Ирэн Кипо
Рецепты грузинской жизни

Пролог

Ниагара. Утро после свадьбы

С утра в номере стоял запах кофе, клубники и слегка выдыхавшегося шампанского.

Олеся сидела на полу, окружённая коробками, шурша упаковочной бумагой, как археолог, добравшийся до слоя «друзья родителей». Томас – в мятой белой рубашке, ещё не до конца проснувшийся – рассматривал открытку с каллиграфией, похожей на почерк средневекового нотариуса.

– «Пусть ваша любовь будет как вино – крепнуть с годами», – процитировал он, усмехнувшись. – Прямо как бутылка каберне из позапрошлого века. С плесенью и благородством.

– Зато искренне, – хмыкнула Олеся, доставая очередной свёрток. – Вот эта коробка точно от тётушки Грэйс. Обмотана, как атомный реактор: три слоя скотча и бантик.

Томас подошёл, сел рядом, помог разрезать скотч. Под слоем плотной бумаги обнаружилась старая, потрёпанная книга – с красной кожаной обложкой, пахнущей временем и лавровым листом. На титульном листе:

– «Georgian Recipes. With Love and Wine. 1828», – прочитала она. – О, Грузия!

– Прямо в тему, – сказал Томас. – Завтра же вылетаем.

Она открыла книгу. На форзаце – надпись чернилами:

“To my dearest N. – for the days we stole from time. W.”

Пальцы Олеси невольно замерли. На секунду – словно в комнате стало тише.

– Кто это написал? – спросил Томас.

– Наверное, В… кто-то. Виктор? Натали? Не знаю. Но это выглядит… личным.

Она перевернула страницу – и тут же выпал листок: тонкий, пожелтевший от времени снимок. Девушка в светлом платье, стоящая среди виноградных лоз. Фото из другого века. Взгляд – прямой, тёплый и немного печальный.

– Это она? – шепнул Томас.

– Возможно, – ответила Олеся, вглядываясь. – Смотри: на обороте – карандашом, едва заметно: Кахетия. Сентябрь, 1925.

Томас сел рядом. Оба замолчали.

Фото пахло сухой бумагой и старым вином. Книга – лавровым листом, кориандром и чем-то неуловимым. Как будто открывали не просто рецепты, а чью-то память, завернутую в грузинские специи и нерассказанные истории.

– Завтра Грузия, – сказал он. – Вино, солнце, терракотовые стены. Я так жду момента окунуться в удивительное приключение, которое ты придумала и подготовила для нас.

Олеся сжала книгу чуть крепче. Как будто именно она была тем мостом между их новыми клятвами и чьей-то древней любовью, давно потерянной среди виноградников и тостов, ушедших в прошлое голосов.

– Сначала Сигнахи, – задумчиво проговорила она. – Маленький город любви. Там мы переночуем в винном отеле на склоне, с видом на Алазанскую долину. Потом Цинандали – старинный дворец, винный погреб, экскурсия. Оттуда поедем в Тбилиси, погуляем по старому городу, найдём тот легендарный книжный на Руставели и попробуем хинкали, приготовленные на углях.

Томас кивнул, поглаживая корешок книги.

– Потом Боржоми. Знаменитый парк, минеральные источники. И да, я обещаю попробовать воду с железом. Даже если буду морщиться.

– Из Боржоми – в пещеру Прометея, – продолжила Олеся. – Сказали, там подземное озеро и лодки. А потом – к морю. В Кобулети. Несколько дней тишины. Закаты, мандарины, шум прибоя.

– И снова в Тбилиси. На пару дней. На прощание. – Томас чуть наклонился к ней. – Я не знаю, что найдём там, но уверен: это будет нечто необыкновенное, большее, чем просто маршрут. Это как будто… вдохновение.

Олеся посмотрела на фотографию. Женщина в винограднике смотрела будто прямо в её душу.

– Может, всё дело в том, что иногда мы едем, чтобы найти нечто давно потерянное. Или – чтобы понять, что не всё потеряно.

Томас молча поцеловал её в висок.

За окном расцветал день. Вещи были почти собраны. Утро пахло надеждой.

А старая книга лежала между ними, как приглашение в чужую – и, возможно, их собственную – историю.

Часть 1

Сигнахи. Июнь 2025.

Сквозь иллюминатор небо казалось вырезанным из серебра. Внизу – редкие клочья облаков и невидимая ещё земля, где должно было начаться их первое путешествие в новом качестве – уже не просто друзья, а муж и жена. Томас устроился поудобнее, откинув спинку кресла, но спать не хотелось. Рядом Олеся листала книгу – ту самую, найденную среди свадебных подарков. Старинное издание грузинской кухни, 1828 год. Пахло кожей, сушёной бумагой и чем-то терпким, как старая библиотека.

Они были женаты всего несколько дней. Всё ещё звучал в памяти её голос, произносящий «да» – твёрдо, чуть дрожащим голосом, который навсегда останется в его памяти.

Олеся, в шикарном кружевном свадебном платье с длинной белоснежной фатой, с ясным взглядом, в котором сочетались твёрдость и мечтательность, казалась невестой из другого времени – немного богемной, немного упрямой. Невысокая, с точёной фигурой и грациозной осанкой, она напоминала ему героиню чёрно-белого кино. Светлая кожа, тёмно-русые, волнистые волосы, мягко обрамлявшие лицо, тонкие брови, чуть упрямый подбородок и губы, будто созданные для того, чтобы говорить вещи, в которые она сама верит не до конца. В ней было что-то независимое, словно ветер из другого мира – и что-то до боли близкое, домашнее.

Томас – высокий, сдержанный, с привычкой всё анализировать, – поймал себя на том, что впервые за долгое время позволил себе просто быть, без плана, без защиты. Его лицо с чёткими скулами, светло-голубыми глазами и чуть растрёпанными каштановыми волосами обычно казалось непроницаемым, но в тот день в его взгляде было что-то другое – растерянная радость и надежда. Этот медовый месяц казался ему не отдыхом, а чем-то вроде откровения.

– Посмотри, – сказала она, развернув одну из пожелтевших страниц.

Она провела пальцем по полям – там была аккуратная пометка, написанная то ли карандашом, то ли выцветшими чернилами:

«Сигнахи. Нино. Октябрь. Не забыть вкус саперави, как её губы».

– Здесь есть целый раздел про Сигнахи, – добавила Олеся. – Это совпадает с нашим маршрутом.Она прикусила губу. В этой пометке было что-то личное, почти интимное – чужая эмоция, застывшая во времени.

– Нино? – переспросил Томас.

– Похоже, это женское имя. Девушка с фото?.

Сигнахи значился первым пунктом их медового маршрута. Это совпадение было таким явным, что казалось постановкой, но они оба предпочли воспринять это как знак.

– Так ведь это же завтра, – сказал Томас, улыбаясь. – Мы начнём с того самого места.

Он кивнул, не отводя взгляда от её глаз. Лёгкое волнение, трепет от приближающейся неизвестности – всё было в этом взгляде, который стал глубже за последние дни, с момента, когда они произнесли клятвы.

***

К вечеру они сошли по трапу, и влажный, пахнущий землёй воздух Тбилиси ударил в лицо. Над горизонтом пылало закатное небо, в котором ещё дрожали остатки дневного жара. Их водитель, плотный грузин по имени Давид с широкими ладонями и гусарскими усами, подал чёрную «Тойоту» и тронулся в путь, не спеша, с достоинством.

Дорога в Сигнахи, как нить, плотно вплеталась в виноградные холмы. Олеся скинула туфли и прижалась лбом к стеклу – так делают дети, которым всё в новинку. Томас смотрел на неё и молчал. Он знал: сейчас лучше молчать, она впитывала пейзаж как губка. Он сам ощущал то же – будто внутри медленно разворачивался старый, пронзительно добрый фильм. В воздухе витал аромат пыли, скошенной травы и дикой мяты.

На горизонте, в лиловой дымке, начали проступать очертания гор. Кавказ был далёким, но ощутимым – словно древняя стража, подступающая к равнине. Над снежными пиками струился закат, переливаясь всеми оттенками янтаря и фиолета. Свет в салоне стал золотистым и мягким, как вино на языке.

Машина неспешно скользила по дороге, которая постепенно теряла асфальт и превращалась в смесь гравия, песка и следов от прошедших дождей. Томас заметил, как в свете фар мелькали бугорки, где зеленые кусты винограда прятались от ветра. Давид, глядя в зеркало, заговорил с лёгким грузинским акцентом по-английски:

– В Тбилиси всё суетится, а здесь – время будто останавливается. Видите, там, за холмом, старая мельница? Ей почти сто лет. Работала до 90-х. Сейчас только ветры крутят её крылья.

Олеся улыбнулась, прижалась к стеклу и попыталась запомнить каждую тень и перелив на холмах.

– В таких местах люди живут не спеша, – добавил Давид, – знаешь, когда тебя не гонит время, ты начинаешь слушать сердца, а не часы.

Томас кивнул, но заметил, что взгляд Олеси стал задумчивым. Она словно искала что-то в далёких тенях, в запахах гор и полей.

– Давид, а что вы обычно рассказываете туристам? – спросила она.

– Истории, – ответил водитель, – не сказки, а правда с оттенком души. Например, здесь неподалёку жил старик, который всю жизнь искал письма от жены, ушедшей в войну. Каждый год он возвращался к их дому и ждал её. Люди говорят, что в этих горах можно услышать эхо тех писем.

В салоне на мгновение воцарилась тишина. Томас почувствовал, как холодок пробежал по спине – не от страха, а от осознания, что история путешествия набирает глубину.

– Вот почему сюда едут не просто посмотреть, – тихо сказал он, – а чтобы почувствовать это… настоящее.

Олеся вздохнула и слегка улыбнулась, поглаживая ладонь Томаса.

Дальше дорога всё сильнее теряла связь с цивилизацией: по обочинам мелькали заросли акации, а над ними взлетали вороны, чёрные, как смола, их крики пронзали тишину, словно напоминание о чём-то древнем. Вдалеке, за первым поворотом, показывался силуэт деревни, где фонари едва разгоняли наступающую ночь.

Когда они уже подъезжали Томас не удержался и снова заговорил с Давидом.

– Давид, расскажите нам ещё про Сигнахи. Почему именно сюда едут все влюблённые?

Водитель улыбнулся, слегка поправил ус и задумчиво ответил:

– Ах, Сигнахи – это не просто город. Это город любви, где каждое сердце находит свой ритм. Здесь есть дворец бракосочетания, который работает круглосуточно – хочешь в час ночи пожениться, пожалуйста. Считается, что в этом городе даже воздух насыщен обещаниями и надеждами.

Он сделал паузу, глядя на огни в окнах домов, будто вспоминая что-то важное.

– Говорят, что пары, которые вступают в брак здесь, обретут счастье и долгую жизнь вместе. И неважно, откуда ты – из Лондона, Тбилиси или далёкой деревни. Если чувства настоящие – Сигнахи подстраивает для них свой особый ритм.

Олеся слушала, завороженная рассказом. Томас почувствовал, как в груди заиграла тихая надежда – будто город сам приглашал их стать частью этой древней магии.

– В этом городе много легенд и историй о любви, – продолжал Давид, – а ещё здесь можно встретить случайных свидетелей тех самых первых шагов – тех, кто недавно сказал друг другу «да» или только собирается. Для многих Сигнахи – это не просто точка на карте, а начало новой жизни.

Томас улыбнулся и поблагодарил.

– Спасибо, Давид. Теперь мы понимаем, что медовый месяц у нас в самом сердце любви.

***

Когда они прибыли в Lost Ridge Inn – скромный отель с каменными стенами и деревянной верандой, обвитой виноградной лозой, уже стемнело. Над головой ярко вспыхивали звёзды.

Машина остановилась у невысоких каменных ворот, увитых диким виноградом. Над входом мягко мерцала старинная фонарная лампа, отбрасывая желтоватое, словно выдержанное вино, сияние на выложенную брусчаткой дорожку. Вокруг царила тишина – словно сама ночь берегла покой этого маленького городка, прижавшегося к холму.

Олеся, уже в лёгкой куртке, вышла из машины и глубоко вдохнула. Воздух был прохладным и свежим, пропитанным ароматами гор и сушёных трав. В её груди зазвучала та самая нить волнения, едва заметная и трепетная – как шёпот древних легенд, которые только и ждут, чтобы их услышали.

Томас шагал рядом, чувствуя, как в этот момент время замедлило ход. Их чемоданы, слегка уставшие после дороги, тихо стучали по камню. Перед ними – невысокое здание с резными деревянными ставнями и низкими окнами, из которых мягко лился свет.

На пороге их встретила женщина средних лет с тёплой улыбкой и глазами, полными доброты и гостеприимства.

– Добрый вечер! – мягко сказала она на английском с лёгким грузинским акцентом. – Добро пожаловать в наш дом, гостиницу «Lost Ridge In». Мы рады вас видеть.

Олеся улыбнулась в ответ, слегка кивнув.

– Спасибо, – прошептала она, чувствуя, как усталость растворяется в тёплой атмосфере.

Женщина провела их в небольшой уютный холл с камином, где огонь тихо потрескивал, отбрасывая мягкие тени на стены, украшенные вышивками и старинными фотографиями. В воздухе  носились ароматы  сена и пряностей – корицы и мяты.

– Ваш номер готов, – сказала хозяйка, протягивая ключ с медной биркой. – С видом на виноградники и горы. Завтра утром проснетесь под пение птиц и первые лучи солнца.

Олеся и Томас обменялись взглядами, в которых было и удивление, и благодарность, и лёгкое предвкушение.

– Мы только что прибыли, – тихо сказала Олеся, – и уже чувствуем, что здесь время течёт иначе.

– Это потому, что Сигнахи – город, где прошлое и настоящее живут вместе, – улыбнулась женщина. – Добро пожаловать домой.

Томас провёл ладонью по грубой поверхности камня у входа, ощущая под пальцами вековую историю. Он подумал, что это начало чего-то важного – не просто путешествия, а открытия, в котором каждый момент будет пропитан памятью и смыслом.

За окном ночь окутала город, и свет фонарей отражался в окнах домов, словно звёзды, упавшие на землю. Медленно в Сигнахи поселилась тишина, глубокая и мягкая, как бархат.

***

В номере стены были неровные, с толстыми каменными выступами, будто хранили в себе дыхание веков. На прикроватной тумбочке стояла бутылка саперави, два бокала и широкая глиняная ваза с фруктами: персики, инжир, тёмные, почти чёрные сливы и один зелёный лимон – словно капля света в тени. Рядом лежала записка на плотной бумаге с золотистым тиснением: «С наилучшими пожеланиями в ваш медовый месяц – от всей команды Lost Ridge». Они засмеялись: всё казалось почти слишком идеальным.

– Это похоже на сон, – сказала Олеся. – Но пахнет настоящим.

– Как будто кто-то заранее нас знал, – заметил Томас, разливая вино.

– Может, Нино? – Олеся улыбнулась и взъерошила волосы, сев на подоконник

Томас протянул бокал, и их пальцы на мгновение встретились – легкое, едва ощутимое прикосновение, словно тихий шёпот в ночи. Олеся посмотрела ему в глаза, и в этом взгляде – вся нежность мира и нескончаемая любовь, что согревала их сердце даже после долгого, утомительного дня.

– Ты знаешь, – тихо сказала она, – я думала, что медовый месяц – это просто красивое название. Но сейчас понимаю: это не только про путешествия и романтику. Это о том, чтобы быть рядом. В каждом взгляде, в каждой паузе.

Томас улыбнулся, обнимая её за плечи.

– С тобой любой уголок мира становится домом. Здесь и сейчас – наш первый настоящий дом.

Олеся тихо засмеялась и подалась к нему ближе. В их комнате, где каменные стены словно хранили тайны многих поколений, звучало только их дыхание и тихое потрескивание огня в камине. Саперави переливалось в бокалах глубоким рубиновым цветом, словно вино само впитывало в себя краски заката, оставшиеся за окнами.

– Давай не будем думать о завтра, – прошептала она, – просто останемся здесь и сейчас.

И они сидели, прижавшись друг к другу, позволяя времени раствориться в мягкой тишине, где был только их смех, дыхание и бесконечное чувство, будто весь мир создан для них двоих.

За окнами тихо шуршали листья виноградной лозы, убаюкиваемые лёгким вечерним ветром, который приносил с собой нежный аромат цветущей липы и свежей горной мяты. Вдалеке мерцали огоньки старинных фонарей, словно далёкие звёзды, упавшие на узкие улочки Сигнахи. Всё вокруг казалось сотканным из нежности и покоя – как будто сам город шептал им свою древнюю сказку.

Олеся закрыла глаза, впитывая в себя эти звуки и запахи, и позволила мыслям расплыться, словно облака на рассвете. В её сердце переплелись радость, лёгкое волнение и чувство, что сейчас начинается новая глава, наполненная надеждами и обещаниями. Томас сидел рядом, его рука нежно держала её пальцы, а взгляд был полон такой тихой заботы, что она чувствовала себя в безопасности и любви – впервые по-настоящему.

– Ты слышишь? – прошептала она, открывая глаза. – Этот город словно живёт своей историей… нам повезло стать её частью.

Томас улыбнулся, и в его глазах мелькнула игра света и тени.

– Каждый закат здесь – как обещание нового начала. И я хочу встречать их с тобой, один за другим, пока будет существовать этот мир.

Олеся прижалась к нему, и их дыхания слились в едином ритме, тихом и непрерывном, словно вечная мелодия любви, написанная без слов. Они знали – впереди будет много дней, полных открытий и испытаний, но сейчас, в этом тихом уголке гор, между каменными стенами и ароматами ночи, они были просто двумя душами, растворёнными друг в друге.

В комнате стало теплее – не только от камина, который уже едва тлел, а от тех электрических волн, что проходили между ними, словно ток. Томас медленно скользнул ладонью по шее Олеси, чувствуя, как её тело напрягается и расслабляется одновременно. Она ответила лёгким вздохом, приподнимая голову, чтобы встретиться с ним взглядом в котором смешались уязвимость и страсть.

– Знаешь, – прошептал Томас, – я боялся, что мы потеряем что-то важное… когда всё началось так быстро. Но теперь понимаю – это было правильное безумие.

Олеся улыбнулась, чуть прикусив нижнюю губу. Она помнила те ночи в Торонто, когда мысли о будущем терзали её, а прошлое словно цеплялось за сердце тяжёлым грузом. Отец – строгий, прагматичный, всегда сдержанный. Она – с детства искала свободу, приключения, чтобы вырваться из его тени и построить  жизнь на своих условиях. Томас же – тихий буревестник, который слишком рано потерял отца и эта рана оставила глубокий след в его душе, и только любовь к ней могла растопить его внутренний лед .

– Давай просто забудем обо всём, – сказала она, провожая пальцами линию подбородка Томаса, – сейчас есть только мы.

Он наклонился, и их губы встретились в долгом, томном поцелуе, в котором было и обещание, и отпущение страхов. Вскоре одежда оказалась на полу, а кожа прикасалась к  холодным каменным стенам, которые казались странно живыми, словно впитывая в себя тепло их тел и эмоций.

Олеся сжимала его руки, чувствуя каждую складку и прожилку, каждое касание, что отзывалось эхом в глубине души. Томас отвечал ей с полной отдачей – сильный, нежный и одновременно уязвимый. В этом их союзе было всё: страсть, доверие, любовь и надежда.

После – они лежали, сплетённые в объятиях, слушая, как ночь медленно уходит из комнаты, уступая место первым лучам рассвета, которые обещали новый день и новую жизнь.

– Помнишь, – тихо сказал Томас, – как мы встретились? В тот летний день рядом с большой уткой?

Олеся улыбнулась, ощутив, как её сердце забилось сильнее.

– Да… я тогда думала, что это ненадолго. А теперь понимаю – это судьба.

***

Утро началось с того, что они выбежали босиком на террасу. Воздух был свежий, прозрачный, насыщенный ароматами трав, меда и вина. Виды с холма открывались широкими мазками – за линией деревьев начинались виноградники, плавно скатывающиеся к Сигнахи. Томас обнял Олесю сзади, и она, смеясь, откинулась к нему.

Солнце вставало медленно, сдержанно, точно не желая тревожить покой. Виноградники тонули в утреннем свете, мягком, как взбитое молоко. Завтрак был простым и роскошным одновременно: яйца по-квевриски, лаваш, мёд, орехи и чай с чабрецом. Хозяйка – невысокая женщина по имени Марина – подала поднос с теплой улыбкой:

– Всё своё, с огорода. Виноград будет через месяц, но вино есть.

Олеся держала в руках ту самую книгу и разглядывала пометку. Томас смотрел, как она щурится от солнца, и думал, как же она прекрасна в этот момент – без прикрас, настоящая, с лёгким недоумением на лице и задумчивым блеском в глазах. На её щеке играли солнечные блики, а ветер осторожно трогал волосы, будто боясь нарушить этот тихий ритуал утра.

– Думаю, – сказал он, чуть наклонившись к ней, – эта пометка – ключ. К чему-то, что нам ещё предстоит понять. Как будто кто-то оставил нам послание, спрятанное в прошлом. Ну ты же любишь загадки.

Олеся медленно кивнула, прищурившись и пробуя чабрецовый чай. Горечь и аромат напоминали ей что-то родное – то, что за много лет забылось в суете большого города.

– Я хочу поверить, что это не просто случайность, – прошептала она, – что Сигнахи действительно хранит истории, которые ждут, чтобы их рассказали.

Марина вернулась с бутылкой саперави, аккуратно поставила её на стол и улыбнулась с таким теплом, что казалось – она знает об этих историях больше, чем готова говорить.

– Здесь, – начала она, присаживаясь рядом, – люди живут медленно. Любят глубоко. Сигнахи – город влюблённых и тех, кто ищет себя. Каждый уголок пропитан воспоминаниями, а вино напоминает о том, что время – это не враг, а друг.

Томас и Олеся обменялись взглядами, почувствовав, как история этого места начинает проникать в их сердца – не просто фон для путешествия, а часть самого пути.

***

После завтрака они неспешно вышли на улицу – тихую, чуть выцветшую, словно акварель, смешанную из пыли и света. Сигнахи встретил их узкими мощёными улочками, где время текло неспешно, будто медленно струился виноградный сок в старых дубовых бочках.

Воздух был наполнен запахом смолы, сухой травы и свежего хлеба, который пекся в соседней пекарне. По улицам неспешно бродили местные – старики с улыбками, спрятавшиеся под широкополыми шляпами, женщины в ярких платках, дети, гоняющеся за котом. Вдоль фасадов старинных домов – цветущие глицинии и розы, словно напоминание, что жизнь здесь – это праздник.

Олеся была одета просто – лёгкое льняное платье цвета светлой охры, струящееся на ветру, и плетёные сандалии, чуть запылённые от дорожной пыли. Её темно-русые волосы торчали в лёгкой небрежной причёске. Взгляд – живой, чуть озорной, с оттенком упрямства, присущего тем, кто любит всё держать под контролем, но не прочь удивляться новому.

Томас – чуть выше, в светлой льняной рубашке с рукавами, закатанными выше локтя, и свободных бежевых брюках. На его лице играла улыбка человека, который любит наблюдать за миром, но редко раскрывается полностью. Его глаза – спокойные, с оттенком английской сдержанности и любопытства, которое никогда не угасало.

Олеся взяла Томаса за руку, и они направились к главной достопримечательности – крепостной стене, воссозданной и бережно сохранившейся, словно защитница души города. Стена тянулась по гребню холма, обнимая город кольцом, откуда открывался вид, от которого захватывало дух.

Поднимаясь по каменным ступеням, они слышали звонкий щебет птиц и ветер, играющий в виноградных листьях. Томас рассказывал Олесе легенды, которые услышал от Давида пока она дремала по пути – о том, как эта стена защищала город от захватчиков, о любви, что рождалась под её сводами, и о том, что в этих камнях живёт дух прошлого, который сильнее времени.

Наверху стены они остановились. Внизу раскинулся Сигнахи – с красными черепичными крышами, извилистыми улочками и мерцающими вдалеке огнями.

Олеся прижалась к Томасу, вдохнув аромат земли и старого камня.

– Здесь, – прошептала она, – кажется, можно услышать даже шёпот тех, кто жил сотни лет назад.

Томас улыбнулся, сжимая её руку.

– И я уверен, что они рады нам – как будто ждали, чтобы их истории наконец нашли слушателей.

Они стояли так, погружённые в тихое волшебство момента, обещавшего новые открытия и тайны, которые им ещё предстояло разгадать.

Спустившись с крепостной стены, они оказались в сердце старого Сигнахи – на небольшой площади с каменной брусчаткой, где мирно соседствовали лавочки ремесленников, домашние цветы и уличные музыканты. Воздух наполнился звуками смеха, разговоров на грузинском – таком мягком и мелодичном, словно шёпот ветра в виноградниках.

Олеся остановилась у лавки с керамической посудой – яркие тарелки и чашки, расписанные вручную, хранили тепло рук мастера и, казалось, рассказывали свою маленькую историю. Томас купил пару сувениров – небольшой чайник с виноградной лозой и кружку с горной бабочкой.

Вскоре они нашли уютное кафе под навесом из плюща, где за деревянными столиками сидели местные – шумные, живые, гостеприимные. Хозяйка, женщина с открытым лицом и громким смехом, встретила их, как старых друзей.

– Добро пожаловать! – сказала она на ломаном английском и тут же предложила попробовать хачапури – сырную лепёшку, ещё горячую и тянущуюся, словно нить судьбы. – И аджапсандали, – добавила она, – овощное рагу с баклажанами и томатами, вкус, как у лета в горах.

За соседним столом пара молодых грузин играла на пандури – старинном трёхструнном инструменте. Их музыка мягко вплеталась в разговоры, создавая атмосферу лёгкой магии.

Томас и Олеся с увлечением пробовали всё подряд: нежный сулугуни, ароматный ткемали, острый сациви и сладкую чурчхелу, которую хозяйка подавала с горьким кофе. Олеся смеялась, когда Томас пытался выговорить «мцвади» – шашлык из баранины – и с каждым кусочком чувствовала, как грузинская земля всё глубже проникает в её душу.

Олеся случайно уронила вилку – и та с глухим звуком упала на пол. Вдруг рядом сидевший местный дедушка, узнав в них туристов, бодро сказал с улыбкой:

– Не беда, милая! В Сигнахи вино льётся рекой, а вилка – просто инструмент! Главное – не упусти вкус жизни!

Томас едва сдержал смех, а Олеся покраснела, но тут же парировала:

– Мы уже не упускаем! Вот, смотрите – почти всю лепёшку съели.

Их смех растаял в тёплом воздухе, словно ещё один камешек в мозаике этого медового утра.

– В каждом блюде, – говорил Томас, – будто спрятана история, рассказанная через вкус и аромат.

Олеся согласилась и добавила:

– Здесь не просто еда – здесь приглашение жить медленно, наслаждаться моментом и чувствовать связь с тем, что было до нас.

***

Марина, хозяйка Lost Ridge, улыбнулась, протягивая свежезаваренный чай с чабрецом.

– А вы знали, что у нас при гостинице есть конюшня? – начала она, словно приоткрывая секретную дверцу. – Лошади здесь, как члены семьи. А ещё – как лучшие гиды. Зимой расскажут, где снег самый пушистый, а летом – где виноград самый сладкий.

Олеся, услышав это, сразу оживилась:

– Я очень люблю лошадей, могу и показать, – с вызовом в голосе, который сразу стал чуть мягче от тёплого взгляда Томаса.

Томас же, услышав это, слегка поморщился, но улыбнулся:

– А я – полный профан. Первый раз в седле, так что если я свалюсь, прошу вас, не смейтесь слишком громко.

Марина рассмеялась, добродушно покачивая головой.

– Не волнуйтесь, у нас спокойные, терпеливые лошади и опытные инструкторы. Главное – доверие и лёгкость. Лошадь чувствует, когда ты напряжён, а когда расслаблен.

По пути к конюшне воздух стал ещё свежее, напоенный запахами шалфея, земли и слегка влажной травы.

Они остановились у ограды, за которой паслись три лошади – одна белая, словно облако, вторая – гнедая, с тёмной гривой, и третья – рыжая, с белой отметиной на лбу.

– Какая красавица, – сказала Олеся, подходя к белой лошади и доставая из кармана морковку. Лошадь фыркнула и с удовольствием приняла угощение.

Томас, наблюдая за этим, попытался подражать:

– А если она решит, что я не подхожу, я спрошу, где у неё педаль газа.

Олеся рассмеялась:

– Главное – не нажимай на тормоз слишком резко.

Нодар, молодой гид, уже ждал их у ворот, улыбаясь и делая вид, что опыт конной езды у всех на высоте.

– Поедем неспешно, – подмигнул он Томасу, – и если что – я рядом, чтобы поймать.

Олеся легко вскочила в седло, уверенно поправила поводья и слегка улыбнулась.

– Держись, Томи, – сказала она с лёгкой долей юмора. – Это будет весело.

Томас сел с заметным усилием, сквозь смех и дрожь в голосе:

– Если я не потеряюсь в этих холмах, обещаю, что возьму тебя на ужин.

Ветер играл с волосами Олеси, Томас же пытался не смотреть вниз на пыль под копытами, чтобы не выдать свою робость. Олеся, сидя в седле, чувствовала радость и свободу, которую дарит только верховая езда. Томас же, несмотря на опасения, начал расслабляться и даже шутил:

– Если бы меня так покачивало на первом свидании, я бы, возможно, влюбился быстрее.

Олеся повернулась, весело блеснув глазами:

– А я думала, ты и так уже пропал.

Марина наблюдала издалека и тихо улыбалась – для неё каждый новый гость, который полюбит эти места, был как родной.

Томас держался в седле с неуклюжей решимостью, будто участвовал в каком-то старинном ритуале. Олеся, напротив, казалась частью этой природы – лёгкой, уверенной, вросшей в пространство между небом и землёй. Он смотрел на неё, стараясь не свалиться, и думал, что, может быть, так и выглядели влюблённые на грузинских фресках – только у него поджилки дрожали сильнее.

– Всё хорошо? – обернулась она, её голос вплёлся в шум листвы.

– Смотря с какой стороны посмотреть, – пробормотал он. – Нижняя половина тела уже не моя. Но верхняя – всё ещё в твоём распоряжении.

Она рассмеялась, и этот смех вдруг отогнал тревогу, словно щёлкнул по стеклу, на котором собирались тени. Нодар, ехавший чуть впереди, обернулся и подбодрил:

– Главное – не думать о падении. Лошадь чувствует, когда ты с нею честен.

Они въехали в рощу, где деревья, словно стражи, склонялись над тропой. Свет пробивался сквозь листву пятнами, и казалось, что они движутся по киноленте, снятой в тёплых тонах.

Олеся вытянула руку, дотронулась до ветки с почти зрелыми шелковицами и сорвала одну, протянула Томасу.

– Попробуй. Сладкая, как июньское утро.

Он взял, попробовал, и на губах остался вкус лета, ожиданий и чего-то из детства. В этот момент его страх исчез. Он больше не чувствовал, что сидит на непонятном существе с копытами и сердцем, полным инстинктов. Он чувствовал – он в пути. С ней.

Где-то вдалеке пропел павлин – то ли хвастался, то ли звал. Лошадь фыркнула и шла дальше, размеренно, уверенно, как будто знала, что каждый шаг важен.

– Я думал, что мы просто покатаемся, – сказал Томас, – а оказалось, что это прогулка внутрь самого себя.

Олеся кивнула:

– Это Грузия. Тут лошади – не просто животные, а часть разговора с землёй.

Он замолчал, и они долго ехали в тишине. Но это была та тишина, в которой между двумя уже всё сказано.

Нодар – рассказывал истории про винных духов и монахов, спрятавших квеври под землёй, чтобы спасти вино от персов.

– Вот туда, – сказал он, указывая тропу к винодельне, где кирпичные стены тонули в зелени. – Здесь делают «цинандали», как сто лет назад.

***

На деревянной террасе винодельни стоял длинный стол, покрытый льняной скатертью. Глиняные кувшины с янтарным вином, плетёные корзины с хлебом, нарезанные сыры и тарелки с пхали, сациви и жареным сулугуни перемежались с живыми разговорами и добродушным смехом.

Хозяин винодельни, грузин лет шестидесяти, с густыми бровями и голосом оперного тенора, представился как Гоги и сразу налил гостям вина:

– Это «цинандали». Здесь, в этих квеври, мы делаем его старинным способом. Вино, как женщина, должно быть терпеливым. Но и капризным – иначе не будет любви.

Олеся улыбнулась, принимая бокал, и почти сразу почувствовала, как вино обвивает сознание лёгким туманом удовольствия. Томас отпил осторожно, но с интересом:

– Пахнет солнечным вечером и яблоками.

– Это хорошо, – засмеялся Гоги. – Значит, ты почти знаток.

Следом за «цинандали» на столе появилось красное «саперави», затем «мцване», терпкое и ароматное, и напоследок – янтарное «ркацители», с оттенком дыни и липового мёда. Гоги комментировал каждое:

– «Саперави» – это страсть. Оно не прощает обид. «Мцване» – как девичья песня в горах. А «ркацители» – старый мудрец, знает, что ты чувствуешь, ещё до того, как ты поднесёшь бокал.

Тосты пошли один за другим – за родителей, за солнце, за виноград, за дорогу, которая приводит к людям. Один тост длился почти десять минут, с упоминанием деда, который нашёл любовь в винограднике и закопал обручальное кольцо рядом с кувшином квеври, чтобы навсегда запомнить вкус того дня.

– За радость, которую мы зовём "гамаюс", – сказал один из гостей. – Это когда ты пьёшь не чтобы забыть, а чтобы помнить.

– За любовь, которая проходит расстояния, но не покидает сердца, – добавил старик с лицом, как груша, и голосом, как гравий.

Олеся чуть не уронила бокал. Ей показалось – это было обращено лично к ней. Она взглянула на Томаса, и он ей кивнул. Его рука легко коснулась её под столом – короткое прикосновение, но в нём было больше, чем в тысяче слов.

Вечер подкрадывался незаметно, ложился на долину как шаль на плечи. На террасе зажглись лампы, и над виноградниками вспыхнули первые звёзды. Музыка зазвучала из старого проигрывателя – голос Вахтанга Кикабидзе вплёлся в вино, еду и воспоминания:

«Мои года – моё богатство, Я никому их не отдам…»

Их взгляды встретились в мягком полумраке, и весь день – от террасы до конюшни, от седла до бокала – вдруг сложился в нечто цельное, как выдержанное вино в бокале, за которое стоило поднимать тост.

После вина всё было чуть мягче – воздух, звёзды, даже Томас. Они сидели на веранде старой винодельни, где скрип стульев казался звуком времени. На каменной полке у входа в дом Томас увидел тонкую книгу – ветхий томик стихов, с надписью на обложке, выцветшей до оттенка запёкшейся вишни.

– Смотри, – он подал книгу Олесе. – Это по-английски. Или… почти.

Между страницами, как осенняя закладка, лежал клочок бумаги. Не новая, не старая – как будто просто забытая на сто лет.

"Я стою на балконе, и склон горит от винограда. Мужчины поют внизу, и их голоса, будто камни, катятся по воздуху…"

Олеся не сразу поняла, что именно её зацепило. То ли вино, то ли тоска по чему-то, чего не знала, но чувствовала. Она перечитала про себя и тихо сказала:

– Кто-то когда-то любил здесь. Так, как будто завтра не наступит.

Томас молча кивнул. На обороте страницы – инициалы: W.H.

1925 год. Сигнахи, Сентябрь

Они приехали из Тифлиса на несколько дней, будто вырвались из плена – Нино и Вильям. Она – поэтесса, с лицом, в котором грузинская мягкость встречалась с горной решимостью. Он – англичанин, сдержанный и точный, но только до тех пор, пока не касался её руки.

Они жили в комнате над булочной, где по утрам пахло тёплым хлебом, а по вечерам – чёрным вином и страхом. В городе ходили слухи. О поэтах, что исчезли. О журналистах, что уехали и не вернулись. О тех, кто говорил слишком громко.

Они ждали сигнала.

Но пока ещё были теплые ночи и песни, льющиеся из виноградников.

– Ты знаешь, – сказала Нино, сидя на балконе с пледом на плечах, – я каждый вечер думаю: это может быть последний раз, когда мы вместе смотрим на эти холмы.

Вильям выдохнул дым и посмотрел в ту же сторону.

– Я понимаю. Но, может быть, именно поэтому мы должны смотреть – сегодня.

Она улыбнулась, едва заметно. И только тогда он понял, насколько она сильнее его.

Они писали друг другу даже здесь – в одной комнате, за одним столом. Потому что слова на бумаге давали чувство вечности. И всё, чего не мог сказать голос, позволял себе чернильный след.

Часть 2.

Тифлис, апрель 1925 года

Утреннее солнце заливает узкие улочки старого Тифлиса мягким золотым светом, и каждый камень мостовой, казалось, хранит историю веков. По этим улочкам идёт Нино Чавчавадзе: её движенья легки, как у птицы, а в глазах горит глубокий внутренний свет. На ней тонкое пальто с вышивкой, напоминающей виноградную лозу – символ рода, где честь и красота переплетены.

Нино родилась в 1903 году в доме, где высокие потолки и чугунные балконы были украшены фамильной эмалью, а из окон открывался вид на купол Метехи и извивающуюся Куру. Её лицо – овальное, с мягко очерченными скулами и тёмными, полными огня глазами; губы чуть полноваты, часто чуть приоткрыты, будто в ожидании слова или порыва ветра. Волосы, цвета воронова крыла, она привычно собирает в низкий пучок, позволяя нескольким вьющимся прядям выбиваться у висков – это придаёт её облику лёгкость и невинность, напоминающую фарфоровую статуэтку.

Её мир до 1917 года был подобен волшебной сказке: маленькая Нино училась музыке, слушая, как на старом фортепиано звучат сонеты Шопена; по воскресеньям она усаживалась за длинный стол, где среди сверкания сервиза и серебряного самовара проходили праздники ума: отец, доктор Георгий Чавчавадзе, выпускник Петербургской медико-хирургической академии, рассказывал о новых достижениях науки, а мать, княгиня Екатерина Орбелиани, происходившая из древнего и знатного рода, чьи корни тянулись к царским дворам Картли и Кахетии, музицировала и читала стихи. Она была женщиной иного века – воспитанной в пансионе в Кутаиси, свободно говорившей на французском и умеющей играть Бетховена на фортепиано с закрытыми глазами.

Отец Нино, врач и просветитель, считал, что девочка должна учиться не хуже мальчиков. Он добился, чтобы дочь училась в частной женской гимназии, а потом – тайком от родственников – пригласил к ней преподавателя философии, студента-эмигранта из Петербурга. Нино училась не ради похвалы. Она впитывала строки, как садовая земля дождь: Жорж Санд, Ахматова, Шота Руставели, Рильке.

Она писала всегда. Чернила – густые, почти черные, как виноградный сок, сорванный в сентябре; буквы – округлые, будто вышитые на льняной салфетке. Каждое утро – прежде чем закипит самовар, прежде чем проснётся город – она садилась за стол у окна и писала: стихи, письма, заметки о людях, которых больше нет.

Отец говорил: «Нино, если ты будешь писать, мир будет слушать. Но только если ты будешь знать, что пишешь».

Когда в 1917 году русская империя перестала быть империей, их дом тоже треснул. Улица, где жили Орбелиани, теперь гремела лозунгами, марширующими ногами, свистками. Отец начал приходить домой поздно, с красными глазами. Он уже не говорил «время перемен», он говорил – «время рассудит».

В 1918 году Грузия провозгласила независимость, и Тифлис снова расцвел: по улицам катились электровагоны, а фонари, установленные ещё в 1883 году, освещали город до глубокой ночи. В эти годы «Оттепель» свободы позволила семье Чавчавадзе надеяться на лучшее: отец снова мог проводить операции в собственном кабинете под ярким светом ламп накаливания, а мать вновь принимала учениц у себя дома, преподавая французский язык, основы литературы и этикета, как делала это ещё до революции, когда вела занятия в частной женской гимназии. Тогда её знали как строгую, но справедливую наставницу, прививавшую юным дворянкам изящные манеры и чувство меры. Теперь, в изменившейся стране, она продолжала своё дело тихо и с достоинством – как способ сохранить в детях культуру ушедшей эпохи.

Но над особняком уже витали ветры перемен. После февраля 1921-го, когда Красная армия взяла Тифлис, всё изменилось. Электрические сети, ещё вчера безупречно работавшие, стали нестабильными: питание ограничивали, фонари гасли, снова пошли в ход керосиновые лампы . Их родовое гнездо национализировали и их переселили в две тесные комнатушки, устроив из великолепного особняка коммуналку с общей кухней на несколько семей.

Для Нино это стало первым великим испытанием – она, привыкшая к тишине салонов и благородству книг, теперь оказалась среди чужих голосов и гулких разговоров о карточках и новых нормах. Но это не сломило её дух. Уже в восемнадцатилетнем возрасте она научилась быть хозяйкой своей судьбы: хранила старые семейные реликвии у себя под матрасом, но принимала новые правила жизни без страха.

В коммуналке Нино усвоила главное правило: «Не показывай то, что тебе дорого – но пронеси это в сердце». Она сохранила в тайниках несколько томов с французскими сонетами, переписанные по памяти отрывки из Руставели и Ахматовой, а на чердаке нашла затерянную папку с ботаническим гербарием и дневником матери.

В те жегоды её характер закалился, а сердце наполнилось чувствами, которых раньше она не осознавала: сострадание к уставшим матерям на рынке, тихая радость от влажных лепестков магнолии и горько-сладкая меланхолия, когда закрывают ставни на зиму. Она стала внимательнее слушать людей: их страх, усталость, надежду.

В 1922 году ей удалось устроиться в библиотеку при Народном университете – это была одна из немногих возможностей для интеллигентной девушки, особенно если фамилия звучала слишком по-дворянски. Лампы горели допоздна, и запах старых страниц казался ей бальзамом. Её назначили помогать в отделе редких изданий, а вскоре стали звать переводчицей: она знала русский и французский с детства, а в последние годы взялась за английский – по словарям, по старым письмам семьи, по стихам Китса.

Среди томов технических руководств и отчётов Красного Креста она находила место для своей поэзии: записывала строчки на полях, словно втайне надеясь, что однажды они оживут на страницах. «Я – мост между мирами», – шептала она себе.

Нино отличалась редкой способностью замечать детали: как свет пробивается через рябь на Куре, как отбрасывает тень старый кипарис, как звучит стих, прочитанный вслух в пустом зале. Её жизненные принципы рождались из этой наблюдательности: честность, уважение к слову, пленительная сила тишины и огромная любовь к красоте, даже когда она ранима и невесома.

Нино писала стихи по ночам – «в стол». Публиковать – значило риск. Но в кружке молодых поэтов, в маленькой комнате над кондитерской на проспекте Руставели, её знали. Её строки передавались из уст в уста, записывались на полях газет, шептались в очередях за хлебом.

Так она жила – между прошлым и настоящим, между роскошью утраченного мира и суровой справедливостью нового. Каждый её шаг был наполнен тихой решимостью: сохранить себя и своё наследие, бросить вызов ветрам перемен и выстоять.

И вот в один из таких дней, когда весенние туманы ещё не рассеялись над Курой, её спокойную поступь прервал звонкий голос, зовущий по имени…

Их познакомил случайный мальчишка, крикнув: «Нино! Ты же говоришь по-английски!» – и сбежал вниз по лестнице. Это было у подножия Сололаки – она несла книги из читальни, он искал дорогу к библиотеке.

– Да, – ответила она, стараясь успокоить пульс. – Нино Чавчавадзе, переводчик отдела иностранных изданий. Я могу чем-то помочь?

– Приятно познакомиться, Нино, – протянул он руку. – Я Вильям Харди, инженер связи из Манчестера, прибыл по линии Международного союза электросвязи.

Она ощутила тепло его ладони, строгость его взгляда и мягкость интонации.

– Добро пожаловать в библиотеку, сэр Харди. Проходите, я вас провожу. Архив телеграфных линий находится на втором этаже, кабинет 12.

Официально – он числился в технической комиссии при Наркомате связи. Он был молчалив, светлоглаз, и всегда держал руки в карманах, будто искал там нечто важное.

Вильям был потрясён её точной, немного старомодной речью. Она – тем, что он, казалось, понимал язык молчания.

Он появлялся всё чаще. Приносил латунные детали и рассказывал, как восстанавливают связь на западе Грузии. Она впервые увидела, как работает трансформатор, и слушала, как он объясняет принцип Морзе, рисуя углём на обратной стороне чертежей.

– Вы всегда так говорите, будто каждое слово нужно взвесить, – сказала она, впервые позволяя себе улыбнуться.

– Я просто боюсь сказать глупость. Особенно перед вами.

– Почему передо мной?

– Потому что у вас язык – точный. И какой-то… оттуда. Из другого века.

Она не ответила сразу. Лишь чуть приподняла брови – не иронично, а будто бы в знак признания.

Он продолжил:

– Я вырос в Ливерпуле. Отец строил корабли. Мать преподавала французский. Всё было очень… правильно. Утренний чай. Газеты. Ровные улицы. Я всё время разбирал что-то – приёмники, провода, старые часы. Хотел понять, откуда идёт звук. Что связывает между собой людей, если они молчат. – А потом – работа, телеграф, мастерская. И вдруг письмо. Грузия. Город с именем, которое произносят шёпотом.

Нино кивнула. Она слушала так, будто не просто слышала – а вписывала его голос в свою внутреннюю тетрадь.

Он посмотрел в окно. На секунду стало тихо так, что было слышно, как потрескивает переплёт.

Нино кивнула.

– А твоя семья? Сестры, братья?

– Есть сестра – Элли. Она смеялась, что я больше любил машины, чем людей. Может, это правда.

– И почему ты сюда приехал? – спросила она, немного наклонив голову.

– Мне предложили работу в Тифлисе. Местный проект связи. Был риск, но я решил рискнуть. Хотел увидеть мир, который не в Ливерпуле. Не хотел оставаться там, где все боятся изменить что-то.

– Понимаю, – ответила Нино, улыбаясь. – А я осталась здесь. Но порой хочется уехать.

Вильям усмехнулся.

– Может, мы оба ищем что-то новое, но боимся потерять старое.

Она взглянула на него серьёзно.

– Да, и это самое трудное.

Она слушала так, будто не просто слышала – а вписывала его голос в свою внутреннюю тетрадь.

– Вы приехали искать звук, – сказала она тихо. – А я, кажется, давно слушаю только тишину.

Он слушал её стихи, те, что она решилась показать. Он говорил, что в её строках есть архитектура.

***

Цинандали стало их бегством.

Когда Вильям предложил ей уехать, это было неожиданно просто: – Я должен наладить радиостанцию на холме, рядом с заброшенной метеостанцией. Будет два дня тишины. Поехали со мной? Я договорюсь, чтобы тебя направили со мной в качестве переводчика.

Она не ответила сразу. Он не догадывался, как много ее связывает с этим местом. Только в ту же ночь, вернувшись домой, осторожно открыла свой старый чемодан с латунными уголками. Там, под платьем и тетрадями, хранилась коробка – плотная, картонная, почти как капсула времени. Когда в 1921 году дом Чавчавадзе в Тифлисе националтзировали, ей удалось сохранить лишь несколько личных вещей. Эту коробку, с книгами и письмами, ей передала мать: «Сбереги это. Если будешь на родной земле – верни ей».

Поезд до Телави плыл сквозь ночную темень, и скрип колёс звучал как присказка к новой главе. В повозке, которую они наняли у местного крестьянина, пыль вставала столбом, и маленькие босоногие дети бежали за ними, смеясь – словно духи из прошлого, приветствующие возвращение.

Цинандали для Нино был не просто селением, а тихим эпиграфом к целой жизни, заключённым в аромат влажной травы, тени кипарисов и старые балконы, откуда открывался вид на медленные, медовые закаты над Алазанской долиной. В детстве она проводила здесь летние недели – в усадьбе родственников по линии отца, где на высоких полках покоилась библиотека князя Александра Чавчавадзе, а над каминами висели портреты предков с профилями, строгими как строки античной трагедии.

Один из этих портретов – её прабабушка, Нино Чавчавадзе, жена Александра Грибоедова. Образ, который сопровождал её с детства. Её звали в честь этой женщины – княжны, вдовы, поэтессы, символа женской стойкости и молчаливой верности. Когда Нино нынешняя смотрела на тонкие черты лица в чёрной рамке, на чёрное платье, в котором та прожила полвека, она всегда думала: «Если мне придётся выбирать – я выберу помнить». Так говорила её мать, а перед тем – мать её матери.

Она помнила, как однажды мать провела пальцем по корешку тома Гёте и тихо сказала: «Здесь останется наша музыка. Даже если нас самих не станет». Тогда Нино ещё не понимала, что смысл заложен между строк – но фраза осела в сознании, как тонкий налёт серебра на зеркале.

***

Метеостанция оказалась на вершине холма, с облупленными стенами и чёрной кованой дверью, которая скрипела, как старая скрипка. Электричество в подвале сохранилось – чудо или забытая магия. Вильям разложил приборы, ловко собирая антенну, и его профиль в свете керосиновой лампы напоминал черно-белую гравюру.

Нино открыла свою коробку: пахло старой бумагой и засушенными цветами. Среди книг был томик «Стихов и поэм», в который она когда-то вложила письмо – себе, шестнадцатилетней, той, что ещё верила в музыку рояля и честь дворянского слова. Она забыла о нём. Вильям нашёл письмо случайно, когда искал словарь. Он не сказал ни слова, только потом, вечером, вернул книгу с заложенным листком – не вложенным обратно, но аккуратно разложенным, как карту.

На следующий день они спустились в сад усадьбы Чавчавадзе. Всё изменилось – заросли, мох, трещины на мраморе. Но фонтан работал. Маленькое чудо. Нино долго стояла перед ним, молча. Потом начала говорить: о предках, о Грибоедове, об Александре, и о поэтическом долге, который важнее политического. И – о Нино. О той Нино, которая была её тенью и голосом, прорастала сквозь неё, как родовая память. Вильям слушал и понимал, что связь между ними становится все глубже и необратимее.

Она сделала шаг к бортику фонтана, провела пальцами по прохладному камню:

– Когда была девочкой, я думала, что обязательно напишу книгу. О любви, о доме. Потом – что стану мостом между мирами. А теперь… я просто хочу, чтобы кто-то по-настоящему услышал. Не язык – душу.

Вильям стоял рядом, чуть позади. Он слушал – по-настоящему. И когда она умолкла, он сказал негромко:

– Впервые я почувствовал что-то похожее, когда услышал, как ты читаешь. Сначала – в библиотеке. Помнишь?

Она кивнула.

– Я тогда и подумал: «Она не просто переводит слова. Она заставляет их звучать иначе».

Он сделал шаг ближе.

– У меня не было поэтов в роду. Только корабли. Мой отец строил их всю жизнь – тяжёлые, надёжные. Он говорил: «Либо ты держишься на плаву, либо идёшь ко дну. Остальное – детали». Он был добрым, но не умел говорить об этом. Мама – учительница, говорила по-французски и умела читать с выражением. Я помню, как она однажды сказала: «Ты слишком много возишься с проводами. Посмотри, как люди смотрят друг на друга». Я тогда не понял.

Он улыбнулся краем губ, глядя на Нино.

– А теперь понимаю.

Он слегка пожал плечами:

– Здесь я увидел то, чего не хватало дома. Здесь ты. Ты – как тонкий сигнал, который сначала улавливается еле-еле, но потом становится чем-то единственно настоящим.

Она долго молчала. Потом тихо сказала:

– Какие красивые и точные слова. Я чувствую так же, ты открываешься мне все больше и разностороннее.

Он рассмеялся. Лёгко, с благодарностью.

– Я и не думал, что кто-то, кто пишет стихи и цитирует Грибоедова, заставит меня забыть, как включать приёмник.

Они не говорили о будущем. Но каждый взгляд, даже молчание говорили за них – так, будто это было начало чего-то большого, чего-то, что позже станет легендой, ускользающей из слов в шелест листвы.

Он протянул ей серебряный ключ. Тонкий, почти игрушечный, с чёрной шёлковой лентой, он поблёскивал, как лунный луч на воде. – Он ничего не открывает, – сказал Вильям, – но, может быть, ты сама найдёшь, от чего он. Или от кого.

А потом он вложил ей в ладонь клочок старой бумаги – пожелтевшей, как страница из дневника её прабабки. Бумага была свернута и вставлена в пустую кассету телеграфной ленты – артефакт, созданный из случайностей и электричества. Надпись на английском, выведенная его рукой, читалась с трудом: Signal is faint. But it’s still here.

Перед отъездом Нино сделала то, к чему готовилась внутренне все эти дни. Она достала из чемодана телеграфную кассету – пустую, но с характерным металлическим блеском, словно она когда-то передавала сигналы из одной жизни в другую. Внутрь она вложила небольшой клочок бумаги, вырванный из старого блокнота с тиснением. Бумага пахла лавандой и чернилами.

На листке, её почерком, аккуратным, округлым, как у гимназистки, была выведена всего одна строчка:

“For the one who still listens. Nino Chavchavadze, 1925.”

Подпись была полной – не “Нино”, не инициалы, а полное имя, как в заголовке книги или последней странице дневника. Чтобы, если кто-то найдёт это спустя годы, знал: не фантазия, не случайность, не безымянная тень прошлого.

Она вложила записку обратно в кассету, аккуратно обернула ключ шёлковой лентой и прижала всё это письмом к себе шестнадцатилетней – тем самым, которое Вильям вернул, не сказав ни слова. Поверх сложила полупрозрачный лист со строкой, написанной им в шутку, но оказавшейся вдруг серьёзной:

“Signal is faint. But it’s still here.”

Сверху она положила плоский камень, на котором сама нацарапала тонкой булавкой небольшую метку – буквы N & W, почти неразличимые, как тайный код. Это был её вызов будущему и попытка сохранить то, что ускользало. Её тревожила не только невозможность быть с Вильямом – она всё острее ощущала, что теряет связь с собственным прошлым, с теми, кто был до неё, с тем домом, который больше не принадлежал семье. Ветры перемен становились бурей, и в этой буре она хотела оставить знак – крошечный маяк памяти, затаённое послание.

Она спрятала всё это в щель под корнями старого кипариса у фонтана, в том самом месте, где в детстве слушала сказки бабушки, и где теперь в тени звучал шёпот воды. Ветер колыхал траву так, будто кто-то действительно шептал истории – её, их, оставшиеся без слов, но не без эха.

Она не знала, кто найдёт это. Возможно, никто. Возможно, спустя сто лет, когда всё забудется и имена растворятся во времени. Но если кто-то когда-нибудь будет искать её – не как символ, не как воспоминание о поэтессе, а как живого человека – он должен будет начать отсюда. С этой земли. С Цинандали.

Сигнахи – Цинандали. Июнь 2025

На террасе было ещё прохладно, но скатерть уже ловила первые пятна солнечного света, как будто кто-то из художников Pheasant’s Tears решил добавить теплоты в натюрморт. Под абрикосовым деревом звенела посуда – Марина расставляла чашки, в одну руку умещая кофейник, хлебницу и свежий номер Indigo. Олеся заметила, как ловко она подхватила нож для сыра локтем.

– Ахали гамо? – сказала Марина, одарив гостей мягкой улыбкой. – Грузинское утро всегда начинается с заботы.

– И с хлеба, – добавила Олеся, разламывая горячую шоти, ароматную и хрустящую.

– Конечно! Шоти и сыр – основа любого разговора, – засмеялась Марина, подливая им кофе с кардамоном. – А разговор у нас будет, я чувствую.

Томас кивнул, пробуя мягкий имеретинский сыр:

– С таким утром у меня в голове только одно слово – «генацвале».

– Генацвале! – подхватила Марина. – Здесь оно всегда кстати. Пусть этот день начнётся с хлеба и добрых слов, а дальше будет видно.

Олеся, улыбаясь, достала из кармана веточку розмарина и положила рядом с чашкой:

– Пусть принесёт удачу. Грузинское утро – это ведь не только еда, это настроение.

Они рассмеялись. Смех был лёгким, не прощальным – как будто встреча их ещё ждала где-то впереди, в другом городе или в другой жизни.

На столе дымился хачапури по-аджарски, из которого Томас умело отщипывал края, сворачивая их в лодочку. Рядом стояли миски с мацони, медом из Алазанской долины, свежей черешней и местной буратой, которую Марина делала сама – «научилась у одного сумасшедшего итальянца в Мцхете».

– Знаешь, Олеся, – сказала она, слегка отстранившись, чтобы вытереть руки о полотенце, – мне кажется, это будет не просто путешествие. Ты ведь не ищешь доказательства. Ты ищешь подтверждение. Разницу чувствуешь?

Олеся кивнула, не зная, что сказать. Она просто смотрела – на тонкие морщинки у глаз Марины, на заколку в её волосах в виде золотой веточки, на ногти, покрытые бирюзовым лаком. От нее веяло теплом и заботой.

– Слушай дорогу, – добавила Марина. – И запоминай не места, а ощущения. Места забудутся, а вот как ты себя чувствовала – это останется.

– Спасибо, – прошептала Олеся, вставая.

Марина крепко обняла её, тепло и нежно, по-грузински. А потом легко шлёпнула Томаса по плечу:

– И начинай притворяться, что понимаешь всё. Просто пробуй и кивай.

Автомобиль с шофёром уже ждал у калитки – чёрный, с тонированными окнами, как будто из другого мира. За рулём сидел Дадо, молодой парень в футболке с логотипом Tbilisi Open Air и наушником в ухе. Он молча кивнул, помог загрузить чемоданы.

Когда ворота закрылись, Олеся снова повернулась – Марина стояла на ступеньках и махала рукой, не с грустью, а с ожиданием, будто знала, что эта встреча ещё не последняя.

***

Дорога вилась между холмами, усыпанными лозами, словно зелёными косами, спадающими с плеч древней земли. Машина плавно спустилась с холма – и они оказались у каменного дома, почти сросшегося со склоном. Здесь начиналось вино.

Pheasant’s Tears встретила их не вывеской, а философией:

“If you don’t believe in wine, don’t enter.”

– Это про нас? – спросила Олеся, всматриваясь в буквы.

– Мы же только что поверили, – ответил Томас. – Вчера, у костра. Или ты забыла?

Она покраснела, но не от смущения – от воспоминания. Вечер в саду у Марины – бархатный, будто сотканный из настоя мяты, звона цикад и томного перешептывания виноградных листьев. Олеся тогда не сразу поняла, почему остановился Томас. Он шёл по гравию с бокалом в руке, рассказывал что-то о старинных винных терминах, когда вдруг замолчал, будто что-то в воздухе, в самом дыхании сада, привлекло его внимание.

Фонарь под грушей мерцал неровно – словно подмигивал, приглашая приблизиться. Томас присел, убрал рукой влажные листья, и в углублении у корней что-то блеснуло в пыли. Томас поднял – нечто небольшое, овальное, с тонкой цепочкой. Подвеска. Потускневшее серебро. Он молча протянул её Олесе.

Она взяла – с осторожностью. Кожа ладони сразу почувствовала прохладу металла, но сердце – тепло, непонятное, неуместное.

На обратной стороне была гравировка. Очень мелкая, почти стёртая, но, когда Томас подсветил экраном телефона, проявились чёткие буквы:

1925

N & W

Олеся замерла.

– Это ведь…

– N – Нино? – спросил Томас. – А W?

Олеся почувствовала, как внутри поднимается волнение, будто из глубины – не страха, а узнавания. Она нажала на крошечный замочек сбоку. Кулон щёлкнул – открылся.

Внутри, под стеклом, было крохотное фото.

Пожелтевшее, как будто отпечатанное солнцем. Мужчина. Воротник рубашки, взгляд в сторону, волосы светлые, слегка вьющиеся. Улыбка едва намечена.

Олеся смотрела на портрет и чувствовала, как внутри всё замирает.

– Он реальный.

– И она любила его, – тихо сказал Томас.

Они переглянулись.

Кулон снова лег в её ладонь. Лицом вниз. Там, где были инициалы.

N & W.

И дата.

Год, с которого всё началось.

***

Теперь, среди виноградных лоз, это казалось началом чего-то большего. Не просто медовый месяц – путешествие во времени, в судьбу, в чью-то чужую, давно забытую историю, вдруг переплетённую с их собственной.

– Так вот вы где прячетесь, – прозвучал голос от входа.

Мужчина с загорелым лицом, в льняной рубашке, с серьгой в ухе, стоял у двери с бокалом в руке.

– Я Джон, – представился он, протягивая руку. – Художник, винодел, немного философ и, возможно, последний романтик на этом склоне.

Он улыбнулся уголком губ, и в его взгляде было что-то южное, морское – как будто вино в нём говорило от лица всей Грузии. Когда-то он был иллюстратором в Нью-Йорке, потом путешествовал по Азии, писал акварели в Катманду, а двадцать лет назад оказался в Кахетии и остался – по любви – к вину, по непонятной тяге к земле, в которой прячут квеври, как сердце.

– И я, кажется, ждал именно вас, – повторил он уже тише, словно это было не приветствие, а признание.

– Вино здесь не делают. С ним разговаривают, – объяснял Джон, ведя их вдоль длинного ряда квеври. – Главное – не мешать. Только наблюдать. Как за женщиной, в которую влюбляешься: ты не знаешь, кем она станет через год, но уже не можешь уйти.

Pheasant’s Tears – это не просто винодельня. Это место, где виноград собирают вручную, по старому календарю. Здесь вино не торопят – его кладут в квеври (глиняные сосуды, зарытые в землю), где оно живёт, дышит, слушает музыку под потолком и стихи в подвале. У Джона в каждом зале висел другой инструмент: где-то старинная балалайка, где-то виолончель, а в дегустационном зале – пластинка с грузинским джазом 70-х годов крутилась на проигрывателе.

Он налил им по бокалу янтарного ркацители – с характерной терпкостью, лёгкой танинностью и ароматом сушёного абрикоса, тмина и пыльного солнца.

– Попробуй, – прошептал Томас Олесе. – Это как поцелуй после долгой дороги. Тёплый, немного неожиданно острый, но правильный.

– Ты поэт, – усмехнулась она, отпивая.

– Нет. Просто влюблённый, – ответил он, и в этот момент лёгкий ветер колыхнул виноградные листья над их головами.

На стенах висели картины – вино и живопись здесь сливались. У Джона была теория, что каждый сорт винограда даёт свой цвет: саперави – сине-бордовый, ркацители – янтарно-золотой, киси – зелёное стекло перед грозой.

– Вот почему мы зовём это "Pheasant’s Tears", – пояснил он. – По древней легенде: когда фазана угощали таким вином, он плакал от счастья. Я хочу, чтобы каждый гость был таким фазаном. Только без слёз, счастье в чистом виде— он подмигнул.

Они вышли во внутренний двор – сквозь виноградную арку, увитую лозой, где тени кружились по столам, накрытым белыми скатертями, уставленными тарелками со свежим хлебом, сыром с пажитником, домашними вареньями из грецких орехов и, конечно, вином, которое не просто пили, а слушали.

– Думаешь, это действительно след? – спросила Олеся, когда они остались на минуту вдвоём под лозой, держа бокалы и глядя на фото в телефоне.

– Я думаю, совпадений не бывает. Сначала кулон, теперь – фраза про "слёзы"… В письме же было про женщину, которая «плакала над бокалом в этом доме»…

– Сто лет назад, – добавила она.

– Мистика какая-то, – кивнул он.

Они замолчали. Ветер шевелил виноградные листья. Где-то внутри снова заиграла старая пластинка, и воздух наполнился джазом, специями, золотом грузинского лета.

– У нас же медовый месяц, да? – спросила она тихо.

– Да. Но кажется, он не только наш, – сказал он, беря её за руку. – Кажется, мы по чужому маршруту идём. Но обязательно вдвоём.

***

После дегустации у Джона и пары бутылок «на потом», завернутых в старую бумагу с ручным штампом, они снова тронулись в путь. Дорога извивалась между виноградниками, как жила на ладони земли. По обочинам – то мальчишки на ржавых велосипедах, то бабушки в соломенных шляпах с вяленой хурмой на поддонах, выставленных прямо у пыльной кромки асфальта. Всё это казалось спектаклем, поставленным только для них, – идущих по следу прошлого.

Shumi Winery встретила их ухоженным парком и ровными рядами лоз, уходящих к подножию Кавказских гор. Главный корпус винодельни был построен из грубого камня с большими окнами, через которые золотой свет заката проникал в зал.

Менеджер предложил им прохладный компот из алычи, а в винном музее они увидели амфоры Колхиды, книги по виноделию и образцы чурчхелы в стеклянных колбах.

На столе уже стояли блюда – не меню, а откровения:

– пхали из шпината с грецким орехом и чесноком;

– баклажаны с ореховой пастой, украшенные зёрнами граната;

– мягкий сыр дбили с тонким привкусом дыма;

– горячее чашушули – говядина в томатах, чесноке и зелени, поданная в глиняном кеци;

– и, конечно, домашний хлеб, ещё тёплый, с хрустящей корочкой и запахом, который невозможно забыть.

– У вас тут кухня, как театр, – сказал Томас, отломив кусок хлеба. – Только вместо актов – ароматы. – А вместо кулинаров – шаманы, – – Каждая женщина на кухне тут – ведьма. Добрая, конечно. Но с тайными ингредиентами.

Олеся смеялась, утирая уголок губ. Вино в бокале дрожало от её движения – она снова выглядела невестой, удивлённой, счастливой, почти потерянной в этом потоке вкусов, запахов, чувств.

В ресторане, построенном из тёсаного камня и стекла, с видом на лозы и горы вдали, им подали обед. Цыплёнок табака – с корочкой, как золотой щит, салат с копчёной грушей, орехами и гранатовой заправкой, свежий лаваш, испечённый в глиняной печи прямо на улице.

– Это уже гастрономическая дипломатия, – улыбнулась Олеся. – Меня почти убедили остаться.

Вино – выдержанный саперави – с бархатистыми танинами и глубиной, как сумерки в храме, шло неторопливо, оставляя след на языке и в памяти. Оно не требовало слов, но рождало их.

– Если у меня когда-нибудь будет роман, – сказал Томас, глядя в бокал, – он начнётся с такого обеда.

– Он уже начался, – ответила Олеся, не глядя на него. – Просто ты опять не заметил.

Он тихо рассмеялся. За стеклом вино искрилось в бокалах других посетителей, звучала тихая грузинская песня – без слов, только голос, – и листья на лозах шептали что-то древнее, как молитву, которую забыли, но всё ещё чувствуют.

Сомелье поднял бокал. – За ваш медовый месяц и за наше гостеприимство, которое собрало нас здесь вместе.

Гости поддержали: пара японцев склонились в учтивом поклоне, француженка легко чокнулась своим бокалом с Олесей, а грузины – одобрительно заулыбались.

В этот момент официант принёс маленькую глиняную чашу с неожиданным десертом – мачадо – замороженный виноградный сок, напоминающий легкий и освежающий сорбет.

– На десерт – вкус солнца, – сказал он, будто цитируя местную пословицу.

Томас посмотрел на Олесю. Та, не дожидаясь тостов, кивнула:

– Знаешь, мне кажется, мы догоняем чью-то историю. Вот так, по следу винограда, застолья, взгляда. И каждый новый момент будто повторяет уже сказанное, кем-то другим, но для нас.

Он взял её за руку.

– Может, мы и не первыми пришли сюда. Но если этот путь уже кем-то пройден – тем лучше. Значит, у него есть смысл.

Они молчали, слушая, как где-то вдалеке играет живая музыка – то ли дудук, то ли просто ветер, скользящий по струнам виноградных лоз.

Солнце уже начало склоняться к вершинам гор, и воздух стал тяжелее – напоённый жаром дня, запахами пыли, зелени, хлеба и терпкого вина. Над дальним склоном вспорхнула стайка фазанов, как будто сама легенда расправила крылья.

– Пора в путь? – спросила Олеся, допивая последний глоток саперави.

– Пора, – согласился Томас. – Но это место я запомню. Как чудный аккорд в симфонии, которую мы ещё только сочиняем.

Они покинули винодельню медленно, почти с сожалением – как прощаются не с туристической точкой маршрута, а с домом, где тебя узнали по глазам.

Впереди была дорога к Цинандали – и ещё больше впечатлений, запахов, тостов, и, может быть, одна-единственная разгадка. Но это будет после. А сейчас – в памяти остались слёзы фазана, терпкость абрикоса и прикосновение ладони, как обещание.

***

Усадьба возникла перед ними внезапно – как бывает в старых сказках, где дворец скрыт за виноградной лозой и тысячей шагов тишины. За каменной оградой – идеальная симметрия парков, старинный особняк с колоннами и винный погреб, которому не один век. Здесь не старались казаться утончёнными – здесь просто были: время, вкус, память.

Вдоль старинной аллеи, обрамлённой платанами, машина замедлилась – впереди, среди лёгкой пыли предвечернего солнца, возникли чугунные ворота с табличкой «Tsinandali Estate». Томас чуть приподнялся, будто узнавая что-то давно забытое. вглядываясь в вывеску на английском и грузинском.

На ресепшене их встретили как старых друзей: с улыбкой, лёгким поклоном и двумя бокалами сухого белого, прохладного вина. – Поздравляем вас с медовым месяцем, – сказал администратор по-английски с лёгким акцентом, подавая им ключ-карту в чёрной обложке с золотым гербом. – Ваш номер с видом на виноградники, как вы просили. И, разумеется, с вином из личной коллекции Чавчавадзе.

Он не переигрывал. Здесь вообще никто не играл – ни в гостеприимство, ни в историю. Всё было подлинным – и потому особенно трогательным.

Лифт двигался беззвучно. На стенах – черно-белые фотографии: юные дамы в кринолинах, офицеры в цилиндрах, стихи, написанные каллиграфией прошлого века. Всё это – не стилизация, а память о доме, где в XIX веке жили поэты и дипломаты, принимали Александра Дюма и Михаила Лермонтова, спорили о судьбе Грузии, Европы и мира.

Олеся зачитала со своего планшета:

Историческая справка: Усадьба Чавчавадзе – это не просто отель. Это место, где грузинское просвещение встретилось с европейской культурой. Александр Чавчавадзе – генерал, дипломат, поэт – привёз из Парижа идеи, вино и романтический дух. Здесь он основал первый в Восточной Грузии винный завод европейского типа, заложил ландшафтный парк, собрал библиотеку, устраивал салоны. Его дочь Нино стала женой русского дипломата Александра Грибоедова. Судьба семьи трагична и прекрасна – как и вся история страны.

Открыв номер, Олеся замерла. – Это… театр. Только не драмы – камерной поэзии.

В отличие от домашнего уюта их гостиницы в Сигнахи – с глиняной посудой, пушистыми пледами и запахом выпечки из кухни – здесь было иначе. Пространство дышало архитектурной строгостью: высокие потолки, простые, но элегантные линии мебели, сдержанные цвета – серо-песочный, молочный, оттенок выдержанного дуба. Ни одного случайного предмета, ни одного сантиметра, не продуманного с тонким чувством вкуса.

Широкая кровать с балдахином из тончайшей парчи стояла посреди комнаты, как остров. У изножья – старинный сундук, скорее всего, не бутафорский, а спасённый от времени. На нём – письмо от управляющей: «Дорогим Томасу и Олесе. Пусть этот вечер останется в вашей памяти таким  же прекрасным, как вино Чинури в бокале. С любовью, команда Tsinandali Estate».

На столике – бутылка вина, две книги (одна – стихотворения самого Чавчавадзе, вторая – «Горе от ума» в кожаном переплёте), глиняная тарелка с сушёным инжиром, орехами и кусочками чурчхелы.

– В Сигнахи было тепло, по-семейному. Как будто бабушка приготовила комнату. А здесь… как будто пригласили в гости герцог и поэт, – заметил Томас, медленно вращая бокал. – Но оба – с любовью.

– Не знаю, как у них это получается, – сказала Олеся, устраиваясь на диване. – Вроде бы роскошь. Но такая… молчаливая. Не давит, а наблюдает.

Из окна открывался вид на парк – пейзажный, как и положено в эпоху романтизма: аллеи, павильоны, мраморные лавки и террасы. Где-то внизу шумел фонтан, и ветер доносил аромат жасмина.

– Ты заметил, – сказала Олеся, прижавшись лбом к стеклу, – что с каждым новым местом в этой поездке мы как будто… прирастаем к земле? В Сигнахи – чувствами. Здесь – прошлым.

– Значит, дальше будет что-то про будущее?

Она повернулась к нему и улыбнулась. – Возможно. Но сначала – спа, ужин, история и вино, у которого больше памяти, чем у многих людей. Хотя даже не знаю, чем еще они смогут нас удивить сегодня после всего испробованного.

Спа находился в нижнем крыле усадьбы, где воздух был прохладным, как утро в винограднике, а пол, тёплый от геотермального подогрева, приятно щекотал босые ступни. Ни суеты, ни халатов с логотипами. Всё – как будто принадлежало не отелю, а самой усадьбе, её дыханию и ритму.

Коридоры были прохладными и полутёмными. Стены – тёплый известняк, арки, приглушённые светильники. Пол гасил шаги. Пахло водой, лавандой и древесиной, пропитанной солнцем. Казалось, за поворотом можно встретить графиню в лёгком шёлке или князя, уставшего от политических споров.

Их встретила молодая девушка в чёрном платье с бронзовой брошью в форме виноградной лозы. Без лишних слов проводила в раздевалку, оставив на столике два бокала чхавери.

– Мне всё это кажется тайным, – шепнул Томас, вытирая волосы после душа. – Как будто мы не в спа, а в каком-то… купальном заговоре девятнадцатого века.

Олеся рассмеялась. Она уже погружалась в тепло бассейна, где поблёскивала вода, лаская кожу и обволакивая, как шелковая шаль. Свет падал сверху – рассеянно, через старинное окно, играя на поверхности золотыми бликами. Воздух был прохладен, с лёгким ароматом лаванды и виноградной лозы, и от этого контраста тело замирало в удивительном покое. Всё было сделано, чтобы тело забыло, что оно существует, – и только касание друг друга напоминало. В отдельной зоне предлагали уникальные процедуры: виноградные обёртывания, ароматные ванны с настоем молодых листьев и массаж с маслом из виноградных косточек сортов, выращенных только в этом регионе.

– Скажи честно, – произнесла она, облокотившись о край, – разве не идеально начать медовый месяц с вин?

– Вина, история, ты и я, не занятые работой.

Они замолчали. Только капли с их плеч падали в воду, как редкий дождь над утренним озером – и где-то позади плеснулось что-то – может, их отражение, может, сама память.

Олеся приблизилась. Пальцы скользнули по его ключице – мягко, вопросительно. Томас закрыл глаза. В этом полумраке не нужно было слов.

Тело – не столько страсть, сколько тихое признание. Спа стал местом, где слова не нужны, а прикосновения говорят всё. Они стояли в воде, обнявшись, как в утреннем озере, где виноградная лоза, камень и человек нашли свою тишину и понимание.

Позже, когда уже лежали на подогретом каменном ложе, завернувшись в пушистые полотенца, Томас прошептал: – я не думал, что смогу так остро чувствовать… дом. Но с тобой это настоящее.

Олеся прижалась ближе, её голос стал мягче: – Дом – там, где сердце. И кажется, моё теперь здесь, рядом с тобой.

Он вздохнул и улыбнулся: – Я люблю тебя, Олесь.

Она улыбнулась в ответ, как будто знала это всю жизнь: – Я тоже. И этот вечер станет продолжением нашего пути, как виноград, что здесь растёт – сладким и долгим.

Позже, после спа, когда от кожи пахло лавандой, камнем и чем-то древним, они не пошли в ресторан.

– Даже при всей моей любви к грузинской кухне и вину, – сказала Олеся, застёгивая юбку, – после сегодняшних трапез я вряд ли впихну в себя ещё кусочек. Давай не будем портить впечатление от шикарного ресторана и оставим его на завтра. А сегодня у нас чудесная возможность – прогуляться.

Парк был освещён фонарями XIX века – высоким кованым светом, приглушённым, почти театральным. На аллеях шуршала листва, ветер играл в кронах, а тени от деревьев ложились на дорожки, как ноты медленной увертюры. Томас и Олеся шли, не спеша, молча, время от времени касаясь руками – чтобы просто быть.

У одной из лавок они остановились. Сели. Прислушались. – Здесь хорошо, – тихо сказал он. – тишина, которая не боится быть услышанной.

Олеся кивнула. – Потому что здесь всё настоящее. Не сделано "для туристов". А просто… продолжается. Как вино в бочке.

И снова – тишина. И фонари, мягко отбрасывающие тёплый свет на брусчатку, блестевшую после недавнего дождя. В воздухе висела прохлада, а где-то далеко, за деревьями, раздавался отголосок ночного джаза и нежный треск сверчков. Листва тихо шуршала от лёгкого ветерка, а вдалеке слышался редкий лай сторожевой собаки, напоминающий о жизни, которая не замирает даже ночью.

Пары неспешно прогуливались по аллеям, разговаривая шёпотом, кто-то держал бокал красного вина, аромат которого сливался с запахом влажной земли и цветущего жасмина. У фонтана, где вода тихо плескалась, вспыхивали огоньки фотокамер – люди ловили моменты, будто боясь упустить что-то ценное.

– Здесь всегда кто-то есть, – сказала Олеся, улыбаясь и смотря на мерцающие лица прохожих. – Такое тёплое место для прогулок, словно старый друг, что всегда рядом.

– В этом весь шарм, – ответил Томас, глядя на неё с мягкой улыбкой.

Они подошли к скамье под величественным кипарисом – его корни, покрытые мхом, выглядели будто живые. Олеся вдруг замедлила шаг и нахмурилась:

– Подожди… мне кажется, там что-то блеснуло. Ты это видишь?

Она опустилась на колени, аккуратно раздвигая сухие ветки и мох. Под корнями, укрытый от посторонних глаз, лежал свёрток, перевязанный тонкой чёрной лентой.

– Прямо сцена из фильма, – пробормотал Томас, слегка улыбаясь.

Развязав ленту, они обнаружили старинную телеграфную кассету и пожелтевшую записку с аккуратным почерком:

Signal is faint. But it’s still here.

Ниже – подпись:

For the one who still listens. Nino Chavchavadze, 1925.

– Это Нино, – тихо сказала Олеся, глядя на него, – та самая с фотографии в книге, и в Сигнахи, помнишь?

– Сто лет все проходили мимо, а нашла именно ты, – удивился Томас.

– Наверное, потому что мы слушали, – сказала она, доставая из свёртка тонкий серебряный ключ, аккуратно привязанный к кассете. – «Он ничего не открывает, но, может, ты найдёшь от чего он», – процитировала она.

– Завтра – музей и архив. Там, где хранятся тайны, – твёрдо сказал Томас.

– А потом – винный погреб, – ответила Олеся, её голос чуть потеплел. – Может, там будет ещё один след. Или просто вино, и мы всё это выдумаем.

– Или наоборот – история вплетёт нас в себя, – сказал Томас, усаживаясь рядом. – Ты ведь не просто так нашла эту кассету.

– Имя, Нино… и это место, – тихо произнёс он, – неужели всё действительно связано?

– Дочь князя, хозяина имения. Её звали Нино Чавчавадзе. Та самая, жена Грибоедова. Судьба её – вдова, верность, чёрное платье на всю жизнь… Но 1925 – совсем другая эпоха, почему именно тогда?

Она повернулась к нему, глаза её блестели в свете фонарей:

– Мы здесь, в доме, где она жила. И эта кассета с подписью – совпадение?

– Или приглашение, – тихо ответил Томас. – Для тебя. Для нас. Может, история ждала, чтобы её снова услышали.

– Ты – носительница ключа от чьей-то истории, – улыбнулся он, – и нашла кассету. Красиво звучит.

– А мы всего-то хотели романтики, – усмехнулась Олеся, но глаза её стали серьёзнее. – Но если уж мы здесь, и все эти знаки – может, это и наша история тоже?

– Тогда пойдём по следу, – Томас крепко сжал её руку. – Начнём с музея, потом архив, и после – пусть будет вино. Но не забудем слушать.

– В планах на завтра был бассейн и велосипедная прогулка по окрестностям. Мы же всё планировали как шикарное романтическое приключение, – сказала она с улыбкой, но в голосе уже звучала решимость.

– Ты не чувствуешь связь? – спросил Томас. – Будто всё это – для тебя. Для нас. Не случайно мы здесь, не случайно эти знаки.

Она посмотрела на него, кивнула и тихо сказала:

– Если это судьба – хочу узнать, откуда она началась. Планы не меняем, но попробуем всё вместить. – Впихнуть невпихуемое – И добавим музей, архив и винный погреб. Вдруг там – следующий след?

Он взял её за руку, и они пошли дальше, слушая лёгкий джаз, доносящийся из глубины парка. Свет фонарей играл на листьях кипарисов, и шорох ветвей шептал им: начинается приключение, где эпохи и судьбы сплетутся в одну.

***

Они сидели в глубине старого винного бара, где своды потолка, выложенные кирпичом, улавливали каждый шепот, превращая его в полутон. На стенах – тёплое обрамление из сырцового камня и тяжёлых дубовых досок: здесь громоздились старинные бочки, медные дегустационные кубки и гобелены с гербом Чавчавадзе, подслушивавшие шёпот гостей веками. Тяжёлые балки перекрытия не украшали, но хранили тепло, а узкое окно с кованой решёткой, утопая в тени погреба, лишь намекало на мягкий свет парковых фонарей снаружи.

Бар был почти пуст. Только за дальним столиком кто-то тихо наигрывал на гитаре старую грузинскую мелодию, от которой щемило в груди – то ли от тоски, то ли от полноты момента. Олеся прокручивала бокал полусладкого Киндзмараули, наблюдая, как алое вино скользит по стеклу, как будто медленно утекает время.

– Знаешь, – сказал Томас, легко касаясь её руки, – я всегда думал, что романтика – это поездка в Париж, ужин на крыше,  море цветов. А теперь вот – старый бар, фонари за окном и ты.

Она улыбнулась, не отводя взгляда: – Романтика – это не декорации. Это когда ты смотришь на человека и видишь в нём всё, что тебе нужно. Даже если вокруг ничего нет. Даже если дождь, и окна запотели, и кухня уже закрылась.

Он смотрел на неё, будто впервые. Лицо, знакомое до мелочей, вдруг показалось новым – под мягким светом ламп, в тишине грузинской ночи.

– А если представить будущее? – спросила она. – Вот не через месяц, не даже через год, а дальше. Что ты видишь?

Он задумался, отпил глоток сухого Саперави, медленно поставил бокал.

– Я вижу… дом с книгами и большим столом, на котором всегда свежий хлеб и чем-то вкусным пахнет из кухни. И утро, в котором ты ходишь босиком. И сад, где шумит виноград. И, может быть, кто-то маленький зовёт тебя с веранды. Я хочу, чтобы это было не просто приключение, а начало длинного пути длинною в жизнь.

Олеся тихо засмеялась, почти шепотом: – Ты говоришь, как в фильме пятидесятых.

– А ты – моя навсегда, – сказал он, наклоняясь ближе. – Наверное, это и есть тот момент, когда понимаешь: это и есть счастье – здесь и сейчас.

Она дотронулась до его щеки.

– Я тоже этого хочу. Чтобы были и книги, и вино, и грузинский бар иногда. И море, и ссоры – честные, живые. И ты, который улыбается вот так. Мне не нужно другого будущего, если в нём ты.

Сквозь приоткрытое окно донёсся глухой раскат грома. Ветер ворвался с запахом ночной улицы – мокрых камней, дыма и акации. Они замолчали, просто глядя друг на друга, позволяя ночи сказать за них всё остальное.

Позади тихо зазвенел бокал, кто-то хлопнул дверью, заиграл новый аккорд – уже не печальный, а светлый, чуть веселый, как начало новой главы. Томас потянулся к её ладони и поцеловал её, медленно, сдержанно, будто боялся испортить момент, в котором было всё.

***

– Оле, Оле, Оле, Оле, Олеся – я твой, – весело пропел Томас, входя с двумя чашками кофе, будто не в комнату, а на сцену утреннего спектакля.

– Ты явно выспался, – пробормотала Олеся, кутаясь в плед и потягиваясь, словно лягушка в пруду, впервые увидевшая солнце.

– Не просто выспался, – сказал он, протягивая ей чашку. – Я вдохновлён. Парки, дворцы, тайные записки, ты в этом одеяле – всё сложилось.

Она взяла кофе и улыбнулась сквозь сон:

– М-м… а ты где был, пока я мечтала о тостах с медом и безмятежности?

– На балконе. Смотрел на сад, дышал историей. Пытался услышать, не прошепчет ли что-то княиня Нино лично мне.

– И?

– Только фонтан. Очень бодро шепчет, между прочим. Но я понял главное: чтобы понимать прошлое, надо уметь радоваться настоящему. Например, вот – кофе, ты, и я, поющий про тебя как будто мы на стадионе.

Олеся улыбнулась:

– Надо тебя записывать.– Может, эта плёнка от Нино – не последняя находка, а просто первая серия? Я вот все думаю, как- то  странно – имя княгини и 1925 год – нестыковочка, однако. И кто же этот загадочный W? Музей, архив  – это, конечно, замечательно, но может нам брейнстормить в Интернете, наберем пищи для размышлений перед дневными развлечениями – будет о чем подумать во время велопрогулки?

Томас уселся рядом, прихватив с подоконника вазочку с виноградом.

– Интернет, говоришь? Моя дорогая Олеся, если бы Нино знала о Wi-Fi, она бы не писала записки – она бы вела блог с фильтрами в стиле "ретро XIX века".

– «Дорогой дневник, сегодня я снова была трагически прекрасна», – подхватила она, обнимая кружку. – А в комментах: "Нино, ты и есть та самая романтика". И лайков на сто лет вперёд.

– А ты неисправим. Но мне это нравится. Особенно утром, когда всё ещё пахнет сном, кофе и историческими тайнами. А ты поёшь про меня, как будто я чемпион по бегу от проблем.

Он галантно поклонился, сидя:

– Потому что ты чемпионка по жизни, Олеся.

– Ну, я же серьезно, меня очень смущает дата 1925 год – я же, пусть не идеально, но знакома с историей того времени – революция, репрессии, гонения на аристократию и этот трагический тон записки. Я даже чувствую некоторое сходство наших судеб – моя семья же тоже уехала из Украины в предверии надвигающейся бури, только тогда Союз уже распался, а в 1925 создавался. И потом, ты заметил, все что мы находим – на английском, а не на грузинском языке – и это тоже знак.

– У меня к тебе грандиозное предложение.

– Ну-ну?

– Пока ты делаешься прекрасной – я изучаю интернет-следы графини в англоязычном секторе инета. Потом – завтрак на балконе, потом – велики, ветер в волосах и романтика в шлеме. А вечером… вечер покажет.

– Ага, вечер покажет, что ты не умеешь тормозить на поворотах, – поддразнила она. – Но мне нравится план. Особенно первая часть – где я делаюсь прекрасной, а ты – полезным.

Она допила кофе и встала, расправляя плед как плащ:

– Всё, сэр Томас. День начинается. И кто знает – может, сегодня мы снова что-нибудь найдём. Или кто-нибудь найдёт нас.

Он поднял чашку, как на тост:

– За будущее, в котором мы герои собственной саги. С великами, плёнкой и тобой в роли княгини-сыщика.

Олеся бросила в него подушкой и скрылась в ванной. Томас улыбнулся: день только начинался, но уже был почти идеален.

***

Завтрак на балконе выглядел как сцена из фильма о ленивом счастье: корзинка с тёплым лавашем, мёд в миниатюрных глиняных мисочках, кусочки сулугуни, варенье из лепестков роз и пара сваренных вкрутую яиц, заботливо завернутых в тканевые салфетки. Пар от кофе тонкими нитями поднимался в утренний воздух, пропитанный ароматом акации и чего-то едва уловимого – то ли пыльцой, то ли свежевымытой каменной дорожкой внизу.

Олеся сидела в плетёном кресле, поджав босые ноги. На ней была длинная свободная белая рубашка. Волосы она собрала в небрежный пучок, из которого всё время выскальзывали пряди. Томас был в потертых шортах, с чашкой в одной руке и планшетом в другой.

– Смотри, – сказал он, наклоняясь ближе, – вот здесь, за южным флигелем, раньше была небольшая метеостанция. В архивах есть запись, что в 1925 её восстанавливали с участием некоего Вильяма Харди – британского инженера. Пишут, что помогала ему местная переводчица Нино Чавчавадзе.

– Думаешь, та самая? – Олеся откинулась на спинку кресла, поднимая брови. – Или просто кто-то с той же фамилией?

– Не знаю. Но это упоминание появляется как и кассета с привязкой к 1925 году. И смотри, они пишут: «маленькая комната с видом на юг». Это может быть одна из этих башенок или кабинетов с балконом. Видишь? – Он кивнул в сторону бокового крыла усадьбы.

– Хочешь поиграть в детективов? – с улыбкой спросила она, макая лаваш в мёд. – Хотя, честно говоря, всё это звучит чертовски романтично. В духе начала века: утро, аристократическая усадьба, инженер и княжна.

– А потом – сообщение, затерянное во времени. Всё как положено.

Ветер лениво шевелил занавеску у открытых дверей. В парке садовник поливал клумбы у памятника Александру Чавчавадзе. Вдали лаяла собака, где-то хлопнула калитка.

– Знаешь, что мне нравится больше всего? – спросила она.

– Сыр? – предположил Томас, поднося ей чашку.

– То, как ты выглядишь, когда у тебя новая идея. – Она наклонилась ближе, дотронулась до его щеки. – Ты весь оживаешь, как будто только ты знаешь, где закопан секрет.

– А ты – мой напарник. Или, точнее, героиня, путеводная звезда. С этим выражением лица «давай разгадаем этот мир» и кофейной ложкой как магическим жезлом.

Они рассмеялись, чокнулись бокалами с апельсиновым соком – звонко, как будто подтверждая: этот день, как и их история, начинается с тайн, парка, мёда и любви.

***

Они выехали на узкую дорогу, вымощенную гладким камнем, что вела вдоль старинных кипарисов и черешен, ещё не разбуженных утренним солнцем. Слева за невысокой изгородью раскинулись виноградники княжеского имения – кусты были аккуратно подвязаны, в междурядьях блестела роса. От земли тянуло свежестью и ароматом влажных листьев.

Скрипя цепями и покачиваясь на неровностях, велосипеды мерно катили вниз, ветер приятно обдувал щеки. Ласточки чертили небо, и где-то вдали слышалось стрекотание газонокосилки.

– Стой, смотри, – Томас указал на табличку у основания покосившегося деревянного домика, скрытого за кустами жасмина. На металлической пластине едва читались слова на грузинском. Томас запустил автоперевод на смартфоне:

«Метеостанция Цинандали. Открыта в 1895 году. Восстановлена в 1925 при участии британского инженера В Харди».

Чуть ниже было добавлено от руки: «По архивным данным, переводчиком при работах выступала Н. Чавчавадзе».

–Вот оно –  Харди… – пробормотала Олеся. – Это уже не совпадение. Опять англичанин. Опять Нино. И – 1925 год. Тот самый.

– Это была непростая эпоха, я смотрел сегодня в интернете— ответил Томас. – До массовых репрессий оставалось несколько лет. Грузия тогда ещё сохраняла некоторые научные связи с Европой. Восстановление станции было частью международной программы. А Нино… если она действительно помогала в этом, может, она жила здесь после распада имения или они приехали вместе.

Олеся спешилась, подошла ближе, коснулась шершавого металла. За строением виднелись остатки антенны, проржавевшая мачта, обвитая диким виноградом. Где-то рядом журчала вода – ручей, сбегающий от главного здания усадьбы.

– Представь: туманное утро, Нино в простом платье, свиток чертежей под мышкой, рядом инженер в твидовом пиджаке, они обсуждают высоту установки барометра, и всё это – среди виноградников и запаха миндаля, – задумчиво сказала Олеся.

– И всё это – почти забыто, – кивнул Томас. – А теперь стало частью нашей прогулки.

Солнце пробивалось сквозь ветви, на стенах заиграли блики, и в этой картине было что-то странно трогательное. Обычный домик с облупившейся краской, но вдруг – живой след из прошлого.

– Думаешь, кассета могла быть отсюда? – спросила она.

– Вполне возможно.

Олеся снова посмотрела на табличку.

– Тогда у нас появляется новое направление: музей, архив, и… быть может, разговор с кем-то из сотрудников поместья. Здесь, в Цинандали, работают потомки старых семей. Кто-то мог слышать имя Харди.

– А ещё, – добавил Томас, – они могли знать, кем стала Нино после 1925-го.

Олеся вздохнула, глядя на небо.

– Кажется, эта история упрямо идёт за нами. Или мы за ней.

Они снова сели на велосипеды, и дорога повела их вдоль кованой ограды сада, где под шумом листьев начиналась не только история прошлого, но и их собственное лето.

***

Когда они вернулись в номер после велопрогулки солнце уже поднялось высоко, стекло балкона нагрелось, но воздух внутри отдавал приятной прохладой. Сквозь занавески пробивался мягкий дневной свет, в номере пахло травами и льняными простынями.

Олеся первой сбросила рюкзак и кепку, отряхнула сандалии, одним движением расстегнула платье и, не оборачиваясь, шагнула в ванную. . Томас задержался у двери, наблюдая, как она исчезает за стеклянной дверью душа.

– Ты идёшь? – раздалось оттуда с весёлой строгостью.

– Через минуту, мадам, – усмехнулся он и, стянув с себя рубашку, последовал за ней.

Вода струилась тонкими потоками, отражаясь в зеркалах, как утренний дождь на листьях. Она стояла под душем, запрокинув голову, позволяя воде стекать по шее и ключицам. Томас подошёл, положил ладони ей на плечи – бережно, как будто касался тонкой ткани.

– Ммм… вот теперь можно и искупаться, – прошептала она, поворачиваясь к нему, обвивая руками.

Они целовались – медленно, почти лениво, наслаждаясь каждой секундой, как тёплым воздухом за окном. Потом, всё ещё смеясь и перебрасываясь шутками, вытирались большими полотенцами, выбирали одежду – лёгкую, непринуждённую, с оттенками розового песка и бледной охры. Томас нашёл свои плавки с британским флагом – ироничный подарок от друзей, а Олеся натянула платье-рубашку поверх купальника, собрала волосы в пучок и надела тёмные очки.

Он взял её за руку, и они вышли из номера. Коридор отеля был прохладен, а за стеклянной дверью вела дорожка к лифту, и дальше – к крыше, к бассейну, к горизонту, где виноградники таяли в солнечной дымке.

На крыше отеля всё выглядело так, будто время остановилось: панорамный бассейн переливался синим зеркалом, шезлонги стояли в тени белых парусиновых зонтов, а воздух был насыщен ароматом жасмина и влажных листьев. С Алазанской долины тянуло прохладой.

Олеся сбросила платье и с наслаждением шагнула в воду, оставляя за собой легкую рябь на воде. Томас, задержавшись, смотрел, как её плечи скользят под поверхностью, потом быстро шагнул следом. Их смех, всплески и полушёпот растворялись в полуденной неге – в том самом времени, которое бывает только у влюблённых, только летом и только в Грузии.

После бассейна, расслабленные и освежившиеся, они спустились в ресторан на втором уровне – прохладный, с террасой, где зелень винограда тянулась по перилам. Официант с седыми висками и лёгким акцентом поинтересовался, предпочитают ли гости лёгкий обед или плотный. Олеся выбрала пхали из свёклы с орехами, свежий лобио, зелёную фасоль и минеральную воду из Боржоми. Но Томас, сделав озорную паузу, посмотрел на неё и на официанта:

– И всё же мы в Кахетии. Грех было бы пройти мимо харчо с телятиной… и, быть может, шашлыка?

Официант понимающе кивнул и, не записывая, ушёл.

– Ты решил меня накормить по полной программе? – спросила она, приподняв бровь.

– Тебя – и нас. Сегодня длинный день, мы это заслужили. И потом, какой же это медовый месяц без красного вина?

Официант вернулся с графином саперави – плотного, насыщенного, почти пурпурного. Подал его с достоинством, будто это была не просто подача, а жест доверия. Вскоре стол украсили тарелки с дымящимся харчо, кубиками мягкого хлеба, румяным шашлыком на деревянной доске, украшенным кольцами красного лука и пучками кинзы. Пряный аромат вился над столом, вплетаясь в летний воздух.

– Вот теперь – да, – сказала Олеся, медленно отломив кусочек лаваша. – Грузия говорит с нами на всех языках сразу.

– И каждый – про любовь, – ответил Томас. – Вино, еда, жара, ты…

Она только кивнула и чуть дольше, чем нужно, посмотрела на него через бокал.

– Помнишь тот вечер в Торонто? – вдруг сказала она, опустив взгляд в тарелку.

– Где был дождь и вино из пластиковой бутылки?

– Не преуменьшай. Вино было из Кахетии. А ресторан – один из лучших, пусть и на полуподвальном этаже.

Он рассмеялся, вспоминая. Тот вечер действительно был особенным. Небо сыпало сырой ноябрьской крупой, они оба пришли промокшие, и официант, будто по какому-то внутреннему грузинскому инстинкту, сразу поставил перед ними хачапури по-аджарски и сказал: «Для любви надо тепло и хлеб».

– Ты тогда заказал сациви, – сказала она, – а потом долго рассказывал, как ел его однажды на одном приёме и не понял, что это – курица. Я помню, как ты растерялся.

– А ты – как притворялась, что разбираешься в сортах вина. Хотя потом призналась, что пила только «Киндзмараули» – потому что название красивое.

Они оба рассмеялись. За их спинами неспешно шевелились листья винограда, воздух был плотным, терпким от солнца и винной сытости.

– Тогда ты сказал, – продолжила Олеся, – «Когда-нибудь мы поедем туда. В настоящую Грузию. В ту, где делают это вино. Где всё начинается с тостов и заканчивается поэзией». Помнишь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.