Alara Seth
Последний вздох как человек

Глава 1. Кровь солнца

Песок Тива дрожал от песнопений, и казалось – сама земля затаила дыхание. Звуки неслись над головами, били в каменные колонны, рикошетили от фасадов храмов, превращаясь в гул – как будто сам бог солнца слушал из-за горизонта. Сотни голосов – звонких, хриплых, детских, старческих – сливались в тяжёлый, торжественный хор. Он не звал – он утверждал. Божественное восхождение. Не вера – повеление.

По центральной аллее, выложенной плитами с именами прошлых владык, шёл фараон Ахептар. Шёл медленно, не как человек, но как знак. Его пурпурно-золотое одеяние мерцало, как пламя над песком. На лице – маска сокола, вытянутая, с черными стеклянными глазами, отражающими лишь небо. Руки – подняты в знак благословения, но под тканью скрывалась костлявая, почти прозрачная кожа.

Позади – вереница: жрецы в белых одеждах с золотыми краями, несущие курильницы и свитки; рабы с корзинами цветов, винограда, живых голубей; воины, замершие с копьями, в чёрных набедренниках и с выбритыми головами; даже дети – обнажённые, намазанные миррой, с ускх на шее. Каждый – не человек, а штрих к величию. Каждый нес дар. Каждый кланялся, даже если не понимал зачем.

В этом шествии не было радости. Только порядок. Только страх, из поколения в поколение выученный наизусть.

У входа в храм Ра стены были усыпаны цветами и кровью. Белые лепестки лотосов прилипали к пятнам жертвенной крови, подсохшей в щелях камня. Там, где ступали босые ноги жриц, ещё час назад резали горло быкам – священным, чистым, напуганным. Запах благовоний лишь маскировал смрад, но не скрывал его. Всё было тщательно выверено – красота поверх ужаса, золото поверх боли.

Сегодня – день божественного подтверждения. День, когда земное воплощение бога Гора, сын Ра, глаз Осириса, вновь восходит к трону, чтобы мир не рухнул. Так было написано на внешних колоннах храма. Так учили храмы, поколение за поколением, с детства вбивая в головы: трон – это не человек, трон – это бог. А тот, кто против, бросает вызов небесам.

Народ верил. Он всегда верит. Особенно когда за неверие карают.

Но не Тияна.

Она шла позади отца, откуда открывался весь вид на площадку перед храмом, и не опускала глаз. Цветы под её ногами были свежи, но она не смотрела на них. Кровь – тёмная, ещё влажная – стекала в канавки жертвенных углублений. И она знала, что даже если смыть её водой, запах останется. Как остаётся ложь – в трещинах мрамора, в словах, сказанных не сердцем, а приказом.

Нет, она не верила. Никогда не верила. Даже тогда, когда учителя вбивали в её руку линию рода – от солнца к телу, от тела к трону.

Закончив путь, она встала позади трона – чуть сбоку, на полшага позади, как того требовал ритуал – в тонком, почти прозрачном белом одеянии, расшитом мелкими золотыми бусинами. На солнце они поблёскивали, будто на ней был не наряд, а дождь из света. Волосы были заплетены в традиционную прядь царевен, украшенную лентами, что символизировали покорность. Символизировали – но не отражали суть.

Тияна молчала. Лицо – безупречно гладкое, сдержанное, чуждое всякого выражения. Она умела это с детства – держать лицо. В храме, во дворце, даже перед телами казнённых – с тем же выражением, которое сейчас смотрело сквозь тысячи лиц внизу.

Но руки выдавали. Тонкие пальцы сжимали ткань, шов, воздух – едва заметно, но с каждой новой строкой песнопения сильнее. Толпа гудела: "Сын солнца. Глаз Ра. Наследник Осириса." И каждый голос, сливавшийся в этот стройный, священный хор, будто остриём проходил по её вискам.

Ложь. Громкая, благословлённая ложь.

Она знала, кто он. Ахептар. Её отец. И кем бы он ни называл себя перед толпой, перед Ра, перед ветром – она помнила его настоящую суть. И от этого сердце билось так громко, что она на секунду испугалась, не слышно ли.

– Ты снова не кланялась, – прошипела Сетемет, приблизившись вплотную. От её дыхания веяло ладаном и тенью саркофага. Голос старой жрицы был низким и вкрадчивым, как шелест чешуи по камню. – Народ видит всё.

– И пусть, – отозвалась Тияна, не повернув головы. Губы её едва шевельнулись. – Я дочь фараона, не его тень.

Она не сдвинулась с места, будто в ней самой уже не осталось страха – только выученная сдержанность и стальное презрение. Сотни глаз внизу могли видеть только её силуэт – и, быть может, подумать, что она, как и все, преклоняется. Но Сетемет знала правду. И эта правда забавляла её.

– Ты станешь больше, чем тенью, – прошептала жрица, усмехаясь так, будто ведала чужую судьбу. – Знаки приближаются. Старое умирает. Новое требует жертвы.

Её голос затих, но висел в воздухе, как зловещий шепот древнего заклинания.

Тияна повернула голову, едва заметно, – не полностью, а лишь настолько, чтобы краем глаза уловить выражение лица Сетемет. Хотела было задать вопрос, срывающий покой: что ты несёшь, старая змея? Какие знаки? Чья жертва? Но не успела.

Фараон Ахептар воздел руки к небу – резко, театрально, как привык. Ладони, украшенные золотыми наперстнями, вспыхнули в солнечном свете, и будто по команде хор оборвался. Наступила мёртвая тишина, натянутая, как струна. Даже ветер прекратил своё завывание между колоннами храма.

– Я, Гор во плоти, глазу Ра принадлежу! – прокатился над площадью его голос, гулкий, поставленный, раздутый эхо стен и слепой верой толпы. – Пусть будет так на века!

Толпа рухнула, как волна – единым, натренированным жестом, слаженным, как дыхание зверя. Колени царапали каменные плиты, лбы склонялись к пыльной земле. Воздух наполнился шорохом тканей, глухим гулом трепещущих голосов. Все – от жрецов до младенцев – припали ниц, как того требовал ритуал, как того ждал он – «Гор во плоти».

И только одна фигура не изменила вертикали.

Тияна.

Одна, недвижимая, как статуя, высеченная не из камня – из упрямства. Её белое одеяние, обсыпанное золотыми бусинами, ловило солнечные блики, будто нарочно выставляя её напоказ. Взгляд был прямой, спокойный. Спина – прямая, как копьё. Ни тени дрожи, ни намёка на раскаяние. Она не просто стояла. Она бросала вызов.

Глава 2. Бог среди людей

В вышине, где воздух был прозрачнее стекла и не ведал времени, он парил – вне движения, вне дыхания, вне самой сути жизни. Здесь не существовало горизонта. Лишь безмерная синева, слишком глубокая, чтобы быть небом, слишком тихая, чтобы быть живой. В этой тишине он стоял – не на облаках, а над ними, будто сама твердь небес стала подножием. Ни ветра, ни птиц, ни света, что меняется. Только он – и тень мира внизу.

Он не нуждался в крыльях. Не был создан, чтобы летать – чтобы смотреть. Смотреть, не моргая. Смотреть в суть. Его золотые глаза, налитые светом, не отражали – прожигали. Он смотрел вниз – туда, где пульсировала земля, названная Египтом.

Гор – не идол из камня, не высеченный лик на стене храма, не бронзовая статуэтка, облепленная благовониями и монетами. Он был не тем, кому поклоняются по инерции. Не символом, не маской, не догмой. Он был – живым. Настоящим. Иным.

В его облике не было ни торжественной неподвижности икон, ни блеска золотых ритуалов. Плоть – совершенная и нестареющая. Разум – ясный, как вода до первых звёзд. Воля – нерушимая, как само небо, что лежало у его ног. Его присутствие не нуждалось в утверждении. Оно просто было – необратимо.

Волосы – цвета небесного света, ни белые, ни серебряные, а скорее сияющие, как рассвет до восхода – плавно струились по плечам, колыхаясь будто от дыхания мира. Хотя здесь, над тишиной, не было ветра. Глаза – золото солнца, не яркое, а глубокое – не просто светились, а пылали изнутри, отражая не образы, а правду.

Он смотрел вниз – и в его взгляде горело не сострадание. Не гнев. Истина.

Египет.

Когда-то – земля ритмов и восходов. Плодородная долина, где имя бога было не формулой, а дыханием. Сейчас – осквернённая плоть, под слоем каменных плит и алебастровых масок прячущая гниение.

Слёзы впитаны в песок. Кровь – в известняк стен. Всё сверкает – и всё мертво. Храмы, отливающие золотом, пахнут ладаном и страхом. Жрецы твердят о вечности, об обмене дарами, – и тут же протягивают руки за медью. Их благословения – товар. Их слова – пустота. Их боги – мёртвые.

Народ молится. Не потому, что верит. Потому что боится. Потому что иначе – смерть, или изгнание. Или просто одиночество среди толпы, что опускается на колени перед тенью.

И в этом мраке ложь стала священной. Истина – затоптана, утоплена в благовоньях, забетонирована золотыми плитами, вырезана из памяти. Египет – сверкающий мавзолей веры.

Он видел фараона.

Тот восседал на троне, возвышаясь над жрецами и воинами, как истукан, которому позволили дышать. На лице – соколиная маска, выглаженная до сияния, с прорезями, за которыми таилась человеческая плоть. Под перьями золота – страх, под пурпурными накидками – плоть, давно забывшая, что такое честь.

Трон, украшенный символами солнца и иероглифами могущества, был построен на останках. Кости скрывались под мрамором, но Гор их видел. Слишком хорошо. Голоса тех, кто был принесён в жертву, не стихли – просто превратились в ступени для чужой власти.

– Я, Гор во плоти, глазу Ра принадлежу! – гремел фараон, воздевая руки к небу.

Толпа падала ниц. Жрецы кричали. Барабаны били.

А Гор смотрел – молча.

И в этом молчании было больше суда, чем во всех приговорах смертных.

– Моё воплощение? – тихо повторил он. Голос не дрожал, но в нём было что-то тяжёлое. Как пепел после сгоревшего храма.

Он посмотрел вниз. На этот город – сверкающий, расчерченный, облепленный храмами, как паразитами. На толпу, что в экстазе скандировала имя лжеца. На жрецов, размахивающих кадилами с таким же рвением, с каким они продавали прощение. На маску – точную копию его символа – надетую на лицо человека, что дрожал под весом собственной лжи.

– Значит, теперь вот так выглядит моё лицо? – медленно, почти вяло. – Позолота, карнавал, кровь на ладонях.

Он прошёлся взглядом по колоннам, по рельефам, где его изображали с распростёртыми крыльями, карающим и защищающим.

– Они сделали из меня витрину. Иконку. Назвали отцом мерзости. Надел имя, как маску. И заставили танцевать на их празднике.

Золотые глаза сузились.

– Я видел, как во имя меня убивали младенцев. Как сжигали деревни. Как молились не сердцем, а из страха. Тысячи лет. Я молчал. Терпел. Ждал, что поймут. Что проснутся.

Он сделал шаг – и небо под ним дрогнуло.

– Но проснулся я.

Пауза.

– Не ты мне принадлежишь. Не ты – плоть моя. Ты – грязная копия, написанная с чужого рассказа.

Голос стал тише, почти ласковый, но в этом было что-то ломающее.

– Мой образ ты взял, но смысл потерял. Я не о венцах. Я – о правде. А ты превратил правду в товар.

Он выдохнул, будто отпуская.

– Довольно.

Он знал, будет боль – не метафорическая, не возвышенная, а та, что разрывает ткани судеб и вонзается в плоть времени.

Он знал, что имя его – стерлось. Слишком много поколений прошло, в которых он стал сказкой, потом символом, потом товаром. Его имя не шепчут в страхе, не зовут в молитвах – им торгуют.

Но истина – не нуждается в том, чтобы её помнили.

Она – как гнев пустыни. Она возвращается. Молчаливая. Неумолимая.

Он сделал шаг вперёд – и облака под его ногами дрогнули, будто узнали хозяина. Их волокна, белые и хрупкие, разошлись, открывая горизонт, как тронный зал перед богом.

Сандалии коснулись воздуха – не падением, не полётом. Он шёл, как по плитам храма. Как по праву.

Он не вел за собой легионов. Не размахивал молнией.

Он нёс не кару.

Он нёс себя.

– Пора, – сказал он. Не к кому-то. Ко всему. К земле. К небу. К лжи, что слишком долго не встречала сопротивления.

И он спустился.

Глава 3. Падение небес

День начался с тишины – зловещей, чуждой Египту, будто сама земля затаила дыхание. Не шелестели пальмы у берегов священного Нила, не пели птицы в рощах, не доносились ни детский смех, ни лай упрямых псов, ни даже выкрики погонщиков, что обычно будили улочки с первыми лучами. Тишина тянулась над землёй, как натянутая струна – холодная, колючая, угрожающая. Воздух был тяжёлым, будто насквозь пропитан чем-то невидимым, и даже солнце – вечно всевидящее, торжествующее – взошло неохотно, сквозь мутную дымку, рассыпая не золото, а серо-жёлтые тени.

На западе, над горизонтом, небо будто потрескалось – свет мерцал рваными полосами, как трещины на древнем фресковом своде. Никто не знал почему, но жрецы отложили утренние песнопения. Даже храмы – неутомимые, гулкие, властные – молчали.

Нечто приближалось. Не караван. Не буря. Не враг.

Что-то иное.

Затем небосвод потемнел. Не привычным вечерним способом – не медленным выцветанием цвета, не угасанием жара. Нет. Это было внезапно, резко, как если бы сама ткань неба порвалась и выпустила наружу нечто древнее. Пронзительный гул пробежал по костям. А потом – она. Полоса. Огненная, сверкающая, хищно пронзающая небеса, как раскалённое лезвие, вспарывающее живот мира.

Над столицей застыло дыхание.

Люди падали ниц – не из благоговения, из ужаса. Кто-то закричал. Кто-то закрыл глаза и не открыл вновь. Старики – те, что пережили три династии и хоронили внуков – плакали навзрыд. Женщины жались к детям, мужчины молча опускали лица в пыль. Даже те, кто не верил в богов, знали: обычные дни не выглядят так.

Солнце исчезло. Его пожрал чёрный диск – ровный, без изъянов, как глаз, глядящий вглубь тебя. Холод пробежал по каменным плитам улиц, будто кто-то содрал с мира его тёплую шкуру.

В храме Ра началась паника.

Жрецы били в бронзовые гонги – резкие, отчаянные звуки отдавались мертвецким эхом в пустоте колоннад. Кто-то кричал молитвы, кто-то бросался на колени, кто-то истерично пытался окропить алтари вином, маслом, кровью – всем, что было под рукой. Но слова – привычные, отрепетированные, веками заученные – тонули. Гасли. Как пепел в воде.

И тогда появился свет.

Не солнечный. Не отражённый. Не знакомый.

Он был иной – резкий, плотный, как будто кто-то вскрыл небо и пролил сквозь щель сияние, которому не место на этой земле. Не золотой – слишком живой. Не белый – слишком глубокий. Он не согревал. Он судил.

Во дворце ахнул страж.

Он стоял у входа, как учили – выпрямившись, с копьём в руке и сталью в взгляде. Но даже он, прошедший войну с северными кланами, не смог выдавить ни звука, когда увидел, что идёт к нему. Тело его инстинктивно отступило на шаг. Второй страж – тот, что у колонны – выронил факел. Пламя погасло мгновенно, как будто испугалось.

Фигура вошла без звука.

Свет шёл за ней, как шлейф. Он не падал на пол – он пронизывал мрамор, пропитывал воздух. Стены зала будто сжались, колонны дрогнули под куполом. Всё внутри замерло, как перед ударом бича.

Он шагал прямо.

Песок с его сандалий осыпался на мозаичный пол. Белые волосы – длинные, как у старого жреца, но живые, будто ткань света, – спускались до плеч. Глаза… Нет, то были не глаза. Это было расплавленное золото, застывшее в момент гнева. Не человек смотрел на трон – явление.

На лбу – анх. Но не как украшение. Не как безделушка, продающаяся в лавках возле храмов. Он не сверкал – он пульсировал, как живая печать, выжженная воплоти. Символ не веры, не принадлежности, а власти. Такой, которая не нуждается в доказательствах. Такой, перед которой не спрашивают "почему".

Он не сказал ни слова. Ему не нужно было.

Фараон Ахептар вскочил, и золотые подвески на его мантии звякнули, будто в насмешку над его страхом. Он был высокий, стройный, как статуя юного Осириса, но сейчас вся эта мраморная грация дрожала – в запястьях, в голосе, в том, как он вцепился в подлокотники трона.

– Кто ты, смеющий входить без поклона? – выкрикнул он, но голос сорвался на середине, скатился вниз, потеряв металлик власти. Прозвучало не как приказ – как попытка напомнить себе, что он всё ещё фараон.

Трон, усыпанный бирюзой и лазуритом, казался слишком высоким для него в этот миг. Или наоборот – он стал меньше. Меньше, чем легенды, которые сам о себе сочинял. Меньше, чем маска сокола, за которой прятал страх. Меньше, чем гость, стоящий у подножия трона – прямой, неподвижный, без капли благоговения.

Фараон вглядывался в лицо пришедшего, но не видел ни почтения, ни страха, ни даже гнева. Только молчаливое… знание. Как будто этот человек – нет, это существо – уже знает, как всё закончится.

Незнакомец не ответил сразу. Он стоял в тишине, впитывая зал, как военный судья, только что вошедший в комнату с приговорённым. Мраморный пол тронного зала казался хрупким под его шагами, будто сама земля боялась прикасаться к нему. Сводчатые потолки дрожали в отблеске света, исходящего от его тела – не жара, не огня, не золота – чего-то древнего, неведомого, слишком настоящего.

Его взгляд скользнул по колоннам, по замершим фигурам жрецов, по покрытым драгоценностями лицам воинов. Он остановился на фараоне. И тогда воздух сгустился. Не стало слышно дыхания, даже звон подвесок на священных урнах стих.

– Я тот, чьим именем ты прикрывался, – голос был не громким, но каждое слово вонзалось в зал, как клинок. Не эхо – приговор.

Он сделал шаг вперёд. И трон закачался.

– Я – Гор. И ты лжёшь народу, – сказал он, без пафоса, без ярости. Просто констатация факта. – Ты не бог. Не сын солнца. Ты человек, прикрывающий страх пышностью.

И это «человек» прозвучало как самое страшное оскорбление.

Фараон побледнел. На миг показалось, будто даже золото маски не способно скрыть его страх – слишком явным стал тон, слишком неуверенно дрогнули губы.

– Храм признаёт моё право… Народ чтит…

– Народ молчит, – отрезал Гор, не повысив голоса. – Молчит не из веры, а из страха.

Он говорил спокойно. Но воздух в зале стал плотным, будто от жара перед бурей. Стражи не двигались. Слуги не дышали.

– Я слышал их шёпот ночью. Я видел их слёзы днём. Я видел, как ты зовёшь себя сыном неба, стоя по горло в крови.

Он подошёл ближе. Свет от его тела отражался в камне, не отбрасывая тени.

– И я вынес приговор.

Он не сделал ни шага, не взмахнул рукой, не произнёс заклинания. И всё же – зал отозвался. Воздух уплотнился, словно втянул в себя дыхание всех присутствующих. Стены храма задрожали, с потолка осыпалась пыль, и колонны, веками державшие своды, застонали в унисон, будто в них пробудилась древняя боль.

Фараон резко обернулся, глаза его расширились. Но было поздно. На его лице – точнее, на соколиной маске, скрывавшей страх за символом божества – пошла трещина. Она тянулась от виска к подбородку, как рана, рассечённая чьей-то невидимой волей. Потом – хруст. И часть маски с глухим стуком упала на мрамор.

Гор смотрел, не моргая. Его голос был ровным, без гнева, но в нём слышался приговор, не нуждавшийся в повторении:

– Разрушать ложь – мало. Её нужно искоренить. До корня. До последнего зерна, что пустило ростки во мраке.

Он не говорил о милосердии. Только о правде. И зал, пропитанный веками обмана, знал – она пришла.

Гор медленно отвернулся от фараона, словно вынеся окончательное решение, и каждый его шаг отзывался в пространстве гулким напряжением, будто сама земля внимала. В зале стало тише – настолько, что слышно было, как капля масла с жертвенного светильника упала на пол и зашипела.

Он не повышал голоса. Но его слова, отточенные, как клинок, разнеслись по тронному залу, многократно отражённые каменными сводами, – как эхо, исходящее не из человеческого рта, а из самой высоты.

– Ты не услышал. – Голос звучал не яростно, но бесповоротно. – Значит, услышит твоя кровь.

Ахептар подался вперёд, бледный, с лицом, искажённым недопониманием. – Что?.. – в голосе его звучал не гнев и даже не страх. Только трещина в иллюзии власти, которую носил десятилетиями.

Гор обернулся. Его золотые глаза горели не местью, а чем-то, что древнее и холоднее.

– Я забираю твою дочь. – Он произнёс это спокойно, словно произносил древний закон. – Её судьба – искупление. Или конец.

И в этом выборе не было приговора. Только зеркало.

Глава 4. Наследница

Тронный совет был в разгаре. Воздух в зале дрожал от запаха ладана, тяжёлых голосов и шелеста пергаментов. В зале сановники в богатых накидках, вполголоса спорили о налогах, караванах и очередной реформе, продиктованной капризом фараона. За длинным столом сидела Тияна – спина прямая, руки сцеплены. Слушала, но не участвовала. Её взгляд скользил по колоннам, украшенным сценами побед и триумфов – всё ложь, всё напоказ.

И тогда это случилось.

Без предупреждения – ни звука, ни толчка – в зал ворвался ветер. Не сквозняк, не порыв снаружи. Это было как дыхание иного мира: тяжёлое, плотное, со стоном, будто кто-то выл на грани слышимости. Он ударил, как волна, захлестнув всё.

Песок – откуда в дворце песок? – взвился облаком. Он врезался в лица, царапая кожу, проникая в рот и глаза. Слуги закричали, кто-то упал, охранники выхватили копья. Факелы на стенах мигнули и угасли, оставив зал в полумраке, где мерцание золота лишь усиливало ощущение кошмара.

– К принцессе! – выкрикнул капитан стражи, но голос его захлебнулся в завываниях ветра.

Несколько воинов бросились к возвышению, где сидела Тияна, но было уже поздно. Слишком поздно. В самом центре бури, точно в сердце пульсации сил, открылся разрыв – и из него шагнул Он.

Гор.

Имя ещё не прозвучало, но его присутствие опрокинуло порядок в зале сильнее, чем ветер. Он не шёл – возник. Как будто не вошёл, а был всегда – просто стал видим. Его фигура медленно обозначилась в вихре: высокая, словно высеченная из неба, с белыми волосами, что светились сами по себе, словно отражали не свет факелов – исчезнувших – а свет иной, внутренний, первозданный. Каждый его шаг звучал, как удар времени по камню.

Никаких доспехов, короны, регалий. Но взгляд… Он был достаточно тяжёл, чтобы заставить опустить глаза даже самых надменных жрецов. Даже тех, кто считал себя приближенными к богам. Никто не осмелился назвать его по имени, но все – на каком-то древнем, подсознательном уровне – знали: это Он.

Он не смотрел по сторонам. Не удостаивал вниманием ни визирей, ни полководцев.

Он смотрел только на неё.

Шаг, второй – и рука поднялась. Не угрожающе. Не властно. Просто – протянулась, как жест выбора. Прямая, открытая ладонь. Пальцы – крепкие, но тонкие – будто не для меча, а для весов. Рука бога. Или судьи.

И эта рука была обращена не к трону. Не к власти.

К Тияне.

– Твоя кровь гнила, – голос его был ровным, без ярости, но в этой ровности звенело отвращение, как лезвие, отточенное до беззвучия. – Но ты ещё не осуждена.

Он сделал шаг – ни угроза, ни милость. Просто констатация силы. Не силы грубой – силы бесповоротной.

– Ты – плоть лжеца. Того, кто носит моё имя, как маску, и клянётся небесами, которых никогда не видел. Ты – его кровь. Его дочь. Его наследие.

Он смотрел на неё, как смотрят на трещину в храмовой колонне – зная, что виноват не камень, а тот, кто скрыл изъян под золотом.

– Но даже в гнилой земле прорастает зерно, если дать ему свет. Или пепел, – добавил он, чуть тише, почти как бы себе, с оттенком иронии, в которой не было ни смеха, ни облегчения.

Молчание заледенело.

– Ты пойдёшь со мной не как пленница. Как орудие. Мир давно отрёкся от истины – и я отрёкся от мягкости. Тебе не дарована пощада. Но дарована возможность. Будет много боли. Будет унижение. Свободы – не будет. Но искупление возможно. Возможно.

Он склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то незримому, далекому, как песок в крови веков.

– Ложь – затаилась в сердцах. Истина – забыта. Но я – помню. И теперь ты будешь частью моей памяти.

Пауза. Вдох. Его голос стал как рассвет – холодный, безжалостный, неизбежный:

– Ты идёшь со мной. Не потому что я выбрал тебя. А потому что другого выбора – больше нет. Ни у тебя. Ни у мира.

– Это… это похищение! – выдохнул кто-то из придворных, голос его сорвался на фальцет. Он отшатнулся за колонну, будто слово могло защитить лучше, чем стража.

Слуги дрожали, жрецы метались, словно забыли свои молитвы. Кто-то попытался встать между ним и Тияной, но пламя упавшего факела лизнуло полы его одежды – и страх оказался быстрее долга.

Она не пошевелилась.

Тияна стояла на ступенях, спина прямая, плечи обнажённые, бело-золотое платье всё ещё тяжёлое от утренних ритуалов. Лицо – спокойное. Не камень. Но сталь.

Сердце билось. Слишком громко. Она слышала его пульс в висках, в горле, в пальцах. Но не дрожала. Не позволила.

– Я не боюсь, – сказала она, и голос её звучал ровно, почти мягко – как у матери, читающей приговор.

Гор склонил голову. Его глаза не выражали ни удивления, ни одобрения. Они просто были – как солнце в зените: слишком яркие, чтобы в них что-то увидеть.

– Тогда тебе не нужны цепи, – ответил он, без насмешки. Просто как факт.

Он не тронул её.

Даже не приблизился. Лишь взгляд – прямой, как клинок, – связал их. Не кожей. Не плотью. А чем-то другим. Глубже. Опаснее.

Он шагнул назад. Один шаг – и время содрогнулось.

Ветер, казавшийся сначала гневом пустыни, превратился в живое существо: с ревущим горлом, с пальцами из песка и света. Он рванулся вперёд, окутал их – Гора и Тияну – как саван, как кокон, как приговор.

Факелы угасли. Крик стражи захлебнулся. Завывание ветра слилось с воплями, с мольбами, с проклятиями.

Миг – и ничего.

Тронный зал опустел, как после сна.

Только песок на мраморе. Только колеблющиеся занавеси. Только пустое место, где ещё мгновение назад стояла дочь фараона.

Наследница исчезла.

***

Пыль в тронном зале ещё не осела.

Она висела в воздухе плотной взвесью, как дым после сожжения истины. Люди кашляли, охрана металась, слуги вытирали лица, не понимая – от песка ли, от ужаса, или от стыда, что не успели. Но он – фараон – уже орал.

– Жрецов! Всех! Немедленно! Пусть приносят знамения, жертвы, проклятья, хоть чёртовы тексты Птаха, но я хочу знать, что это было! – голос срывался на хрип, не от власти – от паники.

Он всё ещё держался за подлокотник трона, будто тот мог удержать реальность от распада. Маска сдвинулась, щель в золоте казалась трещиной в его лице.

А в углу, в тени колонны, стояла Сетемет. Молчаливая. Как статуя. Только глаза – янтарные, змеиные – мерцали в полумраке. В них не было страха. Не было и удивления. Что-то иное. Глубже. Старше.

Предчувствие?

Нет. Понимание.

***

В пустыне было тихо.

Не той тишиной, что зовёт к покою, – а тишиной после удара. После крика. После падения.

Небо нависало тусклым куполом, песок простирался до самого горизонта, словно сама земля отвернулась от дворца, от крови, от лжи. Ветер тянулся по барханам, поднимал пыль и уносил с собой не слова – смыслы. Забытую правду, шёпот мёртвых богов, звук распада старого мира.

Тияна стояла. Ровно. Выпрямлено. Лицом к нему.

К Гору.

Он был недвижим, как сама пустыня. Словно не стоял, а существовал – вне времени, вне меры. Его одежда почти не колыхалась, но волосы, белые, как соль на ранах, тихо двигались, будто слушали ветер.

Она сжимала ладони. Но голос молчал. Ещё не время. Сначала – взгляд. Сначала – осознание.

Они смотрели друг на друга, как смотрят два чужих мира. Без вопросов. Без признаний. Только пульс, который теперь бился в её висках, говорил: это не сон. Это начало.

– Думаешь, можешь просто ворваться, размахивая светом и пылью, и силой все изменить? – бросила Тияна, устало, с презрительной усмешкой. – Типичный бог. Громко, эффектно, без толики смысла.

Гор не ответил сразу. Он будто вслушивался – не в её слова, а в то, что за ними. Сквозь ветер, сквозь песок, сквозь гордыню, до истины.

– Я не сила, – наконец произнёс он, спокойно, как судья, выносящий приговор. – Я – весы. Я пришёл не рушить. А взвесить. И ты, дочь лжи, стоишь перед правдой.

– Весы, – передразнила она, хмыкнув. – Тогда скажи, где на этих весах твоя скромность? Или ты выкинул её вместе с человечностью?

Он прищурился. Не от злости – от скуки. Или от жалости.

– Скромность – роскошь смертных. Я вышел за её пределы, когда ваш род ещё молился жукам и теням.

– А теперь молится тебе? – она подняла бровь. – Как удобно. Сам себя назначил судьёй, сам – богом, сам – исполнителем. Не божество, а целый суд присяжных в одной башне из песка.

– Я – тот, чьим именем твой отец кроил мир под себя, – отрезал Гор, и голос его стал тверже. – Тот, кого превратили в эмблему на печати. Того, кого забыли, но чьей тенью прикрываются, когда нужно скрыть страх.

Она шагнула ближе. Лицо – открытое, дерзкое.

– А теперь ты решил мстить через меня? Я для тебя что – знамя для марша? Или щит, пока не найдётся настоящий враг?

– Ты – трещина в фасаде, – тихо ответил он. – Уязвимость во лжи. Отвергнутая, но не сломанная. Потому – ценная.

– Какая честь, – усмехнулась Тияна, – быть трещиной. Зато не маской, как ты.

Он наклонил голову, чуть – как в знак уважения, или сожаления.

– Ты не он, – сказал он.

– Конечно, не он, – отрезала она. – Я не прячусь за титулы.

Пауза.

– Докажи, – просто сказал Гор.

Песок под ногами скрипел, как старое предсмертное пророчество. Шаг за шагом они углублялись в безмолвие, где даже ветер казался уставшим говорить. Днём здесь пекло небо, ночью – звёзды, но сейчас была та зыбкая граница между: жар ещё не отступил, тьма ещё не пришла. Только тени – длинные, как сомнения.

Гор шёл впереди, будто пустыня расступалась под его сандалиями, не смеясь осыпать его пылью. Высокая фигура в тёмно-золотом – воплощение упрямой решимости. Ни одного взгляда назад. Ни одного слова.

Тияна – чуть позади, упрямо ровняя шаг, несмотря на боль в ногах и жгучее раздражение в груди. Она не просила идти. Она не соглашалась. Но она и не сопротивлялась – ещё одно упрямство, её личное. Пускай. Пусть ведёт. Пока.

– Ты хотя бы знаешь, куда тащишь меня? – наконец произнесла она, не пытаясь скрыть язвительность.

Гор не остановился. Только бросил через плечо:

– Туда, где пыль не врёт. В отличие от людей.

– Очаровательно, – фыркнула она. – Значит, весь мой род, по твоей логике, – ложь, а песчинки – носители истины?

Он слегка повернул голову. Достаточно, чтобы она увидела золотой отблеск в глазах.

– Истина – это то, что остаётся, когда исчезают дворцы, титулы и ритуалы.

– Ага. И ты, конечно, её главный пророк. Или жнец?

– Весы, – ответил он. – Не пророк. Не бог. Но если чаша перевешивает, я кладу на другую – то, что нужно.

Она усмехнулась, горько.

– Надеешься уравновесить мир мной?

– Нет. Я надеюсь, что ты не окажешься пустой гирей.

Тишина снова заполнила пустыню, но теперь она не была молчаливой. Она была натянутой, как тетива между ними.

Они шли. Туда, где начиналась правда. Или конец. Одно другому, возможно, и не противоречило.

Глава 5. Суд пустыни

Песок здесь был белее костей, выбеленных временем и солнцем. Он не просто хрустел – он трещал под ногами, словно рассохшиеся свитки древних пророчеств, которые никто не читал, но каждый боялся забыть. Пыль поднималась в воздух и оседала на коже, в глаза забивалась соль и молчание, тяжёлое и липкое, как дыхание давно забытых богов.

Гор шёл впереди, будто его шагам не нужно было направление – будто сама пустыня знала, куда он идёт, и отступала перед ним. Его силуэт – высокий, ровный, будто вырезанный из солнечного камня, – не качался и не спотыкался ни разу, несмотря на зыбкость под ногами. Белые волосы – немыслимо чистые среди этой бури – не трепал ветер: казалось, пустыня уважала его слишком, чтобы прикасаться без разрешения.

А Тияна… Она шла следом, ни на шаг не отставая, но и не приближаясь. Ни слова. Ни вопроса. Только взгляды, которые время от времени бросала ему в спину – острые, колючие, как песчинки, летящие в лицо. Не знала, кем она теперь была. Пленница? Вряд ли – оков не было. Свидетель? Возможно. Но свидетель чего? Суда? Мести? Перерождения?

С каждым шагом её раздражение росло. Не от жары – от молчания. От этой походки, уверенной, будто он имел право. От этого сияющего профиля, будто выточенного для того, чтобы им восхищались, но не противоречили. От осознания, что он ничего не объяснил. И при этом вёл её за собой, как будто она – принадлежит ему.

Ей хотелось окликнуть его. Бросить ему что-нибудь едкое. Вырвать хоть слово. Хоть взгляд. Но он шёл, как молчаливое пророчество. Как приговор, который уже написан, но ещё не оглашён.

А она – не привыкла быть тем, о ком молчат.

Когда солнце встало в самый зенит, как обнажённый клинок над головой, Гор резко остановился. Его шаги, точные и ритмичные, замерли, будто сама пустыня потеряла право колыхаться под ним. В этот момент всё стихло. Даже ветер – вечный спутник песков – прижал крылья и утих, словно тоже ждал.

Он не обернулся. Просто выдохнул коротко, как приговор:

– Здесь.

Голос был спокоен. Но не пуст. В нём звенело напряжение – будто слова были вложены в бронзу. Холодную. Невозвратную.

– Здесь решается твоя судьба.

Он говорил не громко, но в пустоте каждое слово звучало, как удар в камень. Тияна остановилась на несколько шагов позади, нахмурившись. Под ногами песок был белым, почти сияющим, и казался хрупким, как стекло. Вокруг не было ничего: ни холма, ни тени, ни даже птиц в небе. Только они. Только эта тишина – и небо, распятое на солнце.

Она ощутила, как пересохло горло. Но не от страха – от раздражения. Оттого, как он говорил. Как будто всё давно решено. Как будто её выбор – уже часть какого-то великого плана. А она – не человек, не дочь фараона, не наследница знаний и крови, а всего лишь… элемент в его схеме.

Но она не собиралась молчать. Не здесь. Не теперь.

Тияна прищурилась, заслоняя глаза от беспощадного света. Жар не спадал – казалось, он лился не с неба, а исходил от самой земли, испаряющей терпение. Ни одного дерева, ни одного силуэта на горизонте. Только раскалённый воздух, дрожащий, как мираж, и бесконечное, безжалостное «ничего».

Она медленно провела рукой по шее, стряхивая прилипшие волосы, и сделала шаг вперёд. Небрежно. С вызовом. Она не собиралась играть в чужие церемонии.

– Решается? – переспросила она, проглатывая жгучую сухость во рту. Голос сорвался чуть тише, чем хотелось, но она не позволила ему дрогнуть. – Что ты хочешь, Бог?

Слово было нарочно подчеркнуто. С иронией. Почти с отвращением. Она знала, как подобные титулы звучат из уст смертных – с рабским благоговением. Но её губы произнесли его иначе. Глухо. Ядовито.

Гор повернул голову, и в его взгляде на миг мелькнула не вспышка гнева, а что-то тоньше – словно усталость от тысяч одинаковых обращений, словно брезгливость, что даже она повторяет старую ложь.

– Не называй меня так, – отрезал он. Без эмоций. Но с той интонацией, с которой указывают границы: не переходи.

Он посмотрел на неё сверху вниз – буквально и иронично. И добавил уже тише, как будто это не угроза, а математическая констатация:

– Если хочешь свободы – заслужи её.

Тияна вскинула подбородок. Брови чуть изогнулись. В глазах – не испуг, а почти смех. Полу смешок на губах застыл раньше, чем стал улыбкой.

Он говорит о свободе?

Здесь?

Когда её вырвали из зала совета, утащили в пустыню, окружили жаром, без воды и объяснений?

Ещё и требуют «заслужить»?

Над ней что, суд? Или цирк?

Она уже готовилась ответить. И ответ будет не мягким.

Она вскинула голову резко, почти вызывающе, будто этот жаркий воздух стал легче, когда в ней вспыхнула злость. Солнце отсекло половину её лица тенью, и в этой тени зажглось презрение.

– Ты держишь меня силой, – проговорила она, сдерживая дрожь – не в теле, в голосе, – та, что приходит от несправедливости, – а говоришь о выборе.

Она шагнула ближе. На шаг – в его пространство.

– Что за фарс, Гор?

Слова были короткими, но острыми, как брошенные клинки. Она не кричала. Она стреляла.

Он молчал. Не отвёл взгляда. Только угол его губ дрогнул – почти невидимо. То ли от иронии, то ли от чего-то глубже. Песок вокруг них был мёртв, и всё же между ними что-то шевельнулось, как будто дыхание богов затаилось над этим разговором.

– Я не убил тебя, – сказал он наконец. Тихо. Без угрозы.

– Хотя имел право.

Он не повышал голос. Не подчеркивал свою силу. Но в этих двух фразах чувствовалось всё: власть, сдержанность, и усталость от необходимости напоминать. Не потому, что хотел напугать. А потому что она не слушала.

– Я дал шанс, – добавил он. Просто. Будто этого достаточно.

Тияна вскинула брови. В глазах – смесь ярости и омерзения.

– Шанс? – повторила она, почти шипя. – Быть твоей игрушкой? Или, хуже, стать флажком на твоей моральной победе?

Она склонила голову, будто что-то прикидывая. Потом выпрямилась и заговорила твёрже, чем прежде:

– Убей. Или отпусти. Хватит этих полубоговьих загадок.

Слова вылетали, как камни. Она не пыталась нравиться. Не хотела понимания. Только ясности.

Он долго смотрел на неё. Долго. Молча. Так смотрят на огонь, в котором угадывают будущее. Так смотрят на упрямое дитя, в котором видят и слабость, и силу, и возможность, которая либо разрушит, либо преобразит.

– Умереть… – наконец произнёс он, медленно, точно взвешивая каждую букву.

– Легко.

Он выдержал паузу.

– Жить – сложнее.

И это было не нравоучение. Не угроза. Не приговор.

Это была констатация. Как будто он уже жил слишком долго. И слишком многое видел.

Пески поднялись. Не вихрем – беззвучным приливом. Белым, как кость, как истёртая память, как беспристрастный взгляд времени. Пространство задрожало – не от ветра, а от того, что скрывалось под его гладью. Песчинки застывали в воздухе, будто каждая несла в себе имя, лицо, крик. Мир вокруг утратил форму. В нём не осталось границ.

И в этом белом – отголоски. Образы. Истории. Миры.

Взрывами открывались видения, без пощады и поочередности:

– деревни, сожжённые по приказу трона;

– дети, умершие в тени храмов, где молились за «милость богов»;

– жрецы, пересчитывающие подношения, когда умирающие просили воды;

– её отец, сияющий в маске, что прятала пустоту.

В каждый миг, в каждом отблеске – жизнь, сломанная чьей-то жадностью, чьим-то страхом. По велению того, кого называли «воплощением Гора».

Она видела его. Видела, как самозваный бог вершил приговоры, прятался за священными символами, убивал словом, жестом, без усилия.

А потом – другое. То, что казалось невозможным.

Пески дрожали, будто рассекались временем. Перед её глазами возникло прошлое, где Египет ещё дышал правдой. Где не молились страху, а говорили с солнцем, как с равным. Где богов не использовали – их понимали.

А следом – будущее. Оно вспыхивало и гасло, как искра. В нём всё ещё были храмы, но в них учили. Всё ещё был народ, но с голосом. И была она. И был он.

Гор.

И не только как разрушитель.

Она видела себя – не в цепях, не во дворце, не на троне. В свободе. Но с выбором, от которого мороз под кожей.

И когда последние видения хлынули в неё, как поток кипящего света, Тияна не выдержала. Ноги подломились. Она упала – не униженно, а как падают те, кто слишком долго держался. Колени врезались в песок. Глаза остались открытыми. Плечи дрожали, а рот бессильно приоткрылся – нет слов, чтобы описать то, что только что прошло через неё.

И вдруг – голос.

Спокойный. Даже сухой.

Как будто он знал, как это будет. Как будто он сам когда-то стоял в этом песке.

– Эта жизнь, – произнёс Гор, стоя над ней, как тень от полуденного солнца.

– Во всех её проявлениях. От страха и отчаяния – до любви и созерцания.

Он не смотрел на неё с жалостью. Не подал руки. Не говорил «встань».

Он просто стоял.

Потому что то, что она видела, теперь стало её частью.

И он ждал, примет ли она это – или сгорит.

– Это… правда? – голос Тияны дрогнул, но не сорвался. – Всё, что ты мне показал… Это не ладанные бредни в дымных сводах храма? Не трюки, чтобы сломить дух? Это… настоящее?

Она с трудом подняла голову. Глаза, в которых ещё недавно пылал гнев, теперь были затоплены чем-то другим. Осознанием.

Отчаяние въедалось в грудь. Оно не кричало, не вырывалось наружу. Оно было тихим. Опасным. Тем, которое приходит тогда, когда в тебе что-то умирает – а на смену приходит нечто большее.

– Да, – ответил Гор. Без пафоса. Почти буднично.

– Мир, что ты знала, ограничивался мрамором, челобитными и отрывками из лжи, нашептанной тебе с детства. Но реальность шире. Бесконечно. Она режет кожу и глаза, если к ней не готов. Как сейчас.

Он смотрел на неё сверху вниз – не как палач. Как хирург.

– Не считай меня слепым ребёнком, – прошипела Тияна, глотая остатки слабости. – Я верила не потому, что была глупа. А потому что в этом мире у меня не было выбора.

Она поднялась медленно. Песок стекал по запястьям, по щекам. Внутри всё ныло – но позвоночник выпрямлялся, как древний стержень.

– Я знала. – Она уже не шептала. – Знала, что отец не бог. Что жрецы не несут свет, а только счёт подношений. Что их храмы – не дома богов, а склады страха. И что вся эта империя – груда золота, стоящая на чужих костях. Я это видела. Слышала. Чувствовала. Но до этого дня… не решалась признать.

Пауза. Дыхание.

– Я – не часть этой машины. Не винтик, не тень. Я – сбой в системе. Трещина в фундаменте. Кирпич, забытый архитектором, который однажды запустит обвал. И когда это случится – на обломках я построю не трон, а возможность.

Для них. Для людей.

Она сделала шаг вперёд. Прямо к нему.

– Я не хочу быть коронованной куклой. Я хочу быть выбором.

Гор медленно вскинул бровь. На губах – усмешка, тонкая, как лезвие. Ни снисхождения, ни похвалы – только интерес. Тот, который испытывает наблюдатель, когда у подопытного появляется зубы.

– Как интересно, – протянул он. – Неужели ты способна прозреть?

– Способна. – Тияна встретила его взгляд, не отводя ни на миг. – Покажи мне. Не сказки. Не иллюзии. Жизнь. Всю. Грязь, кровь, надежду, провал. Всё, что ты знаешь. И тогда я решу, кто я. И что должна сделать.

Некоторое время он молчал. Как будто вслушивался – не в слова, а в то, что стояло за ними.

– Запомни эти слова, – наконец произнёс Гор. Его голос звучал тише, но в нём появилась твёрдость. Каменная.

– Сейчас ты прошла одно из испытаний. Первое. Но окончательный вердикт будет впереди. Не я – ты его произнесёшь.

Он отвернулся. Солнце уже начинало клониться к горизонту. Песок у их ног медленно успокаивался, будто подстраивался под новые правила.

И только теперь, в этом молчании, между ними появилось то, чего не было раньше.

Признание. Не доверие. Но возможность.

Они сидели у костра.

Огонь потрескивал негромко, как будто не хотел нарушать хрупкую тишину между ними. Искры поднимались вверх, исчезая в густом ночном небе, словно желания, которым не суждено сбыться. Пламя отбрасывало на лица красноватые отблески, и тени на мгновения оживали, шевелились, как призраки чужих жизней – тех, что были разрушены, забыты, принесены в жертву чему-то большему. Или меньшему.

Гор сидел неподвижно, с прямой спиной, как изваяние. Но не камень – плоть. И не бог – мужчина. Его глаза были опущены, и на лице застыла сосредоточенность, нечто похожее на… размышление. Не суд, не приговор, не взгляд, который сверлит. Он смотрел в огонь. Просто смотрел. Как будто там, в языках пламени, была некая правда, о которой он не говорил даже себе.

Тияна, закутавшись в плащ, сидела напротив. Сначала – настороженно, как зверёныш, готовый в любой момент взвиться на ноги. Но время шло, ночь становилась глубже, костёр – ярче. И с каждой минутой она замечала в нём… человека.

Он не командовал. Не говорил. Не жёг мир вокруг своим присутствием. Он просто был.

И в этом «просто» – крылось больше истины, чем в его громогласных речах.

Её пальцы дрожали от холода, но она не замечала. Вместо этого она вдруг поняла, что впервые за всё время с ним… она не чувствует страха. Ни подавляющего веса божественного взгляда, ни давящего пафоса, ни нависшей угрозы.

Он был здесь. Один. Как она.

И в его молчании было больше человечности, чем в голосах целого дворца.

– Ты думал, я сломаюсь? – нарушила Тияна тишину, не поднимая глаз. Вопрос звучал почти буднично, но под ним дрожала искра – та самая, что ещё недавно металась в её голосе, как пламя.

Гор медленно оторвал взгляд от огня. Он долго не отвечал, будто разглядывал в языках пламени силуэт её вопроса. Наконец, негромко – почти с ленивой честностью:

– Я думал, ты откажешься видеть. А это, поверь, куда проще, чем сломаться.

– Прожил тысячелетия, и ты уже читаешь по душам? – она слегка приподняла бровь. – Или у тебя есть небесная статистика по смертной упрямости?

Он усмехнулся. В уголках глаз промелькнула тень – не насмешки, скорее, воспоминания.

– За тысячелетия человек становится предсказуем. Вы живёте вспышками. Пылаете, выгораете. В тебе – ещё жар. Это редкость. Почти… любопытно.

Тияна взглянула на него внимательно. Его лицо – идеально симметричное, будто высеченное рукой безупречного зодчего – не выдавало возраста. Ни морщинки, ни тени усталости. Только эти глаза. Без времени.

– Ты выглядишь… не старше меня, – тихо сказала она. – Это даже раздражает.

– Раздражение – признак честности, – отозвался Гор. – Моя плоть не подчиняется времени. Такой я был, когда звёзды впервые назвали моё имя. Такой останусь, когда их свет померкнет.

Она фыркнула и натянула на плечи плащ.

– Очаровательно. А я, выходит, уже почти труп по твоим меркам. Должна радоваться, что ты вообще разговариваешь со мной, пока у меня ещё все зубы на месте.

Гор слегка наклонил голову, словно что-то в её словах задело струнку, давно не звучавшую.

– Смертные дорожат временем потому, что оно их обкрадывает. Боги… забыли вкус потерь. Иногда – это проклятие.

– Так вот вы какие. Безэмоциональные, но уставшие. Всемогущие, но скучающие. – Она прищурилась. – А говорят, у нас кризис смысла.

– Мы не вмешиваемся, потому что устали от бессмысленного. Ваши молитвы – фон, белый шум под дыхание мира. Но иногда… – он замолчал, бросил взгляд в сторону костра. – Иногда шум становится криком.

– Вот и выходит, что вы не такие уж и далекие. Тоже злитесь, когда вас перебивают. – Она чуть улыбнулась. – Даже боги срываются, если слишком громко.

Он не ответил. Просто смотрел на неё, как смотрят на песчинку, случайно оказавшуюся в ладони. Незначительную. Но почему-то остро ощутимую.

– Я всё ещё смертная, – напомнила она, отвернувшись. – И мне нужен сон. Разбуди меня, когда решишь, куда вести дальше.

Она не ждала ответа. Легла ближе к костру, подоткнула края плаща. Её дыхание стало ровным, почти детским в своей тишине.

Гор не двинулся. Сидел молча, как страж или тень, отлитая из ночи. Потом, с лёгким движением руки, поднял песок – он поднялся, не шумя, и обернулся стеной, заслонив их от ветра.

И, быть может, от чего-то большего.

Ночь в пустыне была такой, какой её редко описывают в хрониках и песнях – хищной, бескрайней, звенящей от холода. Тишина звенела, будто струна, натянутая между мирами. Воздух больше не пах жаром, только сухим песком и чем-то древним, нетленным.

Тияна спала, свернувшись на боку, укрытая плащом, как панцирем. Ветви её волос рассыпались по земле – чёрное на белом, как письмена на свитке, ещё не прочитанном до конца. Её дыхание было ровным, но даже во сне черты оставались настороженными – будто она не позволяла себе полностью раствориться в покое.

Гор сидел неподвижно. Его взгляд не был устремлён в огонь – он смотрел чуть в сторону, туда, где песок под светом звёзд казался почти серебряным. Он не думал. Он просто был – редкое состояние для того, кого века учили только судить, карать и наблюдать.

Но он чувствовал. Неожиданно ясно, почти физически. Не жар огня и не холод ветра. А присутствие. Тепло, не похожее на молитвы жрецов или страх виновных. Оно было… живым. Неподдельным. Таким, какого не было уже очень давно.

Она больше не была просто дочерью фараона. И не просто инструментом в его замысле.

Он больше не был только богом.

Их разговоры несли отголоски древней борьбы, но между ними не было больше клинка. Ни словесного, ни иного. Только песок. Только дыхание. Только ночь.

Между ними больше не было льда.

Глава 6. Под чужим солнцем

Жара была иная. Не та, что зовёт к отдыху в тени или щедро разливается по коже – ласковая, домашняя. Эта была другой. Она ползла под кожу, проникала в лёгкие, будто пыль, которой нельзя надышаться, и выжигала изнутри всё лишнее: сомнения, воспоминания, слабость. Не согревала – иссушала. До хруста в костях. До трещин в мыслях.

Пустыня вытягивалась бесконечной лентой, и даже небо над ней казалось не небом, а выжженным полотном, натянутым так плотно, что воздух больше не мог дышать свободно. Никаких облаков. Никаких теней. Только ослепительное, равнодушное солнце – без суда, без милости.

Гор шёл первым. Прямо, будто по чертежу. Его спина была прямой, шаг – ровным, взгляд – наверняка устремлённым куда-то дальше горизонта, туда, где начиналась цель, известная только ему. Он не оглядывался. Не предлагал руку. Не объяснял. Но и не бросал.

Тияна шла следом. Расстояние между ними сохранялось почти ритуально: не слишком близко, чтобы назвать это спутничеством, и не настолько далеко, чтобы быть брошенной. Она не спрашивала, куда они идут. Гор всё равно ответил бы каким-нибудь язвительным философским обрывком – или, что хуже, не ответил бы вовсе.

Молчание между ними не было враждебным. Но и доверием оно не стало. Скорее – соглашением. Временным, шатким, как шатёр, выстроенный на зыбком песке: укрывает, пока не подует первый ветер.

Тияна щурилась от солнца, сжимая зубы, будто это помогло бы бороться с жаром. Кажется, он не чувствовал её. Или чувствовал – но считал неважным. А она… Она чувствовала его. Его силу, его решимость, его отчуждённость. И, как ни странно, в этом была своя тревожная защита. Он мог уничтожить – но не сделал этого. И пока он шёл впереди, она знала: смерть сегодня – не её спутник. А вот кто он – всё ещё вопрос. Судья? Спаситель? Палач?

Ответ, как и всё в этой пустыне, плавился где-то на горизонте.

Первая деревня возникла не как обетование – как пятно. Тусклое, обветшалое, чуждое даже самому понятию жизни. Не селение, а след. След чего-то, что когда-то дышало, надеялось, молилось, – но теперь лишь существовало. Как рубец на теле земли.

Грязь здесь не была просто пылью – она въелась в кости построек и в кожу людей. Хижины, перекошенные под собственным весом, будто стыдились того, что ещё стоят. Их стены были исписаны трещинами, как пергамент – проклятиями. Ни одного флага. Ни символа власти. Ни даже следа жрецов. Только тишина – густая, как засохшая кровь на алтаре.

Дети смотрели. Не в лицо, не в глаза, – в пустоту. Их взгляды были ровными, беззвучными, вытертыми временем, как камни на дороге. Не тянули рук. Не играли. Они стояли, как статуи, обтёсанные не скульптором – голодом.

Женщины были ещё моложе, чем казались. Или наоборот – старше, чем должны были быть. Их руки – тонкие, с трещинами и пятнами, словно кора умирающего дерева. Они качали младенцев, чьи лица напоминали урезанные копии боли: острые скулы, пустые глазницы, синеватые губы. Один ребёнок кашлянул, и звук показался Тияне слишком громким – как крик в храме после молитвы.

Старики… молились. Без слов. Без обрядов. Их губы шевелились, но не произносили имен. Ни Гора. Ни Осириса. Ни даже проклятого Ра. Будто забыли – или боялись, что их молитвы услышат.

Ни храма. Ни стражи. Ни надежды.

Только жара, впитавшаяся в каждый камень, и песок, который уже начал хоронить эту деревню, как хоронят ненужные воспоминания.

И в этом пейзаже, выжженном до тишины, Тияна почувствовала себя не принцессой. Не избранной. А посторонней. Чужой под чужим солнцем.

Из-за полуразрушенной стены, где остов пальмы заменял стражу, вышел человек. Старик. Его движения были неторопливы, почти церемониальны – не из гордости, из привычки. Посох, на первый взгляд обычный, был выточен с редкой тщательностью: вдоль всей длины шли вырезанные знаки, истёртые пальцами, временем, ветром. Он не столько опирался на него, сколько сливался с ним – как будто дерево росло из его ладони, а не наоборот.

Одежда была простой, выцветшей до серого цвета пепла, с заплатами, будто за каждую из них приходилось платить собственной плотью. Его лицо было усеяно глубокими морщинами, но в этих складках не было жалости – только усталость и тяжесть чужих лет, прожитых поверх своих. Глаза – тусклые, но ясные. Не безумные, не потухшие. Глаза, которые всё уже видели – и всё же вышли посмотреть ещё раз.

Он остановился перед ними. Смотрел сначала на Гора. Потом на Тияну. И в этом взгляде не было страха. Ни почтения. Только тихая оценка. Как земледелец смотрит на небо перед засухой: он не может повлиять, но может распознать.

Гор остановился первым. И склонил голову. Не церемониально, не театрально. Без пафоса. Просто и тихо. Это не был поклон, это был жест памяти. Жест уважения к человеку, в котором ещё оставалась суть.

У Тияны в этот момент дернулся уголок рта – она не ожидала. Гор, Бог, Судия, – склонил голову перед тем, кого в её прежней жизни даже не пустили бы за стены храма.

«Не из вежливости, – вдруг поняла она. – Из признания».

И от этого стало неуютно. Потому что впервые кто-то здесь был большим, чем она. Не по положению. По смыслу.

– Вы… странники? – Голос старика был не голосом, а тенью. Как если бы само время, иссушенное и натруженное, вдруг решило заговорить. Он не смотрел вверх – только в точку между ними, будто не желая решать, кто из них настоящий.

Тияна чуть нахмурилась – вопрос был прост, но в нём звучало слишком многое. Как будто он спрашивал не об их пути, а о сути их существования. Она хотела ответить первой, но Гор был быстрее.

– Мы ищем правду, – произнёс он ровно. Не громко, но с тем весом, с которым говорят о вещах, от которых нельзя отмахнуться. Его голос не требовал доверия – он оставлял выбор. Верить или нет – дело собеседника.

Старик усмехнулся. Резко, как хруст ветки под ногой. Без радости.

– Тогда вы опоздали… – Он качнул головой, и это движение было печальнее, чем любая жалоба. – Лет на тридцать. Или на триста. Здесь уже давно ничего не ищут. Здесь только платят. За воду, за солнце, за тишину. А правду… – Он медленно ткнул посохом в песок. – Её похоронили вместе с последним жрецом, который говорил честно.

Гор ничего не ответил. Лишь опустил глаза на песок, будто в нём и вправду можно было отыскать кости истины. А Тияна… она вдруг почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось. Ещё не сломалось. Но уже треснуло.

– Мы желаем остаться в деревне этой ночью, – спокойно произнёс Гор, не возвышая голоса, словно не просил, а заранее знал, что просьба будет принята. – Позволите осмотреться?

Старик задержал взгляд на нём чуть дольше, чем было нужно. В этих глазах не было страха, только усталость того, кто слишком много видел, чтобы удивляться.

– Если вы не избалованы роскошью, – глухо отозвался он, – то, быть может, найдёте себе угол. – Он развернулся неспешно, опираясь на посох, и направился вглубь поселения, не оборачиваясь, не уточняя, пойдут ли за ним.

Гор двинулся следом, как будто всё происходящее было заранее разыгранной пьесой. Тияна задержалась на мгновение, лишь на миг, чтобы посмотреть вокруг – на то, что некогда называлось деревней.

Нет. Не деревня. Остаток. След памяти о жизни. Слишком мёртвый, чтобы быть живым, и слишком живой, чтобы быть окончательно забытой. Костлявые тени когда-то сильных людей – женщины с пустыми глазами, мужчины, от которых остались лишь углы и шрамы, дети – не бегающие, а сидящие, тихие, как мыши в разрушенном храме.

Тияна шла медленно. Молчала. Впервые не потому, что выбирала саркастичный выпад, а потому что не находила даже горечи. Что-то внутри неё стыдливо сжалось. Как будто драгоценные камни, сверкавшие на её наряде, обожгли кожу. Как клеймо.

На ней всё ещё было золото. Оно не поблекло даже под палящим солнцем, не померкло после дней в пустыне. Оно блистало – в лицо тем, у кого и кожа облезла от жары. Она чувствовала эти взгляды. Они не были злыми. В них не было и осуждения. Только безмолвный вопрос: почему вы живёте, а мы выживаем?

И она не знала ответа. Не сейчас.

Во дворце всё было иначе. Даже у слуг были вены, по которым текла кровь, а не песок. Их кормили. Их лечили. Их учили говорить красивыми словами. А здесь… здесь люди не говорили вовсе.

Тияна опустила взгляд. И в который раз за последние дни ей показалось, что она не идёт за Богом. Она идёт за правдой. И она страшнее.

Среди хаоса и отчаяния, поглотившего это место, Тияна заметила их – мать и дитя. Она не сразу решилась подойти. Женщина сидела на земле у покосившейся хижины – прямо на сухой, потрескавшейся глине, словно была частью этой земли, вытекшей из трещин, из слез, из забытых молитв. Младенец в её руках не плакал. Он даже не шевелился – только тяжело дышал, хрипло, как сквозь песок.

Тияна присела рядом, машинально поправив на себе полы драгоценного плаща, и тут же ощутила, насколько нелепо он смотрится на фоне истертых лоскутов, в которые была завернута мать. Украшения звякнули – слишком громко. Почти дерзко. Она больше не ощущала их как защиту. Это были цепи, звенящие её слепым прошлым.

Женщина взглянула на неё, но взгляд был не враждебный. Уставший. Глубоко, изнуряюще уставший. Как будто любое движение языка требовало сил, которых не осталось даже на дыхание ребёнка.

Тияна посмотрела на малыша. Его лицо было будто вытянуто временем: кожа натянута на череп, глаза – без блеска, только две тени страха и пустоты. Её сердце сжалось, непрошено и жестоко. Это был не страх. Это было что-то хуже – стыд.

– Как же так?.. – прошептала она. Это не был вопрос. Это был обрыв сломанной иллюзии, крик, заглушённый пылью.

Женщина моргнула, медленно, будто из глубины сна. Не то чтобы не поняла. Не то чтобы не захотела ответить. Просто для неё этот вопрос давно перестал быть вопросом. Он стал пеплом.

– Мы больше не молимся, – наконец сказала она, почти беззвучно. – Нам… некому.

Тияна попыталась что-то сказать. Хотела – но не смогла. Язык не шевельнулся. Песок под ногами показался вдруг слишком хрупким. Всё её знание, вся риторика и бунтарские речи рассыпались. Она смотрела на женщину, как на зеркало. И в этом зеркале не было ни дворца, ни богов. Только обнажённая правда.

Она шла, опустив взгляд, как будто сама земля отказывалась её принимать. Камни под сандалиями хрустели слишком громко. Драгоценные подвески на подоле звенели, как насмешка – звон из другого мира, к которому эти люди никогда не прикоснутся. Каждый её шаг – как клеймо. Её походка, её осанка, даже запахи масла и благовоний, впитавшиеся в кожу, – всё кричало о принадлежности к тем, кто никогда не знал голода.

Стыд сжимал её горло. Не тот, что публичен. Глубокий, тихий. Такой, что ест изнутри. Стыд не за чужие поступки – за собственное неведение. За то, что жила в золоте, не зная, что у подножия её трона гниют деревни. За то, что называла верой – удобный спектакль, а подлинная вера давно умерла, не дождавшись ответа.

Она шла молча. Ни одного вопроса, ни одной ироничной реплики. Только редкие взгляды по сторонам – украдкой, будто боялась, что сама деревня осудит её за роскошь. А она заслужила бы это.

Старик остановился у низкой, наполовину осевшей постройки, чьи стены были исписаны выцветшими символами – когда-то это, возможно, был дом ремесленника. Теперь – просто укрытие.

– Этот дом пустует, – сказал он, повернувшись к ним. Его голос звучал уставше, но не ожесточённо. – Жившие здесь ушли в пустыню. Некоторые – в поисках воды. Некоторые – в поисках смерти. Если не страшитесь душ, что ещё бродят между этими стенами, – переночуйте здесь.

Гор слегка склонил голову. Почтительно, но без излишних церемоний. Благодарность – это не всегда слова.

Старик ушёл, оставив их перед домом. Тияна стояла, как прибитая. Не из страха. Из онемения. Слова застряли где-то глубоко, между горлом и сердцем. Она могла бы поблагодарить. Спросить. Отреагировать как-то – но не смогла. Внутри всё звенело тем самым стыдом, от которого невозможно защититься.

Она просто смотрела на дверь, покосившуюся, как спина старика. И чувствовала, как под её богатым одеянием – становилось холодно.

Хижина была темной и прохладной, несмотря на дневной зной. Стены, покрытые трещинами, хранили запах старости, пепла и чего-то неуловимого – как будто здесь не просто жили, а медленно исчезали. Тияна сидела на полу, прислонившись к стене, колени подтянуты к груди, руки обвивали ноги. В её глазах не было слёз – они будто выгорели ещё на пороге деревни.

Гор стоял у проёма, в котором когда-то была дверь. За его спиной размыто мерцал костёр. Он не нарушал тишины. Не задавал вопросов. Не смотрел на неё с насмешкой. Просто ждал.

Тияна молчала долго. Сначала – потому что не знала, с чего начать. Потом – потому что боялась услышать собственный голос. И всё же он сорвался, тихий, словно не ей принадлежал:

– Я не знала, что всё так…

Она сглотнула, с усилием выпрямилась, смахнула ладонью с колена песчинку, хотя её и не было.

– Я думала, что знаю. Что понимаю, как устроен мир. Что жестокость – это часть власти, что подчинение – это плата за порядок. Так нас учили. Так было всегда. Так удобно было верить. – Она усмехнулась криво. – Всё, что я видела… было вычищено, отполировано, как поверхность алтаря. Всё, что не вписывалось – прятали за стенами дворца. За улыбками жрецов, за речами отца. За моим собственным невежеством.

Она подняла голову. Голос стал чуть тверже, но всё ещё срывался на едва слышный хрип.

– А теперь… эти дети. Эти женщины. Их молчание. Их глаза. Я впервые чувствую, как хрупка моя броня. Впервые вижу, как много во мне пустоты. Я думала, я сильная. Но вся моя сила – в одежде, в крови, в тени, которую бросает трон.

Она отвернулась, спрятав лицо на мгновение в ладонях, потом выпрямилась и снова заговорила – медленно, отчётливо:

– И всё это время… я думала, что могу править. Что я готова. Что я не такая, как они. Что я.… лучше. А теперь – не знаю даже, кто я. Я вижу этот мир и не узнаю его. Я смотрю на себя – и тоже.

Она перевела взгляд на Гора. Теперь – открыто, без вызова. Только жгучая потребность быть услышанной, не униженной, не прощённой – просто услышанной.

– Почему ты мне это показываешь? – спросила она. – Чтобы я сломалась? Или чтобы перестала быть слепой?

Гор не сразу ответил. Он стоял всё так же, неподвижно, только лёгкий порыв ветра шевельнул его волосы, и пламя за его спиной дрогнуло, будто колебалось вместе с ним.

– Я показываю тебе не для того, чтобы ты сломалась, – произнёс он наконец, голос его был ровен, без тени сочувствия, но и без прежней холодности. – Сломленные не меняют мир. Они сгибаются – и становятся частью системы, которую прежде презирали.

Он сделал шаг внутрь, переступив порог, и теперь его фигура отбрасывала длинную тень на пол.

– Но и те, кто закрывает глаза – не меняют ничего. Ты была слепа. Потому что тебе так было удобно. Потому что в шелках проще верить в справедливость, чем босиком – в правду.

Он подошёл ближе, остановился рядом, но не сел.

– Сейчас ты впервые видишь. Не глазами наследницы, не через слова жрецов. А своими. Это больно. Это должно быть больно. Мир не должен быть приятным на вкус, когда ты собираешься его проглотить.

Он посмотрел на неё – в упор, изучающе, как будто искал в ней остатки гордыни… и нашёл вместо этого что-то другое. Что-то, что ещё не имело имени.

– Я не хочу, чтобы ты перестала быть собой, – сказал он тише. – Но ты должна понять: знание – это не зрение. Истина не в словах, а в выборе, который ты сделаешь после того, как увидела.

Он медленно сел напротив неё, скрестив ноги, положив руки на колени, как человек, а не бог.

– Ты спросила – кто ты. Пока – ты та, кто начал задавать правильные вопросы. Этого достаточно, чтобы продолжать.

На мгновение между ними повисла тишина. Не тягостная – спокойная, как будто костлявые стены хижины больше не давили тяжестью прошлого. Только слабый треск пламени снаружи, только дыхание друг друга.

И в этом дыхании было уже не только молчание. В нём было что-то, что начиналось заново.

Глава 7. Песок и кровь

Утро пришло без надежды. Ни птиц, ни колокольчиков, ни запаха хлеба. Только пустота. И пепел. Он вцепился в волосы, в одежду, в кожу – будто сама земля пыталась оставить на них метку: вы были здесь.

Тияна стояла у выхода из хижины, вглядываясь в тусклый горизонт. Рассвет был не розовым – серым, словно и небо устало притворяться красивым. Она не спрашивала, куда они идут. Гор не говорил, а она не настаивала. В ней ещё пульсировал вчерашний вечер – как раскалённый уголь под кожей. Глаза старика, пустые чаши ладоней женщины, в которых не было ни молока, ни молитвы. Всё это – сгусток, который не отпускал и не давал повернуться обратно.

Он вышел первым, не оборачиваясь. Как всегда. И она, не сказав ни слова, пошла следом. Не как пленница. И не как спутница. Как та, кто больше не может остаться в неведении.

Шли молча. Песок был другим – не золотистым, а выжжено-белым, как кости под солнцем. Тропа почти исчезала под ногами, будто сама земля стыдилась указывать путь. И всё же они шли – шаг за шагом, не делясь словами, потому что слова сейчас были бы слишком лёгкими для той тяжести, что висела между ними.

Она украдкой смотрела на его спину. Высокая, прямая, будто он нес не вес тела, а что-то большее. Не бог. Не судья. Человек. Или тот, кто устал быть кем-то большим.

И вдруг Тияна поняла: не важно, куда они идут. Важно – что уже не могут вернуться. Ни туда, где верили в ложь. Ни туда, где молчание было синонимом покоя.

Солнце клонилось к закату, окрасив небо в ржаво-золотой оттенок, будто само светило стыдилось освещать то, что осталось от святыни. Тропа привела их к холму, и за ним, в тени скал, храм возник внезапно – как укор, как выдох прошлого, вырвавшийся сквозь трещины времени.

Когда-то, возможно, здесь звучали гимны. Когда-то аромат ладанников витал в воздухе, и каменные колонны сияли в лучах рассвета. Но теперь храм был мёртв. Не в покое – в насилии. Колонны, некогда прямые, были обуглены и расколоты, как кости старого великана. Камень треснул от жара, и повсюду – зола. Она ложилась на кожу, забивалась в горло, и вонь – смесь дыма, тлена и забытой веры – висела между уцелевшими стенами, не желая рассеиваться.

Тияна замерла у входа, не осмеливаясь сделать шаг вперёд. Слишком торжественно, слишком страшно. Словно каждый камень наблюдал за ней, судил. Она ощутила, как в воздухе что-то дрожит – не ветер. Память. Боль. Осколки прошлого, застрявшие в обугленных нишах.

Гор вошёл первым. Его шаги не были осторожными, но и не несли гнева. Он шёл, как идущий к могиле – без слов, с внутренним знанием, что ничего уже не вернуть.

Тияна пошла следом. Она не знала, куда смотреть: на рухнувший потолок, на остатки символов, покрытых копотью, или на пепел, что, казалось, ещё был тёплым. В этом месте не было криков – они остались в прошлом. Но тишина кричала громче. И каждый её шаг отзывался в груди чем-то вязким, тянущим, как если бы сама земля требовала: «Смотри. Запомни».

Храм был не просто разрушен. Он был унижен. Стерт. И это делали не враги. Это сделали свои.

Тияна остановилась у одного из уцелевших каменных блоков. Его поверхность была покрыта трещинами и копотью, но под слоем пепла всё ещё угадывались очертания – знакомые и одновременно чужие. Она провела пальцами по камню, и сажа осыпалась, обнажая символы – изломанные линии, древние знаки, слишком грубые, слишком честные, чтобы принадлежать нынешней эпохе.

Сердце в груди кольнуло. Она видела эти символы раньше – в старых свитках, в запретных записях, которые прятали в нижних залах библиотеки дворца, под грифом «ересь» и пылью. До жрецов, до тронов, до богов с золотыми масками и храмов из известняка, – были другие. Древние. Те, чьи имена больше не произносят. Те, кто не требовал подношений, не возводил пирамид. Символы жизни и смерти, равные, уравновешенные. И здесь, на разрушенном алтаре, они остались. Вырезанные грубо, но с верой.

– Старые знаки, – пробормотала она, скорее себе, чем кому-то. – До твоих. До фараона.

Слова сорвались с губ прежде, чем она поняла, насколько в них укор. Но Гор не ответил сразу. Он лишь стоял чуть поодаль, глядя на колонны – так, словно слышал их шёпот. Не голос прошлого. Обвинение.

– Здесь молились тем, кого забыли, – тихо сказал он наконец. – Тем, кто не требовал поклонения. Только памяти.

Тияна не ответила. Не могла. Горло пересохло от гари, от тишины, от осознания. Она прикоснулась к знаку ещё раз – и вдруг ощутила, как по коже пробежал холод. Почти страх. Эти символы были старыми, но не мёртвыми. Они помнили.

И она теперь – тоже.

Тияна ступила внутрь с осторожностью, будто боясь потревожить прах, которым была покрыта каждая плита. Её шаги почти не издавали звука, но в голове звенело: хруст сгоревшего, запах угля, обугленные руины, тень от разрушенного величия. Пространство дышало не болью – боль уже давно умерла здесь. Осталось только холодное напоминание: вот, что делают с теми, кто помнит.

Она провела рукой по стене, где ещё угадывались символы. Простой знак, вырезанный грубо, но с верой. Он был ей знаком, хотя нигде во дворце таких не показывали. Потому что эти символы не принадлежали их эпохе. Ни фараону, ни жрецам, ни царскому культу. Это были знаки старших богов – тех, кого забыли. Или заставили забыть.

– Кто это сделал? – голос сорвался не сразу. Она не спрашивала «зачем». Это было очевидно. Но «кто»? – в нём сквозила не только жажда ответа, но и осознание личной ответственности. Потому что она – часть этого мира. Этого режима.

Гор стоял чуть позади, у сломанного входного пилона, и смотрел не на камни, а сквозь них. Сквозь пепел, сквозь прошлое, сквозь неё. Его ответ был таким же ровным, как шаг лезвия по сухому стеклу.

– Те, кто боятся забвения.

– Трусость и костры – странный способ быть бессмертными, – фыркнула она, стараясь удержать голос от дрожи. – Я думала, память живёт в словах, в людях. А не в пепле.

Он медленно подошёл. Слишком близко. Она ощутила тепло его тела даже сквозь жар разрушенного храма. И почему-то это заставило её замолчать. Гор остановился рядом, наклонился чуть ближе к выбитым символам на стене. Его пальцы, идеальные, неестественно чистые, коснулись трещины в камне – с такой нежностью, с какой Тияна никогда не видела даже у храмовых жрецов в столице.

– Потому что в людях они и боятся её больше всего, – тихо сказал он. – Пока есть кто-то, кто помнит… они не могут править бесконечно. Слова – опаснее копий. Молитва – сильнее закона. А этот храм… он был напоминанием. Что до их «величия» было нечто большее. Глубже. Честнее.

– И ты это знал? Всё это время? – она повернулась к нему, взгляд – острый, будто вызов.

Он не ответил сразу. Только усмехнулся краем губ. Легко. Насмешливо. И всё же устало.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.