рядом, на расстоянии вытянутой руки и взглядом пропала в тёмном лесу.

– Есть в этом бренном мире фантастический гитарист Карлос Сантана. У него даже Грэмми имеется. Мне кажется, каждый хоть раз слышал его песни. М… Oh Maria Maria. She reminds me of a west side story. Growing up in Spanish Harlem. She's living the life just like a movie star¹⁶, – напел я знакомый мотив, ожидая произвести впечатление. Но Лу оставалась неподвижной и безразличной. – Нет? Хм… Тогда… Man, it’s a hot one. Like seven inches from the midday sun. Well, I hear you whispering the words that melt everyone. But you stay so cool. My munequita, my Spanish Harlem Mona Lisa. You're my reason for reason. The step in my groove¹⁷. О боже! Она невероятно известна! Карлос играет в шляпе… Очень типичный мексиканец по внешности, правда, уже изрядно постаревший…

– Что-то знакомое, но я не очень увлекаюсь такого рода музыкой.

– И дружите с Ингольдом?

– Одно другому не мешает. А второй вариант?

– Ещё более от вас далёкий. Помните, существовала эпоха итальянского Возрождения?

– Конечно! Как же не помнить, была свидетельницей, – мрачно отозвалась Лу.

– О. Тогда, должно быть, вам известна фамилия Монтанья и прекрасный художник, её носивший. Бартоломео. Монтанья. Пятнадцатый век, между прочим. Нужно видеть, как он изображал Мадонну… Если бывали в Лувре или Берлинской картинной галерее, то наверняка видели. Изображение рук – лучшее, что я когда-либо встречал. Утончённость, изящество… Кхм. В общем-то, он связан с ещё одним созвучным именем… Вижу, вам это не так интересно. Но будьте уверены, знатоки обязательно найдут общее в вашей фамилии, чуть переиначенной, и образами Монтаньи.

– Да мне как-то всё равно. Фамилия-то ненастоящая.

– А имя?

– Не знаю. Я так давно его ношу, что, наверное, оно уже должно быть вписано в паспорт.

Взглянув на Лу, я подумал, как всё изменилось с того дня в Дании: милашка стала мрачнее, прозрачнее и почему-то оказалась здесь, в Москве, да ещё и говорила по-русски так, будто бы родилась и выросла в России. Может, так оно и было. Я тоже стал другим: возьмём во внимание лечение и жизнь, ограниченную родительскими правилами. Но вам я могу не врать – родителям плевать, где я и что делаю, лишь бы не совершал больше ничего страшного. А под «страшным» они имеют в виду совершенно глупое, пусть и не обыденное. Как-нибудь позже расскажу, и вы убедитесь сами.

– Когда вы зашли в дом, я не так представлял себе наше знакомство.

– А как?

– Может, таким же тёплым, вроде приветствий, которые удалось рассмотреть сквозь сетку. Сижу тут, как комар, дымлю вот… И никто не подумал согреть, скрасить вечер.

– Лёд сказал, что вы сегодня только познакомились.

– И? Разве это лишает человека права на…

– На случайные объятия? Не сюда надо было за этим идти.

– Знаю.

– А ваш взгляд странно мне знаком, – Лу наконец-то повернулась, бегло осмотрела мою физиономию и тут же осела взглядом в сигаретном дыму. Увязла в нём и пропала.

– В ночи не только все кошки серы, – хмыкнул я, утопая в бесплотных воспоминаниях, призраками вырастающих перед верандой. – Но и люди.

– Поэтично, – эхом отозвалась малышка.

– Ага! Весь вечер только этим и занимаюсь – складываю нудные, тошнотворно правильные фразы, слушаю, как начинающие интеллигенты поют всякую дрянь и не имею никакого шанса на весёлую ночь.

– У всех разные понятия о веселье.

– И что же, будете меня убеждать, что вам не скучно с этими…

– Не-а. Мы с Ингольдом познакомились в совершенно противоположной обстановке, и я действительно рада, что тот день был исключением. Люди взрослеют, находят своё. На том и стоят.

– И как же вы познакомились?

– Я после долгого отсутствия вернулась в Москву, жила тогда на полном самообеспечении. Свобода! – Лу ухмыльнулась, протянула ко мне ладонь в просьбе поделиться сигаретами. Загорелся приятный огонёк, и губы малышки пыхнули дымом, совсем как маленький вулкан. – Крышесносительная свобода! Дело было в каком-то клубе, название не помню, да и он уже канул в Лету, наверное. Лёд играл, я танцевала в зале. Напилась в хлам и пыталась прорваться в гримёрки… Или как их там? В общем, на задворки. Хотела предложить свою кандидатуру на подтанцовку.

– Наивно.

– Для пьяной девушки? Скорее глупо. Но тогда мне так не казалось. И я прорвалась. Отыскала Ингольда, схватила его гитару, стала наигрывать всякую дворовую белиберду и пританцовывать. Со стороны, наверное, выглядела психичкой в приступе. А он стоял шокированный, тоже неплохо так поддатый. И футболка в руках. Мне так смешно стало от этой ситуации… Вот мы оба и ржали дико, пока не додумались познакомиться. Поехали вместе дальше тусить. С тех пор дружим.

– Ничего особенного.

– Считаешь?

Лу щелчком выкинула окурок и снова упёрлась взглядом в темноту. Что тогда, в Дании, что сейчас – я понимал её и вместе с тем – нет. Кто она? Какова её суть? Если бы удалось разгадать, то вышло бы перенести на холст. И эта неустроенность, отсутствие точных ответов и понятных элементов, тяжким, бередящим душу илом, осаждались на дно. Сердце билось тревожно, предвкушая очередные метания, может, даже бессонные ночи, беспричинную агрессию к самому себе, неизбывную тоску и злость! Злость на руки, что не могли изобразить то, что не в состоянии оказался постигнуть разум. Мне нужна была суть Лу! И я знал, со всей болью последних нескольких лет знал, что эта ночь запустила очередной виток мучений.

– Считаю.

– А вдруг я, правда, отлично танцую?

Я только плечами пожал: разочарование уже заполнило сосуд до предела, и любое колебание грозило пролить его наружу.

– Тебе когда-нибудь втыкали нож в спину?

– Что? – вопрос её несколько меня озадачил, и я уж было приготовился выслушать очередное откровение. В чём, в общем-то, не совсем ошибся.

– Образно. Нож, или стальную хрень. Что-то вроде заводного ключа. Поворачиваешь его, поворачиваешь. Пружинка сжимается, а потом – бах! Руки-ноги начинают двигаться, и ты, как кукла, пытаешься сделать шаг, второй. Так работает танец. Я коплю в себе, коплю энергию, сжимаю пружину, закручивая ключ… И нужно просто прекратить это делать, чтобы процесс пошёл вспять.

– Так прекрати. Не вижу проблемы.

– Экий ты… Простой.

– Ха.

Простой! Если бы она знала, какой я на самом деле не простой, то давно бы уже или обхаживала, или усвистела за сотню километров. Малышка Лу. Глупенькая, наивная озёрная русалка. Или болотница?

– Всё. Пошли!

– Куда?

– Вытаскивать ключ.

– И каким же образом?

– Сейчас увидишь.

Она вскочила и упорхнула через дверь, чуть запутавшись в сетке. Единственное моё развлечение в эту ночь – так что я последовал за ней, пытаясь разбудить в себе энтузиазм. Лу, полностью игнорируя обстановку и людей, уже грозно вопрошала у Гарсона, куда делось вино, которое она привезла. Тонкая рука её тянулась к холодильнику.

– Да в морозилку я бросил твои бутылки, – увещевал верзила, казавшийся рядом с малышкой настоящим Атлантом. – Чтоб остыли побыстрее.

– И где? Там, – она дёрнула дверцу и кивнула вниз, – только еда!

– Лу! – подоспел на помощь Ингольд. – Для вина другая морозилка.

– Сказать было сложно, конечно.

– Да лан тебе, – улыбнулся Гарсон и достал-таки вино. – Прям как в первый раз!

– А вас хрен поймёшь, – огрызнулась Лу.

Белое сухое – выбор балерин и худеющих – но я принял бутылку с благодарностью, большей частью потому, что вино было прохладным. Жажда, как верный спутник отходняка после таблеток, всегда настигала меня ночью. Пьянеть я не хотел, но не отказался бы от таинственного тумана в голове, чтобы тот скрыл тоску и превратил посиделки в танцы у ритуального костра. Хотя спустя минуту выяснилось, что танцы можно устроить и безо всего этого: малышка Лу, нежно пошептавшись с Ингольдом, неожиданно стянула с себя футболку и взобралась на журнальный столик, попутно смахнув с него абсолютно всё.

Я застыл в немом восторге, не донеся бутылку до рта. Безумный взгляд Лу, задорные огоньки в глазах Льдинки, тело, свободное от пут – вот чего не хватало в эту ночь. А дальше случился безудержный и хаотичный танец под такую же музыку. На месте Ингольда, я бы без вопросов взял малышку на подтанцовку: тонкая, хрупкая, струилась она по волнам мелодии, как молоденький ужик сквозь влажные от утренней росы камни. В моё горло лилось вино, а представлялось совсем иное – вкус томных ласк, которые могли бы принадлежать Лу, прикосновения прохладного её, потного тела, солёные капли, срывающиеся с молодой, упругой груди, шаловливо подглядывающей сквозь кружавчики девчачьего лифчика. Нет, я не хотел с ней переспать, а поиграть перед тем, как усадить на мятые простыни посреди пыльной, заброшенной мансарды, освещённой только жалким лунным светом, и писать.

Маренго, таусинный, немного кобальта, капля бирюзы. Серый, чёрный. И лунный туман… Руки подскажут, какие краски взять. Я опять видел перед собой её, малышку Лу, тонущей в озере. И больше всего желал сейчас писать. Сию секунду! Пока сквозь движения проглядывает то самое, настоящее, чего я никак не могу найти ни в ней, ни в ком-то другом.

Как? Как взять это?

Руки дрогнули в желании ощутить тяжесть кисти, и даже вино обрело запах краски. Я выпил. И ещё. А Лу бросила на меня смешливый взгляд, как на глуповатого мальчишку, подсматривающего за старшей сестрой. Она всего лишь развлекалась, старалась не для меня, а для самой себя – чтобы провести время весело. Провоцировала друзей, заводила Ингольда и дразнила меня. Вернее, утирала нос – здесь не было скучно, а присутствующие никакие не интеллигенты, и вовсе не пытались их из себя строить. Этой мой взгляд делал всё вокруг серым и тоскливым, неприглядным, как осеннее утро за день до начала зимы. Это я нёс мрачность и не мог улыбнуться, хотя сам затеял развлечение.

Надо же – а ведь всего несколько часов назад именно я догнал Ингольда, развязно шокировал его поцелуем и выманил за город. Смешно и удивительно.

И знаете, что я вам скажу? Именно тогда в моей голове родился план. Нет-нет, вовсе не коварный. А гениальный. Я будто бы его уже давно придумал, так давно, что успел позабыть. И теперь… Позже! Всё это позже!

Ну а чем закончилась ночь? Я напился до беспамятства. Что творил – помню смутно, и вовсе не собираюсь вспоминать. К Лу не прикоснулся, терпеливо проверял её нервы и присматривал за Ингольдом: их отношения оказались гораздо более близкими, чем оба они утверждали. Важный пункт в моём плане. И отличная стратегия: утром, ещё не протрезвевший, я укатил на такси вместе с малышкой, завладев телефонами всей компании и заручившись увещеваниями в вечной пьяной дружбе.

Глава 6. Ноа.

Если бы вы знали меня достаточно хорошо, то не поверили бы, что я так жутко напился ночью, а утром ещё и добавил, таким образом отключившись в незнакомом месте в неизвестное время. Что есть алкоголь? Яд. Медленный яд для нерешительных самоубийц. Всегда можно передумать и остановить процесс, возобновить его в другое время, когда вдруг станет совсем невмоготу. Но, прошу заметить, яд довольно приятный, даже вкусный, если употреблять его с умом.

Мне же тогда нужно было одно: не самоубиться, а подольше не покидать малышку Лу. Я хотел её исследовать, рассмотреть со всех сторон, разузнать из чего она сделана, такая ледяная, такая неживая. Художники-натуралисты часто ещё и отличные ботаники, например, рассматривают листочки, часами изучают цветки: смотрят, как на них садятся бабочки, как нащупывают нектарники¹⁸ в поисках наисладчайшего удовольствия и быстрыми движениями делают наброски света и тени в своих блокнотах, а после сидят перед этюдниками и пытаются воссоздать увиденное. Но в моих руках не было ни блокнота, ни карандаша, ни даже захудалого кусочка угля, чтобы бегло изобразить Лу. Да ведь изображать ещё было нечего.

Да, можно создать обыкновенный портрет, можно заложить сюжет… Но классика, реальность – вызывали отвращение. Что увидит зритель, кроме хрупкого тела и загадочного взгляда? Что почувствует, кроме жалости, вожделения и удивления? Ни-че-го! Но все эти чувства ничего общего не имеют с малышкой.

Голова, перегруженная идеями и образами, гудела как трансформатор. Но я лежал на чём-то мягком среди ароматов женских цветочных духов и навязчивого стирального порошка, коим пахло постельное бельё, и это несколько скрашивало тяжёлое похмелье. Было ли оно?

Я разлепил глаза и осмотрелся: тошнотворно-розовое одеяло, пушистое, как свежая сахарная вата, белый потолок без люстры. Вместо неё – точечные светильники. Сквозь двойные полупрозрачные шторы пробивался нежный солнечный свет, и комната превращалась в обиталище сказочной феи. Однако атмосферу портили тёмно-малиновые стены с неоднозначными надписями в чёрных рамках. Вообще, вся спальня не напоминала привычные русские интерьеры. Чем-то зарубежным, слизанным из простеньких сериалов, веяло ото всего, кроме этих «картин». И даже комод, выкрашенный в тот же противный, нежный розовый цвет, говорил об одном: здесь живёт ненормальная девчонка-подросток.

Приподнявшись в попытках окончательно проснуться и начать соображать здраво, я сел и принялся читать:

– Истина в вине, – дальше, мелкими буквами, – а здоровье – в воде. Но топиться лучше в белом.

Следующая таинственная фраза:

– Цель оправдывает средства, – и приписка, – если цель – спасение души, то цель оправдывает средства¹⁹.

И ещё одна:

– Жизнь коротка, искусство вечно, – внизу, тем же мелким шрифтом, – жизнь коротка, путь искусств долог, удобный случай скоропреходящ, опыт обманчив, суждение трудно²⁰.

На другой стене фразы были написаны разными языками, и я не успел в них вчитаться, ибо белая комнатная дверь распахнулась, явив моему взору видение, сколь очаровательное, столь и воинственное: на пороге стояла малышка Лу с чёрным полотенчатым тюрбаном на голове, лицо её было спрятано под тканевой маской, а тощее тело хранил в своей утробе махровый тёмно-фиолетовый халат.

– Проснулся? – глянула она на меня холодно.

– Как видишь, – с превеликим удовольствием я потянулся и понял, что раздет. – Эй, а почему я голый?

– У себя и спроси, – хмыкнула Лу и прошла к зеркалу у стены рядом с комодом, которое я по каким-то причинам проигнорировал.

– Не помню ничего.

– Пить надо меньше.

Я наблюдал, как малышка тонкими пальчиками поправляла маску, но лицо её оставалось совершенно безразличным к тому, что она видела в отражении.

– Сам разделся. Бузил тут, что одетым спать не привык, что в уличном негигиенично, и вообще, требовал, чтобы тебя оставили в покое. Дурь и дичь. Так что, принцесса, пришлось уступить место. Ясно? – она повернулась ко мне и исподлобья посмотрела так пристально и строго, что стало смешно.

– Ах это… Ну да. Я не люблю спать в одежде.

– И в гостях?

– Везде. Кстати, а где…

– Вон, пришлось собрать. Ты раскидал своё шмотьё по всей квартире, – она указала на комод. Там, действительно, кое-как валялась моя одежда, а я и внимания не обратил. Такие мелочи…

– Прими мою великодушную благодарность.

– Клоун, – дёрнула плечиками Лу. – Одевайся, я вернусь через пять минут, тогда сообразим, что с тобой делать.

Конечно, я никуда не стал спешить. Да и зачем? Здесь, в этой квартире, можно было найти много всего, что приоткрыло бы завесу тайны. Я даже ухмыльнулся такому типичному сравнению. Первым делом поднявшись с кровати, я распахнул шторы, за которыми пряталась солнечная, утренняя Москва. Район показался смутно знакомым, но вид из окна – обманчивая штука, – подскажет то, что захочет разум. И вот, находясь у самого МКАД, ты можешь думать, что проснулся в шаге от центра. Но меня не провести: Лу жила где-то между Садовым кольцом и ТТК²¹. Хотя эта информация мало что могла дать.

И всё же, вспомнив, что надо одеться, я отвлёкся от созерцания окрестностей и добрался до противного розового комода, где кучей лежали вещи. Эло не стала бы так безобразно сваливать одежду, чтобы потом она оказалась мятой и выглядела только что вытащенной из помойки. Но я сам отдался в руки Лу на эту ночь, так что не стоило и возмущаться. Лениво я натянул трусы и влез в джинсы, даже не собираясь облачаться в футболку. Обойдусь. Такими пафосными утра бывали только, если я ночевал у родителей, но сегодня мне это чувство было не нужно.

В ванной всё ещё шумела вода, так что я имел возможность обследовать комнату, только делать этого не стал: взгляд зацепился за чуть выдвинутый верхний ящик моего принцессного недруга. Из него кокетливо торчал кружавчик ночной рубашки или чего-то подобного, что в огромных количествах таилось у Эло в гардеробной, что я любил непомерно и жадно. Кружавчик белый, на удивление. Осторожно выдвинув ящик, я вытащил шёлковую маечку на тончайших бретелях, невесомую, такую нежную… Уткнувшись в неё носом, вдыхал девичий, цветочный аромат. Везде они, ненавязчивые, сладковатые… Только вот Лу никак не вязалась с легкомысленностью и радостью цветущего фруктового сада.

Что же ещё пряталось в ящике? Не подумайте, у меня нет привычки копаться в чужих вещах, просто так вышло, что тогда мне захотелось ощутить ещё что-нибудь, найти важное, раскрывающее малышку больше, в том самом противоречии, что делает людей притягательными и вызывающими неподдельный, самый настоящий исследовательский интерес. Я вынул крошечные шёлковые шортики в комплект к топу, коротенькую чёрную ночнушку, наткнулся на чужеродные в этой компании ажурные чулки, под которыми покоилась будто бы столетняя, грубая, хлопковая футболка длиной чуть не до колен. И уже было собрался вернуть всё на место, как заметил в углу коробку. Самую простую, какую можно купить в любом хозяйственном магазине для хранения мелочей. Крышка была сдвинута.

Я не подумал оглянуться, не захлопнул стыдливо ящик, но осторожно отложил вещи и заглянул в удивительное нутро коробки: хотелось рассмеяться в голос от идиотской, придурковатой эйфории. Вот уж не ожидал обнаружить склад взрослых игрушек! Даже моя искушённая Эло не пользовалась заменителями тела человеческого, а у малышки хранилась целая коллекция: вибраторы всех мастей и цветов, наручники и хвосты, как из дешёвого порно, масла, гели и прочая дрянь. До самого дна я не стал докапываться, понимая, что там не найду ничего более ценного, чем лишь отдалённо похожий на живой, член. И не один. Вместо этого, едва сдерживая хохот, рвущийся наружу активнее похмельной тошноты, я вывалил богатство Лу на постель.

Вот это и нужно на холст! В розоватых рассветных облаках, невинных, неприкасаемых собрать всю пошлость и развязность грязными разноцветными пятнами, размытыми плевками на девственном поле. И пусть каждый думает что хочет. В меру своей морали, испорченности и этики. Да!

– Ты… – начала от двери Лу и застыла. Взгляд её с меня перекинулся на постель и сделался мрачным. – Это что?

– Случайно нашёл сокровища, – хохотнул я, не в силах сдерживаться.

– Кто разрешил рыться в моих вещах? – по нарастающей давила словами малышка, в один шаг оказавшись рядом.

– Никто, – я пожал плечами и снова улыбнулся. Невозможная, глупая драма. – Прелестную маечку хотел поправить, выскользнувшую наружу.

– Гад!

Тонкая, по-русалочьи водянистая ладошка Лу с размаху оставила отметину на моей щеке. Неожиданно, но очень забавно.

– Прости. Но, может, лучше заменить пластиковые игрушки на живую плоть? Она хотя бы тёплая и податливая, неж-на-я…

– Да что б…

И снова удар, к которому я был готов. Увернувшись, схватил малышку и повалил на кровать, крепко прижав своим телом. Страха в её глазах не было, только удивление и капля обиды. Я держал тонкие запястья и тяжело дышал, предвкушая борьбу. Ощущение чужой кожи, чужого запаха – не Эло – будоражило если и не животное, то немного зверское начало, будило азарт и жажду нового.

– Зачем тебе эти штучки? Порнхаб? Онлифанс? Вебкам?²² – шептал я, поводя носом вдоль шеи Лу, отчего воздух втягивал шумно и жадно, как наркоман.

– Отвали! Не хочу я!

– А разве я тебе что-то предлагал?

– Уйди! – она попыталась меня пихнуть ногой, но силёнок не хватало.

– Дрожащая лань… Так ведь? Мы могли бы неплохо поиграть с тобой, как считаешь?

– Прекрати! Я не хочу! Не хочу! Ты залез в мои личные вещи!

– Если б не залез, оказались бы мы тогда так близко? – чтобы ещё чуть-чуть подразнить её, увериться в том, что все реакции – пустая показуха – я осторожно прикоснулся губами к мягкой коже под ушком.

– Не надо, Натан!

– Вот ты уже и имя моё вспомнила… – я продолжал, Лу сопротивлялась для вида.

– Изнасилование карается по закону!

– А разве я делаю тебе больно? Или подавляю сопротивление?

– Да!

Взгляд её застыл на моих глазах, и в нём мелькнул болотистый огонёк, блуждающий, холодно-лунный. Русалка!

– Да?

Губы наши соприкоснулись на мгновение, прошлись друг по другу взмахом птичьего крыла – игра легализована.

– Не хочу я. Нет, – твёрдо произнесла малышка и вцепилась в меня руками, которые я за секунду до этого отпустил. Но вцепилась не в желании сделать больно, а в стремлении притянуть к себе. Ближе. Ещё ближе.

– Ну, нет так нет, – безразлично бросил я, убегая от прикосновения губ. Резко подхватив неудавшуюся любовницу под спину, я поднял её и поставил прямо перед собой.

– Псих, – выдала Лу, извернулась и легонько цапнула зубками мочку моего многострадального уха.

– Извращенка! – не остался я в долгу.

– Завтрак?

– О! Никогда не откажусь.

– Вперёд!

Она выпихнула меня из комнаты, и я поплёлся по коридору в сторону кухни. Не самая большая, немного вытянутая, с двумя окнами и тёмной мебелью под дуб. Разительное отличие от спальни.

– Держи, – малышка кинула в меня жестяную банку и кивнула на кофемолку. – Вари кофе, если любишь.

– Я бы и чаем обошёлся.

– Вари, говорю. На двоих. Быстрее в себя придёшь и свалишь из моего пристанища.

– Гостеприимная хозяйка!

– Каков гость…

Я повертел в руках банку, открыл и принюхался – аромат не очень яркий, но вполне приличный. Для похмельного утра и такой вариант годился.

– Чего смотришь? Кофемолкой никогда не пользовался? – встряла Лу неожиданно грубо и даже нахально улыбаясь.

– Издеваешься?

– Да.

– У меня дома кофемашина сама всё делает.

– Буржуй?

– Нет. Гораздо приятнее…

– О?..

– Богема, – я сыпанул горсть гладких зёрен в кофемолку, и удивление малышки пропало в шуме. – Сколько ложек?

– На двоих!

– Слушай, давай чай?

– Будешь брыкаться, в два счёта тебя выставлю.

– Малышка Лу? Нет. Ингольд что-то напутал. Ты монстр.

– Очень смешно. Богема.

– Смешно – это твоя розовая комната, – не найдя ничего, кроме небольшой кастрюльки (Лу даже не подумала подсказать), я залил кофе водой и поставил варить, сам облокотившись на рабочий стол рядом с плитой. Малышка же успела нарезать хлеб и смешать в миске творог со сметаной и замороженными ягодами. Спартанский завтрак.

– Она не моя.

– А чья? Вещи-то твои.

– Мои. А комната – нет.

– Ну и? Я жду откровений.

– Да пожалуйста, – Лу со вздохом опустилась на старый деревянный стул, какие я помню ещё по тем временам, когда бабушка и дедушка были живы. Круглая сидушка ненадёжного вида и спинка, упрямо обнимающая гостя. – Это комната сестры моего брата.

– Чего? Разве сестра брата не твоя сестра?

– Нет. Потому что брату она родная, а мне – нет. Да мы и с братом не родственники. Наши родители сошлись, когда нам было уже далеко за восемнадцать. Я одна, а их двое. И где-то далеко, за тёмными морями и глухими лесами, – Лу хмуро рассмеялась, – у нас есть не совсем общая сестрёнка. Но, слава Всевышнему, мы почти не встречаемся и не можем оказывать на неё пагубное влияние.

– Пагубное? Ха. Ещё бы, с таким арсеналом в комоде.

– Если бы только это… – мрачно взглянула на меня малышка. – Кофе бежит.

– Ах ты ж, – я схватил кастрюлю за горячие ручки и с шумом поставил на столешницу, почти бросил. – Горячо!

– Наливай. Может, полегчает.

– По тебе не скажешь, что мучаешься похмельем, – непривычно было возиться на кухне, обычно этим занята Эло, но и она почти ничего серьёзного не готовит. Но дома, там, где живут родители, кухня – место почти святое, место свершения важных разговоров, весёлых празднеств и долгих обиженных вечеров.

– Взаимно.

– Держи, – я протянул ей кружку.

– А живу я с братом, – внезапно продолжила Лу. – Сестра его съехала полгода назад к парню. Комнату отдала донашивать мне. Так что я только картинки повесила, чтоб разбавить…

– Ну… Мне даже понравилось спать в сахарной вате.

– Пошло.

– Кто бы говорил.

– Ага. Ну а ты, Натан. Чем живёшь?

– Ваша ненаглядная Льдинка не говорил? – кофе оказался слишком крепким, и я, оставив чашку на столе, подобрался к окну. Вид почти ничем не отличался от комнатного, только теперь я понял, что день перевалил за полдень. Во всяком случае, солнце стояло слишком высоко и для утра, и для вечера.

– Говорил. Натан – художник. Но кто поверит?

– Ты? Нет? – я не сводил взгляда с улицы. Хотелось убедить малышку в том, что она рулевой и держит вожжи в своих руках.

– И это прямо-таки твоя работа?

– Если так можно сказать.

– Значит, талант?

– Талант.

– И что ты рисуешь? – она подошла и едва ощутимо изобразила что-то на моей голой спине. Мурашки.

– Пишу, – я подождал, пока Лу успокоится и прекратит заниматься ерундой, но ей, похоже, доставляло удовольствие обозначать прикосновения. – Тебе не понравится.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Идиолатрия – книжный термин, который означает «самообожание», «самопоклонение». Слово состоит из двух частей: idos («свой, собственный, личный») и latreia («служение, почитание, культ»).

Вернуться

2

в переводе с французского – цыганщина.

Вернуться

3

обе оперы носят названия «Богема» и написаны в конце девятнадцатого столетия.

Вернуться

4

Цитата из книги Михаила Лермонтова «Странный человек».

Вернуться

5

«Основная ваша ошибка заключается в том, что вы недооцениваете значение человеческих глаз» – верная цитата из книги М. Булгакова «Мастер и Маргарита».

Вернуться

6

парк Амагер Феллед в районе Эрестад.

Вернуться

7

мареновый цвет – ярко-красный. Краску получали из корней марены – кустарникового, полукустарникового или травянистого растения. Марена – слово русское (родственное глаголу «марать»), в Европе же его знают как крапп, отсюда «краповые береты» и «краплёные карты», в Персии – «кумач».

Вернуться

8

«Чёрное солнце» (дат. «Sort sol») – природное явление, при котором в болотистых районах Южной Дании весной и осенью за час до наступления темноты сотни европейских скворцов собираются в огромные стаи, пытаясь уберечься от нападения хищников.

Вернуться

9

Мареновый – ярко-красный цвет. Название цвета происходит от растения марена красильная, из корней которого и добывают красящие вещества.

Вернуться

10

Гермес продал Геракла в рабство Омфале, царице Лидии, дочери/рабыне бога реки Иордана, жене и вдове бога горы Тмола. Омфала заставляла Геракла выполнять считавшуюся женской работу: прясть и ткать, одетым в женское платье. Сама же она появлялась перед ним, облачившись в его львиную шкуру и золотой панцирь, подпоясавшись его мечом и взвалив себе на плечо его дубину. Омфала лишила Геракла атрибутов мужественности, но в итоге подарила ему свободу и стала женой/любовницей.

Вернуться

11

имеется в виду картина французского живописца Франсуа Буше, написанная около 1732-1734 года и хранящаяся в коллекции Государственного музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина в Москве.

Вернуться

12

смутное воспоминание.

Вернуться

13

Российский Университет Дружбы Народов. Находится в Москве.

Вернуться

14

колок – деревянный или металлический стерженек для натяжения при настройке струн музыкальных инструментов.

Вернуться

15

Андре́с Сего́вия То́ррес (21 февраля 1893, Линарес, Андалусия – 3 июня 1987, Мадрид) – испанский гитарист, считающийся отцом современной академической гитары.

Вернуться

16

Мария, Мария

Она напоминает мне «Вестсайдскую историю»

Выросшая в испанском Гарлеме,

Она проживает свою жизнь как кинозвезда

(отрывок из песни «Maria Maria» группы Santana)

Вернуться

17

Горяч любви луч

Ты ярким солнцем жаришь из-за туч.

Да, я слышу шёпот слов, что тронут души,

Сама же – лёд сейчас.

Ты синьорита, испанский образ Моны Лизы

Ты вроде главного сюрприза,

И ты же мой экстаз

(текст песни «Smooth» группы Santana feat. Rob Thomas, перевод Ирина Емец)

Вернуться

18

нектарники – особые железы с нектаром, которые могут располагаться на различных частях цветка (к примеру, у основания тычинок, на вершине завязи, в шпорах и септах, на видоизмененных тычинках и т.д.)

Вернуться

19

авторство приписывают основателю ордена иезуитов Игнатию де Лойола.

Вернуться

20

цитата из Гиппократа, изначально в которой слово, означающее искусство, могло быть переведено равно как ремесло или умение.

Вернуться

21

Третье Транспортное Кольцо. Районы Москвы, ограниченные ТТК, находятся на расстоянии около 5-6 км от Красной площади, то есть, фактически в центре города.

Вернуться

22

Интернет-ресурсы и их клоны заблокированы РКН.

Вернуться