Неписатель Нетипичный
Мистика и ужасы. Сборник

Свидание со смертью.

Вечер был теплым, почти уютным, но в воздухе витала странная статичность, будто время замедлилось специально для них. Уличные фонари, словно золотые купола, отбрасывали мягкий свет на столик в углу кафе, где их силуэты сливались с тенями.

Запах жасмина с ближайшей клумбы смешивался с горьковатым ароматом свежемолотого кофе. Он заказал эспрессо с кардамоном, она – чай с мятой, и пар от их напитков танцевал в лучах света, как призраки, обреченные на вечное движение.

Девушка выглядела хрупкой, почти невесомой, словно сотканной из тумана. Ее глаза, глубокие, как бездонные колодцы, отражали мерцание свечи на столе, превращаясь в две крошечные галактики. Бледная кожа отливала перламутром, а тонкие пальцы, украшенные серебряным кольцом с черным ониксом, весело крутили чайную ложку, заставляя свет играть на ее гранях.

Где-то вдали прозвучал смех, но он словно утонул в гуле города – приглушенном, но нервозном, как сердцебиение спящего великана. Часы над стойкой бармена тикали громче обычного, отсчитывая секунды с металлической беспристрастностью.

– Ты когда-нибудь задумывался, почему люди так боятся смерти? – спросила она, начиная медленно помешивать чай. Ложка звенела о фарфор, ритмично, как метроном.

Парень улыбнулся, поправляя рукав рубашки, где случайно расстегнулась запонка в форме крыла. Вопрос был неожиданным, но он привык к странным темам – его всегда тянуло к девушкам, чьи мысли напоминали лабиринты с множеством секретных дверей. Ее голос звучал как шелест страниц древней книги, которую опасно открывать.

– Наверное, потому что это неизвестность, – ответил он, наблюдая, как капля кофе растекается по блюдцу, образуя узор, похожий на карту забытых земель. – Никто не знает, что там, за чертой. Даже взять страх темноты: мы боимся не ее, а того, что она скрывает. Как ребенок, который видит чудищ в складках шторы.

Она подняла глаза, и он внезапно заметил, что зрачки ее расширены неестественно, поглощая свет, как черные дыры. На миг ему показалось, что в их глубине мелькнул отсвет – далекий и холодный, будто свет одинокой звезды.

– А что, если смерть – это просто… конец? – Она отодвинула чашку, и чай внутри вдруг застыл, прекратив колебаться. – Ничего. Пустота. Ты перестаешь существовать, и все. Как пламя свечи, которое не гаснет, а растворяется в воздухе, оставляя лишь запах воска.

Он почувствовал, как мурашки побежали по спине, будто кто-то провел по ней холодным скальпелем. Где-то зазвонил колокольчик на двери, но звук донесся будто сквозь воду.

– Ты часто об этом думаешь?

– Постоянно, – она улыбнулась, и в этот миг тень от вазы с гортензиями легла на ее лицо, разделив его пополам: одна половина осталась освещенной, другая погрузилась во мрак. Улыбка не дотянулась до глаз, где застыла тяжесть, словно она несла на плечах невидимый груз веков. – Смерть – не просто тень за спиной. Она в каждом вздохе, в каждом шаге. В трещине на этой чашке, – она провела ногтем по тонкой паутинке на фарфоре, – в пылинках, что кружат в луче света. Люди закрывают глаза, чтобы не видеть, как жизнь просачивается сквозь пальцы. Как песок.

Парень наклонился вперед, и его отражение в ее зрачках исказилось, став чужим – бледным, с темными провалами вместо глаз. В ушах зазвучал шум, похожий на шепот толпы, говорящей на забытых языках. Он сглотнул, внезапно осознав, что не помнит, как попал в это кафе. Как будто весь вечер был сном наяву.

– А ты не боишься смерти? – спросил он, и собственный голос показался ему эхом.

– Нет. Я… понимаю смерть. – Она поднесла ладонь к пламени свечи, и огонь на миг погас, словно испугавшись ее. – Смерть – не конец. Смерть это мост. Но не все готовы ступить на него. Но Смерть неумолима и незыблема.

Разговор тек плавно, но с каждым словом воздух становился гуще, наполняясь запахом влажной земли и увядших роз. Парень машинально потрогал запястье – пульс бился неровно, как птица в клетке. Ему вдруг захотелось вскочить, смахнуть со стола хрустальную солонку, разбить хрупкую иллюзию нормальности. Но ее взгляд удерживал, как якорь.

– Интересно, – прошептала она, и в тишине это прозвучало громче крика, – а если бы смерть могла прийти к тебе не как кошмар, а как человек… Как бы она выглядела?

Он засмеялся, но смех рассыпался на нервные обрывки. Где-то упала ложка, звякнув, как похоронный колокол.

– Наверное, как ты.

Она наклонилась ближе, и вдруг он увидел – нет, почувствовал – как пространство вокруг них изменилось. Тени за спиной девушки сгустились, приняв очертания крыльев, а сквозь оконное стекло перестали проступать огни города, будто они остались одни во вселенной, где существовали только этот столик и бесконечная ночь за окном.

– Ошибаешься, – ее голос теперь звучал наложенными друг на друга тонами, словно говорили хором. – Я не смерть.

Парень замер. Его ладони вспотели, оставив влажные отпечатки на скатерти. Где-то внутри заныло, будто старый шрам напомнил о себе.

– Тогда… кто ты?

Она медленно провела пальцем по краю кружки, и чай внутри замерз, покрываясь ледяным кружевом.

– Я – напоминание. Зеркало. Просто еще одна душа на твоем пути. А вот ты… – Ее взгляд скользнул вниз, к его рукам, и он последовал за ним. Его кожа стала полупрозрачной, как пергамент, сквозь нее проступали синие прожилки, но не крови – чего-то иного, мерцающего, как северное сияние.

– Ты устал, – ее шепот обволок разум ватой. – Ты примерял их жизни, как костюмы. Хотел почувствовать тепло, хотя бы на один вечер. Но маска стала слишком тяжела, правда?

Сердце колотилось, выбивая дробь набата. Перед глазами поплыли образы: ребенок в больничной палате, сжимающий его руку; старуха, чье последнее дыхание смешалось с его вздохом; солдат, чьи глаза застилала пелена, пока он нежно закрывал их ладонью.

Миллиарды лиц, голосов, сердец, остановленных его прикосновением. Дети, уходящие на мягкие облачка, родители, отдавшие все до последнего ради своих малышей, грешники и праведники, герои и трусы, великие мира сего и самые нищие бедняки… Он вспомнил их ВСЕХ до единого.

– Нет… – выдавил он, чувствуя, как реальность трещит по швам. Стены кафе поплыли, как акварель под дождем, осталась только она – незыблемая, вечная, угрюмая.

Девушка встала, и платье ее зашелестело, словно крылья ночной бабочки. Ее прикосновение обожгло холодом, проникшим в кости.

– Пора вернуться домой и продолжить исполнять свой долг, – сказала она, и в этих словах прозвучала неумолимость прилива, смывающего следы на песке.

Он хотел сопротивляться, но тело больше не слушалось. В последний миг, перед тем как тьма поглотила его, он увидел их отражение в зеркале за стойкой: девушка, держащая за руку силуэт из тумана, увенчанный бледной короной из костяных шипов.

И тогда он понял. Он пришел не на свидание.

Он пришел за ней. Ведь даже ангелы умирают…

Вальс призрака в саду, цветущем под серебрянной луной

Сад цвел. Неистово, дерзко, вопреки календарю. Яблони осыпали землю розовым снегом, вишни стояли в белоснежных фатах, а воздух гудел от пчел, опьяненных нектаром. И среди этого буйства жизни, у старой каменной скамьи, я сидел, как последний неопавший осенний лист – сухой, бурый, чужой и… одинокий. В руке тяжелый бокал темного как кровь вина. Оно было горьким, как воспоминания о ней. О моей Лилии, чей смех когда-то наполнял этот сад, чья тень теперь была лишь призраком в моей памяти.

«Пью в одиночестве вино»,

– прошептал я гнетущей пустоте. Одиночество сжимало горло туже ворота или удавки. Взгляд упал на второй бокал – всегда стоявший напротив, пустой и пыльный. Безумие? Надежда? А может просто самообман? Не знаю. Но внезапный порыв поднял меня. «Какая глупость!» – подумалось мне в тот момент. Я наполнил второй бокал до краев рубиновой влагой.

«Я чащу подниму!»

– мой голос прозвучал громче, чем я ожидал, разрезая гнетущую тишину сладкого сада. Я поднял бокал высоко, к небу, где полная луна плыла в бархатном омуте, заливая все своим холодным и равнодушным серебром.

«И приглашу луну! Луна! Приди разделить мое одиночество!»

И тогда случилось невероятное. Не луна спустилась, нет, не подумайте чего плохого про меня, я не настолько безумен. Просто в какой-то момент от моей собственной тени, четко очерченной лунным светом на плитках дорожки, отделился второй силуэт.

Он дрогнул, стал гуще, обрел объем. И из лунного сияния и садовой тени возникла… она. Моя Лилия. Не призрак ужаса, а словно отражение в зеркале забытого летнего дня. Платье цвета молодой листвы, знакомые искорки в глазах, которые теперь светились нежным лунным блеском.

«С моею тенью нас уже двое»

– прошипел я, онемев. Не страх сковал меня, а абсолютное, оглушающее неверие.

Она улыбнулась. Улыбка была теплой, как майское солнце, и печальной, как осенний ветер. «Ты звал Луну, – ее голос был шелестом листьев и звоном хрусталя. – А она послала меня. Тенью, отзвуком… всем, что осталось от лета в этом странном саду. Но я могу чувствовать. Чувствовать лунный свет… и вино». Ее пальцы, полупрозрачные, но явные, обхватили поднятый мною бокал. От них шел легкий холодок, но не леденящий, а освежающий, как ночной ветерок, дарящий столь желанную прохладу после жаркого летнего дня.

Не было слез, не было вопросов о вечности и о том, как дальше жить. Моя Лилия взглянула на луну, потом на меня, и ее глаза засветились чистой, безудержной радостью. «Оно теплое! – воскликнула она с детским изумлением, пригубив вино. – И сад… он пахнет! Я помню этот запах!»

Она отставила бокал и внезапно закружилась, подняв руки к луне. «Танцуй со мной!» – позвала она, и в ее голосе не было ни тяжести утраты, ни тоски потустороннего или горечи потери. Была лишь жажда мгновения, дикая, неукротимая радость бытия – пусть даже такого, призрачного.

И я встал. Оставил бокалы на скамье. И мы закружились. Двое под луной – один из плоти и крови, тяжелый и грузный от прожитых лет, другая – сотканная из лунного сияния и доброй памяти. Мы танцевали без музыки, под немой аккомпанемент ночи.

Я чувствовал легкое дуновение холода от ее призрачных рук, видел, как лунный свет играет в ее полупрозрачных волосах. Мы смеялись. Смеялись над абсурдом цветущей осени, над вином для луны, над тем, что даже тень может стать самым желанным партнером. В этом танце не было прошлого, не было будущего. Было только «сейчас» – ослепительное, легкое, наполненное до краев чистым, мимолетным счастьем.

Она кружилась все быстрее, ее силуэт становился все тоньше, растворяясь в лунных лучах. «Спасибо за вино, – ее голос звучал уже как эхо. – И за танец…» И она исчезла. Не растаяла, а будто шагнула обратно в лунный диск, став частью его сияния.

Я стоял один. На скамье два бокала – мой, допитый, и ее, полный до краев. Но одиночество больше не давило и не душило. Воздух был напоен ароматом цветов и… легкостью. Невероятной, воздушной легкостью, как после долгого плача, приносящего облегчение. Грусть о моей Лилии осталась, но она больше не резала ножом. Она была теплой, как воспоминание о том танце. Я взглянул на луну, такую же полную и безмятежную.

«Спасибо, – прошептал я ей. – За то, что я теперь не одинок».

Чувство, охватившее меня и которым я хотел с Вами, мои дорогие Читатели поделиться – мимолетное счастье. Не вечное блаженство, а яркая вспышка чистой, ничем не омраченной радости посреди тишины и воспоминаний. Радости от того, что даже в одиночестве, под луной, можно найти незваное, но такое желанное чудо, которое напомнит: жизнь, в любых ее формах, прекрасна и достойна танца. А на душе – светло и пусто, как бокал после лучшего в мире вина. Люблю Вас, мои родные. Ваш -Неписатель-

Топор палача и безмолвные призраки

Дождь в Амбервиле шел часто, смывая грязь с булыжников, но не с грязных и уставших душ. Людвиг, городской палач, сидел у очага, точа свой инструмент. Не «меч правосудия», не «бич Господень» как любили говорить церковники, – просто топор. Острое, тяжелое, честное, надежное железо. Оно кормило его и его семью.

Дом палача стоял на отшибе, за скотобойней.

Запах смерти для него был привычным фоном, как пение дроздов для других. Жена Марта, тихая и вечно усталая, пряла шерсть. Старший спал на сеновале, а младший мирно сопел в своей колыбельке. Людвиг не верил ни в райские кущи, ни в адское пламя. Он верил в звон монет в кожаном мешочке, спрятанном под половицей. Монеты покупали хлеб, соль, редкий кусок солонины и так необходимое лекарство.

Что он еще умел? Только рубить. Четко, быстро, по приговору. Господа судили, он исполнял. Просто работа. Не лучше ли он мясника, режущего скот? Не хуже ли судьи, подписывающего смерть сухим пером? Все были серы в этом городе, пропитанном страхом и невежеством.

Очередной рабочий день палача.

Толпа уже собралась, несмотря на ранний час и промозглую сырость. Запах мокрой шерсти, дешевого вина и невыспавшихся тел висел в воздухе. На эшафоте – деревянном, почерневшем от времени и крови многочисленных жертв – стоял осужденный. Молодой парень, пекарь, пойманный на краже казенной муки. Глаза его бегали по толпе, как у загнанного зверя, губы беззвучно шевелились – то ли молитва, то ли проклятия. Священник что-то бормотал ему в ухо, но парень, кажется, не слышал.

Палач стоял чуть в стороне.

Высокий, плотный, закутанный в грубый плащ с капюшоном, низко натянутым на лоб. Лица почти не было видно – только жесткая линия сжатого рта и руки в потертых кожаных перчатках. В руках он держал веревку. Не новую. Прочную, проверенную годами использования. Он методично проверял узел – тот самый, особый, "палачий" узел, который гарантировал не долгую агонию удушья, а быстрый перелом шеи. Работа есть работа и жестокости тут нет места.

Судья огласил приговор сухим, казенным тоном. Слова потерялись в шуме толпы – кто-то кричал одобрение, кто-то плакал, большинство просто ждало зрелища. Людвиг не слушал. Он слышал это тысячи раз. Вина, невиновность – это не его дело. Его дело – веревка, эшафот, точный расчет.

Пекаря подвели к перекладине. Юноша вдруг затрясся, забился, заплакал, упираясь ногами в скользкие доски. Городовые грубо втолкнули его на крышку люка. Людвиг шагнул вперед. Его движения были лишены суеты, почти механическими. Ни тени злобы, ни капли удовольствия. Просто действия, отработанные до автоматизма.

Людвиг накинул петлю на шею жертвы.

Кожа под ней была бледной, покрытой мурашками. Людвиг поправил узел, убедившись, что он лежит точно за левым ухом. Его пальцы, толстые и сильные, двигались с пугающей точностью. Он не смотрел в лицо осужденному. Смотрел на узел, на положение тела, на люк под ногами. Техника. Только техника.

Парень захлебнулся рыданиями, пытаясь что-то сказать, моля о пощаде взглядом. Людвиг встретил этот взгляд на мгновение. Глаза палача были как два куска промерзшего болотного льда – тусклые, бездонные, без единой искры отклика. Ни ненависти, ни сочувствия. Лишь пустота. Он видел этот ужас, эту мольбу слишком часто. Они перестали что-либо значить. Это был просто еще один этап процедуры, как проверка крепости веревки.

Он отошел на шаг. Судья кивнул. Людвиг потянул за рычаг. Механизм щелкнул с глухим, костяным звуком. Люк распахнулся.

Толпа ахнула – единым, коротким выдохом.

Тело рухнуло вниз. Резкий рывок. Треск. Громкий, отчетливый, как ломаемая сухая ветка. Потом – тишина, нарушаемая только скрипом веревки и редкими всхлипами где-то в толпе. Тело качалось, немного дергаясь в посмертной агонии, неестественно выгнув шею.

Людвиг стоял неподвижно, глядя на результат своей работы. Дождь стекал с его капюшона. Он не перекрестился. Не вздохнул. Не отвернулся. Он просто ждал. Ждал, пока конвульсии прекратятся, пока тело окончательно обвиснет. Его задача была выполнена: быстро, технично, в соответствии с приговором. Без лишних страданий (благодаря его узлу), без театральности. Профессионально.

Городовые начали расходиться, толпа – медленно растекаться, унося с собой смесь ужаса и разочарования от слишком быстрого финала. Кто-то плюнул в сторону эшафота.

Людвиг подошел к краю, посмотрел вниз на мертвого пекаря, чье лицо уже начало синеть. Потом его взгляд скользнул по уходящим спинам горожан – те же люди, что требовали казни вора, еще неделю назад клянчили у пекаря хлеб в долг. Серые лица серого города.

Он снял перчатки, сунул их за пояс.

Ни тени сомнения, ни капли показной скорби. Лишь глубокая, тяжелая усталость в каждом движении и холодная практичность во взгляде. Он повернулся и пошел прочь, к мешочку с серебром, который позволит его детям не красть казенную муку. Молча. Неся свою тяжелую, грязную ношу с таким же молчаливым достоинством, с каким вьючная лошадь несет свой груз – не рассуждая, просто делая то, что необходимо для выживания.

И в этой немой, отстраненной точности, в этом отсутствии злорадства или трусливого отвращения, было что-то, заставлявшее самых яростных осуждающих в толпе на мгновение замолчать и невольно проникнуться холодным, мрачным уважением к человеку, который брал на себя бремя их собственного страха и жестокости.

Палач возвращался домой.

Тяжесть дня висела на Людвиге невидимым плащом, плотнее и грязнее, чем его настоящий, пропитанный запахом площади – потом, страхом и медной пеной свежей крови. Он шел медленно, понурив голову, ступая по грязи проселочной дороги. В руках он нес маленький сверток – полфунта дешевой солонины, купленной на малую часть сегодняшних монет. Остальные монеты были потрачены на лежащий в кармане маленький пузырек с лекарством, что позволит малышу прожить еще чуть-чуть. В глазах еще стояла пустота, та самая, что была на эшафоте – защитная оболочка от мира.

Запах сменился резко. Вместо городской вони – дымок очага, вареная репа, влажная шерсть и что-то теплое, молочное. Звуки – тихое поскрипывание прялки, слабое квохтанье курицы за перегородкой и… тихое, прерывистое хныканье. Детское. Новорожденное.

Людвиг остановился в сенях и снял плащ, грубо стряхнув с него невидимую пыль площади, повесил на гвоздь рядом с дверью. Потом снял сапоги, оставив их у порога – чтобы не нести грязь внутрь. Механически. Без мысли.

Марта сидела у очага, ее лицо, усталое и доброе, было освещено пламенем. В руках она держала клубок шерсти. В самом теплом углу, в колыбели из ивовых прутьев, лежал их младший – Генрих, всего одной луны от роду. Он кряхтел и хныкал, задорно размахивая крохотными кулачками.

– Вернулся, – тихо сказала Марта, не поднимая глаз от пряжи. Голос ее был усталым, но теплым. – Поужинаешь? Похлебка осталась.

Палач не ответил сразу.

Его глаза, еще минуту назад пустые и мертвые, нашли колыбель. Он подошел медленно, почти неслышно, как бы боясь спугнуть хрупкий мир этого угла. Он остановился над колыбелью, его огромная, привыкшая к тяжести топора и тел фигура казалась вдруг нелепо громоздкой на фоне почти воздушной колыбельки.

Хныканье усилилось. Людвиг замер. Потом, с невероятной, почти комичной осторожностью, он протянул свою руку – широкую ладонь, покрытую старыми шрамами и мозолями, руку, которая час назад накидывала петлю на шею. Он не прикоснулся к ребенку сразу. Сначала его толстый, грубый палец осторожно, как перышком, коснулся края одеяльца. Потом медленно, с какой-то робкой нерешительностью, он начал покачивать колыбель. Нежно. Совсем чуть-чуть. Его лицо, обычно замкнутое и суровое, смягчилось. В уголках глаз, обветренных и глубоко изрезанных морщинами, появились неуловимые лучики. Губы, плотно сжатые днем, разомкнулись в едва заметном, неуклюжем подобии улыбки.

– Тише, тише, воробышек, – прошептал он хриплым голосом, непривычно тихим. Звук был странным, чужим даже для него самого. – Папа дома. Все будет хорошо.

Он качал колыбель, не отрывая глаз от маленького сморщенного личика. Лекарство не помогало, оно лишь продлевало страдания, но палач… Он отдал бы все, лишь бы его мальчик смог жить.

Казалось, вся тяжесть мира и тяжелых мыслей, вся грязь площади смывалась этим тихим покачиванием, этим хрупким дыханием умирающего младенца. Его огромная рука двигалась с непривычной грацией, будто боялась сломать хрупкий стебелек жизни. В этой сцене не было палача. Был просто отец. Неумелый, усталый, отчаянный, но переполненный тихой, глубокой нежностью отец.

Первый призрак пришел вскоре после казни молодого вора, Ганса.

Он не кричал, не угрожал – просто стоял у двери в сарай, где хранился топор. Свежая рана на шее зияла темным провалом. Людвиг, наливая ведро воды, замер. Сердце екнуло, но не от страха, а от досады. Опять недосып, подумал он, или прокисшее пиво? Он махнул рукой: «Проходи, не загораживай». Тень не двинулась. Людвиг плеснул воды сквозь нее. Капли со звоном упали на камень. Тень осталась. Он пожал плечами и пошел ужинать.

За Гансом пришел старый еретик, Матиас. Он сидел на колоде для рубки дров, его мутный взгляд был устремлен в никуда. Потом – девчонка, обвиненная в колдовстве за то, что вылечила корову странной травой. Она плакала беззвучно, пальцы вцепились в воображаемую веревку на шее.

Их становилось больше. Не каждую ночь, но часто. Они не говорили, не мстили. Они просто были. Молчаливые, бледные, с метками его ремесла на телах. Как укор совести, в которую Людвиг не верил. Как напоминание о цене его хлеба.

Он старался не смотреть на призраков.

Палач закутывался в плащ и шел в кабак, где его терпели за серебро. Пил, слушал пьяные байки, чувствуя на спине их ненавидящие взгляды даже там. Дома, глядя как его семья ест похлебку, он ловил краем глаза знакомую тень у окна – купца, повешенного за долги. Они голодны? – мелькала дикая мысль. Или просто хотят, чтобы я знал?

Однажды, после особенно грязной казни – бунтовщика четвертовали лошадьми, но парнишка выжил даже после таких страшных ран и Людвигу пришлось добивать – призраков стало невыносимо много. Они заполнили его сарай, стояли вплотную друг к другу, безликой толпой теней с перерезанными глотками, переломанными шеями, отрубленными конечностями.

Воздух стал ледяным и густым, как кисель. Людвиг впервые почувствовал что-то, похожее на страх. Не перед загробной карой, а перед этой немой, навязчивой реальностью их присутствия. Они ощутимо мешали дышать.

Он схватил свой топор – привычный, надежный, единственный источник уверенности. Но рука дрогнула. Он увидел в толпе призраков лицо вчерашнего бунтовщика, юношески-дерзкое даже в смерти. Людвиг выбежал из сарая, топор тяжело свисал из руки. Дождь хлестал по лицу. Он задыхался. Куда бежать? К судье? Тот лишь пожмет плечами. К священнику? Смешно. Его мир – монеты, топор, семья – трещал по швам под тяжестью этих безмолвных свидетелей.

Палач пришел к реке, черной и бурной после ливня.

Вода несла щепки, мусор, чьи-то соломенные башмаки. Людвиг стоял на обрыве, глядя в пенящуюся темноту. Топор в его руке был холодным и чужим. Вот он, мой хлеб, подумал он с горечью. Вот мои навыки. Без него – я ничто. Марта и дети… Он представил их испуганные лица, пустой котел над очагом, умирающего без лекарства сына…

И тогда он услышал шорох. Не призрачный – живой. Его старший сын, семилетний Карл, стоял в нескольких шагах, завернутый в дырявый плащ. Глаза ребенка, огромные и темные, были прикованы к топору в руке отца, а потом – к пустому, казалось бы, месту рядом с Людвигом. Карл смотрел туда с таким понимающим, почти взрослым ужасом, что Людвиг понял: сын видит призраков. Видит то, что всегда видел только он.

Людвиг посмотрел на топор.

На наточенную до бритвенной остроты сталь, на рукоять, впитавшую пот и кровь поколений палачей. Инструмент и одновременно проклятие его рода. Единственное наследство, которое он мог оставить сыну в этом жестоком мире.

Тишина натянулась, как струна. Даже река казалась притихшей. Людвиг взглянул на Карла, потом на невидимую для других толпу призраков, стоявших рядом. Он увидел не просто жертвы – он увидел судьбу. Цепь, где он был лишь звеном, но звеном необходимым. Звеном, которое могло разорваться.

Он не сказал ни слова. Просто резко, почти отчаянно, замахнулся и швырнул топор в черную пучину реки. Тяжелое железо нырнуло с глухим всплеском и исчезло, унесенное стремительным течением.

Карл ахнул. Людвиг почувствовал, как ледяное кольцо призраков вокруг него дрогнуло и начало таять, растворяясь в дожде и ночи, как соль в воде. Они уходили, не оборачиваясь, уносимые тем же потоком, что и топор.

Последним ушел призрак казненной за колдовство девушки.

Она задержалась немного дольше остальных призраков и особенно пристально посмотрела на палача. В её взгляде не было осуждения или злости, только… понимание. Взгляд палача и его жертвы пересеклись и палачу впервые в жизни стало стыдно. Стыдно за свое равнодушие и его кровавый труд. Призрак девушки, словно что-то поняв или увидев, молча кивнул палачу и ушел вслед за остальными. Осталась только пустота, свист ветра и мелкий, назойливый дождь.

Людвиг обнял сына, прижал его мокрую голову к своей груди. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как будет кормить семью и лечить младшего. Знаний у него не было – только сильные руки, привыкшие к тяжести, да наука как быстрее лишить человека жизни. Может, станет грузчиком? Или могильщиком? Страшно. Голодно. Безнадежно.Людвиг подошел к сыну, встал перед ним на колени прямо в грязь. Руки его дрожали, но не от холода. – Папа? – прошептал Карл, глядя на пустые руки отца и на реку. – Топор… как же мы…

Но глядя в широкие, испуганные, но живые глаза старшего сына, Людвиг впервые за долгие годы почувствовал нечто, похожее на легкость. Груз, тянувший его ко дну, исчез. Вместе с топором. Вместе с тенями.

– Не бойся, – хрипло сказал он, поднимаясь и беря сына за руку. Дорога домой была долгой и мокрой. Он не знал ответа на вопрос Карла. Он не знал, спас ли он душу – свою или сына. Но он знал одно: топор утонул и он больше не отнимет ничей жизни.

И это был первый шаг в неведомое, страшное, но чистое завтра. Дождь струился по его лицу, смешиваясь с чем-то соленым. Он шел, крепко держа руку сына, впервые за долгие годы не чувствуя на плечах незримой тяжести мертвых. Только холодный ветер и слабый, как первый луч сквозь тучи, проблеск чего-то, что могло быть надеждой. Или просто облегчением. А дома его ждал чудом выздоровевший младший сын, играющий с пучком странной травы.

Судья, чернила и совесть

Дождь стучал в высокое, зарешеченное окно кабинета судьи Готфрида фон Лера. Воздух пах сыростью, пылью старых фолиантов и чем-то еще – незримой горечью неправых, но угодных власть имущим, решений, въевшихся в дубовую столешницу.

Готфрид сидел, откинувшись в кресле, пальцы висли над пергаментом. Приговор. Очередной. Молодой подмастерье, Ульрих, обвиненный в краже серебряной ложки у мастера-ювелира. Свидетели – сам ювелир и его пьяный приказчик. Алиби Ульриха – его слепая бабушка – судом не принято. Закрытое дело. Быстрое. Нужное.

Судья вздохнул, звук сухой, как шелест страниц в архиве.

Он взял гусиное перо, обмакнул в тяжелую чернильницу из оникса – подарок Герцога за "усердие". Его рука, привычная к шершавой поверхности пера, почти не дрогнула. Судья поставил дату. Начал выводить имя: "Ульрих, сын Мартина…" Чернила, густые и черные, как смоль, легли на пергамент.

И вдруг… они поплыли. Не растекаясь кляксой, нет. Чернила струились, извиваясь, как живые, формируя контуры… лица. Молодого, испуганного, с широко открытыми глазами. Лица самого Ульриха, каким Готфрид видел его сегодня на скамье подсудимых. На мгновение, в чернильной тени, мелькнул даже образ слепой старушки, тянущей руки к единственному внуку.

Готфрид резко отдернул руку. Перо упало, оставив на дорогом персидском ковре кроваво-черную каплю. Судья зажмурился, провел ладонью по лицу, ощущая грубую кожу и глубокие морщины под глазами. Усталость. Или тот проклятый ревматизм, в этом проклятом городе?

Он открыл глаза. Чернила снова были просто чернилами. Имя "Ульрих" лежало на пергаменте четко и ровно. Готфрид подписал приговор коротким, резким росчерком. "К повешению.". Просто работа и судейский долг перед обществом и властьимущими. Судья запечатал документ сургучом с гербом города – орлом, сжимающим меч и весы, у которых одна чаша явно перевешивала.

Судья возвращался домой.

Его дом был каменным, солидным, но пропитанным сыростью как весь этот проклятый город. Дом судьи стоял на тихой улочке, где даже крики пьяниц казались приглушенными.

Готфрид шел, не замечая грязи и вечного ливня, высоко подняв воротник мантии. В кармане его камзола лежал скомканный листок – стихи, написанные прошлой ночью при свете сальной свечи. О дожде. О тишине. О чем-то легком и неуловимом, что давно ушло из его жизни.

Уставший судья переступил порог дома.

Тут запах был другим. Травяные настои. Лекарственная горечь. Слабое, но стойкое благоухание лаванды, которую Марта любила класть в белье. И тишина. Гнетущая, но не пугающая, а скорее… бережная.

– Спит, господин судья. Днем ей было тяжело дышать… – Эльза опустила глаза.Эльза, их верная, немолодая уже служанка, встретила его у дверей сочувствующим взглядом. – Как она? – спросил Готфрид, снимая мантию, тяжелую, как цепи.

Готфрид кивнул и прошел в спальню на цыпочках. Марта лежала в огромной кровати, казавшаяся еще более хрупкой среди подушек и покрывал. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, дыхание – мелким и частым. Ревматизм, перешедший в нечто большее, неумолимо подтачивал ее.

Готфрид подошел, осторожно сел на край кровати. Его судейская строгость, холодная маска равнодушия и неподкупности, растаяла без следа. Осталась только глубокая, бездонная усталость и нежность, настолько острая, что саднило в груди.

– Я здесь, моя птичка, – его голос, обычно твердый и безэмоциональный в зале суда, звучал тихо, хрипло, как будто ржавый механизм пытался воспроизвести забытую мелодию. – Как ты, моя радость?Он взял ее руку – легкую, костлявую, с проступающими прожилками. Она слабо сжала его пальцы. Открыла глаза. Глаза, когда-то яркие, как летнее небо, теперь были тусклыми, но в них вспыхнул слабый огонек при виде него. – Готфрид… – прошептала она.

Жена судьи слабо улыбнулась, не отвечая.

– Написал… новое. Хочешь послушать?Умирающая женщина просто смотрела на своего любимого мужчину. Он достал из кармана скомканный листок.

Сил говорить не оставалось. Ее пальцы чуть сильнее сжали его. Согласие. Готфрид разгладил листок дрожащими пальцами. Чернила на нем были обычными, домашними, синеватыми. Он начал читать. Стихи были неуклюжими, простыми, наивными и неумелыми.

Скрыв лицо во мху.За окном опять стучит, Серая струна. Не спешит, не говорит, Знает: здесь – ты одна. Смыть бы всю грязь с камней, Дать земле напиться… Только капли всё нежней Бьются в темноту. Как старинный друг больной – Слушает мою тоску, Плачет тихо надо мной,

Его голос, читающий о нежном и хрупком, звучал странно в этой комнате, пахнущей болезнью и лекарствами. Он не был поэтом и мастером рифмы или слова. Он был судьей, подписывающим смертные приговоры. Но для Марты он был только Готфридом. Мужем, который приносил в ее мрак эти жалкие, но такие дорогие ей огоньки слов.

Свеча дрожит во тьме ночной, Крошечный островок тепла. Твой взгляд, уставший и больной, Мне важнее солнца и света дня. Пусть ветер злится за стеной, Пусть тени лезут из углов – Покуда вижу свет твой, Ещё не кончен мой эмм улов. Тихих минут, что нам даны, Чтоб помнить: кроме тьмы и зла, Есть этот шёпот, есть огни, Есть ты… пока не унесла Река времён в небытие. Гори же, искорка, пока Есть воск, есть воздух, есть рука, Что не даёт тебе уйти.

Он читал, глотая тугой комок в горле, глядя, как слабая улыбка играет на ее бледных губах. В эти минуты чернильные призраки отступали. Оставалась только больная жена, его стихи и всепоглощающее чувство вины, которое он мог хоть ненадолго заглушить этим ритуалом нежности.

Наваждение не отпускало судью.

Чернила не забывали и не прощали. Они возвращались. Все чаще и наглее. Теперь они проявлялись не только на подписанных приговорах. Он видел их в утреннем кофе – черная лужица превращалась в искаженное лицо старика, осужденного на каторгу за бродяжничество. В луже на мостовой проступали черты сожженной на костре женщины, обвиненной в колдовстве за то, что ее корова давала больше молока, чем у соседки.

Они смотрели на него со страниц бухгалтерских книг, с мокрых от дождя стекол его кабинета. Молчаливые. Упрекающие. "Ты знал", – казалось, шептали чернильные тени. "Ты мог остановить это. Но выбрал тишину. Выбрал тепло для нее. Выбрал милость Герцога".

Готфрид пил больше вина. Старался не смотреть на чернильницу. Рука все чаще дрожала при подписании очередной смерти. Он начал искать лазейки – смягчающие обстоятельства, сомнительные свидетельства, – лишь бы избежать смертного приговора. Но Герцог ждал "твердой руки и справедливого воздаяния". Намекал на дорогие лекарства для Марты, на его "теплое место, на которое много желающих". Давил властью и авторитетом.

Судья не выдержал. Это случилось, когда он судил совсем молодого юношу, почти мальчика, по имени Лео. Молодой пастух. Обвинен в поджоге амбара местного лендлорда. Мотив – месть за изнaсuлoвaнную сестру. Доказательства – да не было никаких веских доказательств. Свидетель – сам лендлорд и его подручные, вечно заглядывающие ему в рот.

Лео был дерзок, не сломался под пыткой, кричал о невиновности. Его глаза, голубые и ясные, как небо, которого Готфрид не видел в этом проклятом городе уже давно, смотрели на судью без тени страха, только с презрением.

Старый судья знал.

Знал, что Лео невиновен. Лендлорд был любимцем Герцога. Дело нужно было закрыть быстро и громко. "Пример для бунтовщиков и смутосеев. Вся власть от Бога!". На Готфрида давили. Шептали о санатории в горах для Марты… о его возможной отставке, если он проявит "мягкотелость".

Он сидел в своем кабинете поздно ночью. Перед ним лежал приговор. "К повешению.". Чернильница стояла, как черное жерло ада. Его перо дрожало над пергаментом. В голове у судьи промелькнул образ девушки с завязанными глазами и весами, на одной чаше которых была справедливость, а на другой благополучие и жизнь его любимой жены. Старый и уставший мужчина, тяжело вздохнув, подписал смертный приговор.

И в этот миг чернила взорвались. Не каплями, а целой волной. Они хлынули с пергамента, заливая стол, стекая на пол. И в этом потоке, как в бурной реке, мелькали лица. Все лица людей, которых он когда-либо осудил несправедливо. Искаженные страхом, болью, непониманием, несправедливостью. И среди них – ясное, спокойное лицо Лео. И лицо его сестры, с глазами, полными горя. И… лицо Марты. Бледное, с осуждением в глазах, которого у нее не было в реальности.

Судья вскрикнул, отшвырнул перо.

Чернильная река добралась до его рук, заливая манжеты, холодная и липкая, как кровь покойника. Судья смотрел на свои черные пальцы, на потоп в кабинете, на лица, плывущие и тающие в черной жиже. Им овладел ужас. Абсолютный, леденящий ужас от масштаба содеянного. Он был не просто винтиком. Он был дланью. Дланью, которая ставила печать смерти по приказу, по трусости, по ложной заботе.

Судья больше не мог так жить.

На следующий день в зале суда было душно. Герцог восседал на почетном месте. Лендлорд сиял, всем своим видом показывая величие перед простыми смертными и неприступность буквы закона.

Пастух Лео, бледный, с синяками под глазами и сломанным носом, но все такой же прямой, стоял перед судьей. Готфрид поднялся. В зале затихли. Судья был бледен как смерть, но держался прямо. В руках он держал не только приговор Лео, но и толстую папку. Свой личный дневник. Записи. Факты. Подтасовки. Имена. Давление. Вся грязь этого благородного, но проклятого города.

Судья развернул приговор Лео.

– Дело номер… – его голос, обычно уверенный, сорвался. Он кашлянул. – Дело Лео, сына Томаса… – Он сделал паузу. В зале повисло напряженное молчание. – …основано на обмане и лжесвидетельствовании…Чернила на нем были обычными, черными, мертвыми. Но Готфрид видел в них все лица. Он посмотрел на Герцога, потом на Лео.

– Нет, ваша светлость. Я, кажется, только что пришел в себя. – Он поднял папку. – Обвинение сфабриковано. Свидетели лжесвидетельствовали под давлением. Лео невиновен. А виновен… – он ткнул пальцем в сторону лендлорда, – вот он. И те, кто покрывал его преступления! – Его взгляд упал на Герцога.Ропот. Герцог грозно нахмурился. – Судья фон Лер, вы не в себе? – холодно спросил он. Готфрид посмотрел ему прямо в глаза. Впервые за много лет.

Он не успел сказать больше. Ему не дали. Крики. Гнев Герцога. Стражники бросились к нему. Готфрид успел швырнуть папку в толпу – прямо в руки молодому писарю, которого он иногда видел читающим книги в архиве. Парень поймал ее, растерянный, и тут же исчез в толпе.

Тюрьма для судьи.

Камера была сырой и темной. Гораздо хуже, чем те, куда он отправлял других. Готфрид сидел на холодном каменном полу, прислонившись к стене. Его судейские одежды забрали. Осталась грубая холщовая рубаха. На его руках больше не было чернил. Только грязь и царапины. Он ждал. Своего приговора. Казни. Вот только он знал, что его не будет и так легко ему не уйти. Эх, как не вовремя палач Людвиг решил уехать из этого проклятого города. Уж он то мог казнить быстро… милосердно.

Но что удивительно, страха не было. Была пустота. И странное, непривычное чувство… легкости. Как будто гиря, годами давившая на грудь, исчезла. Он закрыл глаза. Старый судья видел Марту. Ее слабую улыбку, когда он читал стихи. Знает ли она? Поймет ли? Эльза присмотрит… Он надеялся.

В крошечное окошко под потолком, затянутое паутиной и грязью, пробивался слабый луч дневного света. В нем танцевали пылинки. Готфрид наблюдал за ними. Он вспомнил свой давнишний сон – чистый ручей в горах. Он не увидит санатория и того, как его жена выздоровеет. Но сегодня он увидел нечто другое.

Вдруг в лучу света что-то блеснуло. Капля. Одна. Прозрачная. Она упала с сырого свода камеры и разбилась о камень пола рядом с его босой ногой. Потом вторая. Третья. Начал накрапывать дождь. Вода. Чистая вода. Она смывала грязь с камня, оставляя темные пятна, но не лица. Просто мокрые пятна.

Готфрид фон Лер подставил ладонь под тонкую струйку воды, сочившуюся через щель в кладке. Она была холодной и чистой. Бывший судья поднес ладонь к лицу, умылся. Смывая последние следы Амбервиля, суда, чернил, несправедливости.

Он не спас Лео окончательно – юношу, вероятно, уже выпустили, но лендлорд и система остались. И рано или поздно молодой пастух будет казнен. А судья лишь погубил себя и, возможно, лишил Марту последней надежды на облегчение.

Грусть легла тяжелым камнем на душу судьи.

Но в этой чистой воде, в этом простом акте умывания, в далеком свете из окна была иная надежда. Надежда на то, что его чернильная река лжи остановилась. Что писарь прочтет его записи. Что правда, как этот слабый луч, все же найдет дорогу. Даже если сам он уже не увидит света.

Честный человек закрыл глаза, слушая, как дождь стучит по крыше тюрьмы. Теперь это был просто дождь. Не символ. Не наказание. Просто дождь. И впервые за долгие годы Готфрид фон Лер, бывший судья, почувствовал, что его душа, запекшаяся в чернилах до адской корочки, чуть-чуть… оттаяла. Ценой всего. Но оттаяла. Стоило ли оно того?

Последний долг некроманта

Дождь хлестал по крышам рыбацкой деревушки Узкое Устье, превращая дороги в грязные потоки. В трактире «Заброшенный Якорь» было душно от влажного тепла тел и запаха дешевого эля. В углу, за самым темным столом, сидел кузнец Гарт – широкоплечий, с лицом, изборожденным прожилками гнева и выпивки.

Он громко хвастался удачной сделкой, не замечая, как тень от камина удлинилась и сгустилась позади него. Когда он поднялся, чтобы потребовать еще кружку, тень обрела форму – высокую, в черном плаще с капюшоном, скрывавшим лицо. Холодный ветер ворвался в трактир, погасив несколько свечей.

Последнее, что увидел Гарт – две точки холодного синего света под капюшоном. Мертвецкая хватка сомкнулась на его горле. Хруст кости прозвучал как удар плетью по беззащитной спине. Тело могучего кузнеца рухнуло на грязный пол. Владелец трактира в ужасе крестился. Некромант… Он здесь…

На следующий день деревня была в панике.

А на рассвете пришла новая весть: старое кладбище на холме осквернено. Могила молодого рыбака Еремы, недавно утонувшего во время шторма, была вскрыта. Земля разбросана, гроб разломан. Тела не было. На грязной земле виднелись следы, уводящие вглубь Тихого Леса – туда, где в покосившейся башне, поросшей мхом и мрачными легендами, обитал тот самый Пожиратель Мертвых, Черный Алхимик, Некромант.

В трактире «Заброшенный Якорь» царила густая атмосфера страха и нерешительности. Новость об осквернении могилы Ерема всколыхнула деревню, но теперь, когда надо было действовать, многие жители Узкого Устья топтались на месте, перешептываясь и пряча глаза. Мысль о том, чтобы идти в самую пасть Тихого Леса, к логову Некроманта, парализовала.

– Солдаты! – фыркнул кто-то. – Седмица пути! А этот… этот черный алхимик за это время еще кого-нибудь прикончит или могил разворотит!– А если он… нас всех… – пробормотал молодой рыбак, дрожащими руками сжимая рукоять ножа. – Может, лучше к властям в город послать? – робко предложила старуха Агата, крестясь. – Пусть солдаты разберутся…

Именно в этот момент тяжелая дверь трактира распахнулась, впуская порыв ледяного ветра и дождя. На пороге стоял отец Мартин. Но это был не привычный сдержанный пастырь. Его лицо, обычно бледное и аскетичное, пылало праведным гневом. Глаза, глубоко запавшие от бессонницы, горели фанатичным огнем. Мокрые пряди седых волос прилипли ко лбу. Он не вошел – он буквально вторгся, его влажная ряса развевалась, как знамя.

– Сомневаетесь?! – его голос, обычно тихий и назидательный, громыхнул, как удар грома за окном, заставив всех вздрогнуть. Он прошел в центр трактира, окидывая собравшихся взглядом, полным презрения к их малодушию. – Вы видите знамения Господни и отворачиваетесь?!

– Смотрите! – Мартин указал дрожащей рукой в сторону кладбищенского холма, скрытого за стенами и дождем. – Он пришел! Не просто убийца, но осквернитель! Он вторгся в святая святых – в землю, освященную для вечного покоя! Он вырвал тело Ерема из лона Господня! Для чего?! Для своих мерзких, сатанинских экспериментов! Для оживления плоти или призыва демонов!Он ударил кулаком по столу, отчего задребезжали кружки.

Его слова падали, как раскаленные угли, на сухую траву людских страхов. Народ замер, ловя каждое слово.

– Вы помните Гарта? – голос Мартина стал ниже, но не менее страстным. – Сильного, здорового мужчину? Сражен в расцвете сил! Как травинка! И кем? Тьмой, что ходит среди нас! Некромант не человек! Он – сосуд Зла, отвергнувший свет Христов! И пока он дышит на нашей земле – ни одна могила не будет безопасна, ни одна душа не упокоится с миром!

– Отец Мартин, может, он… может, у него причины? Может, Ерем…Старуха Агата попыталась вставить слово:

– Причины?! – Мартин резко обернулся к ней, и его взгляд был подобен удару кнута. – Какие причины могут оправдать пляску на костях усопших?! Какие причины узаконят убийство и святотатство?! Это искушение, Агафья! Шепот дьявола в ваши уши! Он хочет, чтобы вы сомневались! Чтобы вы боялись! Чтобы вы позволили Тьме расти!

– Господь испытывает нас! – гремел он. – Он ждет, поднимем ли мы меч духовный и физический против поругания веры! Или мы будем, как малодушные овцы, прятаться по углам, пока Зло пожирает наши души и тела наших предков?!Он выпрямился во весь рост, воздевая руки, словно призывая благодать, но в его жесте была только ярость.

– Лука! Ты теперь староста! На тебе ответственность! Ты позволишь этому… этому некроманту бесчестить землю твоих отцов? Позволишь ему и дальше сеять смерть и кощунство?! Или ты поведёшь народ защищать свой дом, свою веру, своих мертвых?!Он обвел взглядом толпу, выискивая слабых духом. Его взгляд упал на плотника Луку, ставшим недавно старостой, который стоял, потупившись, сжимая и разжимая кулаки.

Лука вздрогнул, поднял голову. Под взглядом священника и ожиданием односельчан его сомнения таяли, замещаясь чувством долга и навязанной яростью. Он кивнул, резко, почти злобно.

– А вы! – Мартин повернулся к остальным, его голос стал пронзительно-едким. – Вы будете молиться? Молиться, пока он выкапывает ваших родителей? Ваших детей?! Или вы возьмете в руки то, что можете – вилы, топоры и косы! – да пойдёте изгонять эту нечисть?! Покажите Господу, что вера ваша крепка! Что вы не боитесь вступить в бой с Самим Адом во имя Света!

Фанатизм священника был заразителен.

Страх перед некромантом начал трансформироваться в гнев, подпитываемый чувством вины и религиозным пылом. Сомнения старушки Агаты были растоптаны риторикой о "пляске на костях" и "шепоте дьявола". Молодой рыбак больше не дрожал – его лицо покраснело, глаза горели.

– Кто со мной?! – крикнул Мартин, хватаясь за тяжелое распятие на груди. – Кто пойдет изгонять Скверну?! Кто защитит святость земли предков?!

– За Гарта! За Ерему! За всех! – подхватили другие.– Я! – первым рявкнул Лука, хватая тяжелый заступ. – И я! – за ним последовал рыбак, выхватывая нож. – Довольно прятаться! – крикнул кто-то сзади.

Трактир наполнился гулким гулом решимости, уже граничащей с исступлением. Вилы, топоры, косы и ножи – все, что могло служить оружием, было схвачено. Отец Мартин достал склянку со святой водой и начал щедро кропить толпу, бормоча молитвы об изгнании бесов и даровании победы. Его лицо сияло фанатичной уверенностью. Он видел не людей, идущих на возможную смерть, а воинов Христовых, крестоносцев, изгоняющих нечисть с освященной земли. Его вера была абсолютной, его цель – святой. И в этой святости не было места сомнениям или милосердию к тому, кого он уже заклеймил как воплощенное Зло.

– Вперед! – скомандовал он, распахивая дверь навстречу ливню и мраку Тихого Леса. – Во имя Господа! Изгоним Скверну!

Впереди был бой с адским некромантом.

И толпа, ведомая фанатиком в мокрой рясе, хлынула в ночь, навстречу башне, в окнах которой мерцал тот самый зловещий голубоватый свет, который отец Мартин в своей огнём горящей вере считал несомненным доказательством дьявольского присутствия. Они шли не просто убивать – они шли совершать святое дело, не подозревая, что истинное лицо святости и зла в эту ночь будет явлено им совсем не так, как они ожидали.

Башня некроманта встала перед ними как гнилой зуб среди вековых сосен.

Воздух вокруг был неестественно тих, даже птицы не пели. Окна светились тусклым, мертвенным голубоватым светом. Деревенские столпились у тяжелой дубовой двери. Лука выставил вперед заступ.

– Готовы? – прошипел он. Угрюмые, но уверенные кивки. Дверь с грохотом слетела с петель и рухнула на пол.

Они ворвались в помещение, готовые к самому ужасному – к котлам с кипящими снадобьями, к висящим на крюках трупам, к костям, сложенным в пирамиды…

Но деревенские увидели совсем другое.

Комната была заставлена книгами. Множество книг. На столах, на полках, грудами на полу. В центре стоял простой деревянный стол, на котором лежало тело Еремы. Оно было чисто омыто, одето в простую, но опрятную рубаху.

Рядом с телом стоял некромант.

Но это был не монстр из их кошмаров. Капюшон был откинут, открывая бледное, изможденное лицо человека средних лет. Темные круги под глазами говорили о бессонных ночах. Его длинные пальцы не колдовали, а аккуратно поправляли складки на рубахе покойного. А главное – он разговаривал. С пустотой у стены.

– …и ты уверена? – тихо спрашивал он, глядя на место, где, казалось, ничего не было. Его голос был усталым, но мягким. – Теперь ты спокойна, когда твой убийца, истязатель и развратник отдал Богу душу на Его суд? Тебе этого достаточно? Ведь он силой лишил тебя жизни и невинности…

И тогда в углу комнаты, где падал свет от синей лампы, воздух заколебался. Проявился силуэт – полупрозрачный, мерцающий, как туман. Девушка. Юная, с печальными глазами и венком из полевых цветов в волосах, которых не было при жизни. Призрак.

– Да, Аргил, – ее голос звучал как шелест листьев. – Он просил меня каждый день. Но я… я не могла, не хотела. Я не любила его, а он только больше бесился. До сих помню его сильные руки, прежде державшие кузнечный молот, разрывающие мое платье, а потом сжимающиеся на моей шее.

Некромант – Аргил – кивнул, проводя рукой по лицу.

В этом простом и таком человеческом жесте была бездна усталости.

– Я понимаю, Лира. Оковы несправедливости тяжелы. Но теперь ты свободна? Клятва исполнена?

Призрак девушки улыбнулся. Ее форма стала светлее, почти невесомой.

– Свободна. Спасибо тебе. Я могу идти к свету. Но… – ее взгляд скользнул к замершим в дверях деревенским, их лица были искажены не гневом, а полным недоумением и страхом. – Ты же знаешь, как они видят тебя… Зачем ты это делаешь? Снова и снова?

Аргил вздохнул. Он наконец повернулся к непрошеным гостям. В его глазах не было ни злобы, ни страха. Только глубокая, вековая усталость и… сожаление?

– Потому что кто-то должен, – тихо сказал он, обращаясь скорее к призраку, чем к живым. – Кто-то должен услышать последний шепот, последнюю просьбу, последнюю несправедливость, которую не смогли исправить при жизни. Кто-то должен помочь им уйти.

Он махнул рукой в сторону тела Еремы.

– Его родным было лень везти тело за три дня пути к морю, где он хотел упокоиться после смерти. Они захоронили его здесь, для их удобства. Душа мертвеца металась, не находя покоя. Я лишь отвожу его туда, где он обретет мир. – Аргил посмотрел на священника, отца Мартина, который белел как мел. – А кузнец Гарт… Он убил эту девушку, Лиру и лишил её невинности. Забрал ее жизнь из-за похоти и жадности к ее приданому. Она не могла уйти, пока убийца ходил свободным, пока ее клятва мести висела на ней тяжелым камнем. Я лишь… развязал узел, который связывал ее с этим миром страданий.

Тишина в башне некроманта стала гулкой.

Вилы опустились. Топоры замерли. Крестьяне смотрели то на усталого человека у стола, то на светящийся призрак девушки, чей образ начал медленно таять, наполняя комнату тихим светом и чувством невыразимого облегчения.

– Зло… – пробормотал Лука, глядя на Лиру, чей свет становился все ярче и теплее. – Мы думали… ты зло…

Аргил усмехнулся – горько и печально.

– Зло? Часто ли зло возвращает покой? Зло ли – дать голос безгласной несправедливости? Вы хороните тела по вашему разумению и называете это порядком. Я помогаю душам обрести их покой, и вы называете это кощунством. – Он отвернулся, его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. – Я устал. Устал от страха в ваших глазах. От камней у порога. От крестов на моей двери. Я просто делаю то, что не делает никто другой. Исполняю последний долг перед теми, кого уже не слышат живые.

Свет от призрака Лиры вспыхнул ослепительно, на мгновение озарив башню теплым, почти солнечным сиянием, и погас. В воздухе осталось лишь легкое эхо благодарности и ощущение чистоты. Аргил стоял, глядя в пустоту, где только что была душа, обретшая свободу. Его лицо в синем свете лампы казалось еще более изможденным.

Священник первым опустил голову.

Он перекрестился, но не в сторону некроманта, а туда, где исчез свет. Затем он молча развернулся и вышел. Остальные, потупив взгляды, стыдливо отводя глаза от человека в черном, потянулись за ним. Вилы и топоры волочились по полу, уже не как оружие, а как ненужный груз.

Аргил не смотрел им вслед. Он медленно подошел к телу Ерема, поправил воротник рубахи, положил на грудь покойного морскую раковину, принесенную с того самого берега.

– Скоро, друг, – прошептал он. – Скоро ты услышишь шум прибоя. Твой долгий путь домой окончен.

Он погасил синюю лампу. В башне остался лишь тусклый свет одинокой свечи, освещающей усталую спину человека, который нес свой крест в одиночестве, исполняя долг перед мертвыми в мире, где живые видели в нем только тьму. В мире, где истинное добро часто прячется за самыми страшными масками, а настоящее зло порой носит личину благочестия. Он снова взялся за работу. Долг не ждет.

Священник шел впереди всех.

Шаги деревенских, тяжелые и приглушенные стыдом, удалялись по тропе к Узкому Устью. А в его душе бушевала буря, куда более страшная, чем ночной лес. Картина в башне – этот усталый человек, этот светлый призрак, слова о долге и несправедливости – врезалась в сознание как нож. Он видел облегчение Лиры. Чувствовал чистоту ее ухода. Но мог ли он, священник, слуга Господа, поверить в доброту того, кто общается с мертвыми? Кто убивает и оскверняет могилы?

"Искушение! – зашептал внутренний голос, наливаясь знакомой фанатичной силой. Это тончайшее искушение! Дьявол принял личину усталого праведника! Он показал тебе красивую ложь, чтобы посеять сомнение, чтобы ты отвернулся от истинной веры! Он осквернил кладбище, убил Гарта – разве это не факты?!"

С каждым шагом сомнения вытеснялись нарастающей волной самооправдания и праведного гнева. Некромант не был добр. Он был хитер. Он обманул простодушных крестьян, использовал образ невинной жертвы, чтобы скрыть свою черную суть! Он одурачил их всех, и отца Мартина в первую очередь!

Священник чувствовал, как жгучий стыд за свою минутную слабость переплавляется в ярость. Он не мог вернуться в деревню. Не мог смотреть людям в глаза, зная, что оно – воплощение Зла – осталось безнаказанным, торжествуя свою победу над их доверчивостью и наивностью.

Он свернул с тропы, споткнулся о корень и рухнул на колени в мокрый мох. Грязь проступила на рясе. Священник не замечал. Схватив распятие, он начал молиться. Не тихо, не смиренно, а исступленно, почти крича, сотрясаясь от рыданий гнева и отчаяния:

– Господи, не оставь! Защити раба Твоего от козней лукавого! Дай сил разглядеть ложь под личиной кротости! Дай мужества исполнить долг Твой! Изгони эту скверну, Господи! Не дай ей насмехаться над святостью Твоей! Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Аминь! Аминь! Аминь!

Он повторял "Аминь" снова и снова, пока слова не слились в нечленораздельный рык. Мимо, по тропе, прошли деревенские. Лука мельком увидел скрюченную фигуру в темноте, но не остановился. Никто не остановился. Их гнев выдохся, сменившись тягостным недоумением и желанием поскорее забыть эту ночь. Мартин остался один.

Когда их шаги затихли, священник поднялся.

Его слезы высохли. В глазах горела только ледяная, абсолютная уверенность. Он ошибся лишь в одном – он поверил, что Зло можно изгнать толпой. Нет. Его нужно уничтожить. Лично. Во славу Господа. Он повернулся и пошел обратно к башне, сжимая в руке тяжелое медное распятие, его основание было массивным и твердым, как камень.

Башня стояла в прежней тишине.

Дверь оставалась лежащей на полу после их бегства. Голубоватый свет внутри погас, лишь тусклый желтый отсвет свечи мерцал в окне первого этажа. Мартин вошел бесшумно, как тень. В главной комнате было пусто. Тела Ерема по прежнему аккуратно лежало на столе. Затем он услышал тихий шорох снаружи, за дверью, ведущей в небольшой садик за башней.

Он крался, прижимаясь к стенам. Распятие в его руке было готово стать орудием кары. В саду, у каменной тумбы, заросшей диким плющом, стоял некромант. Он был без своего зловещего капюшона, в простом темном плаще. В руках он держал горсть мелких белых полевых цветов. Он бережно укладывал их на тумбу, поправляя стебли. Его лицо в свете восходящей луны было по-прежнему бледным и усталым, но в нем была какая-то странная, хрупкая сосредоточенность и мир. Некромант выглядел… беззащитным.

Для Мартина это было последним доказательством обмана. Личина! – пронеслось в его мозгу. Он украшает алтарь Сатане!

Не раздумывая, с тихим рыком праведной ярости, Мартин выскочил из укрытия. Аргил только начал оборачиваться на шум. Медное распятие со свистом рассекло воздух и со всей силы ударило некроманта по виску. Глухой, кошмарный звук. Аргил рухнул беззвучно, как подкошенный колос. Цветы рассыпались по земле.

Отец Мартин встал над ним, тяжело дыша. Сердце бешено колотилось, адреналин пылал в жилах. Он видел, как на бледной коже проступила темная вмятина, как тонкая струйка крови поползла по виску к волосам. Аргил лежал без движения. Зло повержено.

– Слава Тебе, Господи! – Мартин упал на колени рядом с телом, воздевая окровавленное распятие к небу. – Слава Тебе! Я исполнил волю Твою! Скверна уничтожена! Твоя святая земля очищена! Благодарю Тебя за силу и веру!

Он молился, захлебываясь словами благодарности, ощущая экстатическое очищение. И в этот момент умирающий Аргил открыл глаза. Не тусклые, не затуманенные болью. Ясные и глубокие. Он медленно повернул голову и посмотрел прямо в лицо ликующему священнику.

И в этом взгляде не было ни ненависти, ни проклятия. Только бесконечная, всепонимающая жалость. Жалость к Мартину. К его слепоте. К его фанатизму. К той тьме, которую тот принял за свет.

Этот взгляд пронзил священника острее любого ножа.

Вся его праведная ярость, весь экстаз победы испарились в одно мгновение. Он увидел в этих глазах не дьявола, а… человека. Человека, которого он только что убил. Убил во имя своего Бога. Убил за то, что тот помогал другим.

– Н-нет… – прошептал Мартин, отползая назад. Кровь на распятии вдруг показалась ему не святой, а чудовищной. Взгляд Аргила преследовал его, этот немой укор, эта невыносимая жалость. – Нет! Ты… ты обманщик! – закричал он, но в его голосе уже была паника.

Священник вскочил, больше не в силах выдержать этот взгляд, и побежал. Бежал без оглядки через лес, спотыкаясь, царапаясь о ветки, чувствуя, как тот взгляд жжет ему спину, как кровь на руках жжет кожу. Он бежал от башни, от мертвого тела, от правды, которую не мог принять.

Аргил лежал на холодной земле среди рассыпанных цветов. Боль уходила, уступая место нарастающему холоду, покою и тишине. Последнее, что он видел – убегающую фигуру священника и звезды над головой. Жаль его… – промелькнула последняя человеческая мысль. Такой сильный… и так слеп…

Темнота накрыла некроманта.

Но смерть для Некроманта – не конец. Это лишь переход. Его дух, уже давно связанный с Потоком Мертвых, не устремился к свету, как душа Лиры. Он задержался на пороге. Знание, накопленное за десятилетия служения мертвым, его нерастраченная воля исполнить долг, сама жестокость и несправедливость его убийства – все это создало мощный резонанс в магических тканях мира.

Внутри его бездыханного тела началось движение. Холодный, неживой огонь вспыхнул в глубине угасших глаз. Кости наполнились не кровью, а силой некротической магии, древней и безличной. Кожа стянулась, приобретая вид старого пергамента. Рана на виску затянулась темной, безжизненной тканью.

Аргил поднялся. Вернее, его тело поднялось, движимое новой, холодной волей. Глаза, в которых теперь горели лишь крошечные точки синеватого пламени, осмотрели мир. Все было иначе. Яркие краски жизни померкли, зато мир наполнился миллионами тончайших нитей – шепотами душ, эхом несправедливости, слезами неупокоенных. Он видел их с невероятной ясностью. Чувствовал их боль с леденящей точностью.

Человеческие эмоции – усталость, жалость, печаль – исчезли. Растворились, как утренний туман. Осталась только цель. Долг. Бесконечный долг перед мертвыми. Теперь ни страх живых, ни их фанатизм, ни даже их насилие не могли его остановить. Он был свободен от боли, свободен от усталости, свободен от жалости.

Он стал Личем – Вечным Служителем, Хранителем Последнего Шепота.

Он наклонился и подобрал один из белых цветов, упавших с тумбы. Хрупкий лепесток не дрогнул в его бесчувственных пальцах. Лич положил цветок обратно на камень. Жизнь была хрупка. Смерть – вечна. И его работа только начиналась. Теперь, став частью вечности, он мог помочь куда большему числу душ. С безжалостной эффективностью, лишенной человеческих слабостей.

Добро отца Мартина, его праведный удар, породил не гибель, а новую, куда более могущественную форму служения. Ирония судьбы была совершенна: фанатик, пытавшийся уничтожить "Зло", невольно дал ему силу стать бессмертным инструментом помощи тем, кого живые так часто забывали и предавали.

Исповедь павшего. Вечность вдвоем.

Туман обволакивал Лондон, как саван, пропитанный слезами ушедших эпох. Дождь стучал по крышам не просто каплями – он звенел, как тысячи крошечных колокольчиков, выстукивая послания из иного мира. Каждый камень мостовой хранил шепот проклятий и сломанных судеб, каждый фонарь был отсветом давно погасших звезд и жизней.

Виктор, угрюмый и жестокий мужчина по прозвищу "Граф", шагал по переулку, где тени цеплялись за его плащ, словно дети, просящие подаяния. Его сапоги стучали по булыжникам ритмом похоронного марша, а в кармане ждал нож – старый друг, чья рукоять была вырезана из кости первой жертвы. Мужчина затянулся сигаретой, выпустил дым, который в темных тонах улицы приобрел очертания черепов. Вдруг на него нахлынули воспоминания…

Он хорошо помнил ее лицо.

Старуха с глазами, как мутное стекло, протянувшая ему краюху хлеба в тот день, когда он умирал от голода. Он взял хлеб, а потом и ее жизнь. Теперь ее голос жил в нем, шепча стихи на языке, которого не знал ни один смертный.

С тех пор многое изменилось.

Изменился прежде всего сам Виктор. Теперь он не тот жалкий и голодный мальчишка. Теперь он "Граф". И свое прозвище он получил не за звание или близость к аристократии, нет-нет, напротив. Его прозвали так из-за привычки оставлять после себя пустые кошельки и разбитые жизни.

Он не верил в добро, не верил в честность, не верил даже в зло – просто принимал мир как поле для игры, где все правила писались кровью. Его жизнь была наполнена чередой краж, подлых убийств и пактов с теми, кто жил в тенях подворотен. Он продал душу за власть, но получил лишь вечный голод и пустоту внутри.

Лавка "Черные Страницы" возникла перед ним внезапно, будто вырастала из самой тьмы.

Витрины были затянуты паутиной, в которой копошились серебряные пауки. Над дверью висел колокольчик в форме плачущего ангела. Владелица лавки не хотела платить дань, как это делали все другие торгашы. Такое отношение вредило бизнесу и подрывало авторитет Виктора. Терпеть это он был не намерен. Надо проучить жадную торговку ложью.

"Граф" вошел в лавку и вдохнул густой воздух, отдававший ароматом церковного ладана и старых книг. Полки из черного дерева изгибались, как позвоночники драконов, а книги на них словно дышали, вздуваясь и сжимаясь.

Виктор никогда не верил в мистику.

Он всю жизнь был прагматиком и знал, что никакой вечной жизни и загробного царства нет. Это все байки для слабаков и простачков. Все это лишь глупая надежда для тех, кто ничего не добился в этой жизни.

Мужчина по-хозяйски двинулся дальше внутрь лавки и с любопытством стал рассматривать старые книги в кожаных переплетах и непонятные склянки, что стояли почти на каждой полке. На одной из них он заметил книгу словно в переплете из человеческих век. На книге было его имя.

– Не трогай.

Голос ударил его, как хлыст.

Лира, хозяйка лавки, стояла за стойкой. Белые волосы девушки переливались с синевой лунного света, пробивавшегося сквозь витраж с изображением падших ангелов. В её глазах, изумрудном и черном, отражались две вселенные: одна – полная жизни, другая – поглощающая ее.

– Ты пришел украсть что-то или потребовать то, что тебе не принадлежит? – спросила она, и на миг в черном глазу вспыхнула красная точка, как уголь в пепле.

– Я пришел за тем, что мое по праву короля этих улиц. И тебе лучше не перечить, если хочешь дожить до рассвета! – со злостью в голосе проговорил "Граф" и швырнул книгу, что была у него в руках в Лиру. Книга, словно натолкнувшись на невидимый шит, недолетела нескольких метров и упала прямо перед хозяйкой лавки. Страницы раскрылись, и оттуда вырвались голоса – сотни, тысячи, сливаясь в вопль.

Эти воющие, плачущие, стенающие голоса оглушили Виктора и он против своей воли зажал уши. Лира же даже не моргнула. Она провела рукой над книгой, и вопли стихли, превратившись в тихий плач.

– Они не в книге. Они в тебе…

Тени прошлого

Он вернулся ночью, пьяный от ярости и страха. Ему снилась старуха: теперь ее глаза были черными, как у Лиры, а изо рта выползали пауки, сплетающие слова "прости" из паутины. За что она просила прощения у своего убийцы?

– Зачем ты показала мне их? – взревел он, врываясь в лавку.

Лира стояла у зеркала из костей, держа в руках сосуд с мерцающей душой. В отражении за ее спиной шевелилось нечто с крыльями, покрытыми глазами. Виктор напряг память. Кажись так церковники описывали херувимов.

– Потому что ты начал забывать, – она повернулась, и ее платье, расшитое пауками, зашелестело, будто те ожили. – Забыл вкус хлеба, который она тебе дала. Забыл, как дрожали ее руки. Забыл, что значит быть человеком.

Он бросился к ней, желая разорвать её хрупкую плоть, вырвать её глаза и задушить девушку её же собственным языком, но пол внезапно ушел из-под ног. Лавка превратилась в лабиринт воспоминаний:

Мальчик лет семи, замерзающий в подворотне. Руки, обожженные чужими плевками и безразличием. Кожа горит от побоев и ран. Первая кража – кошелек у священника, в котором оказался крестик. Крестик, который он продал за глоток вина…

– Прекрати это! – Виктор упал на колени, вцепившись в волосы.

Лира опустилась рядом, ее холодные пальцы коснулись его виска, даря секундное облегчение.

– Ты думал, я хочу тебя наказать? Я хочу, чтобы ты увидел… что в тебе еще осталось.

Ее прикосновение, мгновение назад дарящее покой, обожгло. В памяти всплыло то, что он старательно хоронил:

Старуха улыбается, протягивая свой последний кусок хлеба. Ее рука дрожит. Он берет еду, и на миг их пальцы соприкасаются. В этом прикосновении – вся ее жизнь: любовь к умершему сыну на которого так похож этот бродяжка, страх одиночества, надежда, что этот оборванец, выживет…

– Почему ты показываешь мне это? – прошептал он, чувствуя, как по холодной щеке катится горячая слеза. Впервые за многие годы.

– Потому что я тоже когда-то была как ты.

Зеркало дрогнуло, и Виктор увидел:

Лира, век назад. Человек с лицом, искаженным ненавистью, заносит над ней топор палача. Она, юная воровка, вскрикивает и в страхе зажмуривает глаза. За мгновение в голове девушки проноситься сотня мыслей о несправедливости этого мира и жестокости людей.

Вдруг тени смыкаются вокруг нее, предлагая сделку. Через мгновение ее левый глаз становится изумрудным, правый – черной бездной. А палач лежит на помосте, сжимая остывающими пальцами свой топор, его душа – крошечный огонек в ее ладони.

– Я стала Хранителем Душ, чтобы нести свое бремя и исполнять долг, слишком сложный для других, – голос Лиры дрогнул. – Но чем больше я забирала, тем меньше от меня оставалось. Я больше так не могу. Я должна вернуть их свету. И для этого мне нужен ты. Тот, кто поймет меня. Такой же бездушный и пустой, как я. Может тогда хоть что-то обретет смысл…

Ритуал

Виктор не знал, почему он согласился. Он просто… доверился и поверил ей? Впервые в жизни он поверил другому человеку.

Они начали с малого. Возвращали души по одной:

Девочка, умершая от голода в темноте грязной подворотни. Никому не нужная и всеми забытая. Виктор, дрожа, прижимал сосуд к груди, пока Лира читала заклинание. Душа вырвалась, коснулась его лица, и он увидел: девочка танцует под дождем, смеется, целует мать в щеку…

– Почему это больно? – он скрипел гнилыми зубами до отколотой эмали, чувствуя, как что-то рвется внутри.

– Потому что ты отдаешь часть себя, – ответила Лира, ее черный глаз стал еще чернее и эта тьма, казалось, поглощала любой свет.

Однажды ночью, возвращая душу старика-художника, Виктор не выдержал.

Художник, оказывается, видел его в тумане много лет назад и написал портрет – не жестокого преступника и бандита, а человека с глазами, полными тоски.

– Я не могу! – Виктор дрожащими руками разбил сосуд. Душа художника рассыпалась искрами, но Лира поймала их руками, прожигая свою кожу до костей.

– Даже сломанные души заслуживают покоя, – прошептала она, и ее руки истекали кровью. Девушка, словно не замечая этого, подарила Виктору утешительную улыбку.

Жертва

Последней была старуха.

Когда Лира вручила ему сосуд, Виктор понял: внутри – та самая душа, что стала первой на его темном пути жестокости и злости, та, что накормила его хлебом.

– Ты должен, – сказала Лира, но ее голос был едва слышен. Она таяла, как свеча, ее белые волосы стали прозрачными, а из черного глаза сочилась тьма.

Он разбил сосуд.

Старуха явилась перед ним, но теперь ее глаза были полны света. Она протянула руку, и в ладони лежала крошечная фигурка – он, семилетний, спящий в подворотне.

– Прости, – выдохнул Виктор даже не замечая, как по его щекам катятся слезы.

Старуха улыбнулась и рассыпалась пылью.

В груди Виктора что-то щелкнуло. Он взглянул на свои руки – они дрожали и слабели.

Лира лежала на полу, ее черный глаз потух, а грудь едва вздымалась. Мужчина подскочил к умирающей девушке. Его жизнь никогда не будет прежней. Мужчина понимал это. Он не сможет без неё. И дело не в любви, Виктор даже сейчас не верил в любовь. Тут было что-то другое, что-то, что мужчина просто не мог объяснить.

– Ты теперь свободна, – он обнял ее, чувствуя, как что-то перетекает из него в нее.

Ее глаз вспыхнул изумрудным светом.

– Что ты сделал?

– Отдал последнее, что украл – свою душу…

Вечность вдвоем

Лавка "Черные Страницы" исчезла в жарком огне пожара, оставив после себя лишь пустырь, где росла одинокая алая роза без шипов.

Прохожие иногда видели пару: мужчину со шрамом и угрюмым взглядом, и девушку с глазами как день и ночь. Они подбирали бездомных кошек, кормили стариков и беспризорников, а по ночам танцевали под дождем, который теперь звенел, как смех.

В подвале, которого больше не существовало, стояли два сосуда. В одном – искры смеха Виктора. В другом – слезы Лиры.

Их души сплетались в танце, создавая новую главу в Книге Жизни и Теней – ту, где любовь не спасает, а превращает миг в вечность.

Пропажа из детского садика

"Это ваша работа! Вы должны следить за детьми!"

Голос Анны Семеновны, обычно тихий и сдавленный, сейчас резал воздух детсадовского коридора, как ржавая ножовка. Она вцепилась в рукав халата воспитательницы Марьи Петровны, бледное лицо истерящей женщины было искажено животным страхом. "Где мой Ваня?! Где?! Вы же отвечаете за них! Всех!"

Воспитательница детского сада, Марья Петровна, обычно невозмутимая, как скала, казалась растерянной.

Ее глаза бегали по пустому коридору, где только что резвилась группа. "Анна Семеновна, успокойтесь… Он только что был тут, с мальчишками в 'паровозик' играл… Я отвернулась на секунду – к Наденьке, она упала…"

"На секунду?! – истерика в голосе матери нарастала. – Уже десять минут его нет! Вы что, не понимаете? В этом проклятом городе… столько слухов!" Ее взгляд метнулся к высокому, запыленному окну, за которым хмурился типичный провинциальный пейзаж: серые пятиэтажки, голые деревья и промозглая слякоть ранней весны.

Шепотом, полным ужаса, она добавила: "Вы же слышали… про Того, Кто Забирает? Говорят, он появляется там, где взрослые отводят глаза…"

Слова повисли в воздухе, тяжелые и леденящие. Марья Петровна побледнела еще больше. Слухи… Эти глупые, страшные слухи о чем-то темном, что бродит по окраинам городка, особенно в межсезонье, когда туманы стелются низко и больше похожи на густую вату. О существе, которое уводит детей, оставшихся без присмотра. Взрослые шептались об этом на кухнях, дети рисовали его в углах тетрадей – неясную тень с горящими глазами.

Воспитательница садика резко дернулась.

"Тише! Не пугайте детей!" Но было поздно. Несколько малышей, привлеченные криками, жались у двери группы. Их широко открытые глаза отражали зарождающуюся панику. Саша, сосед Вани по кроватке, всхлипнул.

"Все в группу! Сейчас же!" – скомандовала Марья Петровна, пытаясь взять себя в руки, но голос дрожал. Она бросилась в пустую игровую комнату. Ни за шкафами, ни под столами – Вани не было. Окна были закрыты наглухо. В туалете – пустота. Холодный пот выступил у нее на спине. Десять минут… В таком месте, как этот старый, продуваемый всеми ветрами садик на отшибе, десять минут – вечность.

Она выбежала в коридор, где Анна Семеновна, рыдая, звонила мужу. "Сережа, Вани нет! В саду! Марья Петровна потеряла его! Говорят, ОН…!"

"Прекратите!" – резко оборвала ее воспитательница, но в душе клокотал тот же невысказанный ужас. Она металась, проверяя раздевалку, заглядывая в темный чуланчик для уборочного инвентаря. Везде пустота, звенящая и угрожающая. Мысли путались: "Тот, Кто Забирает… Неужели? Но это же сказки! Или…?"

Внезапно ее взгляд упал на дверь в самое дальнее помещение – маленькую, редко используемую "тихую комнату" для уставших детей. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель пролез ребенок. Сердце Марьи Петровны бешено заколотилось. Она подошла бесшумно, боясь дышать.

Из-за двери доносился сдержанный шепот.

Не один голос, а несколько детских. И… странный, низкий звук, похожий на мурлыканье, но какое-то… многоголосое, неестественное.

Анна Семеновна, заметив ее движение, замерла, прижав мобильный к груди. В этот момент словно весь садик затаил дыхание.

Марья Петровна толкнула дверь.

Комната была погружена в полумрак, шторы почти закрыты. И в центре, на мягком коврике, сидели пятеро детей из группы, включая маленькую Надю, которую успокаивали. Они тесным кружком окружали… Ванечку. Мальчик сидел, широко улыбаясь, совершенно непохожий на ребенка, которого "забрали".

Но больше всего внимания привлекало то, что было у Вани на коленях. Не тень или чудовище, даже не сверхъестественный монстр, похищающий маленьких детей и съедающий их в своей берлоге. А…

Огромный, лохматый, немыслимо грязный кот.

Вернее, кот-переросток, размером со среднюю собаку. Его шерсть была сваляна в колтуны, в пыли и прошлогодних листьях, но огромные желтые глаза светились в полутьме спокойным, почти мудрым светом.

Он мурлыкал, и это мурлыканье, такое громкое и глубокое, казалось, исходило отовсюду, наполняя комнату вибрацией тепла и покоя. Дети гладили его, кто по огромной лапе, кто по боку, завороженные.

"Ваня!" – вырвалось у Анны Семеновны, но уже без истерики, а с потрясением и недоумением.

Мальчик обернулся, сияя. "Мама! Смотри, кто к нам пришел! Это Пушистик! Он замерз и проголодался! Мы его прятали, чтобы Марья Петровна не выгнала! Мы ему печеньки с завтрака несем!"

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.