Анна Влади
Ольга. Огонь и вещая кровь

Глава 1 Огонь

Пролив Боспор Фракийский, Греческое царство

Громады облаков неподвижно стояли в небе. Ладейные носы взрезали зеленовато-голубую морскую гладь, осколки брызг взмётывались из-под тысяч вёсел. Ворсистым аксамитовым[1]покрывалом окутывала густая зелень обрамлявшие берега скалы.

Одиннадцатого числа летнего месяца июниуса — так греки называли кресень — ладейная рать князя Киевского достигла пролива Боспор Фракийский[2].

Знаменитый пролив — в обычную пору стремительный как река и, вместе с тем, по-морскому беспокойный, ныне был удивительно тих. Лишь встревоженные явлением нежданных пришельцев чайки с клёкотом носились вдоль берегов.

Летом на Боспоре обыкновенно дул северный ветер. Он наполнял паруса кораблей, идущих в сторону Царьграда. Однако в день, когда ладейная рать Игоря Рюриковича, сверяя направление с башней маяка на западном берегу пролива, вошла в устье, ветер улёгся. В другой раз это обстоятельство стало бы досадным, но сейчас не имело значения. Паруса невозможно было поднять, потому что в преддверии битвы мачты сняли почти на всех кораблях, кроме ладей тысяцких. Цветные стяги на них служили указателями войску.

В большинстве своём скреплённые не железными гвоздями, а сшитые вицей[3] русские ладьи и без парусов шли легко, без напряга. Теченье, направленное от Греческого моря[4]к Пропонтиде[5]плавно несло русское морское войско по кровеносной жиле Греческой земли к самому её сердцу — Царьграду-Константинополю.

Стоявший на носу ладьи Свенельд, щуря и прикрывая ладонью от солнца глаза, всматривался в берега, узнавал знакомые прежде места. В свою бытность дворцовым стражником ему случалось охранять греческих царедворцев, которых поручения василевса порой вынуждали отправляться в разные боспорские порты водным путём. Последний раз воевода был на Боспоре шесть лет назад — сопровождал сурожан на службу к грекам. И вот впервые он шёл в Царьград не как наёмник, а как завоеватель.

— Вода точно лазоревого шёлка отрез! — донёсся с кормы восхищённый возглас Кудряша. Для него этот морской поход был первым. Воевода решил натаскать сообразительного сотника в морском деле и поставил его помогать кормчему. — И такая лепота кругом! Будто в Ирии небесном!

— Тьфу на тебя! — ругнулся кормчий. — Накликаешь…

— С нами же воевода! А значит, Стрибог нам в помощь. Как в Пересечене! — беспечно отозвался Кудряш, но всё же сплюнул и постучал костяшками пальцев о борт.

— По лбу своему бестолковому постучи… — проворчал кормчий. Седовласый опытный варяг-варн Пчёла был кормчим у Свенельда с тех самых пор, когда будущий воевода, завершив службу в Царьграде, впервые возглавил собственную ладейную дружину. — Здесь тебе не Стрибога, а христианского бога царство. А прежде Христа иные боги правили… И довольно болтать и глазеть. До боя считаный миг. Греки уж, верно, узрели нас… из своего Ериона[6]. То самое узкое место на Суде, — пояснил кормчий, назвав Боспор на русский лад греческим словом, в переводе на славянскую молвь означавшее «ров», «канава»[7]. — Тамо, по всему, и встретят… — Пчёла бросил быстрый взгляд на каменную крепость, что возвышалась на скале над выступавшим в пролив мысом.

Желая получше рассмотреть вражеские корабли, Кудряш перешёл на нос ладьи и встал рядом со Свенельдом и Фролафом.

Русская ладейная рать шла ровными рядами. Возглавляли войско самые опытные мореходы — сурожане, приморская русь — с левого крыла — из Русии на Дону, с правого — из Русии на Куфисе[8]под предводительством яса-полукровки Фудри. Ладьи Фудри прикрывали дружины княжича Олега. Рядом с княжичем справа и сзади следовали дружины его дядек — Кареня и Турдва. Сводные братья князя Киевского самолично вели своих воинов в походе. На левом крыле, с восточной стороны пролива, вслед за сурожанами располагалась часть войска Червонной Руси. Собственные силы червонных князей находились на правом крыле в конце войска, вперёд же воевода Карша выставил отчаянных удальцов, нанятых за серебро князей Плеснеского и Стольского. Свенельд с дружиной и варягами шёл за ними. К ладейной рати воеводы примыкали: справа ладожане, сзади — касоги, плесковичи и затем, растянувшись почти на полверсты, киевляне, новгородцы и смоляне.

Корабли греков ждали ладьи в том самом месте, о котором сказал кормчий. У мыса с восточной стороны пролива. Здесь Боспор-Суд сужался, а из крепости Иерон, построенной на гребне скалы, хорошо просматривался вход в пролив.

Все хеландии[9], иначе называемые дромонами, за исключением трёх срединных, стояли к русской рати боком, насколько это было возможно, загораживая проход в среднюю часть Боспора.

— Ничего себе плавучие терема! — воскликнул Кудряш, присвистнув от удивления.

Греческие корабли впечатляли. У них было по пятьдесят вёсел с каждой стороны, расположенных двумя ярусами — на верхней и нижней палубе. Воины и гребцы действовали независимо друг от друга: гребцы сидели на вёслах — по двое на каждом, бойцы стояли на расположенных на носу и на корме площадках-башнях и на боковых галереях. Ладьи же имели до десяти вёсел с каждого борта и несли тридцать-сорок воинов-гребцов.

— Второго ряда дромонов вроде не видать… — задумчиво сказал Фролаф и покосился на Свенельда. Тот кивнул. Греческих кораблей было до смешного мало.

— Ты воевода сказывал, что у них сотня воёв и две сотни гребцов на каждом струге… — пробормотал Кудряш. — А стругов у греков… полтора десятка. Стало быть у нас… — Кудряш напрягся, пытаясь посчитать, — кратный перевес… — постановил он, не одолев быстрого подсчёта. — Они и впрямь думают осилить нас столь малым числом?

— Их сила не в людях, — отозвался Свенельд. — А в камнемётах, стреломётах и огненосных трубах… Сейчас сам увидишь. И прикройся-ка щитом...

Ладьи сурожан тем временем подошли к греческим кораблям на расстояние пятидесяти шагов. Штурмовать они не спешили. Выстроившись ровными цепочками, шли так, чтобы проскользнуть между хеландиев, зайти к ним с кормы. Сурожане всегда старались нападать из положения, при котором полуденное солнце стояло у них за спиной. На хеландиях прозвучал призыв к битве. С боковых галерей полетели стрелы, но сурожские ладьи ловко и слажено увильнули от удара, встав к хеландиям под углом, и продолжили движение, норовя обогнуть вражескую флотилию.

Греки тоже решили сдвинуться с места. Три хеландия, что стояли к ладейной рати носами, покинули строй. Два ряда вёсел дружно взмыли и опустились в воду. С прытью, неожиданной для таких громадин, хеландии решительно двинулись по прямой. Как деловитые, быстрые пчёлы к ульям устремились к греческим кораблям ладьи наёмной дружины червонных князей, княжича Олега и черниговцев с любечанами. Боевой клич огласил воды Босфора, а в руках гридней появились багры и крюки с верёвками. Свенельд тоже велел своим людям приготовиться к бою.

Очередной раз прозвучал греческий боевой рог. И тут вдруг раздался такой грохот, словно гром грянул среди ясного дня. И следом сверкнуло. С боковых галерей трёх вышедших вперёд хеландиев со свистом вылетели то ли молнии, то ли алые струи, то ли звёзды с пылающими хвостами, такие, которые боги порой сбрасывают с неба на землю…

— Твою ж мать! — ошеломлённо выругался Свенельд. — Греки поставили огненные трубы по бокам… Стоять! — проорал воевода, и Фролаф дунул в рог, призывая прекратить движение вперёд.

Вслед за передовыми с тем же грохотом и сверканием огненные струи извергли прочие греческие корабли. Жар расплавил воздух в дрожащее марево. Ладьи вокруг хеландиев вспыхнули мгновенно. Огонь растёкся с неимоверной, ужасающей быстротой. Облачённые в доспехи воины запылали словно промасленные пламенники. С воплями охваченные огнём люди заметались по ладьям, принялись взбираться на борта и прямо в кольчугах и шлемах прыгать в море. К едкому запаху густого чёрного дыма примешался тошнотворный дух горящей человеческой плоти.

Задний ряд наёмного войска червонных князей, отстоявший от Свенельдовой ладейной рати на расстоянии всего лишь четырёх-шести саженей[10], побежал. Они не протрубили отступление и не стали тратить время на разворот, пошли прямо кормами вперёд. На большинстве ладей имелось второе кормило – на носу. Но и не будь его, охваченные ужасом ладейные ватаги гребли и правили бы как угодно, лишь бы скорей уйти из кошмарного пекла, в один миг раскалившего и воздух, и брони, застившего небо удушливой чёрной гарью. Надрывно кашляя, люди перегибались через борта за глотком свежего воздуха, и, не веря глазам, видели, как вокруг ладей горело море.

Левое крыло русского войска тоже пылало. Пламя задело и тех из сурожан, которые последними зашли в тыл вражеской флотилии. Греки применили толковую хитрость. Обычно сифоны с горючей смесью и трубы, мечущие жидкий огонь, располагались на носах греческих кораблей. На сей раз огнемёты стояли ещё и с обоих боков хеландий, и на кормах. Безветрие позволяло бить в любом направлении, да хоть во все стороны одновременно!

Приведя в смятение передовые русские дружины, все греческие корабли тронулись с места и осторожно принялись обходить горящие ладьи. Вслед огненному шквалу червонное войско накрыл ливень из стрел. В борт соседней со Свенельдом ладьи воткнулась толстая, длинная стрела, похожая на сулицу. Греки ударили стреломётами. А у мечущих огонь труб суетились люди, раздували меха, готовясь вновь дыхнуть чудовищным пламенем в спину бегущим противникам.

Свенельд знал, что такое жидкий огонь, знал, что он горит и на камне, и на железе, и что его невозможно потушить водой. Горшки с зажигательной смесью применялись в битвах с сарацинами. Он видел, как баллисты[11]метали их на стены осаждённых городов. Видел Свенельд и огненосные трубы на носах греческих кораблей, но никогда ранее ему не приходилось столкнуться с ними в бою — он не воевал за греков на море. Ныне чудовищная сила самого грозного оружия греков была явлена в действии. Зрелище, представшее взору, поразило Свенельда. Кудряш рядом застыл, вцепившись в борт. Фролаф тихо ругался сквозь зубы на смеси славянской и датской брани… Что же тогда чувствовали воины, слыхом не слыхивавшие про жидкий огонь? Воочию ныне узрели даже не огнедышащего змея из басен, а неведомое чудо-юдо о четырёх плюющихся огнём головах, выросших на всех концах тулова?

Свенельд резко обернулся к своим оторопевшим бойцам.

— Это огонь, парни! Всего лишь огонь от горящего земляного масла! — зычно крикнул воевода. — Он бьёт на сорок шагов и не далее! Мы можем пройти мимо, можем увернуться. Только в дыму воевать не с руки! — уверенным и деловым голосом сказал Свенельд. Пусть воины думают, что для их вождя, а значит и для них самих, не существует неодолимых преград, есть лишь не стоящие траты сил. Так он отвлекал людей, не позволяя им поддаться священному ужасу. — Пчелица, руль к левому борту! Правая сторона налечь на вёсла! Разворот носами на восход! Фрол, гуди отступление! И держать строй, бойцы! Держать ряды! — проорал воевода во всю мощь своих лёгких.

На удачу Свенельда — а вернее волей самого воеводы, неплохо знавшего пролив, а потому выбравшего удобное место в общем строю — ладьи под его началом располагались так, что им было куда отойти с пути следования греков. От Иерона в направлении входа в Боспор-Суд береговая линия отклонялась к востоку, образуя нечто похожее на залив, вдававшийся в берег неглубоко, но вполне достаточно для того, чтобы вместить несколько таких ратей, как у Свенельда. Если греческие корабли пустятся в преследование, они разомкнут цепочку. И тогда русские ладьи смогут проскочить в промежутки между хеландиями: жидкий огонь не остановит их — просто-напросто не достанет. Другое дело, что на подобное вряд ли кто-то отважится. Но и греки не станут рассеивать малочисленные силы. Скорее, будут, как и теперь, двигаться в плотном строю, по прямой, ударами из огнемётов сжигая всё на своём пути.

Пока ладьи Свенельдова войска, а вместе с ними идущие позади касоги и плесковичи, повторяли движение вслед за его ладьёй, сам воевода перешёл на корму и огляделся.

Сквозь стелющийся над морем дым он увидел, что к оставшейся позади греков ладье Олега подошли сурожские струги. Зацепив крючьями за борт горящую с одного бока ладью княжича, они утянули её вверх по проливу. Умелые и опытные сурожане, ранее ходившие по Боспору, знавшие его течения и берега и представлявшие, что такое жидкий огонь, смогли прорваться через заслон греческих кораблей. Свенельд почти не сомневался, что они преодолеют и дымовую завесу. А значит, часть ладейной рати минует Иерон.

Хуже обстояли дела у тех, кто оказался в середине Боспора и у его западной стороны. У правого берега не имелось заливов. И там творилось что-то невообразимое. Над потерявшими строй ладьями со страшным рёвом и свистом вздымались языки пламени, и валил чёрный дым. Из этой мешанины доносились крики, треск горящего дерева, плеск тонущих ладей, вылетали и плюхались в море горящие комки человеческой плоти, когда-то бывшие людьми… Выбрать себе смерть — вот и всё что оставалось находившимся там воинам. Большинство предпочло утонуть, нежели заживо сгореть в жутком негасимом огне.

Что ж — не всякому в бою выпадает удобное место. На сей раз удача обошла стороной сводных братьев князя Киевского. Зря Игорь поставил самых близких и надёжных соратников на правое крыло. Свенельд не стал бы так делать — он знал, что западный берег Боспора скалистый, без заводей и наволоков[12]. В случае беды там почти негде было укрыться. Но Игорь Рюрикович не спрашивал совета опытного воеводы. Оно и к лучшему — иначе быть сейчас Свенельду у правого края... А что же сам князь? Что с ним?

Свенельд повернул голову. Игорь выбрал себе место в середине войска. Его насад — большой корабль с высокими набойными бортами — украшенный замысловато вырезанной соколиной мордой на носу и красным стягом на мачте, выделялся среди прочих ладей. Греки, наверняка, заметили его. Но пока хеландии были далеко от главы русской ладейной рати. Подступы к ближней дружине князя Киевского закрывало войско ладожан.

Ладожские гребцы работали вёслами, выбиваясь из сил, и всё же не успевали убраться с пути греков вслед за ладьями Свенельда. Греческие корабли, осторожно огибая очаги пламени, шли прямо в гущу ладожской рати. Потеряв в смятении всякий строй, ладьи ладожан сгрудились так, что стали ещё более удобной целью для огнеметов.

И там в этой толчее был Сибьёрн. Ладожский наследник возжелал лично возглавить людей отца. Сигфрид обещал его прикрывать, но перед огненными ударами в незнакомых водах Боспора опытный хёвдинг оказался столь же беспомощен, как и большинство воинов ладейной рати Игоря Рюриковича.

Чем бы сумел помочь молодому ладожанину Свенельд, находившийся за три ладейных ряда впереди и на четыре левее? Разве имел он право развернуть свою ладью, на ход которой равнялись все прочие струги под его рукой, и пойти на подмогу своему вскормленнику?

— Пчелица, давай-ка прижмёмся к ладье слева от нас…

— Позволь узнать, воевода, на кой? — сурово спросил кормчий.

— Хочу к соседям перебраться. Оставлю тебя и ватагу. Ненадолго… Ладожан проведаю.

Седовласый Пчёла укоризненно поглядел на Свенельда, тяжело вздохнул.

— И чего ты опять затеял, сынок, — проворчал он, но тут же велел ладейной ватаге держаться левее и наклонил руль вправо. Приказы воеводы не обсуждались.

Когда ладьи сблизились на расстояние длины весла, Свенельд обратился к кормчему.

— Пчелица, ты ведь помнишь те местечки на восточном берегу, где можно пристать после Иерона? — Кормчий кивнул. — А кому места не хватит, направляй их вдоль берега, там за мысом ещё наволок имеется, недалече от выхода из Суда.

— Помню я всё, воевода. Ты-то как?

— Правь к берегу, Пчелица. Уводи людей. На меня не оглядывайся, — строго сказал Свенельд. — И знайте: не любой греческий вой умеет управляться с жидким огнём. Если греки подойдут близко, стреляйте в тех, кто окружает огнемётную трубу. То особые умельцы. Без них трубы бестолковы. — Это уже было обращено ко всем прочим гридням. — Не робейте, парни. Басурмане воюют с греками, невзирая на огонь. Чем мы хуже? А теперь левый борт подержите-ка мне вёсла!

Свенельд подтянулся и, усевшись на край борта, свесил ноги с ладьи. Соскользнул на вёсла и, удерживая равновесие, ловко перебежал по ним к соседней ладье[13]. Фролаф безо всяких вопросов последовал за господином.

Росший на боевых кораблях викингов и своего дядьки — велетского воеводы, Свенельд будто по торной тропе ходил по бортам, вёслам и даже канатам не только кораблей заякоренных, но и идущих по волнам. А у Фролафа, сына датского рыбака, подобное умение, наверное, было в крови.

— Возьми с собой, воевода! — крикнул вслед Кудряш.

— Э, нет, друг. То забава для заслуженных висоплясов[14]! И только! — весело отозвался Свенельд уже с борта другой ладьи.

Сначала по гребным вёслам, затем по рулевым — а попутно воевода ещё успевал наставлять своих людей — Свенельд с Фролафом перебрались на крайнюю ладью Свенельдовой ладейной рати, ближайшую к ладожским стругам. Это была ладья людей дядьки Накона. От ладожан их закрывал корпус подошедшего греческого корабля.

Начальник ладейной ватаги, варяг Волев посмотрел на Свенельда свирепо. Встал рядом с кормчим и решительно взялся за кормило[15]. Бросаться в огонь и дым он не собирался.

— Ты хоть и ловкий Наконов парень, но на верную смерть я за тобой не пойду, — процедил он сквозь зубы.

— Я тебе не парень, а воевода. — Рука Свенельда с силой опустилась на плечо варяга. — Как положено обращайся, коли не желаешь за борт.

— Шибко ты грозен и смел… воевода, — огрызнулся Волев, но руку скинуть не посмел. — Может, тебя и огонь не берёт?

— Не будь я твоим воеводой, ты бы нынче не к берегу правил, а догорал — там! — Свенельд поднял руку и указал на западный край пролива. — Отойди-ка в сторону! Я сам встану у кормила. И клянусь, огонь не коснётся твоей ладьи! — Свенельд посторонил Волева и взялся за рулевое весло. — Там за греками наш человек. А варяги они как и русь, своих не бросают… Разве не так? — Свенельд обернулся и обвёл взором молчавших ватажников. — Слушайте меня! — властно крикнул воевода. — На носу и корме умельцы над влажным огнём прячутся в клетях, а на боковом ходу их защищают только щиты воёв. И там они уязвимы для наших стрел. Потому мы зайдём грекам в бок. Как только приблизимся на пятьдесят шагов, засыпьте стрелами отряд у трубы. Ближе подходить не станем — и огонь не долетит до нас. Если греки начнут разворот в нашу сторону, отступим. На верную смерть я и сам не пойду. Всем ясно?

Свенельд велел развернуться. Гребцы налегли на вёсла, и ладьи двинулись в направлении греческого корабля. Вслед за стругом Волева устремились ещё несколько ладей, среди которых Свенельд узнал ладьи Асвера и Кари. Верные сотники покинули строй отступавших и присоединились к воеводе, решив подстраховать. Вместе с соратниками Свенельда шли две ладьи руян из плесковско-изборского войска. Воевода опознал их по ладейным носам, вырезанным в виде конских голов. Грозные мореходы и разбойники с Варяжского моря собирались поучаствовать в Свенельдовой затее — не привыкли удирать с поля боя без драки.

Воины на хеландии с удивлением смотрели на росов, решительно приближавшихся к ним вместо того, чтобы бежать в страхе подобно прочим. Греки подняли луки и выстрелили. Стрелы утыкали щиты, прикрывавшие спины гребцов на вёслах. Некоторые из них оказались пробиты. Трое воинов повалились с лавок. Вода на дне ладьи окрасилась алым.

Что ж Свенельд не обещал сохранять от стрел, только от огня. И они ведь пришли воевать, а на войне животов не щадят. За пятьдесят шагов до греков Свенельд развернул ладью боком, велел борту, обращённому к хеландию, оставить вёсла, подняться и ответить. На боковые галереи греческого корабля полетели сначала стрелы, потом копья. Приняв удар, греки вскинули луки, прицелились. Оставшиеся на внешнем борту гребцы быстро развернули ладью к хеландию носом. Гридни спрятались за щитами. Фролаф прикрыл щитом вождя. Стрелы утыкали и щиты, и борта, но на сей раз никто не пострадал. Воодушевившись собственной дерзостью, варяги вновь натянули тетивы луков. К ним присоединились гридни на стругах Асвера, Кари и руян. Повинуясь приказу Свенельда, ладьи вновь развернулись бортами к хеландию и обстреляли греков.

Они подошли ближе, чем следовало. Горючая смесь засвистела в огненосной трубе, готовясь вырваться наружу. И тут на удачу русских смельчаков ливень стрел, обрушившийся на греков, достал-таки кого-то из тех, кто управлял огнемётным орудием. Пламя вылетело из трубы, но струя вышла короткой и пала в море рядом с хеландием. Ладьи обдало лишь волной жара и дыма. На греческом корабле раздались испуганные вопли. Греки метнулись к борту — посмотреть, не задел ли огонь вёсла. Гридни торжествующе заорали. Конечно, это была не победа. Но всё же, всё же... Не столь неуязвим оказался враг.

На хеландии прогудел рог. Повинуясь сигналу, греки налегли на вёсла и дёрнулись вперёд. Им приказывали не рисковать кораблями. Биться с безумцами, сознательно пришедшими на смерть, было себе дороже. Хеландий ушёл, открыв путь к разбитой ладейной дружине ладожан.

[1] Дорогая ткань, напоминающая бархат.

[2] Босфор

[3] Верёвка из гибких ветвей и корней деревьев, которую использовали для скрепления корабельных деталей.

[4] Чёрное море

[5] Мраморное море

[6] Иерион – крепость на восточном берегу Босфора.

[7] Перевод слова «Суд» взят из книги д.и.н., профессора Сорочана С.Б. «Византия. Парадигмы быта, сознания и культуры». Версию происхождения русского прозвания Босфора – Суд – от греческого слова я считаю более логичной, по сравнению с той, которая выводит его из скандинавского слова.

[8] Кубань.

[9] Хеландий, дромон – название византийского боевого корабля.

[10] Восьми-двенадцати метров

[11] Метательная машина.

[12] Низменное место на берегу, где удобно причалить.

[13] О хождении по вёслам рассказывает Сага об Олаве сыне Трюггви.

[14] Акробатов, канатоходцев.

[15] Рулевое весло.

Глава 2 Отступление

Пролив Боспор, Греческое царство

Лишённая гребцов, влекомая лишь течением, ладья Сибьёрна двигалась в сторону Иерона. Несколько безжизненных человеческих тел, утыканных стрелами и копьями, висело на бортах. Хеладий с дальнего от Свенельдова струга бока дыхнул огнём. Пламя попало на воду и оттуда перекинулось на край ладьи Сибьёрна. Из-под носа зачадил дым. Огонь норовил разгореться.

На корме у руля стоял гридень. Одной рукой он прижимал к лицу завёрнутый край рубахи, закрывая нос и рот от дыма, второй, бросив кормило, отчаянно размахивал. Свенельд узнал Эгиля, исландского скальда.

— Сибьёрн?! — крикнул Свенельд.

Эгиль кивнул и указал рукой куда-то внутрь ладьи.

— Жив?! — Горло перехватило, и выкрик вышел хриплым. Свенельду вдруг показалось, что он опоздал. — Жив?! — повторил воевода на северном языке.

Эгиль бурно затряс головой. По взгляду исландца Свенельд понял, что тот улыбнулся. Воевода облегчённо выдохнул.

Обойдя горящие ладьи и пятна, они приблизились. Свенельд перешёл на нос и, забравшись на скамью, заглянул в ладью Сибьёрна. Молодой ладожанин лежал у кормы, а рядом с ним совершенно вымокший, вымазанный в крови, без кольчуги и шлема, с замотанной тряпкой нижней половиной лица, сидел Сигфрид. Хёвдинг привязывал ладожского наследника верёвкой к куску деревянной обшивки, вырубленной из борта ладьи. Глаза Сиби были закрыты, но он находился в сознании. Даже через накрывавшую его нос и рот тряпицу было понятно, что он, стиснув зубы, терпит боль, стараясь не стонать.

— Свенельд! — воскликнул Сигфрид, вскочив на ноги и устремив на воеводу вспыхнувший надеждой взгляд.

— А ты ждал валькирию? — не удержался Свенельд от неуместной колкости. Впрочем, может, и уместной — Сигфрид сорвал повязку и расплылся в улыбке неподдельного счастья.

— Что с Сиби? — озабоченно спросил Свенельд.

— Стрела попала в бедро и в руку. Я уже перевязал. Греки били сперва стрелами и камнями. Напоследок плюнули огнём. Отингир[1]не может идти, мы думали, что выберемся в море, если ладья загорится, и будем держаться на воде, сколь сумеем, — Сигфрид указал на кусок дерева.

— Ярл… Воевода… — простонал Сибьёрн, открыв глаза.

— Мы бросим сходни. Подни́мите на них Сиби. Потом перелезете сами.

Сибьёрна и прочих раненых переместили на ладью Волева. Затем туда же перебрались Сигфрид и Эгиль.

— С тобой-то что случилось? — Свенельд указал пальцем на сочащуюся по виску хёвдинга кровь.

— То — не беда! Камнем задело, когда я снял шлем, прежде чем прыгнуть в воду, — отмахнулся Сигфрид. — Моя ладья сгорела. Мой меч на дне морском! Я бросил своих раненых людей! То — беда! — с горечью воскликнул хёвдинг. — Проклятый огонь! Эгиль помог мне снять брони. Сам-то он железа не носит. Мы нырнули, доплыли, забрались… Только чтобы помочь Сиби, — мешая северную и славянскую молвь, объяснил Сигфрид и зашёлся кашлем. Свенельд впервые видел ладожского воеводу таким потерянным.

Отход на восток дружин Свенельда, касогов и плесковичей и разгром ладожан открыл хеландиям путь к ладейной рати киевлян. Пока правое крыло греческой флотилии жгло русские струги вдоль западного побережья, левое крыло, решив не преследовать, как и полагал Свенельд, отступавшие на восток дружины, устремилось по свободному участку моря к середине пролива. Греки явно затеяли взять в полукольцо хорошо видимый корабль князя Киевского и прикрывавшие его ладьи, отрезав им путь к отступлению на восток и на север. Пути же на юг и на запад были закрыты заслоном огня и пеленой чёрного дыма. Сейчас даже сами греки, пожелай они того, не смогли бы вернуться к Иерону. И потому они неотвратимо шли вперёд, осыпая стрелами и камнями, нанося огненные удары.

— Нацелились на киевское войско! — пробормотал Волев.

— Ветер поднимается, чуешь? — спросил Свенельд.

— Чую, — кивнул варяг. — С полудня[2]дует, чтоб его. Грекам в помощь.

— С межи полудня и заката[3], — уточнил Свенельд и налёг на рулевое весло. — Поворот направо! Идём вон к той ладье! — велел он гребцам, указав на ладью Асвера.

— Ещё чего-то затеял, воевода? — спросил варяг настороженно.

— Нагостился я у тебя, Волев. Пора и честь знать. На другом струге кататься стану, — хмыкнул Свенельд, убрав руку с рулевого весла. Любезным жестом он предложил варягу вернуться к кормилу. Волев сделал знак кормчему, и тот занял место у руля.

— Ты, воевода, того… Не серчай на меня… — пробурчал варяг. — Я ж не трус какой… Оторопел малость сперва… Но ты в разум привёл. Может, и дальше на что сгожусь? Я готов. Приказывай.

— Я не серчаю, — отмахнулся Свенельд. Взор воеводы задумчиво и оценивающе блуждал по водам пролива. На Волева он не смотрел. — Такая невидаль приключилась... Не ты один оторопел, вся рать побежала, — воевода качнул головой в сторону устья Боспора. Казавшиеся из-за удалённости щепочками среди волн, ладьи из крайних рядов войска — часть киевского войска, новгородцы, смоляне и дружина Червонной Руси, рассеявшись по проливу, уходили в сторону Греческого моря. Над некоторыми ладьями реяли паруса. — Трусом я тебя не считаю. Но со мной идти не надобно. Теперь твоя забота — Сиби сберечь. За него головой отвечаешь. Понял? — Свенельд удостоил варяга хмурым взглядом, и тот кивнул. — Чаль к берегу. Я нагоню. Сумеешь подойти к наволоку?

— А вот тепереча обижаешь, воевода, — расплылся в ухмылке Волев. — Не первый год, чай, моря борозжу. Ты-то чего замыслил, поведаешь?

— Да есть мысль… — уклончиво ответил Свенельд. Помолчал и, подавив вздох, добавил: — Князю Киевскому подсобить надобно…

Свенельд с Фролафом и изъявивший желание «и дальше поджаривать себе задницу» Эгиль перебрались на ладью к Асверу. Сигфриду воевода наказал остаться с раненым Сибьёрном.

Волев с любопытством наблюдал за ладьями Свенельда. Похоже, что воевода и идущие за ним Кари и руяне направились обратно к занимавшейся огнём ладье Сибьёрна.

— Всем завязать носы и рты влажными тряпицами! Канаты с крюками вымочить в воде! — донеслось до варяга.

Греческие хеландии выстроились неровным клином. Во главе шёл выкрашенный в багровый цвет корабль с бронзовой звериной мордой на носу. Из угрожающе ощеренной пасти торчала длинная огненосная труба. То был один из двух личных императорских дромонов — с прекрасным ходом и ладно подогнанными деталями — не чета прочим спешно чиненным хеландиям. Василевс Роман отдал свой корабль верному и отважному Феофану, возглавившему греческое войско.

Солнечные лучи пробивались сквозь дым и отражались от потоков воды, что вздымала сотня дружно работающих вёсел, напоминавших прозрачно-радужные крылья насекомого. Против четырёхкрылой красной стрекозы василевсова корабля насад князя Киевского смотрелся мошкой.

У рулевого весла на ладье Игоря стоял Любояр, соглядатай князя в Греческом царстве. Он знал берега Боспора не хуже самих греков, и уж точно не хуже Свенельда, и он тоже понимал, куда сейчас надо править. Ладья шла на северо-восток, отклоняясь с пути хеландий. Но и Любояр, и сам Игорь осознавали: им не уйти.

Багровый хеландий шёл за насадом не по прямой, не в струю[4], а чуть под углом. Так хищная птица падает на добычу в полёте. Две сотни шагов, полторы, одна…

— Приготовить луки! — крикнул князь. — Сомкнуть щиты!

— Кириос мефимон! Энтутоника![5]— грянуло в ответ.

Защитная стена шатром раскинулась над головой князя и его воинов за мгновение до того, как на дружину Игоря обрушилась туча стрел, превратив щиты в ежей. Одна из стрел — толстая, будто копьё, пробила щит Игоря, острый наконечник оказался прямо у лица князя, мелко задрожало упругое древко. Игорь глубоко вздохнул, усмиряя бешено бьющее сердце, облизал пересохшие губы.

— Опускай! — велел князь оружнику, и когда гридень отвёл от него щит с криком: — Бей греков! Перун с нами! — князь вскинул лук и выстрелил. Он целился в воина, стоявшего на носу хеландии. Попал ли — неизвестно. Гридень-телохранитель тут же прикрыл Игоря целым щитом.

— Перу-ун! — вторили воины князю, и ответный град стрел полетел в сторону греков.

В этот миг багровая хеландия ударила сбоку огнём по ладьям, защищавшим князев насад. Кто-то из воинов успел спрятаться за утыканными копьями и стрелами щитами, кто-то не успел. Разглядывать времени не было. Чёрный дым пополз к княжеской ладье, на время скрыв её от взоров греков.

— На вёсла! Живо! — раздался приказ князя.

Гридни заняли места на скамьях, по двое в ряд. Любояр принялся отсчитывать гребки. Сидевшие против хода ладьи, лицами к греческой угрозе, гридни орудовали вёслами изо всех сил. Страх подгонял гребцов лучше всяких окриков. Пока греки приходили в себя после удара, меняли убитых гребцов, качали мехи, раздувая жаровни при огненосных трубах, было немного времени, чтобы увеличить отрыв. Совсем немного.

А беда росла и ширилась. Ветер со стороны Царьграда крепчал, наполняя два больших паруса с крестами. И значит, василевсов струг ускорит движение к цели, а огненные струи полетят ещё дальше.

— Парус! Распустить парус! — крикнул Игорь, почувствовав, как ветер коснулся его разгорячённого лица.

Гридни подбежали к мачте. Едва они успели развернуть полотнище, как их накрыл новый шквал стрел. Двое бойцов, тянувших снасти[6]к бортам, упали. Стрелы выкосили и гребцов. Ход ладьи замедлился.

Сам князь вместе с личным оружником подхватили верёвки. Багровый хеландий меж тем неумолимо настигал ладью князя. Игорь потянул снасть к скобе на носу. Стрела свистнула над ухом и впилась в руку под локтём, умудрившись попасть точно между кольчужным рукавом и наручем. Игорь всплеснул рукой, едва не выпустив верёвку. Рыча от боли и злости и чувствуя, как кровь заструилась под рубахой, он всё же сумел привязать парус. К князю подбежал испуганный телохранитель.

— Какого лешего?! — прикрикнул Игорь.

—Так ведь стрела, княже. Извлечь надобно, перевязать. Щитом тебя прикрыть… — пробормотал гридень.

— Парус вяжи! — рявкнул князь.

Оружник ушёл, а Игорь вдруг почувствовал, как то ли от ранения, то ли от жары, перед глазами у него поплыло, голова закружилась. Князь привалился к борту и поднял лицо в небо.

— Перун! — заорал он со злой мольбой. — Перу-ун!

Будто повинуясь его крику, хеландий замедлил ход. Оставив правую палубу, обращённую к насаду, греки кинулись смотреть на что-то происходившее по другую сторону. Прогудел рог, греческие гребцы заработали вёслами в обратную. Хеландий медленно, с натугой подался назад.

С насада не было видно, как с левой подветренной стороны к кораблю Феофана зашли несколько юрких и быстрых росских моноксилов — так греки называли ладьи. Зацепив крюками с боков ещё один моноксил — его нос был охвачен огнём — они тащили его на буксире, а сзади толкали ручными железными таранами и шестами. Подойдя к хеландию достаточно близко, росские воины отпустили канаты. Ударить огнём в неприятеля против ветра греки не решились. Росы налегли на вёсла и шустро отошли назад. А горящая лодка продолжила движение, она шла прямиком в борт императорского корабля.

Прозвучал сигнал — дать задний ход. Греки успевали убраться с пути огненного тарана. Но с каждым гребком хеландий всё дальше отдалялся от желанной цели. А дым от горящей лодки грозился скрыть из поля зрения главный росский моноксил, гребцы на котором в этот миг пытались поднять парус.

С боковой галереи Феофан наблюдал за трепыханьями росского архонта и его людей. Нет, ему не уйти! Предводитель варваров всё равно будет настигнут и сожжён. Не сейчас, так позже. Прочие хеландии были на подходе. И всё же следовало нанести удар немедленно, поразить моноксил именно со своего корабля. Феофан ведь почти настиг варвара, почти уничтожил его.

— Ловите порыв ветра и тотчас бейте по росскому нехристю! — приказал предводитель греческого войска сифонаторам. — Попадёте — самолично жалую каждому золотой.

Воодушевлённые столь щедрым посулом сифонаторы с удвоенным усердием заработали мехами и рукоятью сифона. Стрелок пробормотал молитву, навёл огненосную трубку на князя, прицелился. Огонь вырвался наружу. Алая струя, оставляя дымный след, легла точно по ветру и понеслась над морем в росский моноксил. Прошла по дуге, скользнула вдоль корабельного бока и, будто оттолкнувшись от моря, взметнулась, обдав снопом искр стоявшего на носу человека. Сверкающий позолотой шлем и накинутый поверх доспехов красный плащ не оставляли сомнений в том, человек, попавший в огненный фонтан, был росским архонтом.

— Разумейте язычники и покоряйтесь! — с торжеством воскликнул Феофан. — Бог с нами и сим победим!

Огненная струя вылетела так стремительно и неожиданно, что из немногочисленной уцелевшей ватаги насада никто не успел ничего толком сообразить. Гребцы пригнулись, закрывшись руками. Оружник Игоря и гридень, вязавшие снасти, скорчились у бортов. Один лишь Любояр, напрягшись в невероятном усилии, налёг на кормило, дабы отклонить ладью от пути смертоносного огня. И это ему почти удалось.

Пламя едва лизнуло внешний борт, но тотчас взметнулось, будто сама вода была ему горючей смесью, дыхнуло князю, вскинувшему в защитном жесте руки, в лицо жаром, опалило бороду. Зачадило Игорю в глаза, заплясало на кольчуге и плаще. Князь сорвал плащ. Обжёгши ладонь, вскрикнул. Схватился за ремешок шлема, но не успел расстегнуть, запутался неловкими пальцами — раненная стрелой и обожжённая руки не слушались его. Зажмурившись, Игорь зарычал от пронзительной боли. Огненное железо прожгло поддоспешник, калёным жегалом[7]прижалось к коже, норовя прожечь до самых внутренностей...

Любояр и оружник ринулись к князю. Руки соратников расстегнули и отшвырнули шлем. Обжигаясь, стянули с князя наручи, выдернули стрелу, взялись за край кольчуги.

— Не-ет! Не лей, дурень! — крикнул Любояр, но было поздно — один из гридней плеснул в князя водой, набранной в шлем. Пламя на кольчуге вспыхнуло с новой силой. Игорь заорал, метнулся вперёд обезумевшим от боли зверем, поскользнулся, попал ногой под лавку. В голени под коленом хрустнуло.

— Дурень! Водой не потушить! — Было последним, что услышал князь. С размаху упав на дно и ударившись головой, он лишился сознания.

Будто в насмешку парус расправился сразу после огненного выстрела греков. Ветер наполнил его, и потащил княжеский корабль на северо-восток, но огонь, задевший нос, разгорался, чёрный дым пополз по ладье. Ещё немного и пламя доберётся до мачты, а волны перехлестнут через повреждённый борт...

Однако Перун услышал мольбу сына Рюрика… К насаду прорвались ладьи Ивора и Беруна. Ладья Ивора прикрыла князя со стороны хеландий. Гридни с ладьи Беруна зацепили крючьями насад, притянули его борт к своему борту, переместили князя и прочих раненых. Любояр, оружник и несколько уцелевших гребцов перебрались следом. Но и благодарить богов за спасение было рано. Хеландии не собирались отпускать добычу. Погоня продолжалась. Похоже, сами боги — языческий и христианский — вступили в схватку. На помощь князевым ближникам пришли две ладьи с конскими мордами на носах. Приверженцы Свентовита, которого славяне Киева числили Сварогом и считали отцом Перуна. Бог-покровитель не на шутку боролся за жизнь своего далёкого земного потомка. А может быть, это христианский Бог проявил милосердие, которым так славился. Решил, что на сегодня довольно было испытаний язычнику, и послал ему спасение.

Грозные мореходы с Варяжского моря не убрали мачт перед боем. И теперь на них были развернуты паруса. Руяне взяли ладьи Ивора и Беруна на буксир. Гридни дружно налегли на вёсла. Берунов струг протащили вперёд. Ивор и вторая руянская ладья встали так, чтобы прикрыть его с правого бока. Один за другим они посылали потоки стрел в сторону греков и одновременно ускользали от погони. Хеландии приводились в движение множеством гребцов и большими парусами, но русские ладьи были легче и под парусами не уступали в скорости. Они сумели добраться туда, где преследовать их значило отклониться с намеченного пути и рассеять силы. Хеландии прекратили погоню и вернулись в срединное русло пролива. Ладьи, сберегающие жизнь князя Киевского, ушли на восток.

Игорь очнулся. Мысли то ли птицами, то ли стрекозами метались в мозгу. Отчего-то представлялось, что они непременно красные… Игорь удивился — разве могут быть мысли цветными и уж тем более похожими на живых тварей? В Яви — так точно нет. Наверное, он спит или, может… пребывает в мире ином? А ещё мысли или, вернее, видения были горячими. Да не просто горячими — огненными. Они жгли его лицо, ладони, плечо, грудь. Так жгли, что князь застонал и пришёл в себя окончательно. О, боги! Никакие это были не мысли и не видения! Жестокая боль терзала тело. Поверхность, на которой он лежал, качалась. Он всё ещё был жив и всё ещё находился на корабле. С усилием князь разлепил веки, сосредоточил, насколько смог, взгляд и увидел каких-то мужей, склонившихся над ним. Лохматых, потных, перепачканных в копоти. Игорь узнал их. Любояр и оружник. И тут князь вспомнил всё и вновь застонал. Теперь от отчаянья. Лучше б он умер…

— Испей, княже. То зелье, утоляющее боль. Руянское. От самих Святовидовых жрецов... — произнёс Любояр и приподнял князю голову, а оружник приложил к его губам корчагу. Сосуд коснулся ожогов на подбородке. Игорь опять застонал и всё же заставил себя расслабить челюсти и позволил влить в рот жидкость.

— Где мы? — прохрипел князь.

— На ладье Беруна. Идём к вифинскому[8]берегу Суда. От погони оторвались, — ответил Любояр.

— Что с войском?

— Новгородцы, смоляне, часть наших киевских и плеснеские и стольские дружины ушли из Суда в море, — доложил Любояр.

— Сейчас они верно на Сгоре[9], с нашей стороны Суда. Берег там удобный. Есть, где пристать. — Игорь услышал новый голос. Глубокий, спокойный, хорошо знакомый князю. — Морское течение несёт прямиком туда, и ветер подул в ту сторону. А многие подняли паруса. — Человек склонился над Игорем. Голубые глаза из-под густых низко посаженных бровей внимательно воззрели на князя.

— Свенд? Ты?

— Я, князь.

— И огонь тебя не берёт… — пробормотал Игорь, то ли подосадовав, то ли попытавшись пошутить. Спроси его кто о том — он и сам не ответил бы.

— За мной не посылали в погоню лучший корабль с огнём о четырёх сторонах… — бесстрастно отмолвил Свенельд.

— Твоя правда… Что ещё тебе ве́домо, воевода?

— Мои люди, плесковичи и касоги отошли на восток. Я покуда не был там. Оттого не знаю, ждал их кто на берегу или нет… Часть сурожан прорвалась за Иерон.

— Ты видел ладью… сына? — Хриплый голос князя сорвался на шёпот.

— Я видел, сурожане взяли ладью княжича в тягло[10]и потащили за Иерон. Думаю, он спасся.

— А мои братья? Что с ними?

— Не знаю, княже… — после кратких раздумий сказал Свенельд. И эта его запинка была красноречивей слов.

— Понятно… — помолчав, вымолвил князь. — Я и сам видел, как они горели…

— Там имеется одно местечко, — вмешался Любояр. — Небольшой наволок на берегу против Иерона. Боги дадут — они сумеют найти его и спасутся.

— Боги дадут… — выдохнул Игорь.

— Попей ещё, княже, — ласковым голосом предложил Любояр и строго поглядел на оружника. Тот поспешно склонился и поднёс корчагу к губам князя.

— Ты-то как здесь, Свенд? — отпив, спросил Игорь. — Отчего не со своими людьми к берегу правишь?

Свенельд посмотрел на князя и ничего не сказал. Игорь и сам мог бы понять, что воевода пришёл на помощь, да, похоже, мысли не допускал о том. Повышать цену в князевых глазах Свенельд не собирался.

— Воевода вернулся подсобить ладожанам и нам, — ответил вместо Свенельда угадавший его затруднение Любояр. — Его люди направили горящую ладью в василевсов корабль и отогнали его от нас. А руяне подошли с другой стороны. Они подняли парус и взяли нас в тягло.

— Выходит, ты спас меня, Свенд… — прошелестели потрескавшиеся князевы уста.

— Не я один… — Свенельд про себя усмехнулся: надо же — успокаивает князя, уверяя, что тот не так уж ему и обязан. — Вместе с руянами и твоими людьми, Беруном и Ивором.

— Ивора тоже ранили, — добавил Любояр. — Но не тревожься, не смертельно…

— Благодарствую, воевода, — еле слышно сказал Игорь и закрыл воспалённые глаза. Под действием настоя князь уснул или снова провалился в благословенное забытьё. А может, выяснив всё важное, просто не захотел больше видеть жалостливые взгляды окружавших его людей.

[1] Сын конунга.

[2] Юга

[3] Юго-запада

[4] В кильватере, следом.

[5] С нами бог и сим побеждаем!

[6] Верёвка для постановки и уборки паруса.

[7] Инструмент, которым ставят клейма.

[8] Азиатская сторона Босфора.

[9] Местность, упоминаемая в византийских хрониках, рассказывающих о войне 941г. Находилась вероятно на черноморском побережье современной Турции у выхода из Босфора, на азиатской (восточной относительно пролива) стороне. В этом месте в Чёрное море впадает река Рива.

[10] На буксир.

Глава 3 В монастыре

Восточное побережье Боспора, бухта между поселениями Иерон и Мокадион

Пчёла привёл дружины Свенельда, плесковичей Войгаста, касогов Гумзага и уцелевших наёмников червонных князей в маленькую бухту, лежащую между скал. Позже туда же причалил струг Волева с Сибьёрном, а потом ладьи с князем Киевским и Свенельдом.

Выслушав донесение о том, что было обнаружено в округе – более всего Свенельда волновали вражеские засады, и их к счастью обнаружено не было – воевода задумался о том, что делать дальше. Надо было посылать людей на побережье Греческого моря – разыскивать остальное войско – и на юг, в сторону Царьграда. Ведь где-то там находились сурожане. Свенельд размышлял, как отправить разведчиков – по морю или по суше.

Чёрный дым, поднимавшийся над Судом-Боспором, был хорошо виден с места их стоянки. Там всё ещё догорали попавшие под огненный шквал русские ладьи. Этот огненно-дымный заслон хеландии не станут преодолевать. Пройдёт время – обломки потонут или догорят или будут унесены течением в сторону Царьграда. И тогда греки, изгнав ладейную рать, вернутся.

Свенельд был уверен – греки займут прежнее местоположение – сужение пролива подле Иерона. Он при наличии малого числа кораблей так бы и поступил. Встал бы там, чтобы не впускать врага. Если и пытаться пройти узкое место – то делать это надо прямо сейчас. Да, огонь ещё пылал в проливе, а черный дым разъедал глаза, носы, глотки. Но двигаясь цепочкой вдоль берега, они бы сумели миновать опасные места. Плоскодонные ладьи в отличие от имевших глубокую осадку хеландий были способны идти по мелководью.

Этот замысел так и свербел в голове Свенельда. Он раздумывал над ним за миской ухи, сваренной гриднями из свежевыловленной рыбы, и ломтём хлеба, найденного в доме кого-то из местных.

Краюху принёс ему сынок Истра. Черноглазый мальчуган сидел поодаль, прямо на песке. Он вообще был удивительно молчалив и исполнен готовности услужить, чем напоминал Свенельду самого себя в его возрасте. Во время боя Дохша был на крайней из ладей Свенельдовой дружины. На берегу он почти не отходил от воеводы, хотя Свенельд и позволил ему быть рядом отцом.

Недалеко от наволока располагалась рыбацкая деревушка. Сейчас она обезлюдела. Жители, увидев приближение непрошенных гостей, поспешили скрыться. В скромных лачугах рыбаков удалось разжиться полезными вещами. Кто-то из гридней бросил клич – идти искать более богатую добычу, но Свенельд запретил покидать берег. Слишком зыбким было их нынешнее положение, слишком многое требовалось сперва обдумать.

Он бы дерзнул, непременно дерзнул пробраться за Иерон… Сам бы пошёл, не будь он в ответе за целое войско. Немного тревожило осознание того, что когда греки встанут дозором у Иерона, они не только не позволят зайти за заветную черту, открывавшую путь к Царьграду, но и сделают всё, чтобы не выпустить обратно тех, кто уже сумел её пересечь. С другой стороны, сурожанам всё равно придётся как-то возвращаться. Знать бы, скольким из них удалось уцелеть? Он, конечно, разыщет их и выяснит, но драгоценное время будет упущено.

И ведь имелся князь Киевский – настоящий, а не временный глава войска. Такие решения не пристало принимать без него. Вот только способен ли князь, мучимый болью и хворью, принимать решения?

Будто спеша ответить на этот его вопрос, к Свенельду подошёл Любояр. Всё время после схода на берег Любояр находился при князе. Игоря положили в одной из опустевших хижин. Все смыслящие в лечбе гридни собрались подле него. Там же – в других рыбацких лачугах разместили и прочих раненых – Сибьёрна и ладожан, Ивора и киевских гридней, воинов из наёмного войска червонных князей.

– Надобно поговорить, воевода. – Любояр остановился подле сидевшего на днище перевёрнутой греческой лодки Свенельда.

– Присаживайся, Любояр. Уху будешь? – предложил Свенельд, краем глаза заметив, как с готовностью вскинулся Дохша.

– Благодарствую, воевода. Поснедал уже, – Любояр опустился рядом. – Князя силились накормить… – добавил он со вздохом.

– Не ест?

– Нет, – ответил Любояр, вновь вздохнув. – Не принимает нутро пищи. Князь плох. Кроме ранения в руку и сотрясения головы, у него, похоже, сломана нога… И у него обожжена половина груди, плечо, лицо, ладони. Его терзает огневица. Ни масло из олив, ни греческая сметана из домов здешних смердов ему не помогут. Князю требуется иная лечба… – Князев соглядатай искоса посмотрел на воеводу.

Свенельд отправил полную ложку ухи в рот, закусил хлебом и, неспешно прожевав, спросил:

– От меня ты чего хочешь?

– Нужен местный лекарь с местными снадобьями. Греки умеют лечить.

– Где ж такового взять? – Свенельд вопросительно приподнял бровь.

– Неподалёку есть храм. Монастырь – так называют греки обиталище своих жрецов...

– Я знаю, что такое монастырь, – нетерпеливо перебил Свенельд. – Ты, верно, говоришь про тот, который на скале над берегом, к северу от нас?

– Да. Монастырь святого Михаила. До него одна-две версты. Я слыхал, что тамошние монахи – умелые лекари. Этот святой Михаил и сам великий целитель, бывало, снисходивший к смертным. Надобно отвезти князя туда.

– Ты веришь, что Христов святой исцелит язычника, пришедшего разорять землю христиан? – усмехнулся Свенельд. – Скорей уж покарает…

– Хотел бы покарать – уже покарал бы… – невозмутимо ответил Любояр.

– Не крестился ли ты часом у греков, боярин? – Свенельд с любопытством посмотрел на князева соглядатая.

– Я не принимал обряда, но в церквах много раз бывал и даже две молитвы выучил. О чудесах Христовых святых я наслышан, но сейчас речь не о них. Князю и без пособия будет легче бороться с хворью в чистоте и прохладе каменных стен монастыря…

– Прочим раненым тоже бы не помешали лекари и чистые палаты[1], – проворчал Свенельд, подумав о Сибьёрне. – Но если мы перевезём князя туда, то будем привязаны к этому месту, покуда… покуда князю не станет лучше. А мы на вражьей земле и знать не знаем, как быстро занадобится сняться с якорей.

– Я не ведаю, сколь нужно времени, чтобы князю хоть малость полегчало. Но если мы не отвезём его, он… – Любояр запнулся. – Он может умереть. Помоги, воевода, и мы, князевы ближники, порадеем о тебе перед князем, донесём о твоей доблести и верности.

– Тебе-то это зачем, Любояр? Радеть обо мне?

– Моя служба здесь, в греческой земле, добиваться выгод для Киевской державы. А лучшего воеводы, чем ты, войску не пожелать… Ты, понятно, и сам можешь забрать людей под руку, но с князевой волей – это будет верней… – Любояр повернул голову и пристально посмотрел на Свенельда. – Для того ли ты, воевода, спасал князя прежде, чтобы позволить ему умереть теперь?

Свенельд устремил взгляд вдаль. Размеренно шумели волны, по берегу стелился дым – не тот несущий смерть смрад, наполнявший воздух в проливе, а другой – мирный, вкусно пахнущий жаренной на костре рыбой. Гридни возбуждённо гомонили, вспоминая пережитые страхи. Только что они были на волосок от смерти. Чувствовали её огненное дыхание у себя за спиной. Но они ускользнули от неё, уцелели, спаслись. Они оказались удачливыми. Потому что удачливым и отважным был их вождь.

Свенельд не чувствовал никакой угрозы. Вряд ли что-то случится, если они задержатся на здешнем берегу на несколько дней. Не уступая просьбе Любояра, он спорил не с ним, а сам с собой. Свенельду не хотелось хлопотать о здравии Игоря. Он и так сделал для князя довольно. Однако войну следовало продолжать. Зря ли он рисковал собой? А с князевых ближников станется и без его помощи обойтись – отнести князя в монастырь самостоятельно, выбора-то особого у них нет, князь и вправду плох.

Что ж, раз так, он отправит людей за Иерон. Он пришёл брать добычу, выигрывать, покорять... Если служба Любояра получить греческих выгод для русской земли, то его, Свенельда, служба – воевать…

– Будь по-твоему, Любояр. Но на ладье мы туда не пойдём – берег скалист и крут, с ранеными не взберёмся. Лошадей и повозок в селе нет. Местные угнали скот. Так что пойдём пешком. Готовьте носилки князю и прочим раненым. Я разделю людей – кто с нами, кто здесь, и двинем к этому самому Михайле.

Восточное побережье Боспора, монастырь Архангела Михаила

Тропа, ведущая в монастырь, петляла между сосен и взбиралась на гору. То по правую, то по левую руку сквозь стволы деревьев просматривалось затянутое чёрным дымом море. Раненых несли на носилках, сооружённых из полотен ткани, натянутых между копий. Для князя наспех сколотили лежанку из частокола. Игорь был в забытьи. Ему снова дали ценного руянского зелья. На очередном повороте стали видны черепичные крыши монастырских построек. Одни из них имели форму полукруга, другие напоминали шатры. Самый широкий купол и самая высокая башня были увенчаны крестами.

Ещё несколько поворотов, и тропа пошла по прямой. Показались обнесённые мощной каменной стеной постройки, сложенные, как и было принято у греков, из слоёв плинфы и обработанного дикого камня. И вдруг, знойную тишину, нарушаемую звуком шагов и стрекотанием цикад, разорвал душераздирающий крик. За ним последовала вспышка грубого мужского хохота и женские вопли.

За стенами, несомненно, укрывались жители прибрежного села. Местные искали в монастыре прибежища себе и своей животине. Свежие кучи конского и козьего навоза на тропе были тому подтверждением.

Свенельд сделал знак остановиться и отправил двоих гридней на разведку. Они вернулись скоро.

– Воевода, там, похоже, наши заправляют…

– Кто?

– Кажись, северяне из новгородской дружины.

– Там тако-ое… – протянул второй гридень, округлив глаза. – Лютуют людишки...

– Сколько их? Больше, меньше, чем нас?

– На глаз – больше, но вместе с гриднями из стана на берегу – нас будет больше.

– У них, поди, тоже стан на берегу имеется, – проворчал Берун.

– Пошли! – приказал Свенельд.

Выстроившись цепочкой, дружина Свенельда двинулась вдоль монастырской стены. Они дошли до того места, где стена поворачивала на север. Открылся вид на высокий обрывистый берег. Недалеко от ворот, на площадке, обращённой к морю, возвышался большой крест, будто плющом увитый… человеческими телами, вернее останками тел... Две полуобнажённые, окровавленные, утыканные стрелами фигуры были привязаны лицами в сторону ворот. Ещё одно тело угадывалось с противоположной стороны. Толпившиеся вокруг гридни по очереди вскидывали луки и стреляли в тела на кресте. Каждое попадание в цель сопровождалось бешеным ором.

Свенельд вновь велел остановиться. Взяв небольшой отряд, он направился к кровавым потешникам. Увлечённые своим жестоким занятием и, судя по диким крикам, изрядно пьяные, гридни не сразу заметили приближавшихся к ним воинов. А заметив, тотчас развернулись и нацелили луки уже в их сторону.

– Что-то вы шибко расслабились парни! – крикнул Свенельд. – Ни дозоров не выслали окрест, ни стражу на стенах не расставили.

– Хёвдинг Свенельд! – Крупный парень с гривой рыжих волос, заплетённых в небрежную косичку, вышел навстречу.

Его лицо, покрытое бурым загаром, лоснилось от пота. Как бы не были беспечны не озаботившиеся дозорами наёмники из новгородской дружины, кольчуг они не сняли даже на солнцепёке. Свободной рукой гридень махнул ватаге, чтоб опустили луки. Вторая его рука была занята – он держал в ней кувшин. Хальв, так его звали. Один из тех хирдманов, которых Свенельд сам же и позвал с Готланда в Ладогу, а потом оставил в Новгороде в дружине Игоря Молодого.

– Ты уцелел, хёвдинг! Вот же ты удачливый! – весело воскликнул Хальв, приблизившись. – А какого йотуна нам бояться? Задерживаться тут мы не мыслим. Возьмём добычу и на ладьи.

– Ваши ладьи в низине за горой, надобно думать, – Свенельд качнул головой на север.

– Да. Мы увидели берег, годный для причала, и подошли.

– Сколько вас? Там вроде наволок не большой. Неужто всё северное войско уместилось?

– Не всё, – уклончиво ответил Хальв. – Вина не желаешь? – Он протянул кувшин.

– Стой тут, – велел Свенельд увязавшемуся за отрядом Дохше и, не поглядев на хирдмана, направился в сторону креста.

– Не хошь – как хошь. – Хальв пожал плечами и сам приложился к горлышку. Красная жидкость потекла по бороде, закапала на кольчугу. – Ну и жарень, – посетовал он, утерев с лица пот, и последовал за Свенельдом.

Воевода обошёл крест по кругу. Вокруг вился рой чёрных мух. Пахло кровью и испражнениями. Тело, обращённое к морю, было привязано за раскинутые руки к поперечине лицом к кресту. Умелыми ударами жертве раздробили рёбра и через рассечённые на спине мышцы вытащили их наружу и изогнули. Поверх этих торчащих наподобие крыльев костей свешивались два мешочка. Это были искусно извлечённые через надрезы лёгкие. Кое-кто из гридней согнулся пополам, не сумев удержать рвотные позывы. Взгляд Свенельда скользнул по лицу Любояра – лоб князева советника покрылся испариной. Стоявший рядом с ним Берун, коснулся ладонью рукояти меча, но Свенельд покачал головой.

У подножья креста лежали ещё два истерзанных тела. Чуть поодаль связанные спиной к спине, полуживые от ужаса ждали своего часа новые жертвы. Судя по одежде чёрного цвета, это были монахи.

– Где твой воевода, Хальв? – бесстрастно осведомился Свенельд.

– Тормуд? – уточнил гридень и, увидев кивок, показал в сторону монастырского двора. – Он там. По кладовым рыщет. А мы с парнями тут, значится… Допрашиваем… – Он посмотрел в сторону монахов и хищно осклабился.

– Веди меня к нему.

Монастырский двор был разгромлен. В лужах крови валялись тела. С одной стороны доносилось визгливое блеянье – там резали овец, с другой – раздавались женские стоны и вопли, перемежаемые вспышками возбуждённых мужских криков и хохота – там развлекались с поселянками. Монахи и уцелевшие сельчане – самые крепкие и молодые – связанные по рукам и ногам, сидели у стены. Старцы и юнцы выносили из построек монастырское имущество и укладывали в две кучи – снеди отдельно, драгоценные ткани и чаши отдельно. Вокруг этого добра, озабоченный, будто ключник на княжеском дворе, расхаживал Тормуд. Хальв подошёл к нему и негромко сказал на северной молви: «К нам нежданный гость, хёвдинг»

Тормуд оглянулся. На лице новгородского тысяцкого отразилась досада, но, быстро взяв себя в руки, он улыбнулся.

– Свенельд! Живой и здоровый! Рад тебя видеть!

– А я вот не рад видеть то, что вижу, – процедил Свенельд.

– О чём ты? – Датчанин посмотрел удивлённо.

– Отчего ты покинул строй и отделился от войска?

– Оттого, от чего и ты… – настороженно произнёс Тормуд.

– Не равняй нас. Я не мог убраться с пути огненосных кораблей. Ты же был далеко. Успевал отступить со всеми.

– По-твоему, я должен был уйти без добычи? Чем ты недоволен? Тем, что мы не поделились с тобой?

– Ты оставил войско! – резко ответил Свенельд. – И ради чего? Чтобы натащить серебряных чаш и показать грекам кровавого орла?! Ты нарушил приказ – не творить кровавых бесчинств! Ты новгородский тысяцкий, часть русского войска, а не викинг, грабящий Бритланд! Вот, что ты забыл, Тормуд! Якорь тебе в глотку!

Побледневший Тормуд молча смотрел на Свенельда. Князь Киевский, собрав тысяцких перед боем, действительно, велел им не проливать крови безоружных. Игорь пришёл заключить торговое соглашение и взять выкуп. Злить и пугать греков князь не собирался.

– Проклятый огонь отменил все приказы, – глухо сказал Тормуд. – Ты знаешь, какие картинки у них в храме? – Датчанин ткнул пальцем в сторону церкви. – Сходи, погляди. Воин с крыльями и огненным мечом…

– Перед кем ты оправдываешься, ярл Тормуд. Он такой же хёвдинг, как и ты, – проворчал Хальв и презрительно сплюнул сквозь зубы.

– Такой да не такой! – Любояр вышел из отряда и встал рядом со Свенельдом. – Покуда князь и воевода Ивор ранены, а княжич Олег не найден, воевода Свенельд руководит войском! Это приказ князя Киевского, которому воевода спас жизнь!

– А мы не слыхали! – развязано возразил Хальв. – Отчего мы должны тебе верить? Сдаётся, что, как и все остальные, грозный Свенельд сбежал от огня! И потому уцелел. А серчает, оттого что мы взяли добычу прежде него!

– Да ведь только дурак полез бы в тот огонь Муспельхейма[2]! И мы готовы поделиться, Свенд! – Тормуд поспешил смягчить слова подчинённого, заметив, как потемнело и без того уже сумрачное лицо воеводы.

Свенельд ничего не сказал, не сдвинулся с места, но в воздухе ощутимо запахло грозой. Ладонь Хальва осторожно коснулась рукояти меча. Он помнил, кто такой Свенельд, помнил, как он бьёт без упреждения. Об одном не вспомнил сейчас хирдман, что и, будучи трезвым, не смог бы тягаться с воеводой в быстроте. А уж хмельным и подавно…

Хальв даже не вынул меч из ножен, как клинок Свенельда взвился в воздух и обрушился ему на шею. Кровь брызнула во все стороны, запачкав и Свенельда, и Тормуда. Голова с застывшим на лице выражением предсмертного ужаса слетела с плеч и покатилась по камням, мостившим двор. Тело рухнуло с грохотом и бряцаньем – звякнула кольчуга и оружие. А меч Свенельда взметнулся вновь. Развернув кисть руки, воевода отклонил клинок вниз и, подавшись вперёд, рукоятью ударил датчанина в скулу. Он ударил несильно – не хотел ломать челюсть и лишать Тормуда зубов, но того оказалось довольно, чтобы отшатнувшийся датчанин потерял равновесие и упал. Острие меча Свенельда прижалось к шее Тормуда.

– За что?! – изумлённо заорал новгородский тысяцкий, сидя на земле.

К нему со всех сторон бежали гридни. На солнце поблёскивали лезвия топоров и ножей. Люди Свенельда тоже обнажили оружие.

– Услышьте все! – зычно крикнул Свенельд. – У меня три с лишним тысячи людей! И ваш вождь на острие клинка!

– Всем стоять! – рявкнул Тормуд на своих воинов. – Не мешать мне говорить с воеводой! – Обратив взор к Свенельду, он вновь возопил. – За что?! Объясни!

– Его – за наглость! Тебя – за самовольство!

– У кого мне было испрашивать воли? Мы видели, как греки сожгли ладью Ингора Старого!

– Надобно было идти вместе со всеми, сообща решать, что делать дальше! Искать князя, которому присягнули. Избирать нового воеводу, коли не нашли. Вот так действуют в войске! А лишь потом берут добычу и пьянствуют! Тебя следовало бы убить, Тормуд, но я пощажу. Нынче – не время для усобиц. И я сам поставил тебя воеводой, потому что знал, что ты не глуп и умел. Даю тебе возможность всё исправить. Монахов развязать! Убитых с креста снять! И убрать всё тут, – Свенельд отвёл меч.

Фролаф забрал клинок из рук господина, невозмутимый Дохша подал воеводе влажную тряпицу – утереть кровь.

– Выполнять, что велел воевода Свенельд! – гаркнул Тормуд. Ощупывая челюсть и морщась, он поднялся. – А с этим что? – Датчанин указал на кучу добра.

– Добро поместить под охрану. Раненых перенести в храм! Любояр, твой черёд.

– Да, воевода, – Любояр направился к связанным монахам и заговорил с ними по-гречески.

Через некоторое время Любояр подвёл к Свенельду двоих человек – седобородого сухощавого мужа с величавой осанкой и кудрявого темноволосого парня. Пожилой окинул воеводу внимательным, почтительным без подобострастия, взглядом. Чёрные живые глаза молодого воззрели на Свенельда с любопытством.

– Это игумен[3]Агапий, – представил Любояр старшего. – И лучший, невзирая на молодость, из здешних лекарей – Мина. Они окажут пособие нашим раненым.

Не дожидаясь позволения, Мина деловито заговорил.

– Рассказывает, как будет лечить князя, – пояснил Любояр. – Огневицу – настоем цветов из рода мальва, кажется так. На ожоги нанесёт смесь из жира, смолы, мёда, сухих миртов и масла родана[4].

В свою очередь Агапий тоже произнёс несколько слов.

– Игумен просит не убивать и не мучить жителей Мокадиона, посёлка близ монастыря. И просит отпеть убитых христиан. Похоронить по христианскому обряду.

– Убивать и мучить для потехи я запрещу. Бить жёнок тоже, но сношать – нет. Тому препятствовать не можно. Снеди и скотину, мы понятно, изымем. Хоронить христиан позволю после того, как наши раненые будут призреты, а гридни накормлены.

Любояр перевёл, Агапий покорно склонил голову.

– И знайте, монахи, сперва я сам проверю, как вы позаботились о моих людях, – добавил Свенельд, – и лишь потом вы позаботитесь о своих. Старайтесь изо всех сил. Наш архонт должен поправиться. Иначе вы быстро окажетесь на том же кресте, что и ваши собратья. Но вас уже никто не отпоёт…

Воевода произнёс речь по-гречески, медленно, но вполне понятно. Любояр уважительно поцокал языком и покачал головой. Агапий и Мина посмотрели на Свенельда изумлённо, едва ли не открыв рты.

– И не вздумайте, мстить. Если хоть кто-то донесёт мне о вредительстве любого из твоих людей, игумен… Я не буду повторять.

– Не тревожься, господин. Раз ты знаешь молвь ромеев, значит, знаешь и то, что наша вера велит нам прощать и врагов наших, – вымолвил Агапий и вновь поклонился.

– И славно, – кивнул Свенельд.

При монастыре обнаружилась конюшня. В ней стояли ослы и несколько годных для хождения под седлом коней. Сбруя тоже имелась. Свенельд выяснил у монахов, что до побережья, куда по его предположению отошла ладейная рать, было около десяти вёрст. Агапий готов был дать провожатого – шустрого парнишку-посыльного. Осталось выбрать умелых наездников, которые быстро преодолели бы путь туда и обратно. У Свенельда имелись касоги, но он оставил их в посёлке на берегу. Впрочем, недолго было и привести их.

– Воевода! – обратился к Свенельду Тормуд, услышав распоряжение послать за касогами. – Не трать время. У меня есть люди, что ладно держатся в седле. И они славянского роду, хоть объяснятся толком. Одного из них знают в новгородском войске. А второй – его челядинец, наставник хозяина в верховой езде.

Свенельд с подозрением посмотрел на Тормуда. Щека новгородского тысяцкого припухла, из-под светлой негустой бороды проглядывала краснота, обещавшая превратиться на утро в синяк, но в выражении лица Тормуда ничего, кроме желания услужить, Свенельд не увидел. Похоже, датчанин воспринял наказание, как должное, и человека в помощь предлагал искренне. Касоги, действительно, плохо владели славянской молвью, а гонец должен был подробно и внятно поведать войску нынешние обстоятельства.

– Имеется, правда, одна особица, – добавил Тормуд. – Этот гридень – тот самый, с кем Ингор Старый велел тебе драться прошлой осенью...

– Что-о? – насмешливо протянул Свенельд. – Собираешь под стяг войско обиженных?

– Ты напрасно язвишь над Тормом, воевода. Он с достоинством признал свою неправоту. И Желан, я уверен, не держит зла за проигранный тебе бой. Ведь то был поединок… – прозвучали напыщенные слова.

В разговор вмешался Сигфрид. Оставшийся без хирда хёвдинг прибился к новгородским наёмникам и всюду следовал за Тормудом – они были хорошо знакомы с Ладоги да и происходили из родственных народов – один из данов, другой из свеев, верили в единых богов. А высказывать своё мнение даже тогда, когда его не спрашивали, ладожский воевода никогда не стеснялся.

– Желан – умелый наездник. Он горяч, но честен, – продолжил разглагольствовать Сигфрид. – Да и как он может нам навредить? Навести врагов и без него есть кому. Место нашей стоянки – для греков не тайна.

Свенельду захотелось усмехнуться. Вот ведь ещё заступник нашёлся! И, главное, о ком хлопотал Сигфрид! О Желане, которого хёвдинг невзлюбил с того самого мига, когда новгородец устроил с ним драку на пиру в Ладоге! Парень, конечно, умел обращаться с лошадьми. И вредить не стал бы. Подлостью не отличался, только глупостью... Но одно лишь упоминание о новгородце бесило Свенельда неимоверно. А тот, как назло, был на слуху да ещё и лез на глаза.

Желан не участвовал в избиениях и насилии. Куда там такому-то благородному! Воевода самолично наблюдал, как новгородец успокаивал верещавшую выпью девку, которую поимел добрый десяток гридней. Едва кто-то к ней приближался, она билась в припадке. Гридни даже предлагали её пристрелить – так она утомила всех истошным вытьём. Свенельд не одобрил – убивать жён он не любил, хотя бойцов своих понимал. На войне было чем озаботиться, помимо печалей пленников и покорённых. Новгородский смазливец, верно, так не думал. Уговорил несчастную, она взяла из его рук кружку с водой и, напившись, наконец замолчала и позволила монахам себя увести.

Свенельду захотелось в сердцах сплюнуть. Но пройдоха Сигфрид только того и ждал. Догадался поди, кто стоит за неприязнью Свенельда к новгородцу… Сего подстрекателя хлебом не корми – дай помутить воду вокруг племянницы-княгини…

– Посылай его, Торм, – согласился Свенельд, едва не скрипнув зубами. – За него головой ручаешься. Не позднее завтрашнего полудня – неважно, найдёт кого, нет – он должен вернуться. А ты, Сиг, с кем ты, к слову, оставил Сибьёрна? С Эгилем? Хороша нянька! Немедля, ступай к нему и не отходи, покуда он не окрепнет!

[1] Здесь, слово «палаты» обозначает каменную постройку, а не привычные читателю больничные палаты.

[2] В скандинавской мифологии один из девяти миров, огненное царство.

[3] Настоятель монастыря.

[4] Роза

Глава 4 Архистратиг

Западное побережье Боспора

Миновав Иерон, ладьи под началом сурожского вождя Фудри пошли к первому удобному для причала берегу на западной стороне Боспора. Надо было пополнить припасы и отправить людей на разведку. К восточному берегу с теми же намерениями направилась вторая часть сурожан, под руководством двоюродного брата Фудри, Алвада.

Вновь спасённый сурожанами Олег находился на струге самого Фудри. Княжич был ранен стрелой в руку – легко, стрела прошла по касательной, содрав кожу; и мелким камнем в голову – шлем смягчил удар, камень лишь оглушил Олега. На сей раз княжич уже не так переживал ранения, как в первый раз. В нынешних обстоятельствах подобный урон можно было считать, если не удачей, то мелочью, не достойной внимания.

Пытаясь отвлечься от тошноты и головокружения, Олег рассматривал приближавшийся берег. Светло-жёлтые домики выглядывали из пышной зелени холмов. Посредине посёлка раскинулся дивный терем с узорчатыми черепичными куполами, увенчанными крестами. Олег видел христианские храмы ранее, но столь значительный – впервые.

– То лишь начало Суда. За Иероном прячется вся краса и богатство Греческого царства, – усмехнулся Фудри, заметив взгляд княжича. – И чем ближе к Царьграду, тем больше.

Внук Гудти имел весьма необычную внешность, явившуюся плодом смешения кровей его разноязыких предков – болгар, ясов, касогов, славян. Это впрочем, (так же как и его ясское имя) не мешало Фудри называть себя приморским русом. Славянская кровь проявилась в Фудри светлыми волосами, а степная – узковатым разрезом тёмных глаз и широкоскулым смуглым лицом. По обычаю присурожских народов Фудри носил длинные усы, серьгу в ухе, а его голова была обрита – одна лишь пышная прядь пшеничного цвета свисала с темени. Многие из сурожан верили в Христа, но Фудри оставался язычником, и почитал одновременно ясских и славянских богов. С недавнего времени он вроде как приходился киевскому княжичу роднёй. Олег, надолго расставшийся с княжной Аминат, взял себе в Сурожской Руси ещё одну жену, сводную сестру Фудри.

Ладьи причалили, соглядатаи разведали окрестности. Не обнаружив вражеских засад, сурожане сошли на берег и стали рассеиваться по посёлку. Те из них, кто исповедовал христианство, устремились в богатые дома. Подобные Фудри язычники отправились изымать храмовое добро. Христианских жрецов при этом не убивали и не калечили. Так, не мудрствуя лукаво, сурожане разрешали противоречия в вопросах веры и обогащения.

Три отряда Фудри намеревался послать в разведку: на юг – морем, на запад и север – сушей.

– Фудри, не гоняй пешцов вдоль берега. Дай мне ладью, я спущусь к Иерону и погляжу, что там да как, – попросил Олег.

– Я вытащил тебя из пекла, а ты хочешь назад? – хмыкнул Фудри.

– Я не полезу в пекло. Я бы и сам пошёл горой[1]да тяжко – голова трещит.

– Там всё в дыму. Ты не подойдёшь.

– Ветер поднялся, разве не чуешь?

– Ветер поднялся, – подтвердил Фудри насмешливо, всем своим видом показывая, что уж такой-то бывалый моряк, как он, не мог того не заметить. Он не хотел отпускать княжича, дело было лишь в том.

– Дым снесёт… Я только гляну… – Олег опустил глаза. – Вдруг кто из моих людей уцелел. Да и дядьки были на правом крыле…

Ушлый Фудри относился к нему не как к вождю или хотя бы к соратнику, а как к рождённому в рубашке баловню судьбы, вся ценность которого заключалась в его влиятельном отце. Дважды спасённому Фудри Олегу приходилось мириться с этим.

– Ладно. Пойдёшь на моей ладье. Вторую дам в сопутствие. Но приказывать парубкам не моги…

По мере удаления от посёлка берег плавно выгибался в море и повышался, превращаясь в каменную стену. Серая пелена впереди рассеивалась. Ветер клочьями сносил дым на северо-восток, в мглистых разрывах проступали остовы догорающих ладей. Людских голосов слышно не было. Лишь треск пожираемого огнём дерева. Куски обшивки, вёсла, щиты – всё, что могло удержаться на воде – плыло на юг, в сторону Царьграда. Корабельные останки продолжали гореть и чадить и на поверхности моря. Ладьи княжича осторожно обходили их.

Когда они поравнялись с Иероном – крепость на противоположной стороне Боспора видна была хорошо – скалы на западном берегу отступили, открыв песчаную заводь. Воздух почти очистился от дыма, и взорам ладейных ватаг предстало зрелище, заставившее кормчих остановить ход…

На пологом берегу у самой кромки воды стоял большой верхоконный отряд. В руках всадники держали луки, нацеленные в направлении моря, точнее в три ладьи, что в сей миг спешно удалялись от берега. С лихорадочной частотой взмётывались вёсла – гребцы прямо-таки рвали жилы…

– Наши! – воскликнул Олег радостно и осёкся.

Вражеские стрелы ливнем накрыли беглецов и знатно проредили их ряды. Движение ладей замедлилось.

– И греческая рать, – мрачно добавил кормчий Заваги.

– Греки привели войско. На случай, коли причалим... – пробормотал Олег внезапно охрипшим голосом. Отчего-то княжичу доселе не приходила мысль, что нынешний разгром на воде мог продолжиться бранью на суше.

– Вон в том граде, по всему, засели, бесы. – Заваги указал рукой вперёд и чуть вверх. На скале позади наволока виднелась каменная крепость – такая же застава как Иерон, только на западном берегу.

После очередного выстрела, всадники потеснились, пропустив вперёд телеги со стрелометательными орудиями. Княжич уже видел подобные сегодня на бортах греческих кораблей. Греки быстро дали залп по ладьям. Стреломёты били толстыми стрелами, имевшими бо́льшую убойную силу и летевшими дальше обычных стрел. Вернее было бы назвать их не стрелами, а копьями. Заваги резко развернул и направил ладью в море. Вторая ладья пошла следом. Греки заметили их, но пока не трогали, сосредоточив усилия на беглецах.

– Скорее же, скорее! Уходите! – взволнованно приговаривал княжич, разглядывая людей в ладьях. Кажется, это были бойцы из дружины его дядьки Турдва.

Лишённые части гребцов ладьи шли медленно. Всадники по-прежнему стреляли из луков, а стреломётчики метили по бортам и вёслам. Одна из ладей, утыканная копьями заметно просела, накренилась. Рулевое весло, дважды поражённое стреломётом, разлетелось в щепки.

– Ко дну идёт, – проворчал Заваги и досадливо сплюнул.

– Мы ведь поможем? – с лёгкой тревогой спросил Олег – он помнил, что люди на ладье действовали, подчиняясь не его приказам, а собственному разумению. Вдруг решат, что опасно, и помогать не станут?

– Ясно дело... – к облегчению княжича согласился Заваги. – Ещё малость от берега удалятся и подойдем. Раньше нельзя. Иначе и сами сгинем.

Одна из ладей замедлила ход. В невероятном усилии гребцы тонущего струга подгребли к ней, зацепились баграми, начали перебираться. Пересадка шла под непрерывным обстрелом, и несколько воинов сорвались в море. Им бросили верёвки, но ни один не сумел выбраться. Раны и тяжёлые кольчуги утянули людей на дно. Спасать бедолаг из воды иным образом было некогда.

Тонущая ладья одним боком оказалась в море, вода перехлестнула через борт. Гридни едва успели завершить пересадку и отцепить крюки. Пополнив ряды гребцов, вторая ладья резво сдвинулась с места. А первая уже ушла довольно далеко от берега, и Заваги направил свой струг к ней. На расстоянии пятидесяти шагов гридни на ладье Олега забрались на лавки, в борта ладьи беглецов полетели крюки. На той стороне их старательно приладили. Олег вскочил на лавку вместе со всеми.

– Княжич, ради всех богов, схоронись за бортом! – крикнул Олегу Заваги. – Фудри с нас шкуру живьём сдерёт, коли тебя порешат!

Зацепив ладью, Заваги развернулся на юг и отошёл туда, где стреломёты не могли достать их. Малый отряд греческих всадников проследовал за ними по берегу и встал напротив. Греки принялись стрелять, и княжич, наплевав на боль в руке и предупреждения Заваги, начал стрелять в ответ. Он не мог приказывать, но подчиняться приказам был не обязан. Спуская тетиву, Олег не чувствовал ни восторга, ни страха, как во время своего первого боя в Копах. Лишь леденящую сердце злость, желание отомстить. До берега было далеко, но его стрелы дважды поразили врагов. Всё-таки его долго и хорошо учили. Когда ненужные чувства были отброшены, рука обрела надлежащую твёрдость.

Между тем вторая ладья, изрядно потрёпанная, лишённая части вёсел тоже была взята на буксир. Гребцы налегли на вёсла, и ладьи двинулись по проливу. Греки пошли вдоль берега. По пологому наволоку они двигались большим отрядом. Когда берег стал повышаться, отряд остановился. Несколько всадников взобрались на тропу в скалах и сопровождали ладьи ещё какое-то время, пока тропа, сделавшись слишком крутой и узкой, не заставила их прервать погоню.

– Княжич Олег! – окликнули с буксируемой ладьи. – Знаешь, кому ты подсобил? – бойко спросили и тотчас ответили довольно: – Ты своему дядьке подсобил!

Олег бросился на корму.

– Где он?

Гридень указал на лавку, Олег вытянул шею, чтобы разглядеть.

– Помогите мне сесть, – прохрипел лежавший на лавке человек, в котором княжич с трудом признал дядьку.

Турдва подняли, усадили. Его борода обгорела, одна щека багровела ожогом. Болезненно прищурив красные отёкшие веки, Турдв поднял руку и махнул. Лицо его мученически исказилось, но губы сложились в слабую улыбку. Чувствуя, как от нахлынувшей жалости перехватило дыхание, Олег заставил себя улыбнуться в ответ.

– Не красавец нынче, – сипло хмыкнул Турдв.

– Нехай, княже, – успокоил бойкий гридень. – Главное, живой.

– Уложи князя и поведай произошедшее, – велел Олег.

– Мы вытащили князя с горящей ладьи и пошли на закат. Шли, покуда не ткнулись носами в берег. Выслали разведку. Всё было в дыму. Потому и не узрели вражин. Да и греки на виду не стояли. – Парень замолчал, отвёл глаза, вздохнул. – Выскочили будто бесы из-под земли. Разведка едва успела дать знак, как греки повязали парней. Прочее вы видали…

– Греческие всадники, они ведь не отстали от нас, – то ли спрашивая, то ли утверждая, промолвил Олег. – Идут, поди, за нами в обход.

– Ясно дело, – согласился Заваги. – И не одним отрядом идут.

– Успеем ли предупредить Фудри и остальных?

– Надеюсь на то. По морю всяко ближе, чем по горам…

Как только берег начал понижаться и прогибаться в залив, рог на ладье княжича возвестил об опасности, а Заваги проорал несколько раз:

– Конное войско на подходе!

Призывая вернуться на ладьи, загудели прочие рога. Нагруженные добром гридни заспешили к берегу. Сундуки, ковры, посуду, скот, ткани – всё, что было изъято в домах, дворах и храме – спешно перемещалось на ладьи. Прошло совсем немного времени, как с горной дороги по улочкам посёлка потекли отряды конных воинов. Греки метали копья, рубили с коней мечами тех, кого успевали догнать. Сурожане торопливо стаскивали струги в море, залезали через борта, налегали на вёсла.

Сам Фудри долго не покидал берег. Он взобрался на одну из последних отчаливавших ладей, занял место рядом с кормчим и с невероятной быстротой одну за другой посылал стрелы в подходившего врага. Княжич со своей ладьи наблюдал за предводителем сурожан и дивился, отчего Фудри не торопит ватагу отойти от берега? Когда греки подступили к самой кромке, Фудри, стоя на возвышении на корме, раскрутил и метнул аркан. Петля опутала одного из греков, верёвка дёрнулась, вырвав всадника из седла.

– Подсекай! – раздался крик, и гребцы дружно налегли на вёсла. Греки ринулись в воду, занесли мечи, но не успели. Сурожане отогнали всадников стрелами, ухватили верёвку. Аркан потащил пленника по воде и вскоре едва не захлебнувшегося греческого воина подняли на борт.

Дружина Фудри отошла к противоположной стороне пролива и соединилась с ладейной ратью Алвада. На восточном берегу Боспора вражеского войска обнаружено не было. Сурожане разместились в одной из бухт, где их и отыскали воины, отобранные Свенельдом в отступившей на восточный берег рати и посланные за Иерон – варяги, червяне и руяне из плесковско-изборской дружины.

Восточное побережье Боспора, монастырь Архангела Михаила, Мокадион

Много раз Игорь просыпался от собственного стона, от терзавшей тело боли, от навязчивого красного мельтешения, поселившегося во снах. Заставлял себя открыть воспалённые глаза. Над ним склонялись Любояр, черноволосый лекарь-грек, ещё кто-то из его людей. Князя поили, пытались кормить, подносили поганый горшок, обтирали влажными тряпицами. Грек трогал лоб, растирал тело уксусом, смазывал ожоги, заставлял пить кислый красноватый цветочный отвар, давал вино с дурманящими травами, что-то объяснял Любояру. Тот понятливо кивал. Когда боль отступала, и жар немного спадал, Игорь вновь проваливался в забытьё.

Ему снился один и тот же, на диво яркий и явственный, сон. Князь видел себя молодым, и те, кого он любил в ту пору, те, кто давно покинули этот свет, были во сне рядом с ним. Дядька Олег. Высокий, светловолосый, весёлый. Даже неудача на Хвалыни не сумела погасить исходящую от него силу, лишь притушила. Он посмеивался и похлопывал племянника по плечу. Мать. Ефандра говорила что-то наставительное, чуть нахмурив точёные брови – лицо матери часто принимало подобное выражение при общении с сыном – так она проявляла заботу. Вельда. Её князь видел во сне дольше остальных. Она улыбалась ему и, поманив рукой, убегала. Юный князь бросался за ней, бежал по залитым солнцем цветущим лугам. На миг его сердце тревожно учащало биение – он терял девушку из вида. Но Вельда вновь возникала, будто соткавшись из солнечных лучей, её смех звенел серебром, а синие очи сияли. Игорь ловил девушку за руку и притягивал к себе, стремясь коснуться нежных алых губ поцелуем.

И вдруг тлеющим пеплом налетала чёрная с красным краем туча. Сверкающие молнии рассекали воздух. Со свистом и жутким клёкотом вырывалась из тучи огненная стая. Раскаляя воздух, птицы неслись прямо на князя, на девушку. Игорь выхватывал меч, разил им во все стороны. И не мог уберечь Вельду. Она сгорала мгновенно, словно сухой лист. В этот миг князь просыпался от стона, с телесной и душевной болью, с тоскливой уверенностью в том, что успей он поцеловать девушку, он остался бы рядом с ней среди ароматных цветов и шёлковых трав, и не было бы никаких огненных птиц.

До появления тучи сон был прекрасен и светел, а явь приносила лишь боль и тьму. Князю не хотелось бороться, ему казалось, что ничего не держит его на этом свете. Он не способен был полюбить с прежним юношеским пылом, и ещё менее склонен был верить, что кто-то любит в нём человека и мужа, а не раболепствует повелителю. Но тело заботами приближённых и усилиями лекаря-грека постепенно возвращалось к жизни. И в какой-то раз Игорь, наконец, уснул без сновидений, а пробуждение оказалось не таким мучительным.

Игорь прислушался к себе. Тело было тяжёлым от слабости. Ожоги ныли, но терпимо. И красные птицы впервые со дня огненной бойни в Суде не терзали мозг, не метались перед глазами. А значит, жар спал. Князь ощутил приятную прохладу, царившую внутри толстых каменных стен клетушки, в которой он находился. Келья – так её называли монахи.

– Княже, ты проснулся. Изволишь чего? – услышал Игорь знакомый голос своего стольника.

– Микула? Откуда ты взялся?

Челядинец сопровождал князя в походе. Во время боя в проливе, ладья, на которой он находился, шла в самом конце судовой рати.

– Прибыл намедни из стана у моря. Ходить за тобой. У нас ведь тепереча гонцы туда-сюда ездят. Вот я и приехал с ними…

– Остальное войско… оно нашлось?

– Да. Ещё три дня назад. Я тамо и был. На морском берегу у речки Ривы. А третья часть твоей рати в заводи за Ерионом стоит.

– Сын? – с тревогой спросил Игорь.

– Жив наш, Олег Игоревич, здоров. Он ведь здесь нынче, ожидает, когда ты очнёшься, позовёшь, – Микула расплылся в улыбке. – Братец твой, Турдв Фастович, выжил. Ранен и хвор, но жив. Его тоже сюда свезли, как и прочих раненых. Княжич и спас дядьку.

– А Карень?

– Не сыскали. – Микула помотал головой.

– Сколько дней прошло после битвы?

– Четвёртый сегодня.

– Уже четвёртый… – пробормотал Игорь. – Сколько погибло людей, подсчитали?

– Давай-ка, княже, облегчимся, умоемся, поедим, выпьем настоя, и я позову боярина Любояра. У него и расспросишь всё про браные дела, – будто обращаясь к малому дитю или немощному старцу, сказал Микула и принялся обихаживать князя. – Хотя сперва лечца надобно бы… Мину... Так его звать. Чтоб осмотрел. Дюже умел грек. Прямо, как наш Евтихий… – И Микула принялся рассказывать про греческого лекаря, который, при всей своей молодости был на диво учён и опытен. Обещал, что князю полегчает на четвёртый день. Так и случилось.

Микула, ранее не отличавшийся разговорчивостью – оттого Игорь и держал его при себе много лет – на сей раз болтал без умолка. Видно, так проявлялись переживания челядинца о хозяине, несколько дней находившемся на грани жизни и смерти. А может, своей болтовнёй он пытался отвлечь князя от тяжких мыслей, от ощущения беспомощности. Потому как от расспросов о войске Микула уклонялся, зато с охотой делился впечатлениями о христианском храме, описывал внутреннее убранство и распорядок жизни монахов. Микула был сыном славянского воина и гречанки, пленённой в походе Олега. Ещё и этим обстоятельством объяснялось нынешнее столь горячее его любопытство.

За разговорами челядинец выполнил все необходимые пособия, даже, осторожно, стараясь не касаться перевязанных ожогов, поменял Игорю рубаху и расчесал волосы. Бороды, как выяснил князь, у него не было: часть её опалил жидкий огонь, а всё что осталось, ему сбрили.

Игорь послушно похлебал куриного отвара, заел его сухарями, запил кислым красным напитком. Ему хотелось увидеть сына, но браные дела не терпели отлагательств. Игорь велел позвать Любояра.

В стане, устроенном на берегу Греческого моря, находилась рать числом пятнадцать тысяч, в бухте за Иероном стояли четыре с половиной тысячи сурожан и варягов Свенельда, а здесь в монастыре и посёлке неподалёку разместилось ещё три тысячи. Четверть его воинов погибли в огне, но три четверти выжили. Войском руководил Свенельд.

– Казни за своеволие, княже. Я отважился речь, что таков твой приказ, – Любояр повинно склонил голову. – Требовалась железная рука и холодный рассудок, кои удержали бы разношёрстный люд под твоим стягом в единстве. Иначе разбежалось бы войско, рассеялось… Северные наёмники твоего сестрича Игоря Новгородского успели отличиться, – оправдывался Любояр, как будто Игорь имел возможность его укорить. Ныне князь и телесную нужду не мог справить без помощи, чего уж говорить о руководстве войском.

– Довольно виниться, Любояр, – оборвал Игорь. – Повествуй о делах насущных.

– Да, княже, – Любояр склонил голову. – Греческие корабли вернулись к Иерону. Но более они не могут причалить к тамошней пристани. Наша дружина намедни взяла крепость, разбив затворившийся там отряд. В Иероне и здесь в монастыре мы захватили коней. И ныне два десятка верховых ездит между частями нашего войска. На восточном берегу Суда греческого войска замечено не было. На западном же берегу стоит лёгкая конница из Македонии и Фракии. Сурожанам удалось пленить грека и вызнать число врага. По словам пленника там семь тысяч верхоконных воёв. Кроме того, имеется ещё и тысяча кованных в броню всадников – василевсовы тагмы. Я и ранее тебе о том говорил, а полоняне из Иерона подтвердили.

– Роман подготовился к нашему приходу, – задумчиво сказал Игорь. – Четыре с лишним тысячи на море с влажным огнём и восемь тысяч на стороне Царьграда.

– Да, он успел, – согласился Любояр. – Все силы, кои можно было, стянул к Константинову граду. Только восточное войско и не подошло. Оно и понятно. С восточных границ путь неблизкий.

– Романа предупредили. Кто? Болгары? Херсониты? – Игорь вопрошающе поглядел на Любояра.

– Весть о нас опередила нас самих тогда, когда мы стояли в устье Дуная, дожидаясь сурожан и червонную русь. Думаю, болгары. Корсунский стратиг Иоанн клялся, что зла нам не желает.

– Врёт, поди, – бросил Игорь.

– Иоанн – малодушен и труслив. Он боится твоей мести, боится брани. Он будет держаться в стороне, как и в войне с хазарами.

– Значит Пётр[2], собака! Я ведь слал ему грамоту в пору стояния на Дунае, просил не влезать в мои дела. Олежка, мой наследник, – сестрич ему. Мог бы не гадить родичу. Пётр тогда не отказал – тебе же известно, Любояр.

– Он не отказал, но и не согласился. Роман ведь ему тоже родич, – напомнил Любояр. – Через супружницу. Дед княгини Марии[3]как-никак.

– Так то не кровный родич, а мой Олежка кровный! Внук Симеона, а Пётр – сын.

– Сам же знаешь, князь, что братьев царя Петра от печенежкой жены его отца Симеона в Преславе[4]не жалуют. Одного порешили, другого отдали в тальбу в Царьград. А про то, что имелась сестра – уж и позабыли, верно.

– Пётр тоже труслив, – заключил князь. – Просто Романа он боится больше, чем меня. Как скоро может подойти василевсова рать с востока?

– От восточных рубежей до Царьграда семьсот-восемьсот вёрст. Не меньше месяца пути, мню. Свенельд также мыслит. А ему довелось самому проделать сей путь.

– Свенельд… – пробормотал Игорь и замолчал, заиграв желваками.

– То будет лучший выбор, княже, – уставив взор в стену, сказал Любояр безо всякого выражения.

– И как дальше вести брань вы мыслите… со Свенельдом?

– Разорять округу. Как и прежде затевали. Восточный берег Суда.

Князь вновь задумчиво замолчал. Дверь приоткрылась, осторожно заглянул Микула.

– Княже, там лекарь пришёл. Пускать?

– Пускай, – позволил Игорь. Любояр находился ныне при нём – а значит, было кому перевести молвь грека.

Микула распахнул дверь, пропустил вперёд одетого в чёрный монашеский наряд лекаря с увесистой сумой в руках. Мина поставил суму на пол, ополоснул в имевшемся в келье рукомойнике руки и приступил к осмотру. Потрогал князю лоб, послушал дыхание, перевязал рану на сгибе локтя.

– Долго ещё меня за хворого держать будешь? – хмыкнул Игорь. – Огневица прошла.

Лекарь негромко ответил.

– Он говорит, что огневица ещё вернётся, княже, – перевёл Любояр. – Тебе надобно пребывать в покое.

– Лечцов слушать – год из постели не вылезешь, – фыркнул Игорь. Князь пытался бодриться, однако, когда Мина принялся промокать обожжённые места уксусом, не смог не морщиться, хотя лекарь и действовал крайне осторожно.

Обеззаразив раны, Мина нанёс на них пряно пахнущую миртом и роданом[5] мазь, перевязал. Затем склонился над князевой лодыжкой, пощупал повязки. Из приоткрытой оконницы узкого окна полились церковные песнопения. Мина что-то сказал. Любояр велел Микуле разжечь огонь в большой серебряной лампаде, стоявшей на столе. Лекарь извлёк из сумы железные щипцы, полоски ткани и небольшой горшок. Он поставил его на решётку, положенную поверх лампады. Некоторое время все молчали, слушая тягучее, слитное пение и вдыхая запах разогреваемых смолы и воска.

– Мой челядинец заходил в церкву. Молвит, вы молитесь богу с крыльями и мечом, – внезапно сказал Игорь. – Переведи, Любояр.

– Это не Бог, это Михаил, старший из ангелов, помощников божьих. Он низверг сатану – главного врага Бога. Потому греки зовут Михаила архистратигом, то есть верховным полководцем воинства Христова, – прозвучал ответ Мины из уст Любояра.

– Этот Михайло-полководец, он управляет огнём? Его меч как будто огненный? Может, это он усмирил ветер и волны и позволил греческому войску сжечь часть моей рати?

Мина с любопытством взглянул на князя. Но ответил не сразу. Прежде он бросил в горшок повязки, утопил их щипцами, а потом заговорил долго, не прерываясь.

– Он рассказывает баснь про одно из чудес Михаила, – доложил Любояр.

– Переведи, – велел Игорь. – Желаю послушать.

– Трижды являлся Архангел Михаил в самой западной из земель Греческого царства – феме Лагуардия[6]. Дважды он заставлял местных жителей прекратить приносить в жертву быков в пещере. И как только они уразумели его волю и вместо капища устроили в пещере христианский храм, он помог справиться им с врагами-язычниками. Когда захватчики подступили к городу, Михаил явился с огненным мечом, исторг из него молнии и сжёг язычников. Было то в стародавние времена, но христианское святилище в Лагуардии существует до сих пор[7].

– Михайло уже сжигал огнём неугодных, и возжелал сделать это вновь… – задумчиво произнёс Игорь. – Я бы решил, что он не сумел меня одолеть, коли бы не лежал нынче немощным в его храме… Не одолел или пощадил? Вот, о чём я мыслю. А коли пощадил – то зачем? – Игорь требовательно поглядел на Любояра, и тот послушно перевёл.

Пока князь рассуждал, Мина достал из сумы новую поклажу – миску и свёрток, внутри которого оказались куриные яйца. Лекарь стукнул по одному из яиц и стал отделять белок от желтка в миску.

– Давай, я, лекарь, – предложил Микула, забрав из рук Мины остатки яйца.

Мина кивнул, вытер руки, а затем ответил.

– Лекарь говорит, что о таком достоит спросить у игумена Агапия. Однако он слыхал, как Агапий молвил, что росы, то есть мы, княже, посланы ромеям в наказание. А прежде о том говорил один блаженный провидец, предрёкший нападение росов. Ведь ныне духовная власть в Константиновом граде стала насмешкой над верующими.

– Что не так с той властью? – удивился Игорь.

– Самый главный ихний жрец – патриарх – сын Романа, – пояснил Любояр уже без помощи грека. – Он стал патриархом, будучи отроком, и не имеет заслуг иных, кроме рождения в семье василевса. На конюшнях и скачках он проводит времени больше, нежели на службе в храме.

Щипцами Мина извлёк повязки из горшка, окунул их в миску с белками, оставил, чтобы ткань впитала содержимое, и занялся приготовлением очередного лекарства – утоляющего боль питья. Налил в серебряную чару вина из кувшина, добавил в неё какие-то порошки, извлечённые из сумы, и, размешав, поставил на огонь.

Пока питьё грелось, лекарь принялся наматывать повязки на лодыжку Игоря, сдабривая слои ткани смесью из горшка. Старую ткань он перед тем срезал. Занимаясь делом, Мина исподволь задумчиво поглядывал на князя. Завершив, огласил наставления.

– Двигать ногой нельзя, – перевёл Любояр. – После того как повязка затвердеет, он придёт и закрепит древесной корой.

Сняв питьё с огня, Мина передал его в руки Микуле. Челядинец испробовал из княжеского кубка и поднёс питьё князю.

– Оставь на столе, – велел Игорь.

Лекарь проследил взглядом за Микулой, неодобрительно покачал головой, что-то проворчал.

– Говорит, если не выпить – боль усилится, – сообщил Любояр.

– Что ты кладёшь в питьё, лекарь? – полюбопытствовал князь.

– Отвердевший и растолчённый маковый сок и толику сухой белены.

– Зелье знатно дурманит голову. А мне надобен ясный ум. Позже выпью, – постановил князь.

Мина засобирался: сложил свои орудия, скляницы и горшок в суму, подошёл к двери и вдруг замешкался, обернулся и вновь сказал нечто взволнованно-долгое, а Любояр перевёл:

– Он говорит, что божье наслание руси в наказание грекам – то мысль Агапия. Сам же он мнит, что Михаил поразил тебя огнём, чтобы привести в свой храм. Ты – князь, сильный мира сего, и можешь понести слово божье по подвластным тебе пределам. Мина слыхал, что прежний правитель Руси обещался крестить свой народ, за что и получил выгоды от греков. Но он не сдержал обещание. Вот потому кара божья и пала на тебя, его наследника. Бог отправил против тебя воинство, однако убивать не велел. Из того он выводит, что Бог очень сильно желает крестить Русь.

– Христианский Бог карает меня, чтобы я склонился под крест? Что за нелепица?! – воскликнул Игорь.

– Не карает, а смиряет. Даёт повод задуматься – тем ли путём идёшь ты, человек, имущий власть и силу. Точно так же, наслав на ромеев твоих воинов, он заставляет их усомниться в себе.

– Вот даже как, – пробормотал Игорь изумлённо и тотчас остыл. Он вдруг понял, если христианский Бог и хотел заставить его задуматься – его замысел вполне удался. – Благодарю, лекарь. Ступай.

– Кого ещё изволишь принять, княже? – спросил Микула, когда дверь за Миной закрылась. – Княжича звать?

– Погоди с сыном… Зовите… Свенельда. Но сперва, Любояр, отыщи мне какое-нибудь седалище. Мочи нет лежать.

[1] Пешим

[2] Царь Дунайской Болгарии.

[3] Царица Болгарии, жена царя Петра, внучка императора Романа Лакапина.

[4] Столица Дунайской Болгарии.

[5] Розой.

[6] Земли в южной Италии.

[7] Сейчас это римско-католическая святыня Монте-Сант-Анджело на горе Гаргано на юго-востоке Италии.

Глава 5 Полководец

Восточное побережье Боспора, монастырь Архангела Михаила, Мокадион

У порога княжеского покоя Свенельда встретил Любояр.

– Князь желает дать тебе руковожение войском, – шепнул Игорев соглядатай, пока воевода расстёгивал ремень с оружием. – Будь благоразумен и почтителен

Отдав перевязь стражнику, охранявшему келью, Свенельд склонил голову и шагнул в дверной проём. Тяжёлая дверь тихо затворилась за его спиной.

Князь, причёсанный и одетый в чистую рубаху, полулёжа сидел на застланном одеялом кресле, изъятом гриднями у игумена. Поломанная нога, обёрнутая лубками, покоилась на двух подушках. Замотанная тряпицами рука висела на перевязи.

Всё то время, пока Игорь боролся с хворью, Свенельд не навещал его. Воеводе было довольно дел в эти дни. И сейчас, посмотрев князю в лицо, он не сразу узнал Игоря. Князь исхудал, осунулся. Опалённая огнём борода была сбрита, ожоги на правой щеке и челюсти закрывал густой слой мази. А левая щека и лоб отливали влажной восковой бледностью. Трудно было поверить, что князь целый месяц провёл на воздухе под лучами солнца, следуя с войском из Киева в Царьград. Морской огонь и лихорадка выжгли с лица Игоря краски и чувства, оставив лишь бледность на челе и муку в глазах – князь явно страдал от боли.

– Скажи мне, воевода, ты знал? – задал вопрос Игорь, после того, как они обменялись приветствиями. Голос его слегка хрипел, но Свенельд распознал в нём знакомые оттенки гнева. – Ты знал, что так будет?! Знал про огонь?! – Игорь возвысил голос и следом поморщился от приступа боли. – Ведь ты и те, кто был рядом с тобой, не пострадали...

Свенельд почувствовал, как вспыхнул в нём ответный гнев. Игорь забылся, что он не у себя в Киеве, а во враждебной греческой земле, беспомощный и израненный. Не время и не место было являть власть. Войско союзников Игоря стояло за несколько вёрст. При князе была лишь горстка ближней дружины. Монастырский двор заняли гридни, подвластные Свенельду, а на берегу у наволока стояли касоги и плесковичи, люди Ольги. Случись чего, они тоже не вступятся за князя Киевского. Дружина Войслава не просто так оказалась в бою позади ладейной рати Свенельда. «Коли воевода желает быть мне полезен, пусть позволит моему братаничу идти в рати ему во след», – промолвила Ольгу Фролафу на прощанье в день, когда оружник привёз ей весной дань. Тот же самый наказ княгиня, вероятно, дала и своему родичу.

Свенельд про себя усмехнулся. Умела Ольга, восхотев того, пользоваться расположением неравнодушных к ней мужей. Воспоминание о княгине остудило его гнев.

– Я знал про огонь, знал об огненосных трубах, – спокойно сказал Свенельд. –Но какая то мощь, я не знал… А если б и знал… Прятаться от битвы – не в моих правилах... Надобно выпить утоляющий боль настой, – добавил воевода, заметив, что князь сжал зубы и смежил веки.

– Не время дурманить разум зельем! – огрызнулся Игорь.

– Боль – не лучшая пособница разумных поступков.

– Что ты знаешь о боли! – рыкнул князь. – Всю жизнь я слушал песнь о щите на вратах Царьграда! Всю жизнь грезил повторить подвиг Вещего! И вот я пришёл на Суд почти с тысячей ладей и был разбит в первый же день… – Игорь вжался в спинку кресла и стиснул кулак перевязанной руки.

– У каждого своя боль. У Вещего была своя, – напомнил Свенельд. – И я терпел полтора десятка лет, ожидая дня мести. Жил лишь этим ожиданием и своей ненавистью.

– Ты же достиг, чего желал. Наказал обидчика, – нетерпеливо возразил Игорь.

– Наказал. Вот только я не испытал ничего… Ни радости, ни облегчения. Мой враг был столь измучен думами и годами, что едва ли не возблагодарил меня, когда я пришёл его убивать… – Свенельд замолчал и, чуть повременив, добавил: – Отступить в одной битве не значит проиграть всю войну.

– Погибни я – княгиня стала бы вдовой… – внезапно вымолвил князь, и в келье повисла звенящая тишина – эти слова поразили обоих. – Прямота за прямоту, – Игорь попытался усмехнуться, но вновь скривился от боли.

Воспалённые глаза князя однако глядели испытующе. Какого ответа он ждал? Желал ли, чтобы Свенельд опроверг сердечные притязания к княгине, переименовав прошлогодний донос в оговор? Или хотя бы покаялся, повинился? Для того было самое время. Князь, может, и не поверил бы, но ему стало легче поручить воеводе важное дело. И ведь Свенельд умел лгать, не напрягаясь. Но отчего-то сейчас его язык не поворачивался соврать, чтобы там не говорил Любояр о благоразумии. Такова ли была сила его чувств, что он не мог отречься от них? Или наступил тот самый миг истины, когда горькая откровенность, могущая низвергнуть, оказывается сильней приторной лжи, способной вознести?

– Зачем мне тогда было спасать тебя? – спросил Свенельд, отведя взгляд в сторону. Это было всё, что он смог из себя выдавить.

– Если бы я знал, не вёл бы с тобой речи… – Князь откинулся в кресле, утомлённо закрыл глаза. – Я мыслил доверить тебе войско ещё год назад. Да ты сам отвратил меня от той мысли… Нынче выбор у меня невелик. Надобно продолжать войну, но я уже не смогу повести людей в бой…

И в своём незавидном положении Игорь пытался быть повелителем. Он не просил, он жаловал, оказывал честь, вслух, в лицо изъявляя сомнение – достоин ли ты, соискатель? А внутри – князь злился, ломал себя, смирял свою гордость, телесной мукой борол душевную, вручая власть над войском опальному воеводе.

Свенельд вдруг подумал, что князь сейчас ощущал досаду подобную той, которую ощутил он сам, принимая службу новгородца. Конечно, величина его досады была смешна по сравнению с размахом чувств, обуревавших князя. Но не одному князю приходилось смиряться ныне – прежде и Свенельд преломил себя, решившись помочь князю побороться за жизнь.

– Война – моё ремесло. Им я всегда занимался с честью. Сделаю и на сей раз. И никакие былые прения не помешают, – просто сказал Свенельд.

– Собери к завтрему воевод. Я оглашу волю. И… – Князь помолчал. – Пообещай мне беречь сына.

– Обещаю, – Свенельд дотронулся до золотого витого браслета на запястье. – Но княжич не должен лезть на рожон. Будет опасно – сядет на ладью и уплывёт в Сурожскую Русию или в Киев, – добавил он жёстко.

– Я объясню, – князь кивнул. – Он – не дитя… И должен уметь вознести нужды державы над честолюбием… Как его отец и князь. Как и ты… Полководец русского войска, – Игорь посмотрел тяжёлым взглядом исподлобья. – Принесёшь клятву на мече, когда будешь оружен. Теперь ступай…

Уходя Свенельд услышал, как князь зовёт челядинца.

– Микула, живо подай мне бесовское зелье!

Вечером следующего дня в монастырь Архангела Михаила в Мокадионе съехались воеводы: смоленские, новгородские, сурожские, из Червонной Руси, касожский Гумзаг, племянник княгини Войгаст, варяги, руяне, норманны.

Прямо на монастырском дворе расставили принесённые из трапезной столы, развели костры, над которыми жарили овец и кабана, пойманного в лесах к востоку от Мокадиона, из монастырских погребов прикатили бочки с вином. Место во главе занял князь. По правую руку от Игоря сидел княжич Олег, по левую – Свенельд.

Князь объявил свою волю. Война в Греческом царстве будет продолжаться. Восточный берег Боспора подлежит разорению до тех пор, пока василевс Роман не согласится подписать прежнее соглашение о безмытном торге и не выплатит виру. Начальствование войском Игорь вручил Свенельду. Княжич Олег назначался воеводой уцелевших частей киевской и черниговской дружины и становился лицом, от имени которого должно было изъявлять волю царьградскому двору.

Ни у кого из воевод решения князя удивления или несогласия не вызвали. Большинство ратных мужей знали Свенельда бывалым, умелым воином, лучше любого из них ведавшего греческую воинскую науку. А по Олегу и обсуждать было нечего – не мог молодой княжич, не имевший за плечами ни должного опыта, ни воинских удач, возглавить значимую брань, а вот представлять выгоды Русской державы наследнику князя было в самый раз.

За закрытыми дверями монастырской горенки, то бишь келейно, Игорем было строго наказано сыну – подписанию и заверению печатями грамот для василевса должно предшествовать непременное одобрение Любояра. Это решение Игорь не стал оглашать, чтоб уж вовсе не принижать значимость наследника, итак всем было понятно – без помощи сведущих советников княжичу не обойтись.

Раздав наказы и наставления, князь призвал отомстить грекам за пожжённых соратников. И лишь храмы Святого Михаила трогать возбранил. После этого Игорь осушил кубок и покинул пиршество. Прямо в кресле гридни перенесли князя в келью. И там Игорь безропотно и даже с радостью выпил снотворное болеутоляющее питьё. Ему хотелось скорее забыться, чтобы не слышать хмельных криков и песен воинского братства, частью которого князь отныне перестал быть.

Пока зелье не подействовало, Игорь вспоминал лик Архистратига Михаила, увиденный им ныне в церкви. Он нарочно велел отнести себя туда перед пиром, дабы удостоверить рассказы лекаря. Искусно выписанный воин Господень с золотыми крыльями за спиной и огненным мечом в руке, облачённый в царский греческий наряд, был ему, потомку Перуна, чужим. И всё же строгий взгляд Архангела пробрал до мурашек. Его дядька когда-то поверил, что христианский Бог Отец, прародитель всего сущего, тот же самый славянский Сварог. Может, и не столь уж отлична славянская вера от христианской? И помощники-ангелы и святые, что блюдут разные поприща людской жизни – лечат, воюют, пособничают в ремесле, столь похожи на языческих богов. Тот же Архангел Михаил напоминает огненного Сварожича. Всё же не зря дядьку Олега прозвали Вещим – ему открывалось многое недоступное умам простых смертных... С этими мыслями Игорь провалился в сон. Князь вновь увидел себя молодым. И вновь он миловался с Вельдой среди луговых трав и цветов. Она любила его так, как никогда не любила наяву. И никакие огненные птицы более не тревожили их…

Два дня спустя русские ладьи со всем добытым к сей поре греческим добром и ранеными воинами, самыми знатными из которых, кроме князя Киевского, были его брат Турдв, воевода Ивор, ладожанин Сибьёрн, отчалили от южного берега Греческого моря. Прежде раненые были перевезены на побережье на телегах. Отправлять их водным путём по Боспору побоялись – греческие корабли стояли в трёх с половиной верстах от монастыря.

Сурожане дали своих кормчих, чтобы те провели ладьи по нужному течению воды прямиком через море. От мыса за градом Амастрида, который однажды в былую пору уже изведал силу и ярость русской ладейной рати, до берегов Таврии, и потом через пролив в Сурожскую Русию. Князь намеревался отправиться в Киев оттуда. Идти вдоль болгарских берегов не позволяло размирье с болгарами, ещё не претворённое в явь, но уже прочно укоренившееся в уме князя.

Киев

Начало месяца серпеня[1]в Киеве выдалось жарким. Оглашая последнее на сегодня судебное постановление, Ольга приподняла лицо, пытаясь поймать дуновение ветра. Листва на древнем дубе, возносившем ветви над крышей беседки, слабо шелестела, но в самой храмине, окружённой людьми, движения воздуха почти не ощущалось.

Откуда-то издали долетел шум перепалки. Визгливо звучали женские голоса, им грубо вторили мужские. Не отрываясь от прений, Ольга покосилась на сидящего справа Асмуда. Бывший десница понял без слов – поднялся, махнул рукой страже, призывая следовать за собой и покинул беседку. Вернулся Асмуд быстро.

– Кияне во главе с Рожнетом, – шепнул он, чуть склонившись к княгине. – Говорить с тобой требуют. Гнать или пускать?

– Пусти.

Когда судилище закончилось, толпа, в большинстве своём состоявшая из женщин, подростков и стариков, обступила беседку.

– Княгинюшка, челом тебе бьём! – обратился к Ольге один из полянских старейшин – почтенный старец по имени Рожнет. – Растолкуй, милая, как нам дальше жить-быть?

– Говори яснее, Рожнет, – произнесла Ольга с лёгким нетерпением в голосе. Она догадывалась, о чём пойдёт речь, и не хотела долгих предисловий.

– Пора озимь сеять, а мужики с брани досель не пришли. А те, кто пришли, хворые да увечные.

Десятки глаз вопрошающе уставились на Ольгу. Как теперь жить? Сей вопрос ныне тревожил многих. И не только о том, как справляться с полевой работой без мужского участия, желали узнать люди. Страшные слухи ходили по Киеву – о молниях небесных, поразивших русскую ладейную рать, о тяжёлой болезни князя, о гибели войска. Люди хотели знать правду.

Седмицу назад к днепровским пристаням причалил потрёпанный долгим путешествием десяток ладей с раненным и хворым князем Киевским на борту. И это после того, как в травене отчалило три сотни! Пришли ладьи с Сурожского[2]моря. Через Донец и прочие реки добрались они до Десны и, оставив раненого Турдва в Чернигове, спустились в Днепр. Причалили не на Почайне, а в Вышгороде – чтобы не на виду у киевского люда, а тайком.

Получив весть о возвращении князя, Ольга приехала в свой град встречать супруга. Предчувствуя беду – Ольга уже знала и о числе ладей, и о хворости Игоря – она была сама не своя от волнения. А увидев князя, едва удержалась, чтобы не ахнуть. Игорь исхудал, как-то усох, резче обозначились морщины у глаз и в носогубье. Ходил он, опирался на костыли. Шрамов у князя на лице видно не было – за время путешествия у Игоря успела отрасти борода. О том, что супруг был обожжён, Ольга узнала позже. Тогда она отметила лишь нездоровую красноту его лица – вроде бы загар, но неровный, пятнами. Более всего её поразил взгляд Игоря – мрачный и какой-то безумный.

Ольга тогда не ахнула, не прижала ладонь ко рту, закусила задрожавшие губы, приветствовала супруга, сказав, что главное ныне – он вернулся живым. Но что-то, верно, мелькнуло в её глазах. Страх, жалость, разочарование? Она успела представить, чем грозит неудача князя и будущему державы, и лично ей. Игорь заметил её смятение – видно и ожидал от неё чего-то подобного. Глаза его сверкнули гневом, и она подумала, что стоило бы ей пасть на грудь супруга и залиться слезами. Пусть бы Игорь явил раздражение этой явной бабьей повадкой. Пусть. Казаться слабой женой, а не разумной княгиней было бы для неё в тот миг самым мудрым выбором. Но она не смогла, а потом стало поздно.

Князь с трудом вынес приветственные встречи, пир, совет ближней дружины, на котором решили, что не стоит ему являться на люди первое время, пока все не свыкнутся с тем, что случилось. По мысли Асмуда с Ивором следовало повсеместно обнародовать сказ про смертельный огонь, обрушившийся на русские ладьи подобно молниям небесным и поразивший князя, дабы оправдать его отсутствие на людях. Игорь со всем согласился, удалился в свои покои. Он и видеть-то никого не хотел, а уж тем более заниматься княжескими делами.

И Ольга продолжила единоличное правление. Все дни проводила она в заботах, успокаивала. И чужих, и родных. Объясняла любопытствующим про раны и хворь князя, про молнии небесные, про то, что большая дружина осталась воевать с греками. А вернувшиеся гридни с готовностью говорили о том же…

Ольга посмотрела поверх голов собравшихся куда-то вдаль и спокойно сказала:

– Как жить? Да так же, как и прежде жили.

– А кому нынче пахать, боронить, сеять?

– И молодому, и старому, и хворому, и жёнам… Всем, кто остался.

– Да и где ж такое видано? Чтобы бабы пахали! – возмутились из толпы.

– Сеять жито не пристало жёнкам! – отмолвил Рожнет. – Пращуры наши завещали то дело мужам! Не уродятся хлеба. Токмо зря животы надорвём!

– Чего вы от меня хотите? – вздохнула Ольга. – Я вам дело советую, а вы от меня чуда требуете. Пахать жёнам не пристало – сама о том знаю. Но я ведь не перенесу вам мужей из Греческого царства на волшебном покрывале. Потому и говорю – надобно самим справляться, иначе вовсе без жита останемся.

– Долго мир стоял в Киевской державе, – поддержал Асмуд. – Изнежился люд без трудностей. Но ныне времена изменились, и нам надобно меняться.

– Бают, и вовсе не вернётся никто! – всхлипнула одна из жён. – Всех молниями греческими пожгло!

– Так и на весеннюю страду без кормильцев останемся…

– Скажи, княгиня, ждать ли нам? Или уж нет?

Коли б она сама о том знала… По словам Ивора русские дружины должны были покинуть греческую землю до подхода восточной рати василевса, через месяц-полтора после начала войны с греками. Но вестей о возвращении войска в Сурожскую Русию до сих пор не было. Денно и нощно Ольга думала о том, что случится, если войско не придёт. И не одна весенняя страда занимала её – хотя и это тоже. Если княжич Олег сложит голову на греческих берегах, её Святослав станет единственным наследником всей русской земли, но вот только, что останется от той земли? Недовольство людское, тлеющее ныне углями, полыхнёт не слабее, чем ладейный огонь. Степняки оживятся. Да и прочие искатели выгод слетятся на Киев, как вороньё на смертельно раненного зверя. Те же Червонные князья. Или Володислав Смоленский. Выстоять ли им против них?

И ведь ей тоже было, о ком тревожиться не как княгине, а как женщине. Что будет с Войгастом? Её племянник ещё так молод, даже семьёй не успел обзавестись. Вернётся ли? А Желан… Неужто найдёт свою смерть? Из-за неё, Ольги… И не знать ей больше хлопот из-за влюблённого в неё черноглазого безумца. А тот другой, от кого хлопот не меньше. Неужели и он может не вернуться? Но нет. Нет. В то, что Свенельд погибнет, не верилось. С его-то чутьем хищника и звериной силой. Он точно вернётся и людей с собой приведёт.

– Ждать, конечно, ждать, – уверенно ответила княгиня. – Вернутся не все – то ведь брань. Но те, кто вернутся, придут с прибытком. Наше терпение и надежда окупятся сторицей.

– А что с князем? Как его здравие? – полюбопытствовал Рожнет. – Который день кряду не видать. Бают всякое…

Ольга искоса посмотрела на Асмуда. Бывший десница подавил вздох и потупил взгляд. Седмицу назад он сам посоветовал князю не выходить на люди. Вот Игорь глаз и не казал. Князь теперь иным был занят. Пил. Каждый день. Порой до бесчувствия. Заливал свою неудачу хмелем, глушил телесную и душевную муку зельем, привезённым от греков.

Игорь добрался домой от греков очень быстро. За полтора месяца. Нигде не передыхал и не гостил подолгу, даже у Гудти в донской Русии. Наверное, ему было трудно раз за разом рассказывать о своём поражении. А княжеское достоинство требовало сохранять лицо. Игорь держался, крепился, но в Киеве силы его оставили.

Сейчас он не хотел ничего. Даже супружеских ласк. И глядел на Ольгу волком, будто она была виновата в его неудаче. А Ольга объяснялась с людьми, успокаивала, оправдывала супруга. Теперь ей приходилось сохранять лицо, не позволяя омрачить чело и тенью сомнения, не допустить во взор намёка на безнадёжность…

Ольга вздохнула, чуть улыбнулась и сказала со всей безмятежностью, на которую только была способна:

– Князь в бою был тяжко ранен. Ещё хворает. Но боги милостивы, а дома и стены лечат. Князь поправится, и всё наладится.

[1] Август

[2] Азовское море.

Глава 6 Посол

Западный берег Боспора, залив Сосфенион

Ночь перед рассветом была совершенно черна. Луну и яркие южные звёзды затянуло тучами. Дозорные на башнях западного побережья Боспора всматривались в мрак над морем, но сколько не таращили глаза – не видели ничего опасного. И не слышали ничего, кроме шума мерно набегавшей на берег волны. Душная, безветренная, пасмурная ночь марила и убаюкивала.

А между тем в залив Сосфенион[1], узкую, закрытую со всех сторон бухту, входили остроносые ладьи. Вёсла на них были обмотаны тряпьём против скрипа и не издавали ни единого плеска – гребцы вынимали их из воды бережно, будто хрупкое стекло. От ладьи к ладье тянулись верёвки, связывая их воедино, чтобы никому не потеряться в непроглядной тьме. Кроме гребцов на каждом борту находилось двадцать воинов. Передовую ладью вёл тот, кто обладал зрением ночного хищника. Он-то и увидел близкий берег, шёпотом велел оповестить о том остальных.

Вёслами нащупали дно. Одна часть ладей медленно, осторожно опустила якоря. Воины перелезли через борта, ступили на твёрдую землю, бесшумно рассредоточились, затаившись вблизи южного берега залива там, где греческие войска устроили стан. Другая часть ладей вошла в устье речушки, впадавшей в залив, и направилась по ней вглубь побережья.

Когда тонкая полоса чистого неба между морем и тучами зарозовела на востоке, над охотничьей виллой императора, что находилась в двух верстах от моря, заклубился дым. Его на берегу не столько заметили, сколько почувствовали по запаху. И вскоре небо заалело уже на западе. Дворец стоял на холме и взвившееся над ним пламя хорошо было видно с прибрежной низины.

В единый миг, будто по неведомому приказу, на берегу началась жуткая кутерьма. Заржали кони, заорали мужчины, завизжали женщины, зазвенело, забряцало оружие. Выскочившие из домов люди метались по посёлку. Одни спешили спрятаться, другие готовились защищаться, третьи бежали в сторону военного стана. Там шла беспощадная, яростная резня. Сноровисто и проворно русь убивала греков.

К тому времени, когда воздух над морем задрожал, растёкся золотой лужицей, подсветил серые очертания туч, бой закончился. Лагерь был усеян телами, в большинстве, греческих воинов. Многим из них перерезали горла, других закололи короткими копьями, зарубили топорами. Внезапность нападения и отвлёкший внимание пожар не позволили грекам дать должный отпор.

Вышедшее из-за края земли солнце рассеяло тьму. Русы деловито сновали по берегу: отвязывали коней, гнали их к причалу, заводили по сходням в ладьи. Туда же тащили стреломёты и баллисты, запасы продовольствия и прочее добро, что попалось под руку. Лодки, что прежде ушли вверх по реке, вернулись в залив. Протяжно пропел рог, призвав воинов собраться. Гридни вернулись в ладьи, сели на вёсла. Корабельная рать, нагруженная добром, конями и пленниками, слажено вышла из залива и направилась по Боспору на юго-восток, к своим военным станам.

В считанный час русы вырезали военный лагерь греков и разорили Сосфенион. Нетронут остался один лишь храм Михаила Архангела, стоявший на самом берегу моря. Те из местных, кто успели укрыться в нём, уцелели. Но им некогда было провожать взглядами варварские лодки и возносить благодарственные молитвы. Надо было тушить пожар, разгоравшийся в посёлке. Уходя, варвары подожгли всё, что только смогли…

С хеландиев, стоявших у Иерона, было видно, как пламя взметнулось над Сосфенионом. Вцепившись в борт корабля – до боли, до побелевших костяшек – патрикий Феофан с кормы наблюдал пожар. Было ясно, что это дело рук росов. За полтора месяца пребывания на земле Романии они обнаглели настолько, что не побоялись напасть на западный берег Боспора, где стояла конница.

Пойти бы сейчас по проливу вдогонку, настичь варваров и сжечь их влажным огнём! Безветрие позволяло. Но Феофан не мог этого сделать. Пойди он на юг, вслед за ним устремилась бы остальная, бо́льшая часть росских лодок, стоявших в сей миг позади. Приблизившись на недоступное для огненных ударов сифонаторов расстояние, росы с моноксилов пока лишь вели обстрел из луков и ждали и желали, чтобы хеландии покинули свой боевой пост. Как гончие перед ловом застыли они, приготовившись сорваться с привязи и броситься в преследование за затравленным зверем.

Рисковать было нельзя. С рассветом в проливе поднимется северный ветер – он дул почти ежедневно. Он не позволит хеландиям разить огнём тех, кто пойдёт за ними. А за Иероном Боспор расширялся, росам легче будет проскользнуть мимо хеландий. И тогда, не приведи Господь, варвары достигнут свой цели – прорвутся к стенам Константинополя.

Вот потому и приходилось Феофану бездействовать, сжимая кулаки в бессильной злобе. Миг его воинского триумфа был так краток, дозор же оказался изматывающе долог.

Пролив Боспор возле Константинополя

День спустя после нападения росов на западный берег Боспора императорский дромон отчалил от дворцовой пристани. Покинув фиалу Вуколеона и оставив её совершенно пустой, корабль пошел в направлении восточного берега Боспора.

Едва судно преодолело половину Боспора, стайка шустрых росских моноксилов приблизилась к нему и взяла в кольцо. Несколько десятков натянутых варварских луков нацелили стрелы в гребцов и охрану императорского корабля.

– Куда и зачем идёте? – крикнули с лодок на ломаной ромейской молви.

– Посольство от василевса Романа! – ответили с моноксила. – Богохранимый август шлёт грамоту сыну архонта Ингера, Ельгу, с предложением о перемирии…

– Назовите имя посла!

– Протоспафарий патрикий Леонтий.

– Бросайте якорь и ждите! – распорядились росы, и одна из их лодок направилась к восточному берегу

Пока ожидали росов, Леонтий рассматривал Хрисополь[2], пёстрый и шумный прежде городок с множеством торжищ, лежащий прямо напротив Константинополя. Здесь завершали своё путешествие торговые караваны с востока. Ныне Хрисополь являл взору удручающее зрелище. Покрытые чёрной копотью крепостные стены были кое-где разрушены. В гавани, хранившей следы пожара, стояли росские лодки. А весь берег вдоль моря был утыкан кольями, увенчанными головами казнённых ромейских воинов. Казарма императорской тагмы располагалась на южной окраине города, на границе с соседним Халкидоном. Вокруг кольев с криком кружились чайки. Прошло полтора месяца со времени казни, птицы, дочиста склевав с костей остатки плоти, использовали черепа, как насесты.

Хрисополь пал через седмицу после начала войны. Бой был ожесточённым и быстрым. Росы напали на город ночью – с воды – той сотней лодок, что сумела проскользнуть за Иерон, и с суши – войском, вероятно, пришедшим с другого конца Боспора. В темноте со стен Константинополя хорошо был виден пожар, а утром стало понятно, что город захвачен. Императорский дромон рискнул выйти в пролив и, заметив варварский стяг, развевавшийся на берегу, тотчас повернул назад.

А ведь после сражения на Боспоре, в котором отважный Феофан одержал верх над флотилией росских моноксилов, Константинополь ликовал. В столичных храмах служили молебен в честь победы. Под звон колоколов Святой Софии по улицам города на колеснице провезли Богоматерь Оранту из храма во Влахернах. Другая столичная заступница – чудотворная икона Богоматери Одигитрии была отдана Феофану для охраны ромейских хеландиев в бою. С торжественных служб толпа нарядно одетых горожан потекла на площадь Тавра, дабы развлечься зрелищем казни росов, пленённых всадниками фракийской конницы на западном берегу Боспора. Отсечённые головы варваров были насажены на шесты и выставлены на всеобщее обозрение на ипподроме.

В тот день казалось, что росы разбиты и напуганы и вскоре уберутся прочь из ромейской земли. Самым страшным, чего стоило бы ожидать, были возможные грабежи вдоль побережья Эвксинского Понта[3], куда по сообщению вестника от Феофана отошла росская флотилия. Никто, совершенно никто тогда не мог предположить, что произойдёт в ближайшие дни. А между тем росы с какой-то удивительной расчётливостью и молниеносной быстротой захватили не только побережье близ устья Боспора, но и всю восточную сторону пролива и берега вокруг Никомедийского залива Пропопонтиды[4], начав победоносное шествие с многострадального Хрисополя...

Возвращение росской лодки прервало размышления Леонтия.

– Следуй за нами! – крикнули с моноксила и направились на юг.

Императорский корабль медленно развернулся и пошёл следом. Леонтий продолжил рассматривать берег. Показался почти не пострадавший дворец Скутари, названный так из-за расположенных рядом казарм скутатов – тяжёлой пехоты. Варвары, стоявшие на дозорной башне, проводили их заинтересованными взглядами. Корабли миновали долину, где некогда случилась битва двух владык римского мира – Константина Великого и Лициниана. Победа Константина означала тогда не только получение им единоличной власти в Римской империи, но и торжество христианства над язычеством. После той битвы Константин перенёс столицу на берега Боспора. И на месте древнего Византия вырос Новый Рим, позже названный Константинополем.

За Скутари начались предместья Халкидона[5], ещё одного места, памятного важными событиями. Четвёртый вселенский собор в Халкидоне когда-то погасил пожар религиозных распрей. Теперь же здесь всюду властвовали варвары, большая часть которых были язычниками.

Росы расположили отряды во всех крупных портах восточного берега Боспора и Никомедийского залива. Сколько там стояло моноксилов, подсчитать не удалось, но их точно было не меньше ста. Две седмицы спустя в Константинополе с ужасом осознали, что более не одна лодка – даже самая ветхая рыбачья – не могла пересечь пролив и Пропонтиду. Всякое сообщение между западом и восток прервалось. Это значило, что отправить гонца из Константинополя на противоположный берег за подкреплением, столь необходимым феме Оптиматы[6], не было никакой возможности.

Имелась, конечно, ещё цепь сигнальных башен, сто лет назад построенная ромейским учёным умом, Львом Математиком[7]. Она брала начало в феме Каппадокия[8], граничившей с землями, подвластными Арабскому Халифату. Если что-то тревожное происходило на границах империи, в сторожевой крепости зажигался огонь. Дозорные на башне, следующей из цепи крепостей, видели его и передавали огненную весть дальше. От крепости к крепости шёл сигнал, пока наконец не достигал Константинополя.

На всех башнях были установлены водяные часы, каждый час в которых означал некое событие – поход сарацинов, сражение, пожар и прочие происшествия и руководства к дальнейшим действиям – при надобности весть можно было передать и в обратном направлении. Сигнальный огонь загорался напротив нужного часа, и в кратчайшие сроки василевс узнавал о том, какое бедствие случалось за пятьсот с лишним миль от столицы. У основной сигнальной линии имелись ответвления, по которым сообщения посылались и в другие места, и вдоль границы

Когда в царство ромеев пришла весть о грядущем нападении росов, василевс Роман послал гонцов в восточные фемы империи. Он повелел как тамошним стратигам, так и главнокомандующему ромейским войском, Иоанну Куркуасу, подготовить военную подмогу для возможной отправки в Константинополь.

С тех пор миновало полтора месяца, а росы продолжали хозяйничать на землях древней Вифинии. Столь необходимая помощь с востока доселе не подошла. Не вернулись в столицу и гонцы, отправленные к стратигам и доместику Куркуасу накануне боспорского сражения.

А росы вели себя всё более дерзко, и уже покушались на западный берег Боспора. Северным варварам нужно было торговое соглашение. После захвата побережья росы прислали в Константинополь грамоту. Мир в империи и жизнь знатных ромеев-заложников в обмен на прежние торговые льготы. И вот теперь после пребывания в полной неопределённости о положении дел на востоке, царедворцы и дипломаты, наконец, дозрели до переговоров.

Леонтию было приказано убедить росов уйти из Романии. Однако заключать соглашение с росами, подобное прежнему, василевс Роман не хотел. Миссия Леонтия была совсем непроста…

Халкидон

Вслед за росской лодкой дромон вошёл в одну из гаваней Халкидона. Город лежал в удобном для якорной стоянки кораблей заливе. Гавань была заполнена варварскими моноксилами, украшенными диковинными мордами птиц и животных. Императорский корабль причалил к молу, гребцы опустили сходни.

Из вооружённого отряда росов, встречавшего дромон на берегу, вышел и приблизился к императорскому послу невысокий человек. Лицо и телосложение его не имели как изъянов, так и ярких примет. Краски внешности были будто стёрты или разбавлены – русые волосы, неопределённого цвета глаза – то ли серые, то ли светло-карие. Случайный наблюдатель не запомнил бы его, а если бы и запомнил, то не заподозрил бы в нём ни силы тела, ни остроты ума. Однако Леонтий, которого сей человек сопровождал три года назад в поездке из Константинополя в Киову, успел убедиться – обоими этими качествами росский посол обладал в достаточной мере.

– Приветствую тебя, василик Либиар! – поздоровался Леонтий.

– Будь здрав, патрикий Леонтий, – отозвался Любояр по-славянски. – Рад снова видеть тебя. Я провожу тебя и твоего слугу к твоему жилищу, – продолжил он на греческой молви. – Гребцам и воинам должно остаться на судне. Дромону придётся отплыть в Константинополь. Нам ни к чему здесь лишние глаза и уши, – добавил Любояр, заметив недовольно-удивлённый взгляд ромейского посла.

– Когда за мной могут вернуться? – осведомился Леонтий.

– Самое раннее – завтра вечером. Но лучше будет, если мы сами отвезём тебя. Если ты не освободишься к той поре, им снова придётся отчалить.

– Архонт Ельг может не принять меня и завтра? – Леонтий вновь явил неприятное удивление.

– Но ведь и василевс не принимает всякого по его требованию, – усмехнулся Любояр. – Мы выслушаем тебя, как только соберутся наши стратиги…

На следующий день после полудня Леонтия проводили в тронный зал дворца Иерия. Вожди росских тагм ждали его, рассевшись на мраморных лавках, устланных аксамитовыми покрывалами, на обитых дорогими тканями скамьях, на резных стольцах с гнутыми ножками, укрытых шёлковыми подушками.

Леонтий неоднократно бывал в этом зале прежде. Просторное, полное воздуха помещение с лёгкими колоннами белого с голубыми прожилками приконесского[9]мрамора, с большими окнами-арками, обращёнными к морю, будто бы сливалось с пространством побережья. Лазурно-золотые мозаики, покрывавшие одну из стен, усиливали это впечатление. Другую стену украшали изящные фрески со сценами сбора винограда. Если б не нашествие варваров, прямо в эти дни на лужайке возле дворца происходил бы праздник благословения винограда – блестящее, пышное торжество, в котором принимал участие весь свет ромейской знати во главе с патриархом и императором.

Так странно выглядели здесь, в зале, полном изящной мебели, роскошных занавесей и покрывал, кованых светильников и расписных ваз, эти разряженные в дорогие узорчатые шелка люди с жёсткими разбойничьими лицами, с варварскими причёсками – у кого косы, у кого единая прядь на макушке, кто-то и вовсе обрит на лысо. Все увешаны оружием и украшены золотыми ожерельями, браслетами, у чубатых в одном ухе – по серьге.

Леонтий приблизился к вырезанному из драгоценной кости престолу. На нём на шёлковых подушках восседал сын архонта, одетый в пурпурную далматику, со златотканой лентой через плечо. Из-под подола выглядывали узорчатые же порты, заправленные в красные сапоги с золотыми заклёпками. На голове красовался драгоценный венец. Наряд был достоин ромейского императора.

Посол поклонился в пояс. Олег небрежно кивнул. Он заметно возмужал, смотрел уверенно, чуть высокомерно – уже не мальчик, державный муж. Патрикий извлёк из тубуса свиток грамоты с золотой печатью, изящным жестом предложил его Олегу.

– Хрисовул богохранимого василевса Романа Лакапина. Прочти, архонт!

Олег едва заметно качнул головой, Любояр взял дорогой свиток из рук Леонтия, пробежался взглядом, склонился к сыну архонта и зашептал – видно пересказывал содержание грамоты. Перед тем Любояр отдал свиток одному из вождей. Леонтий с любопытством посмотрел на воина. Тот развернул свиток, заскользил взглядом по строчкам и принялся шевелить губами. Глаза Леонтия расширились от изумления. Обычно василик не позволял себе выражения чувств, но тут не удержался. Пусть со сведёнными от усердия бровями, пусть с явной натугой, пусть с остановками на осмысление, но варвар читал! Читал по-ромейски!

Одет грамотный рос был заметно проще остальных – в светлую рубаху – из шёлка без узоров, цветные вошвы[10]украшали лишь ворот и подол. Штаны – тоже однотонные. Обувь из кожи дорогой выделки, но варварского образца и явно не парадная, повседневная – короткие сапоги, поверх закрученных вокруг икр обмоток-онучей. Простотой наряда его превосходил только Любояр, чья привычка не привлекать к себе внимание, была выработана годами.

Словно ощутив его изумление, росский вождь оторвал взгляд от грамоты, посмотрел на Леонтия, усмехнулся и вновь уставился в свиток – кажется, перечитал ещё раз. И тут Леонтий узнал его – это же был тот самый воин, который победил в борьбе касожского силача на свадьбе сына архонта. Его потом ещё целовала ахонтисса. Сам касожский борец тоже присутствовал здесь. Загоревший до черноты, бритый, в разноцветном одеянии, с устрашающе-свирепым выражением лица. Вот этот являл собой образец истинного варвара.

– Архонт Олег желает, чтобы ты огласил грамоту прилюдно, а я повторю вслед за тобой на славянской молви, – объявил Любояр.

Леонтий принялся говорить, а Любояр переводил.

– Василевс Роман готов выпустить наши ладьи за Иерон. Он согласен оставить нам всю взятую в походе добычу. Взамен мы должны уйти из Греческого царства в три дня и отпустить знатных пленников, которых захватили.

– Уйти мы можем и без спроса Романа! – дерзко выкрикнул один из воинов, стукнув кулаком по колену.

Сверкнувшие самоцветами перстни на его руке притянули взор Леонтия. На каждом пальце у этого роса были надеты кольца, и, кажется, даже не по одному. А от пестроты и яркости его наряда у посла зарябило в глазах. Светлые, длиною ниже плеч волосы варвара и его негустая бородка были тщательно расчёсаны. Леонтий с неприязнью оглядел щеголеватого крикуна и следом посмотрел на Любояра. Соглядатай архонта перевёл.

– Это просто сделать тем моноксилам, что стоят на Понте, то есть на Греческом море, по-вашему, – спокойно ответил Леонтий, – но не тем, что зашли за Иерон. Северный ветер будет дуть на Боспоре два месяца. Если вы рискнёте пойти по проливу против течения и ветра, патрикий Феофан с лёгкостью сожжёт ваши ладьи, все до единой. Вам это известно не хуже меня. А пока вы дожидаетесь осени и смены ветра, с востока придёт войско, а вместе с ним ваша погибель.

– Прямо уж так и погибель! – вдруг насмешливо произнёс победитель касога по-ромейски.

– Позволь узнать твоё имя, стратиг? – Леонтий решился обратиться к воину напрямую. Раз тот смел читать грамоты и высказываться без позволения архонта Олега, это было допустимо.

– Называй меня Сфенг, – ответил рос.

– Наше войско больше вашего. Об этом, я уверен, тебе известно, стратиг Сфенг.

– Но мы можем долго обороняться за стенами ваших городов – Халкидона, Никомедии[11], Пантейхиона[12]. Дайте нам прежнее соглашение о торге, и мы уйдём сейчас же.

– Нам довольно грамоты с обещанием василевса, – уточнил Любояр.

Пока росский стратиг говорил, Любояр не переводил. Получилось, что они беседовали втроём – Леонтий, Любояр и Сфенг. Все остальные молчали. Даже княжич Олег. Он словно бы и не ждал объяснений – смотрел куда-то в сторону рассеянным взором. А может, так оно и должно было быть? Эти двое – посол-разведчик и военачальник – решали дальнейшую участь росского войска и Ромейского царства?

– Мы не можем дать вам прежних торговых льгот, – твёрдо сказал Леонтий. – Но не станем возражать, если вы придёте будущим летом на торг, заплатите десятину, заплатите за жильё и склады, сами купите себе пищу. Торгуйте в Константинополе, как прочие купцы! Иного мы не можем дать народу, разорившему восточный берег Боспора и залив Пропонтиды, лишившему жизни многих ромеев…

– Это война, – перебил Сфенг. – Она началась не по нашей вине.

– Не по вашей?! – возмутился Леонтий. – Вы нарушили уже не один уговор! Вы не приняли Крещения! Вы не удержали Таматарху! Вы заключили союз с хазарами…

– Мы захватили Тмутаракань честно! – раздался взволнованный голос княжича. Олег догадался, о чём идёт речь, услышав название города. – Мы не сговаривались с хазарами против вас!

Росы поддержали сына своего предводителя возмущённым гомоном. На миг Леонтию стало страшно – представилось, как эти хищники в цветных шелках вскочат с мест и растерзают его голыми руками. И ведь от его смерти хуже никому не станет – ни росам, ни Роману!

– Поход в Таматарха сказать хазары грек! Хазары убить в Таврия не один грек, но болгар, яс и рос, – произнёс на ломаном ромейском ещё один варвар – красивый, молодой воин. Он сидел в окружении росов с чубами, но его светлые пышные волосы, закрывали уши и половину лба. В низко расстёгнутом вороте его рубахи блестел большой золотой крест.

– Воевода Алвад прав, – поддержал Любояр. – В Таврии пострадали не только ромеи, но и болгары, и ясы, и русь, среди которых много родичей наших союзников-сурожан. Затею с Таматархой выдал хазарам ваш человек, Леонтий. Мы вам писали о том в грамоте. Как и о том, что имеем улику. Берун, дай мне грамоту, – Один из воинов поднялся, подал свиток Любояру. – Прочти, патрикий. Писано по-гречески херсонесским стратигом Иоанном и его же печатью скреплено.

Печать Иоанна Протевона Леонтий узнал, грамота выглядела подлинной. Из неё следовало, что хазар о походе росов предупредил хартулларий Аристрах из Херсонеса. Этот человек действительно знал о готовящемся походе на Таматарху – он сопровождал Иоанна и самого Леонтия в поездке в Киову. Однако уведомив росов о предательстве Аристарха, в Константинополь Иоанн о том не сообщил. Написал лишь, что хазары по неведомой причине потребовали выдать им Аристарха – что херсонесский стратиг и сделал. Иоанн винился в этой своей уступке врагам, оправдывая себя тем, что жертва была принесена ради снятия осады с Херсонеса. Леонтий хорошо помнил содержимое грамоты Иоанна. Он перечитывал донесение не далее, как три дня назад, перед поездкой к росам. Но как всё запутано, как туманно! Здесь несомненно было чьё-то лукавство – росов или Иоанна или тех и другого…

И внешне всё это теперь выглядело так, будто росы исполнили свою часть уговора, а в неуспехе дела оказались виновны ромеи. А значит, негодование росов, приведшее их войной в Ромейское царство, было обоснованно. Но подобный оборот событий не устроит василевса Романа. Леонтия бросило в жар – а десятки недобрых глаз внимательно наблюдали за ним.

– Кажется, нашу грамоту читали во дворце невнимательно, – процедил Сфенг, разглядывая Леонтия.

– Мы читали внимательно, – холодно отозвался Леонтий – всё-таки он был опытным дипломатом и умел брать себя в руки. – Но прежде были слова, и лишь теперь – доказательство. О нём будет сообщено императору Роману. И всё же я бы прекратил торг на вашем месте. Предложение василевса более чем щедрое. Уходите, пока вам дают, а будущим летом пришлёте послов для нового обсуждения наших дел.

Леонтий решительно вскинул подбородок, расправил плечи и внутренне собрался, приготовив себя к насмешкам или даже оскорблениям. Но ничего подобного не последовало. Сфенг и Любояр перемолвились по-славянски, дружно посмотрели на сына архонта. Олег царственно кивнул.

– Мы обдумаем твоё предложение, высокочтимый патрикий, и наш ответ сообщим завтра, – подытожил Любояр.

На выходе из тронного зала Леонтий был взят под стражу. Он шёл по коридорам дворца Иерия, пошатываясь, как пьяный. Разговор с росами измотал его и телесно, и душевно. Не похоже было, что они собирались принять предложение василевса Романа. А если его поездка окажется безуспешной, его дипломатическая карьера может завершиться. На воздухе Леонтию полегчало. С моря дул свежий ветер, а деревья в дворцовом саду давали приятную тень. Леонтий оглядел сопровождавших его варваров.

– Я бы хотел помолиться, – обратился он к росу, чьё лицо показалось ему смутно знакомым – должно быть он видел его в Киове. – Дозволено ли мне посетить храм?

Рос посмотрел угрюмо. Леонтий обречённо вздохнул – вряд ли варвар понял его.

– Узнаю… – вдруг ответил рос по-ромейски.

Вечером стражник пришёл в дом Леонтия и сообщил, что готов отвести посла в храм при дворце. Был вечер начала месяца аугустуса. Темнота стремительно и мягко укутывала землю. Громко стрекотали цикады.

– Как тебя зовут, воин? – Стражник сопровождал Леонтия в одиночку, и посол решился заговорить с ним.

Рос назвался. Леонтий расслышал нечто похожее на имя Флор.

– Откуда ты знаешь ромейскую молвь?

– Был наёмником. Воевал в этерии[13].

– А стратиг Сфенг, он тоже был наёмником? Да? Ты хорошо знаешь его?

Рос ничего не сказал, словно не услышал. Дальнейший путь они проделали молча.

У входа в храм рос остановился.

– Я буду ждать тебя здесь, – сказал он. – Иди.

Леонтий вошёл внутрь. В свете свечей и лампад блестели мозаики иконостаса. Спокойный, глубокий голос читал псалмы. Коленопреклонённая паства отзывалась ответом-припевом. Всё выглядело и происходило, как в мирное время. Удивительно, что варвары не разорили храм и позволили проводить службы.

Осенив себя крестным знамением, Леонтий прошёл мимо мраморных колонн с резными капителями, похожими на корзины с виноградом, опустился на колени чуть в стороне от людей, ещё раз перекрестился, вдохнул терпко-сладкий аромат благовоний, вник в тягучую вязь псалма. Вновь удивился – песнь была выбрана, будто нарочно для него.

– Суди меня, Боже, и вступись в тяжбу мою с народом недобрым, – выводил звучный голос, – от человека лукавого и несправедливого избавь меня[14]…

– Господи, Господи, не оставь меня… горячо прошептал Леонтий. – Спаси меня от врагов моих, Боже, и от восстающих на меня избавь меня![15]

Глубоко погрузившись в молитву, Леонтий отрешился от всего мирского, тревожного и потому не сразу понял, что кто-то за спиной произносит его имя.

– Патрикий Леонтий! Патрикий Леонтий! – приглушённо и взволнованно окликнули его.

Василик вздрогнул, повернул голову. Позади него на коленях, прикрывая половину лица шёлковым мафорием[16], стояла женщина.

– Кто ты?

– Ты не узнаёшь меня? Я супруга эпарха Хрисополя Фоки, – сказала незнакомка и отвела покрывало. – Мы были представлены.

Алебастровой белизны кожа, большие чёрные глаза, красиво выписанные брови – в свете свечного пламени лицо женщины казалось рисунком на медальоне из золочёного стекла. Патрикия Фоку, эпарха Хрисополя, Леонтий знал. Да и эта привлекательная женщина встречалась ему, и, верно, она не обманывала, представляясь супругой Фоки…

– Да, я помню тебя, патрикия[17]…

– Агата, – подсказала женщина.

– Как ты оказалась здесь?

– Я живу во дворце Иерия. Я – пленница... Особая пленница… Невольница стратига Сфенга… – Агата смущённо опустила глаза, длинные ресницы, отбросив тени на бледные щёки, задрожали. – Супруг и дети – в его руках… – смятенно прошептала она. – Я заговорила с тобой, чтобы поведать о деяниях сего ужасного человека! И остеречь! И у меня очень мало времени…

[1] Залив Истинье на западной стороне Босфора.

[2] Современный Ускюдар, район Стамбула на азиатской стороне Босфора.

[3] Так называли греки Чёрное море. Русь называла море Греческим.

[4] Современный залив Измит в Мраморном море

[5] Современный район Кадыкёй, район Стамбула на азиатской стороне Босфора.

[6] Фема Византии, расположенная в западной части Малой Азии. Почти совпадает с азиатской частью современного региона Стамбул (не путать с городом).

[7] Византийский учёный – математик, механик, философ. Годы жизни – около 790 – около 870.

[8] Фема Византии, охватывающая южную часть современного региона Каппадокия.

[9] Одна из распространённых в Византии разновидностей высококачественного белого мрамора, добываемого на острове Проконнес (современное название Мармора) в Мраморном море.

[10] Ткань, используемая для отделки.

[11] Современный город Измит в Турции.

[12] Современный Пендик, район провинции Стамбул на берегу Мраморного моря.

[13] Корпус иностранных наёмников в Византии.

[14] Псалтирь, псалом 42.1.

[15] Псалтирь, псалом 58.2.

[16] Головное покрывало.

[17] Женщины в Византии носили тот же титул, что и их мужья.

Глава 7 Ответ василевсу

Халкидон

На следующий день Любояр и вчерашний угрюмый стражник, чьё имя Леонтию показалось похожим имя святого мученика Флора (хотя это и было кощунством, но именно т

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.