# О чём молчит ночь. Соулмейт Верховного Мага

Митсуне

Когда миры соприкасаются, это не вина одного человека, это судьба.

Стивен Стрэндж – известный нейрохирург, идущий по своему пути, предначертанному свыше. Сначала врач, потом человек, опустившийся на самое дно, чтобы оттолкнуться и взлететь на Плаще Левитации к посту Верховного Чародея Земли.

София Романова – девушка, живущая в нашем мире. От подростка с психологическими отклонениями, до женщины, защищающей семью, даже от самых, казалось, родных.

Их сны переплетаются, их души встречаются каждую ночь, чтобы изменить все.

А жизнь уже…не так и предопределена, потому что эти встречи не проходят бесследно.

## Часть первая, ознакомительная

> Было… Я от этого слова бегу,

> И никак убежать не могу.

> Было… Опустевшую песню свою

> Я тебе на прощанье пою.

> Было… Упрекать я тебя не хочу,

> Не заплачу и не закричу.

> Было… Не заплачу и не закричу.

> Роберт Рождественский «Только тебе»

А вот и ночь. Она вьется мягким покрывалом, ложится на плечи теплым шарфом и уводит за собой, и для меня это, отнюдь, не метафора. Стоило коснуться головой подушки, и под веки хлынула темнота, покрывая рябью реальность.

Кабинет, старый и темный. Книжные стеллажи вдоль стен и большой письменный стол красного дерева, заваленный документами и тяжелыми томами. Света в кабинете не было, одинокая свеча давно прогорела, и лишь сияние полной луны заискивающе заглядывало в распахнутое окно.

– Ты сегодня поздно, – раздался недовольный голос от стола.

– А ты сегодня снова уснул в кабинете, – легкомысленно отозвалась я, пожав плечами. Движение рефлекторное, да и вряд ли он видит в темноте.

– Слишком много дел, – усталость, я слышу ее в его голосе. Он весь пропитан ею от полуседых висков, до самых пят.

Не спеша обошла стол, чтобы рухнуть в призывно распахнутые объятья. Устроившись на коленях у мужчины, положила голову ему на плечо.

– Так почему ты сегодня так поздно? – голос звучал глухо, все от того, что кто-то зарылся лицом в мои волосы, будто я подушка или носовой платок.

– Репетировали танец для выпускного в институте, – фыркнула я. – У этих косноязыких мальчишек еще и ноги заплетаются. Машке её партнёр все ноги оттоптал, а Лену Володя уронил три раза во время поддержки. Хорошо, хоть мне Дима попался, мне всего лишь чуть руку на развороте не вывернули.

Объятья стали ощутимо крепче.

– Это который тебе нравится?

– Ага, – вздохнула я, устраиваясь поудобнее. – Хотя уже не нравится, до сих пор плечо болит, гад.

– Это? – мужские губы с легкостью нашли очаг боли на правом плече.

– Да, – вздрогнула я. – А как твой день прошел?

– Как всегда, снова спас мир…

– … но никто об этом не узнает.

Тишина сгустилась, ветер трепал занавески, а мы сидели, не размыкая объятий. Каждый думал о своем.

– Соня, – позвал спустя какое-то время Стивен, когда я почти задремала.

– Ммм?

– Мои дни проходят очень тяжело, – тихо и спокойно, будто говорил о чем-то неважном, отозвался Стрэндж.

Я резко выпрямилась.

– Стивен…

Что нужно на такое ответить? Что у самой душа не на месте и днем все валится из рук. Что ненавидишь утро и боготворишь вечер? Днем одолевают одиночество и сомнение, от них нет спасения. Назойливые, как летние мошки, лезут в душу, сеют семена неприятных размышлений. Действительно ли ты видишь во сне мужчину, предназначенного судьбой, или это игры воспаленного разума? Может это сумасшествие. Может болезнь. Одно знаю точно – я не хочу выздоравливать. Хочу заболеть еще сильнее, чтобы утром открыть глаза там же, где блуждаю ночью – с ним.

Сколько лет это уже длится эта пытка? Неужели семь лет?

И действительно, мы вместе каждую ночь уже семь лет. А первая встреча все еще стоит перед глазами. Помнишь ли ты её?

Я проследила пальчиками горькие складки в уголках губ, упрямую морщинку меж бровей, желая стереть их навсегда. Сколько ты перенес в своей жизни? Сколько боли и потерь? Если бы могла, забрала бы их себе, лишь бы облегчить тот груз, что давит на твои сильные плечи. Я была с тобой в той аварии, была, когда ты почти сходил с ума от безысходности, но ничем не смогла помочь.

Шершавая ладонь поймала мою руку, чтобы поцеловать и прижать к щеке.

– О чем ты думаешь?

– О первой встрече, – честно ответила я. А есть ли смысл врать? Мы чувствуем здесь друг друга.

Широкая и немного хулиганская в свете луны, улыбка озарила его лицо.

– Это стоит помнить.

– Ты чуть не убил меня! – обличительно ткнула я пальцем свободной руки ему в грудь. Вторую руку тоже схватил и дернул на себя, прижимаясь лбом к моему:

– Никогда. Думаю это была бы моя самая большая ошибка в жизни.

А когда-то он говорил, что самой большой ошибкой в его жизни стала я.

***

Мне было всего пятнадцать , когда начал сниться «какой-то мужик». Сначала это была просто размытая тень, отзвуки чужих мыслей и событий. А потом пришел «ЭТОТ» день. Умаявшаяся за день, я уснула, еще в полете, до соприкосновением с кроватью

– Кто ты?

Чужая спальня и незнакомый мужчина, резко севший на ней.

– Я? Оу, классное тело. Ты больной что ли? – разозлилась я, потирая пострадавшее место. Подушка, прилетевшая в меня, сбила с ног. Пока я рассиживалась на не совсем мягком коврике, незнакомец уже успел натянуть хлопковые свободные штаны и нависнуть надо мной грозовой тучей с голым торсом. Сказать честно, я тогда была оторвой без тормозов и естественно спокойного знакомства с судьбой не получилось.

## Часть вторая, опознавательная

> Мне сон приснился мрачный,

> Мне снилась дичь и чушь,

> Мне снилось, будто врач я

> И бог еще к тому ж…

> Вадим Шефнер «Странный сон»

– Какого черта! Как я из своей мягкой кроватки оказалась здесь? – удивилась я, взъерошив коротко остриженный затылок.

– Мне тоже хотелось бы знать, как вы среди ночи оказались в моей спальне? – высокомерно выдал мужчина, будто не в одних штанах в спальне, а посреди бальной залы в костюме троечка.

Ответом на пафос стало моё пренебрежительное фырканье и молчаливое исследование объекта. Задумчиво перебирая многочисленные колечки на правом ухе, я вдумчиво прошлась взглядом от пяток до макушки. В конце концов, восхищенно цокнула языком. Хорош! Ноги сильные, мускулистые; торс в меру накачан, интригуя всеми восемью не сильно заметными кубиками; плечи широкие, покатые, а руки…ммм. Руки сильные, перевитые жгутами вен, пальцы тонкие длинные, музыкальные.

– Что ты себе позволяешь? – красивые руки сложились на груди, и мне пришлось уделить внимание лицу.

– Морда высокомерная портит все впечатление, – огорченно подметила я, позвякивая сережками.

– Что-о-о? – мужчина ломанулся в мою сторону с явным желанием удавить. К сожалению, или к счастью, он не первый в моей жизни желающий. Рефлексы заставили пригнуться и отскочить в сторону, оставив между нами хрупкую преграду из журнального столика.

– Пфе, слабовато. Хотя в вашем возрасте, очень даже хорошая координация. Вот нервный какой…

Следующим прыжком я оказалась на середине кровати.

***

– А ну слезь с моей кровати! – рыкнул Стрэндж так, что сам почти проникся.

Странное и нелепое создание носилось по комнате, как белка, ловко уходя от захватов. Его злила и раздражала вся ситуация, а в особенности гнусные комментарии, сопровождающие каждый его промах. Когда девица запрыгнула на кровать прямо в обуви, терпение его покинуло. Мужчина резко дернул одеяло на себя и, не успевшая среагировать малявка потеряла равновесие, шлепнувшись почти с краю.

– А вот теперь мы поговорим о реакции, – зло прошипел Стивен, некультурно схватив девчонку за шкирку, как нашкодившего котенка.

– Ой, дяденька, не губите сиротинушку. Не бейте сильно, пожалуйста, пожалейте убогую, – заголосила эта ненормальная. Стивен ошалел от такого поворота и рука его непроизвольно разжалась. Ночная гостья мигом перекувырнулась через спину и оказалась по другую сторону спального места, одернула помятую одежду и презрительно скривила губы:

– Дилетант.

Шокированный мужчина, сел на кровать и задумчиво оглядел это ЧУДОВИЩЕ. Волосы, подстриженные на затылке почти под ёжик, а спереди свисающие длинными прядями до плеч, отливали голубым. Ярко зеленые глаза насмешливо сверкали из-под иронично изогнутых бровей; лицо сердечком; в ушах пугающее число проколов, закрытых разнообразными колечками и цепочками. Тоненькая, еще по подростковому не складная, фигура задрапирована широкой футболкой не по размеру. Светлые джинсы были провокационно заправлены в тяжелые мужские берцы. Господи, какое несуразное создание, мало похожее на девушку, заползло к нему в дом. Надо было закрывать форточку перед сном! Незнакомище поняло молчание как-то по своему:

– Ну, что скажешь по результатам осмотра?

– Ужас, – припечатал мужчина. – Причем прилетевший на крыльях ночи. Как ты все-таки забралась ко мне в дом, и зачем?

– Никуда я не забиралась, – обиделась девчонка. – Ты вообще по ходу мне снишься, только тогда я нихрена не поняла. Если это мой сон, то почему я тебе не нравлюсь. Вроде подсознание должно потакать владельцу…

Недоразумение склонило лохматую голову на бок:

– Ну и где яростное желание исполнять мои эротические фантазии?

Стивен подавился вздохом и нервно закашлялся. Фантазии? Эротические? С ней? Да он еще в своем уме. Если девочка права и им это только снится, то…. то Стивен тоже «нихрена» не понимает. Похоже, уставший от постоянной сильнейшей нагрузки мозг решил отомстить хозяину столь изощренным способом. Или это его второе я, жестко подавляемое все годы? Неужели он в душе девица-неформалка пубертатного возраста? Да это бред!

– Че молчишь? Давай, ложись и раздевайся, – девушка запнулась. – Вернее дораздивовывайся…хм… или дораздевайся.

– Ты больная? – разозлился Стрэндж, доведенный в одно мгновение до бешенства беспардонностью и хамством.

– Ой, а шо таке? Мы уже старые и ниче не могем? Да, старенькая у меня какая-то фантазия, больная даже, – девочка подняла взгляд к потолку. – Эй, там, за пультом, можно помоложе экземпляр? Или хоть этому скиньте годков…двадцать.

***

Кажется, с последним заявлением я переборщила, поскольку спустя минуту этот «старичок» спеленал меня одеялом и запихнул весьма не бережно в узкое кресло. В коконе даже дышать было тяжело, но я мужественно тяжело вздохнула и вперила недобрый взгляд в красавчика.

Ну, а что он хотел? У меня от страха вообще всю черепицу с крыши сносит, да и вообще, неправильный какой-то сон. То, что это сон, я поняла и даже проверила.

Стоило ущипнуть себя посильнее, и комната подергивалась дымкой, будто нестабильный пустынный мираж. Поэтому смысл пугаться своего сна, к тому же такого милого и симпатичного в своем бешенстве. Этот темноволосый душка так злится, что хочется оттрепать его за щечки. Вот и сейчас, нервно меряет шагами комнату, иногда подергивая глазом. Вот интересно, оказывается, мне нравятся парни постарше… Хорошо хоть из этого песок не сыпется, а то я б реально с ума сошла от своих темненьких желаний.

Интересно, почему же все идет не по сценарию? Или наоборот?

– Меня Соня зовут, а тебя, красавчик?

– Заткнись.

– Необычное имя, – деланно удивилась я, сдувая непослушную прядь с лица. – Даже не буду фамилию спрашивать.

Послышался скрип зубов.

– Для тебя я Доктор Стивен Стрэндж. И на вы. Разве детей не учат уважать старших?

– Док, значится.

Надо мной нависло что-то злое и рычащее. Пациент готов, выносите его.

– Не нервничайте, Доктор Стрэндж, – уже спокойным голосом и вполне миролюбиво успокоила его я.

От резкой смены манеры поведения, Стрэндж непонимающе моргнул и подозрительно принялся вглядываться в мое лицо.

– На мне нарисованы неприличные картинки? Доктор, будете так пялиться, я вновь начну разговаривать неприятными для вас тоном и словами, – предостережение, а в ответ иронично выгнутая смоляная бровь. Ну, красавец, мужчина. Заверните, беру!

– Если ты можешь нормально разговаривать, то к чему был весь этот цирк?

– Взбешенный человек охотнее показывает истинное лицо, да и от стресса меня иногда заносит. Люди, знающие меня давно, считают, что я болею шизофренией, а именно раздвоением личности.

– Психов мне только не хватало, – мужчина устало прикрыл лицо руками.

– Еще одно слово, Док, и это одеяло вам не поможет.

Внезапно комната закружилась. Я зажмурилась, а глаза открыла уже в своей комнате, под противное гудение будильника.

Резко сев на кровати, я очумело помотала головой:

– Что это было?

– Соня, вставай, опоздаешь в школу. Папа ждать не будет, уедет без тебя, – раздалось за дверью.

– Иду, мам.

***

Резко выкинутый из странного сна, Стивен Стрэндж проснулся в своей Нью-Йоркской квартире. Он недоуменно оглядел комнату, без следов разрушений.

– Что это было?

На тумбочке зазвонил телефон. Мужчина вздрогнул, но быстро взял себя в руки:

– Да? Конечно, готовьте операционною, скоро буду.

Ох, и приснится же такое.

## Часть третья, отсыпательная

> Дурацкий сон, как кистенём,

> Избил нещадно.

> Невнятно выглядел я в нём

> И неприглядно.

> Владимир Высоцкий «Дурацкий сон…»

Школьная жизнь не стоит на месте, она бурлит, кипит и затягивает. И как тут удивляться, что к обеду мысли о странном сне растворились. По окончанию уроков, я бодренькой козочкой поскакала на тренировку по ушу, а после нее раненой улиткой доползла до дома.

Думаю, тут понятно, что никакие сны мне в тот день не снились, как и в последующий, и после него. Сон пришел лишь на четвертый день после предыдущего и застал врасплох своей похожестью.

Та же комната, та же спальня и тот же мужчина. Я оглядела себя и с удивлением заметила отличие от прошлого раза. Сегодня джинсы не явились, оставив меня в том, в чем улеглась спать. Короткие розовые шорты со скелетиками и черная футболка с черепушкой в стразах, прям залог соблазнения. Фыркнув своим мыслям в ответ, я приблизилась к кровати.

Доктор спал на животе, раскинув руки в стороны. Одеяло немного сбилось в ноги, открывая обзор на сильную красивую спину, мерно поднимающуюся в такт дыханию. Такое умиротворение было написано на лице мужчины, что моя пакостливая подростковая натура не в силах была сдержаться. Как следует разбежавшись от окна, я что есть мочи сиганула на кровать рядом со спящим телом и не смогла отказать себе в удовольствии попрыгать, противно голося:

– Пора, красавица, проснись! Открой сомкнутый водкой взоры! На встречечку ночному жору, наш алкоголик, ты явись.

– Какого… – нелицеприятно выразился заспанный Док, отрывая голову от матраца, с явным намерением оторвать еще кому-то что-то.

– Вставай, страна огромная! – напевала я, перемещаясь скачками так, чтобы не сразу попасть в его поле зрения. Вверх, вниз… вверх. АУЧ! Кровать классно пружинила, я даже увлеклась этим занятием и пропустила момент, когда разбуженный красавчик швырнул в меня подушкой, сбивая с ног.

– Эй, ты ж меня покалечишь! Озверел что ли?

– Опять ты, – прорычал… как бишь его по паспорту… Стивен Стрэндж!

– Привет, солнышко, скучал по мне? – кокетливо промурлыкала я, забираясь обратно на кровать. – Что ты хмурый такой? Болит чего?

Стрэндж молча встал и направился в мою сторону. Я опасливо попятилась, но спустя пару минут ситуация, схожая с прежней, повторилась. В кресле, упакованная в одеяло, с заткнутым какой-то шмоткой, ртом; я злобно зыркала глазами, пытаясь испепелить взглядом своего ночного Фантомаса. Стивен же с удобством устроился напротив, зажимая пальцами переносицу, в попытке остановить кровь, и отвечал мне не менее дружелюбным взглядом.

А ночь-то шла, тикали настенные часы, играл занавесками бродяга ветер. Мой оппонент победил кровотечение и, кажется, задремал, откинув голову на спинку кресла. Такой душка, ща помру от умиления. Я мусолила кляп, пытаясь его выплюнуть, но рот мне заткнули грамотно. Набрав побольше воздуха в грудь, принялась вдохновенно мычать песенку, самую мерзкую из внутричерепного плэйлиста. На ум пришел трэк Бузовой «Мало половин». Вот думалось мне, что эту гадость ничем не испортить, но в моём безмолвном исполнении звучало это вообще жутко. Наверное, так случилось еще и потому, что периодически я прерывалась на такое же мычащее хихиканье. Нужного эффекта пришлось добиваться достаточно долго, аж в боку закололо. Эк мужика днем плющило, что его даже во сне не добудишься.

– Будешь мычать, я тебя в окно выкину.

Я попробовала повторить эту фразу с заткнутым ртом, но в конце все же засмеялась. Надеюсь, смех мой не звучал, как похрюкивание, а то больно рожа у Стивена брезгливая была.

– Ты вообще когда-нибудь молчишь? – устало уточнил доктор, потерев виски.

Я радостно замотала головой. Вот еще, молчать удел убогих. Гордо вздернутый нос должен был показать плебею уровень его убогости.

– Господи, три ночи не спал, и на тебе, опять галлюцинации на фоне невроза, – устало пробормотал Стивен, вставая с кресла, явным намерением отвалить на боковую.

Взволнованно замычала, дергаясь всем телом, отчего кресло задребезжало, постукивая ножками по полу.

– Нет уж, сиди тут, чудовище.

Для надежности, он оттащил нас вместе с креслом в дальний угол и спокойно завалился спать. Ну, погоди, я тебе устрою, гад!

***

Стрэндж так устал за эти дни, что не было ни сил, ни желания разбирать с тем, что эта вульгарная девица вновь делала в его сне. Будучи материалистом, Стивен не верил в мистику и тому подобный бред. Во сне люди не видели незнакомых лиц, это была произвольно выбранная проекция образа, который он мог встреть где и когда угодно. Ему казалось вполне естественным, что подсознание выбрало столь яркий образ, но вот характер и поведение, коим наделено это тело, нервировало. Хотя, так тебе и надо Стивен Стрэндж, меньше будешь шляться по званым вечерам и пропадать до утра в больнице. Он уже четыре дня спал урывками и то в приемных, в промежутках между операциями. А все совместные с Палмер разработки нового способа Ламинэктомии. Нет времени на сон, зато есть на ночные загулы и непрерывную работу.

В углу, куда Стивен отнес кресло с «чудищем» что-то грохнуло, потом скрипнуло, но вскоре смолкло. Блаженно вздохнув, мужчина уткнулся лицом в подушку и вскоре провалился в глухой сон без мычащих неформалок.

***

Маленькие перышки гладили его по спине, а проворные пальчики зарылись в волосы на затылке, перебирая их. Сладкая нега волной непокорного прибоя отхлынула, вытаскивая из сна. Стивен поморщился, но монотонные движения вновь убаюкивали, пока тихий шепот не коснулся ушной раковины.

– Ты думал, ягодка моя, я тебе это так оставлю? Ты у меня сон возненавидишь, – сладкий до приторности вначале голос, к концу монолога скатился до змеиного шипения.

Стрэндж тяжело вздохнул, когда его с силой дернули за волосы, а «перышки» обзавелись крючьями и впились в плечо. Да что за жизнь такая!

***

Ущипнуть себя за ногу я не смогла. Щипок, говорят, лучший способ проснуться, но в силу сложившихся обстоятельств, ищем другие пути. Как бы еще разбудиться? Задумчиво глянула в полумраке на стену рядом, но она оказалась слишком далеко, чтобы постучаться головой. Блин! Куда не глянь, везде засада. Немного успокоившись, я задумчиво покусала, порядком обслюнявленный кляп. Мама всегда говорила, что безвыходных ситуаций не бывает, бывает узкий диапазон мысли.

Посмотрим на проблему под другим углом. Я покрутила головой, все предметы мебели и обстановке были далеко, а вот пол…

Спустя пару минут я уже весело раскачивалась на кресле с испугом и восторгом ожидая, когда же оно не выдержит. Терпения у мебели было еще меньше, чем у ее хозяина, поэтому вскоре лоб мой устремился навстречу приключениям.

Открыла глаза я уже в своей комнате, чтобы довольно потереть, от чего-то саднящий лоб и вновь вознамерившись уснуть.

Правда, тот не спешил забирать в свои объятья. В голове заворочались мысли и с радостью накинулись на бодрствующий мозг. А вдруг я больше не попаду к тому дядьке? Интересная мстя получилась бы, вместо сладкой жизни устроила ему сладкий сон?

В шестнадцать так редко разум пробивается в главенствующие позиции. Да и какие проблемы у подростков?

Опасения меня мелкой не оправдались: все та же комната, все та же кровать, все тот же мужчина.

«Гасите свет»

## Часть четвертая, осозновательная

> Сам себе герой

> Сам себе чужой

> Вечно сам не свой

> Кто же я такой?

> Веду я с тенью бой,

> Иду я на убой

> Какой-то никакой

> Мой мир для всех пустой..

> Неизвестен автор

– Значит, вы утверждаете, что вам снится мужчина?

Я сложила руки на груди, игнорируя вопросы.

– Солнышко, отвечай пожалуйста на вопросы Михаила Александровича, – тронула меня мама за предплечье, стараясь привлечь внимание.

– Мне не нужен мозгоправ, – недовольно зыркнула я в сторону врача.

– Я не мозгоправ, юная леди. Я врач по направлению психотерапии, давайте не путать. Могу даже диплом показать, – с милой улыбкой поправил меня мужчина. На вид ему было лет пятьдесят, хотя судить точнее не берусь. Слегка полноват, лицо круглое и доброжелательное с крупными чертами, экипирован в брюки, рубашку и жилет. Каштановые волосы были наполовину седы, отчего казалось, что он мелированный. Прямоугольные очки на чисто выбритой мордахе. До тошнотиков правильный и благодушный.

– Дерзайте, – хмыкнула я.

– Соня, – повысила мама голос.

– Что Соня? Я почти семнадцать лет Соня и что? – взвилась я, всем телом повернувшись к матери. – Зачем ты меня сюда привела? Я учусь хорошо, занимаюсь спортом, взрослым не грублю, и даже в школу одеваюсь как положено. А уж как я выгляжу в свободное время, вас никогда не волновало, вы же доверяли мне! Так к чему этот цирк?

– Родная, мы с папой очень любим тебя и волнуемся. Ты кричишь по ночам, странно себя ведешь днем и периодически отказываешься от сна вообще.

– У меня переходный возраст, – огрызнулась я.

Я была уязвлена в самое сердце. Всегда гордилась своими родителями, поскольку они никогда не осуждали меня за мое своеобразное психологическое состояние и не имели ничего против экспериментов с внешностью. Я же очень ценила это и в свою очередь старалась доставить им радость, учась на отлично и стараясь, чтобы они мной гордились. И все это пошло к чертям благодаря Его Докторскому Величеству. С моим личным кошмаром я старалась справляться сама, но это было не очень просто, поэтому мы собачились практически постоянно. Моё нервное состояние не укрылось от семьи, мама спросила, что происходит. А я взяла и ответила, надеясь как всегда на понимание, но в итоге оказалась тут.

– Ты кричишь по ночам, что я должна думать? – не выдержала мама. – Потом заявляешь, что видишь во снах мужчину, с которым общаешься!

– У меня разногласие с моим вторым я. Ты это всегда знала!

– Это не нормально! Значит, мы с папой делаем что-то не так, раз твоё состояние ухудшается!

– Я не нормальная? – рыкнула я, вскакивая с кресла.

– Не переворачивай мои слова, ты прекрасно понимаешь о чем я! – женщина зеркально повторила мои действия. Теперь мы стояли напротив друг друга, как две разъяренные кошки. – Как мы с отцом должны были реагировать?

– Как всегда, поговорить и поддержать, а не тащить к психиатру. Я сама что ли не понимаю, что странная и, возможно, больная? Я не кидаюсь на людей, не продаю вещи из дома и вполне осознаю все свои действия и их последствия, так на кой-ляд делать из меня умалишенную в глазах общественности? Что ужасного, что я общаюсь со своим Альтер-эго во сне, может мне так легче решать проблемы накопившиеся за день! – если в начале я кричала, то в конце обвинительной тирады почти ревела от обиды. Мама тут же напряглась, наверное, потому что я не плакала лет с трех.

– Все, успокойся, – она притянула меня за плечи, отчего я разрыдалась еще сильнее.– Я испугалась, прости меня.

– Я не псих, – подвывала я, уткнувшись матери в плече. – Я не урод.

– Тшшш, ты не псих, солнышко, ты самая лучшая дочь на свете. Идем домой.

Меня приобняли за плечи и потащили к выходу.

– Постойте, – крикнул нам вдогонку, очухавшийся врач. – Вы не можете уйти, ваша дочь больна и ей нужна помощь!

Мама остановилась так резко, будто наткнулась на стенку, я же испуганно заглянула в ее окаменевшее лицо. Расправив плечи и выпрямив спину, она медленно обернулась к возмущенному психотерапевту.

– Если вы, не закроете свой грязный рот, я засуну ваш диплом туда, откуда его не смогут вытащить лучшие хирурги, и ни один МРТ не поможет! Вы меня поняли, – от последней фразы, сказанной таким проникновенным голосом, даже у меня волосы дыбом встали, что уж говорить про этого, не слишком смелого человека.

– Всего хорошего, – улыбнулась мама самой милой улыбкой.

Шагая по коридору, ведомая самой замечательной женщиной на свете, я размышляла, смогу ли хоть когда-нибудь стать такой же. Высокая, стройная, темноволосая, гордая и бесконечно любящая. Надо уметь как она, наплевать на мнение всего мира и воспитывать не совсем здоровую меня так, будто ничем я и не больна. Многие одноклассники и одноклассницы завидовали, поскольку оба моих родителей не стеснялись спорить не только с учителями, но и с директором, отстаивая мое мнение, которое часто расходилось с общепринятым. Повезло же, вот интересно, а Стрэндж вел бы себя так с мамой, как позволяет себе обращаться со мной.

– Идем, солнце, подождем папу, и ты нам подробно расскажешь о своих снах. А мы попробуем в меру адекватно отреагировать.

– Вы лучшие, – хлюпнула я носом последний раз.

– Надеюсь. И я тебе разрешаю спать днем после уроков, а домашнее задание будешь делать ночью, если не хочешь встречаться со своими демонами из кошмаров.

– Ма-а-а-м.

– Прекрати реветь, в жизни не видела, чтобы ты плакала. – мама запихнула меня на переднее сиденье нашего автомобиля и устало потерла переносицу. – Это надо было мирозданию так довести мою дочь. Знала бы кто и как, голову бы оторвала.

***

– Нет, Кристин, мне не требуется помощь психиатра, – раздраженно пробормотал Стрэндж, наливая себе кофе из автомата.

Сегодня был тяжелый, но не менее интересны день, еще бы ночи были спокойными. С Кристиной он пересекся возле кофейного аппарата на маленькой кухоньке в больнице, и почему-то решил рассказать ей о своей еженощной проблеме.

Наверное, он просто устал копить это в себе. Вначале происходящее было даже забавным, но спустя почти десять месяцев ему хотелось лезть на стенку. Особенно тяжело было на душе сегодня, потому как этим утром он проснулся в холодном поту. Они в очередной раз выясняли отношения и Стивен в порыве злости обозвал девушку на голову больной (это мягко говоря), на что та среагировала уж очень страшно. Сверкнув глазами, синеволосое недоразумение выпрыгнула в окно. И Стрэнджа вышвырнуло из этой нереальности.

Он умом понимал, что все это игры подсознания, но не мог отделаться от мысли, что девочка из сна погибла из-за него. Однако спать сегодня, Стивен малодушно не собирался, боясь выглянуть в окно в той комнате и увидеть труп.

– Ты уверен? Ты в последнее время столько работаешь, нужна же какая-та разгрузка. Иди домой, думаю тебя без проблем отпустят. Поспишь, отдохнешь, – встревоженно предложила Палмер, попытавшись взять Стрэнджа за руку.

Мужчина раздраженно дернул плечом, избегая прикосновения. Он понимал, что Кристин не виновата и говорит логичные вещи, но одна мысль о том, чтобы уснуть сегодня приносила прямо-таки волну раздражения.

– Спасибо за ценный совет, но я уже договорился о ночной смене в вашем отделении и не считаю разумным что-то менять, – Стрэндж облокотился о стену и устало прикрыв глаза, сделал глоток горячего напитка, в надежде, что тот прогонит это мерзкую усталость. Война собственного разума с самим собой просто выматывала, а подлые мыслишки о том, что возможно это не просто сон, раздражали не меньше заботы Кристин. Глупости это все…но десять месяцев…

– В нашем отделении? Все настолько плохо?

– Доктора Палмер просят в первую реанимацию, – вовремя разнесся громкий голос по холлу.

– Хоть в тишине побуду.

– Доктора Стрэнджа просят в третью операционную.

– Пр-р-р-росят они.

***

Этой ночью я засыпала готовой ко всему. Папа сказал, что нужно встречать свои страхи и проблемы лицом к лицу и с гордо поднятой головой. Поэтому привычное уже чувство падения подхватило почти сразу, чтобы отнести меня к этой самой проблеме.

Удивлению, правда, не было предела. Сегодня вместо памятной спальни я оказалась в небольшом помещении с несколькими столами.

Я почему-то сразу поняла, что это больница. Есть у медучреждений какие-то своеобразные атмосфера и запах. Здесь все это наличествовало, а так же большой книжный шкаф со стопками карточек, анатомические плакаты на стенах и сканы рентгена и МРТ на подсвеченном стенде. В дальнем углу притулился небольшой кожаный диван и несколько кресел, взявших в окружение журнальный столик. Миленько так, но вот вопрос… что я здесь делаю?

Тяжелый вздох от одного из кресел дал понять, где искать причину моих путешествий. Хотела подойти тихо, но голова внезапно слегка закружилась. Мир стал цветнее, запахов больше, а уж смелости набралось вагон и маленькая тележка. Ну вот, похоже, перенервничала и моя не самая добрая половина сейчас будет громко выяснять отношения. Плечи мои расправились, походка слегка изменилась, став более развязной, а на лицо наползла ехидная улыбочка. Широким шагом я добралась до дивана и шлепнулась на него, закинув ноги на столик и громко прочистив горло.

Стрэндж, дремавший в кресле напротив выглядел паршиво. Лицо осунулось, под глазами не мешки, а цистерны.

– А вот и наша спящая красавица, – - делано умилилась я. – Вы только посмотрите на этого милашку, упахался, наверное, весь день клизмы ставить.

– Какого… – пробормотал разбуженный мужчина.

– Страшного, – подбодрила его я.

На столике нашлась вазочка с печенюшками, которую я тут же экспроприировала, весело захрустев содержимым.

– Ты, – подскочил Стрэндж и так резко метнулся ко мне, что я чуть печенькой не подавилась.


## Часть пятая, офигевательная

> Мне сумасшествие мое изрядно льстит,

> Его я приручила лихо без обмана.

> Мне всякий хочет отомстить,

> Если я псих и от меня на сердце рана…

> Митсуне «Мне сумасшествие мое…»

– Напился на мою больную голову, идиот несчастный, – раздраженно шипела я, таща за ноги тяжеленное тело. – Я, между прочим, девушка, мне нельзя таскать тяжести.

Стивен был в отключке, блаженно улыбался и даже во сне не мог связать и двух слов. Появившись здесь, нашла его в коридоре, почти у входа в спальню. Он таращился в стену напротив и пытался сфокусировать взгляд.

– Нянчишься тут с тобой, переживаешь, а он в какаху напивается! – психанув отпустила мужские ноги и принялась дышать глубоко и размеренно, подавляя приступ, желающий меня вновь раздвоить. « Я цельная личность, одна душа и один характер. Я здорова», – мантры, написанные для меня Стрэнджем, подействовали, голова перестала кружиться, мир вновь обрел ясность.

– Фух, пронесло, – я тряхнула отросшими волосами и приземлилась рядом с «телом». – Ну и чего мне с тобой делать? Между прочим, скоро экзамены, а ты сегодня обещал по кровеносной системе прогнать меня.

Стрэндж дышал расслаблено, иногда что-то бормоча, но не просыпаясь. Внезапно на щеке его возник след от бледно-коричневой помады и женский голос эхом пронесся по комнате: « Стивен, вот и я. Ты пойдешь в душ или потом?»

Я подскочила и отшатнулась, стало почему-то очень горько.

– Кристин, – пробормотал Доктор и меня выкинуло из сна.

Сев на кровати, я обхватила себя руками и зарыдала. Слезы катились градом и никак не хотели останавливаться. Я злилась: на себя, на Стивена, что сейчас очень хорошо проводит время. Зачем он так? Он же…

– Соня, – через пару минут зажегся свет и в комнату забежала мама, на ходу запахивая халат. – Солнышко, тебе плохо? – Она села на кровать рядом со мной и слегка потрясла за плечи.

– Мама, он там… а я… они там…он… – из горла не вырвалось ни одной связной фразы, все они утонули в море слез прямо на выходе.

Анна Константиновна замерла на минуту, а потом подошла к двери, открыла ее и как закричит: «Боря, все нормально, спи дальше, это женские проблемы!» И дверь была захлопнута. Вопль был такой силы, что водные барьеры организма тут же встали на место, я даже икнула от изумления:

– И с кем он там? – спросила она в лоб, поймав мой ошалелый взгляд.

– К-к-какая-то Кристин.

Мама покусала губу, лицо ее помрачнело, а мне стало страшно.

– Как давно ты залезала в интернет просто так или смотрела телевизор, – отмерев, уточнила она.

Я глубоко вздохнула, совершенно ничего не понимая. Завернулась в одеяла и спустила ноги с кровати. Когда дыхание более-менее восстановилось, с сомнением посмотрела на родительницу:

– Не помню, по-моему, очень давно. Так учеба навалилась, что в интернете я только литературу ищу нужную, телевизором не интересуюсь, а в свободное время предпочитаю читать, ты же сама говорила, так и глаза целее и меньше мусора в голове будет.

Вместо ожидаемого кивка, или хотя бы одобрения, женщина раздраженно махнула рукой и, стащив со стола мой ноут, села рядом. Так же молча пальцы запорхали над клавиатурой и экран развернули ко мне.

От увиденного я чуть не завизжала, но огромным усилием воли подавила этот порыв. А вот мир все-таки покачнулся и замерцал, разделив, впервые за долгие месяцы, меня на двое.

***

Анна даже не дернулась, лишь с тоской оглядела своего лучшего в мире ребенка, чьи глаза сначала расфокусировались, а потом вернулись в прежнее состояние, смотря на мир расширенными зрачками. Она подозревала, что будет именно такая реакция и намеренно тянула с разговором, питаясь иллюзиями того, что больше не увидит это выражение на лице дочери.

Женщина была умна и решительна, она смогла всему миру доказать, что ее ребенок не хуже, а в некоторых вещах и лучше, чем здоровые от рождения, или считающие себя таковыми. Они с мужем вытянули каторжный труд, чтобы приручить и воспитать обе стороны личности Сони, но иногда этого казалось катастрофически мало, особенно в такие моменты, как сейчас.

Её девочка вскочила с кровати, и разрушающим ураганом пронеслась по комнате:

– Тварь! Паскуда! Мразь! Скотина! – Соня добралась до своего рабочего стола и принялась швыряться всем до чего дотянулась, сопровождая каждую летящую вещь нелицеприятными эпитетами. – Чтоб тебя узлом завязало!

Разбилась милая копилка, брызнули в разные стороны монеты и осколки.

– Что б тебя вечное полшестого схватило и не отпускало!

– Бамс! – пластиковый настольный пенал встретился со стеной и не вынес этого.

Анна молчала, провожая взглядом объекты разрушения. Ничего, копилка была старая, пора менять, пенал тоже не первой свежести. Подставка под тетради давно раздражала, но рука не поднималась выбросить. Вообще, как бы цинично не звучало, но от этого мужчины была польза. Раньше дочь крушила все без разбора, сейчас же даже будучи в бешенстве, ломала только наименее ценный мелочи. Да и совет с боксерской грушей как нельзя кстати. Вот и сейчас, закончив со столом, Соня подлетела к маленькой подвесной груше и со всей силы принялась ее мочалить, жаль, что только без перчаток опять руки собьет. Но прогресс явно на лицо. Хотелось бы сказать спасибо за это загадочному доктору, но перебьется.

За прошедшие годы она перечитала тонны литературы и, что греха таить, даже сходила к нескольким гадалкам. На удивление, версия последней из них оказалась на редкость правдоподобна.

***

Старушка, в доме которой не наблюдалось и следа эзотерической атрибутики, долго рассматривала фотографию ладони Сонечки, и грустно качала седой головой. Наконец, оторвавшись от изображения, обратила внимание на взволнованную собеседницу:

– Не тут он, ох, и не тут.

Анна ничем не выказала своего удивления, даже бровью не повела, хотя было чему удивляться. Этой пожилой женщине она еще ни слова о проблеме не сказала, лишь поздоровалась и выдала требуемое.

– Ты, милая, знаешь исконное значение слова дурак?

– Где-то слышала, но сути не припомню, – призналась женщина, растеряв невозмутимость. Вопрос был более чем необычный.

Бабушка молча поднялась, направилась к плите. Спустя пару минут она поставила перед женщиной кружку:

– Пей!

– Я не…

– Пей говорю, это успокаивающий сбор.

Пожав плечами, она послушно выпила отвар с ощутимым привкусом валерианы и ромашки. Бабуля удовлетворенно кивнула, сполоснула посудину и вернулась за стол. Старенькая табуретка недовольно скрипнула:

– Дочка твоя имеет прямое отношение к этому старинному, еще славянском значению.

Женщина замерла, ловя каждое слово. Неужели ей здесь скажут что-то адекватное?

– Слово дурак, означает просветленный, одаренный, человек меж двух миров. Даже в христианстве, когда Русь нашу крестили и потеряли связь с предками, людей называемых дураками, подсознательно уважали. Девочка твоя ничем не болеет, лечить ее не смейте. От рождения она одарена способностью видеть мир почти со всех возможных сторон и получать информацию во много большем объеме, чем мы.

– Я не понимаю, причем здесь это? Я хотела спросить про ее сны, – не удержавшись, перебила женщина.

– А при том. Человеку каждому своя половинка в мире предназначена с рождения. Но бывает и так, что целостности не добиться, потому как в другом мире твой человек родился. Не знать об этом – есть благо, потому как надежда остается найти и любовь обрести. Твоя дочь, как одаренная, нашла свою половинку, даже в другом мире нашла. И тянет ее теперь туда, и покоя не знать. Потому как не судьба воссоединиться. Она о том сама поймет со временем и или примет и откажется сама от такого тяжкого бремени, или истает от любви. Всю себя иссушит. До этого, сами не смейте пробовать связь рвать. Лопнет струна и дочь потеряешь, это ее жизнь и ее выбор.

Бабушка, говоря, смотрела на поверхность стола, не пытаясь поднимать взгляд на собеседницу. Тяжело это – говорить матери, что в любой момент она дитя свое потерять может. Не по плечам её старым ноша, ох, не по плечам. Но как было отказать в приеме, когда такая безнадега из глаз материнских смотрит.

– Не плачь, милая. Не рви душу свою, сильная ты и дочь в тебя. Все правильно вы с мужем делаете. Поддерживайте, любите, что есть мочи. И Сонечка ваша справится. Хорошее вы имя ей подобрали, правильное. – подняла взгляд бабушка, да расцвела. – Берегите девочку, она у вас волшебная, а сыночка Славой назовите.

– К-как-к-кого с-с-сыночка? – заикаясь уточнила посеревшая от горя женщина.

– Что с облачков к вам спустился и в животике поселился, – засмеялась видящая, с удовольствием замечая вернувшиеся на лицо Анны краски.

– Если жизнь вам такой подарок сделала, значит зря я тебя пугаю, разрешится все наилучшим образом. Боги, они те еще шутники. Ступай, милая, но пообещай, что отпустишь девочку, если она захочет.

– Я…я… спасибо вам. Да, пойду, сколько с меня? – засуетилась неожиданно-беременная.

Грохнул кулак об стол:

– Не сметь обижать бабушку! Иди к семье, порадуй мужа.

– Я вам так признательна!

– Иди, а то спина заболела, доконаете вы меня, признательные…

***

Устав, я рухнула на пол, прямо под боксерской грушей. С ума можно повторно сойти, с экрана на нее смотрело родное уже лицо, этого гнусного предателя. Фильм Марвел «Доктор Стрэндж», подумать только. Её кошмар еще и по телевизору покажут. Смех вырвался просто фонтаном. Как, как такое может быть. В голове не укладывается, и лицо то же и голос, и имя. Не бывает такого!!! Это невозможно!!!

– Соня, – позвала мама, молчавшая все то время, пока я была не в себе.

– Мам, мне так больно и плохо, я ничего не понимаю. Он же настоящий там или нет? Как я могу видеть его, а тут фильм и лицо. Я похоже совсем кукушкой поехала.

Родительница села на колени рядом со мной и крепко обняла. Уткнувшись носом в, по родному пахнущий халат, почувствовала облегчение. Не сошла, вот мама тут, рядом и обнимает меня так знакомо, и запах родом из детства, только как будто сильнее стал, обострился. Бывает же такое, как тогда, когда ты еще ничего не понимаешь, а весь твой мир – это мама, с ее добрыми глазами, теплым голосом и неповторимо мягкими руками.

– Я была у одной бабушки, – тихо заговорила она, гладя меня по волосам. – Она мне сказала, что Стивен твоя половинка души, а снится он, потому что ты зовешь его, тянешься к нему.

– И ты поверила? – удивленно фыркнула я.

– Нет, но Он есть, тебе я верю. И еще…она сказала мне, что я беременна и у нас будет мальчик. На днях сделала тест… и это так. Мальчик не мальчик, не знаю, но тест положительный.

Я ахнула, отстранившись и круглыми глазами уставившись на маму. Мозг, перегруженный на сегодня впечатлениями, просто отказывался работать в штатном режиме.

– А папа знает?

– Пока нет, – смутилась она. – Я решила тебе сказать сначала.

– Мам…это же… ААААААААААААА, у меня будет братик или сестрёнка!!! Ураааааа!!!

– Задушишь! – засмеялась мама, пытаясь меня отцепить. Но я была в таком восторге, что была просто не в состоянии себя контролировать. Впервые моя шизофрения была единодушна и неумолима в своем радостном порыве, что я почти захлебывалась от безумного счастья.

– Мама, мамочка, мамуля! Я так тебя люблю! Мам! Срочно, папу!

Вихрем рванула из комнаты, только пятки засверкали, и буквально через минуту в квартире было на одного радостно орущего человека больше. Мы буквально визжали на одной ноте!

Какие уж тут плохие мысли?

Стивен моя половина?

Живет в другом мире?

Спит с непонятными бабами?

Про него в моем мире будет фильм?

Господи, какие глупости! Забыть!

***

К сожалению, когда радость немного поутихла, мысли напали на мой бедный нездоровый мозг. Я взяла в институте больничный, чтобы спать днем, а учить уроки и догонять программу ночью. Папа пытался возмутиться, но мама не дала. Она понимала моё состояние и причину поведения. Гулять почти за это время не ходила, только учила, учила и учила, прерываясь на дневной сон и еду. Тренировки временно ушли на задний план, а показанный злополучный трейлер я засмотрела до дыр. В интернете нашлась информация и о герои фильма и о актере, его играющем. Посмотрев пару интервью с надеждой, разочарованно вздохнула – « Не Он.»

Голос, манера поведения, внешний вид… даже фигура, они принадлежали Бенедикту, но не Стивену. Видимо мамина гадалка права, мой «сон» живет не здесь.

Половинкой я его так и не воспринимаю, хотя и мысль о женщинах…не злила, она бесила до раздвоения личности. Моя шизофрения вообще рычала на задворках сознания и требовала крови, но кто эту нахалку слушает. В общем как себя вести не знала, и по окончанию больничного, названного папой «бойкотом», ложилась спать с абсолютным пофигизмом в душе. Было настолько все-равно, что я положила рядом книгу, надеясь на ее проекцию в мир снов, хоть почитаю.

***

Все та же комната, все та же кровать…но без того же мужчины. Постояв минуту, порадовалась книге в руке и направилась к креслу у стены. Даже если он помирает где-то в ванной, пусть его, крепче спать буду. Включила торшер, умостилась поудобнее и уткнулась в книгу.

– Где ты была?!

Я вздрогнула, и подняла взгляд. Стивен, оказывается, стоял в тени у окна, неудивительно, что сразу не заметила. Он был зол и, если бы мог, испепелил взглядом. Такие вопросы меня искренне удивили. Какая ему разница, если мое общество ему всегда поперек горла.

Шизофрения рвалась наружу, буквально впиваясь в мозг корнями, и я с удовольствием сегодня выпустила ее наружу. Не мне же одной страдать.

Показательно осмотрелась по сторонам и уточнила:

– Вы мне?

– Тебе, – у кого-то сейчас дым из ноздрей повалит и рожки вырастут.

Похоже, последнюю фразу я выдала вслух, иначе чего так хватать за плечи и в воздухе трясти. Малахольный не иначе.

– Где тебя уже десять дней носит?!

– Дяденька, – делано удивленный глазки и ими хлоп-хлоп. – А вам какое дела-то, али бабоньки в мире закончились? На молоденьких потянуло?

– Какие бабоньки, ну-ка бери себя в руки, как я учил! – разъяренно тряхнул мной Стивен.

– Не могу, дяденька, – жалобно проблеяла я, а потом как рявкну. – Не хочет она с тобой общаться, кобелина плешивый! Руки убрал свои и на пару метров отошел, и чтобы духу твоего в моем личном пространстве не было.

Он так ошалел от моей наглости, что на мгновение замер и хватка ослабла. Мне этого хватило, чтобы вырваться и отойти на пару шагов, демонстративно брезгливо отряхиваясь.

– Соня! – возмутился отмерший Стрэндж, осознав, что потерял инициативу в скандале. – Ты что несешь, извинись!

Если он думал смутить меня этим, то жестоко ошибся. Я бодренько рухнула на колени и принялась завывать:

– Простит мою душу грешную, что чинопочитанию не обучена лизать за…

– Соня!

– …днюю часть ботинок не приучена. Прости дедушка, что почтения к твоим сединам не имею!

У Дока дернулся глаз, я видела.

– Прекрати сейчас же и встань!

Я тут же заткнулась и поднялась.

– Ты уж реши, чего тебе надо, убогий. Извиняться или общаться.

– Что ты устраиваешь, почему тебя столько не было, я волновался, в конце концов.

– В конце концов конца и нет. Не хотела видеть как ты тут разврату предаёшься, а то вдруг и это спроецируется сюда. А я еще маленькая такое порно смотреть.

– Ты что несешь? Какое порно!

– Ах, Кристин, я так напился, что в душ после схожу… послезавтра, – вдохновенно пропела я и тут же заметила огонек понимания в его глазах.

– Ты видела Кристин?

– Нет, только помаду и вопрос ее, прежде чем ты пьяный проснулся.

– И что ты за скандалы устраиваешь? Ведь не имеешь ни малейшего понятия, как все было на самом деле, – он скрестил руки на груди и набычился.

– Просто я люблю тебя, вот и закатываю сцены ревности. Мне наверно неприятно, когда моя вторая половинка других дам в постели развлекает!

Тишина повисла в комнате. Кажется, моя «лучшая» часть снова во что-то ввязалась.

## Часть шестая, обреченная

> Я дважды пробуждался этой ночью

> и брел к окну, и фонари в окне,

> обрывок фразы, сказанной во сне,

> сводя на нет, подобно многоточью,

> не приносили утешенья мне…

> Иосиф Бродский «Любовь»

«Крестец» – этим ёмким, но четким и лаконичным словом можно описать мое состояние, после выданного на блюдечке Стрэнджу признания. А уж когда, его сиятельство, ответило: «Я не могу ответить на твои чувства. Может это твоя первая влюбленность, но забудь об этом.»

Забудь, мать его? Это должна была ответить мне моя половинка? В общем… я заехала ему кулаком в челюсть и нас обоих выкинуло из сна. Размышлять на тему морального уродства отдельно взятых индивидов я не хотела, поэтому разрисовала ноющую руку йодовой сеткой и села повторять уроки, благо уже рассвело. Да и спать после такого? Ищите дуру в другом мире, хотя скорее дурака.

Настроение было самое боевое. День прошел под знаком овна, то бишь прем тараном на других баранов. Одноклассники всегда сторонились меня, ибо в свободное от уроков время я была…сами понимаете кем я могла стать в любой момент. А общаться с человеком, который только что смеялся с тобой над шуткой, а потом внезапно поменялся и начал или рыдать или хуже того – драться… В общем, ощущение для нормальных людей ниже среднего. Поэтому разговоры наши сводились к просьбам узнать сколько до звонка и переспросить домашнее задание. Не задирали меня все по той же причине – хорошо поставленный папой удар. Изгоем, вопреки мнению учителей, я себя не чувствовала. Дома всегда были мама с папой, которые не жалели времени выслушать, помочь, посоветовать, да и просто поболтать. А еще есть книги, много книг, которые помогали проживать множество жизней, испытывать разнообразные гаммы эмоций да и просто разгрузить мозги после тяжелого дня. Социопатия из моего восприятия так же пропала после занятий со Стрэнджем, я теперь могла себя сносно контролировать и не бояться общения с людьми. Однако об изменениях в моей психике окружающим не сообщалось, поэтому ничего в отношениях с одноклассниками не изменилось.

В их сознании плотно закрепился штамп моей неадекватности, так что смысл ломиться через тернии привычек, вот поступлю в институт, где никто ничего не знает обо мне, там и заведу друзей. Или хотя бы приятелей, можно будет ходить с человеками в парк, сидеть в кафе после пар да и просто жить как нормальные люди.

Предаваться розовым мечтам мне ничего не мешало, так как раздвоение можно использовать по разному. Где-то оно мне даже помогало. Пока одна часть витала в облаках, другая писала, ходила и даже отвечала на заданные вопросы. Не знаю насколько нормальным считается такая эксплуатация родной болезни, но в ней итак нет ничего нормального, пусть хоть по мелочи поможет.

Однако, в чем она помочь точно не могла, так это в пробеле со Стрэнджем. Единогласным стала мысль, что нам уже ничто не поможет в этой ситуации. Не то чтобы я страдала и сердце мое разрывалось от боли, при мысли об его отказе на мои чувства, но было тошно. Я так привыкла за эти годы безраздельно властвовать над его мыслями, даже научилась немного управлять им, чтобы он помог сделать или выучить что-то. А тут еще оказалось, что он моя половинка, в общем от злости меня клинило конкретно.

Многие книги пишут, что есть любовь и как она выражается. До вчерашнего дня даже не задумывалась над тем, что любовь значит для конкретно меня.

Задумчиво почесала кончик носа и стала раскладывать все по полочкам. Родителей я люблю в общепринятом понимании, они для меня самые важные люди на земле, за них я порву глотку кому угодно и в лепешку расшибусь но помогу в чем бы то ни было.

Однозначно уже заранее люблю своего нерожденного (ую) братика/сестренку и неважно будет ли он таким как я или самым обычным. И все вышеперечисленное будет относиться и к нему/ней. А вот Стивен, если абстрагируясь от розовых соплей, которых отродясь не было.

Я хочу, чтобы он общался только со мной, думал только обо мне. Хочу быть для него важной и нужной. Попыталась представить рядом с ним кого-то другого женского пола, как он внимательно слушает эту женщину и помогает…итог – раздавленная в гневе ручка.

Получается, я очень эгоистичное и собственнически настроенное создание. Наверное это из-за родителей. В моей семье все настолько сильно и прочно привязаны друг к другу, что подсознательно я буду искать точно такую же связку. А вот получится ли? Но если Стивен предназначен мне, то может сложится? Или мне нужно меняться, чтобы строить канонные и общепринятые отношения.

Как-то раз мы с мамой посмотрели одну из популярных корейских дорам, где все было настолько тепло, нежно и сладко, что мама фыркала все время, пока сериал не закончился. К чести ее, она, узрев с каким любопытством взираю на происходящее, выключать не стала. Когда отпел эндинг последней серии я вопросительно уставилась на родительницу. Та помолчала, собираясь с мыслями:

– Это все не совсем правда, – начала она, подбирая слова. Я не перебивала, слушала молча. Было действительно интересно, ведь если отношения строятся так, то шансов у меня ноль целых одна сотая.

– Здесь все утрированно и очень приторно. На самом деле что парень, что девушка не обязаны быть в точности такими и вести себя именно так. Может быть в Корее с ее менталитетом они и стремятся именно к таким психотипам и виду отношений, но это скорее капли в море. На самом деле отношения и любовь у всех разные, для кого-то это драйв, страсть и всплески ежедневных эмоций…

Меня перекосило от таких перспектив, подозреваю в таком типе взаимодействия со мной кто-то в конечном итоге умрет, и вряд ли это буду я.

– … для кого-то семья это тихая гавань с теплом и домашним уютом. Люди все разные, потребности у них отличаются, но любые отношения это труд, причем с обеих сторон. Если оба готовы идти друг другу навстречу, открыты к обсуждению и честны между собой, то неважно какой вы типаж, ваша семья будет крепкой и гармоничной.

Закончив, она посмотрела на меня, ожидая выводов и вопросов, как и всегда в подобных ситуациях.

– То есть, отношения могут быть любыми?

Мама кивнула.

– А есть какой-то шаблон или неизменная составляющая, которая отделяет структуру отношений пары от любых других?

– Любовь.

– Не понимаю, парадокс какой-то. Любовь порождает пару или любовь зарождается в паре? Что такое любовь? Это химия в крови? Биология в брюшной полости, как те бабочки в животе или возвышенное литературной чувство?

Взглядом побитой собаки, запустив руки в волосы я уставилась на маму. Она же умная и все знает.

– Милая, я не могу сказать тебе, что такое любовь, у нее нет определения или формулы. Это просто нужно почувствовать.

– А если я не смогу? Вдруг мне это недоступно? Как и многое другое?

– Почувствуешь, моя хорошая. Вот встретишь своего человека и поймешь все сразу.

Тогда я расстроено кивнула, понимая, что вряд ли существует человек, способный меня хотя бы вынести, не то что полюбить.

Тот разговор всплыл как-то резко в памяти и принялся дрейфовать на поверхности, давая изучить себя со всех сторон.

Вот и пришла мне большая грозная бездна. Вот и нашелся человек, способный меня вынести. Да что там, он уже выносит меня на протяжении нескольких лет, нянчится, спорит, ругает, но терпит. Только вот вынести, но не полюбить.

Мысленно застонала, уронив голову на парту и пару раз побилась ею об стол. Теперь-то понятно о чем говорила мама. Вот она какая у меня любовь, эгоистичная, собственническая, яростная и безнадежная в своем стремлении.

– Софья Романова, с вами все в порядке?

Вынырнула из потока мыслей и с удивлением огляделась.

Класс замер, класс молчал и класс в ужасе пялился на меня во главе с учительницей.

– Да, простите, Марина Геннадьевна, у меня с утра голова болит, сил нет.

Женское лицо утратило выражение опаски, пожилая женщина поправила очки и сочувственно покивала:

– Сходи к медсестре.

Не став разрушать легенду, я с видом мученицы вышла из класса и потопала в медкабинет, где пожаловалась на голову, получила таблетку, для виду проглотила ее, а потом сходила в туалет и выплюнула в раковину. Буду я еще всякой химией травиться. Фу, дрянь какая горькая, и запить нечем.

В общем, на урок я вернулась злая, но спокойная и больше на размышления не прерывалась.

Когда отзвенел звонок шестого урока, я с самым решительным видом направилась домой, ждать маму с работы для консультации и разработки плана действий. Сдаваться я не собиралась. Вот еще, это моя любовь и мой мужчина, я заставлю его подавиться своим «не могу». Кто б его спрашивал!

***

Забыть, как советовал Соне, не мог и Стивен. Работа отключала мозг, но только на время операции. Стоило отложить скальпель, как разгневанное девичье лицо, которое он ждал десять дней, каждую ночь, снова вставало перед глазами и не давало успокоиться.

– Глупая девчонка, вообразила себе непонятно что, – раздраженно пробормотал Стрэндж, устало потерев лицо.

Ему нужно было отвлечься, в последнее время он так зациклился на своих снах, что теперь все мысли его находились там, а сном казалась больница и повседневная жизнь. Глупо это и пора прекращать. Встряхнувшись, мужчина решил для себя, что сегодняшний форум по нейрохирургии вернет ему ощущение реальности и даст необходимый заряд хороших впечатлений, особенно если удастся найти кого-нибудь на вечер и расслабиться. Мысль кольнула невольной виной и ушла задавленная эгом и непробиваемой уверенностью в себе. Будут ему еще малолетние неврастенички на мозг капать.

Вечером, собранный и напомаженный Доктор Стивен Стрэндж сел в свою серебристо-серую машину и двинулся в на встречу судьбе, роковой судьбе.

***

После уроков и готовки ужина я нервно наматывала круги по гостиной не в силах сдержать рвущееся наружу беспокойство. Если бы моя шизофрения была отдельным человеком, то по ощущениям она бы сидела вальяжно на диване и иронично хмыкала на мои метания.

– Было бы из-за чего нервничать

– Ты не понимаешь… и я не понимаю, но у меня душа не на месте!

– Рафинированная идиотка, на месте твоя душа, а вот мозг явно у меня остался.

– Ну ты мерзкая, – возмутилась я. – Что-то происходит, и не только со мной…или со мной. Господи! Да что такое-то?!

– Сонечка? – удивленно позвала мама, которая оказывается стояла на входе и смотрела на меня. – Что случилось?

– Кто-то дура и влюбился, – ехидно пропела шиза, прорвавшись ко власти разума.

– Что?!

– Мам, не слушай ее, то есть меня. Я…что-то у меня внутри все ноет.

Потерла грудь и плюхнулась на диван, растерянно глядя на маму:

– Я поняла, что ты тогда говорила, и ему сказала, а он: “ Это твоя первая влюбленность, забудь!» Как забудь-то, если он мой, я так не могу!

– Ты…ты любишь того мужчину? – родительница начала сползать по стенке.

– Мама, – забыла про боль в груди, кинулась на помощь. – Ты чего?! МАМА!

***

Вечер был тяжелым и муторным, когда мы обе успокоились, пришло время построения планов и объяснений. Папа, вернувшийся домой после работы, нервно застыл в дверях, и, кажется, у него даже дернулся глаз. Мы с мамой ползали по полу, расчерчивая огромный ватман с интригующим заголовком «План завоевания». Потерев переносицу, отец пробурчал что-то типо: «Надеюсь не мира, ибо я отказываюсь управлять такой махиной». И благоразумно совершил тактическое отступление из комнаты, пока его не заметили и не припахали.

Еще пара часов прошли очень познавательно, потом я приладила этот постер на стене возле кровати, улыбнулась миру, который стал однозначно проще и веселее и улеглась спать.

Держитесь, Доктор Стрэндж, война началась!

В сон провалилась с улыбкой, пока не поняла, где очутилась.

Вокруг была вода, много воды. Я нашла себя на пассажирском сидении машины, пристегнутая ремнем безопасности и почему-то почти вверх тормашками. Темно, мелькают какие-то искры, скрипит и воет корпус, трещит дно, в которое, по-видимому, уперся капот.

– Боже мой, – стало страшно, впервые за годы моей жизни стало невыносимо, до боли страшно.

Пол лица у него опухло, один глаз заплыл, по телу куча царапин и гематом одежда местами сильно искромсана и висит клоками. А руки, его руки зажало панелью, вдавив в руль. Он не спал, он был без сознания. И я ничем, совершенно ничем не могла помочь.

Накрыло такой безнадегой, такой обреченностью. Я рванулась и попыталась отстегнуть его, чтобы не висел вот так безжизненно, но рука прошла сквозь ремень. Ничего в этом ужасном месте я не смогла коснуться, только его. Только лишь его тело оказалось осязаемым и реальным, а я ничем…ничем не могла помочь.

– Стивен, – мой голос дрогнул, а он застонал и меня на пару минут выкинуло из сна, но не давая проснуться вновь затянуло сюда.

Видимо, Стрэндж находился в полубессознательном состоянии, то приходил в себя, то вновь впадал в беспамятство.

Где-то шумели машины, где-то гудел и жил большой город, но не здесь. Мы были в склепе, моем личном аду. Не знаю сколько часов прошло, пока я сидя в воде плакала зажав себе рот руками. Я боялась, что он очнется или тут или там в реальности и почувствует боль, что посмотрит на руки, которые были для него всем, и ему будет плохо. Как же в этот момент мне хотелось помочь, быть на его месте, забрать себе весь этот ужас и перетерпеть в одиночестве. Сознательно я не уходила, боясь оставить его одного, как будто мое присутствие поможет. Боже, как я боялась, как кусала губы, не отводя от него взгляд ни на минуту. А потом вдалеке послышался гул вертолета, он то нарастал, то отдалялся. Я пыталась выбраться и заорать, что здесь плохо человеку, что он возможно умирает. А потом машину тряхнуло и меня выкинуло в спальне.

Перевернувшись на живот, обхватила подушку и зарыдала.

– Соня.

Я всхлипнула и обернулась, но в комнате не было никого.

– Кто здесь?

– Соня.

– Стивен?

Стон, полный боли и непонимания.

И не спрашивая моего дозволения, сознание ухнуло в омут сна, а я была совершенно не против, ведь поняла, что это было. ОН звал меня!


## Часть седьмая, операционная

> Когда-нибудь не станет боли.

> Когда-нибудь уйдет печаль.

> И ты без чувств, но и без воли

> Отринешь жизнь, уйдя в янтарь…

> Митсуне «Когда-нибудь…»

С этого дня начался мой персональный ад, я и не знала, что умею так и столько плакать. Мне было плевать на все, я спала сутками, просыпаясь только, когда вконец обеспокоенная мама будила поесть. Ела и снова проваливалась в сон, чтобы увидеть, узнать или понять, что с ним.

В очередной раз тьма отступила, чтобы явить операционную, чистую и стерильную. Он лежал на столе, подключенный ко всевозможным аппаратам. Гудки то ускорялись, то замедлялись, считая пульс. Мне было жутко, страшно и…в этот миг я начала седеть, да, этого не было видно у отросших корней моих русых волос, но отчетливо контрастировали белые пряди с темно-синими концами, еще не до конца выведенного цвета.

Я стояла у хирургического стола, обхватив себя руками за плечи и с ужасом наблюдала, как на его изуродованных руках открываются раны, демонстрируя изымаемые или складываемые осколки костей. Разрезы появлялись и сшивались на теле. Потом из воздуха возник один металлический штифт, затем другой, напичкивая измученные конечности.

Меня замутило. Никогда не боялась крови, хотела стать врачом, была пару раз в морге и совершенно индифферентно отнеслась к трупам, даже просила показать надрез на брюшине и мозг. Рвало всех из группы, но не меня. Сейчас же, я не в силах была этого видеть, как «препарируют», пусть и по необходимости, дорогого мне мужчину. Он был без сознания, снова, и там и тут. На лице крепилась маска, которая слишком медленно для моей нервной системы, запотевала и вновь прояснялась, обозначая дыхание.

Повисла в воздухе нить, смыкая порезы на шее, груди, плечах, но я не могла оторвать взгляда от пальцев на распорках, опухших и кровоточащих. И чем дальше, тем отчетливее было понимание… он возненавидит всех: врачей, что спасли ему сейчас жизнь; себя, за то что выжил; и меня, за то что я просто это вижу и не смогу сдержать сочувствия и жалости.

Для него было бы милосерднее и проще умереть, быть слабым этот мужчина не умеет и не захочет. И я его понимала! Медленно, чтобы не причинять даже фантомной боли, я протянула руку и коснулась темных волос, очень хотелось обнять его и заплакать, поддержать, но…

Стиснув зубы, аккуратно провела по мокрым от крови прядям и пообещала, что чтобы не случилось, я не дам ему сдаться и умереть, вернусь вновь в состояние ненормальной и буду выбешивать, пока хоть бы злость и ярость не выведут его из депрессии. Буду проедать ему мозг, подкидывать даже самые безумные теории, стану тенью и дьяволом на плече, но не дам замкнуться в боли и отчаянии. Стану лучшим в мире медиком, зубами выгрызу путь в его мир и помогу. Но сначала, мне нужна информация.

Нагнулась и аккуратно поцеловала Стивена в висок:

– Все будет хорошо, Стрэндж, я люблю тебя, мы справимся, даже если ты меня возненавидишь.

***

Добытая информация не порадовала, Стивен никогда больше не будет врачом, зато в конце пути станет величайшим Магом Земли. Это радовало, но описание его страданий добавило мне пару лишних белых прядей, а ведь это всего лишь комиксы, не передающие и десятой части того, что чувствует живой человек. К тому же, кто сказал, что все будет именно так?

Скрипнула зубами и полезла искать трейлер, чтобы понять дату выхода фильма. Стало дурно и захотелось побиться головой о клавиатуру.

Еще месяц ждать, да чтоб вас! А вдруг он за это время не найдет выхода и вообще пойдет сбросится с крыши? Или в той реальности, где он нет никакого Камар-Таджа и Стивен просто сопьется от горя?

Гипотезы лезли одна хуже другой. Я и не знала, что у меня такая хорошая фантазия, особенно на методы и способы самоубийства человека, хоть ужастики снимай.

Накрутив себя до безобразия, пошла к маме.

Мама нашлась на кухне. Заметив меня, она расцвела улыбкой, которая тут же погасла, стоило ей увидеть мое состояние. Быстро взяв себя в руки, лучшая женщина на свете жестом указала на стул, а сама принялась разливать чай, а потом подумала, залезла в буфет и бухнула мне в кружку бальзама. А он спиртовой, между прочим, на травах! Это я настолько плохо выгляжу?

– Сидеть и пить, – непререкаемый тон и санфаянцевое изделие приземлилось на стол.

Безропотно сделал пару глотков. Благоухающая жидкость лавой пронеслась по пищеводу, выдавлия влагу в уголках глаз. Подавила порыв раскашляться, утерла слезу и мужественно отпила еще. В голове ощутимо зашумело, подняла слегка ошалевший взгляд на маму и поняла, что почти все мышцы моего тела, наконец, расслабились, как лопнула натянутая тетива в организме и беспросветный ужас последних дней разжал свою когтистую лапу на сердце.

– Полегчало?

Заторможено кивнула.

– А теперь рассказывай!

Ну, я и рассказала, периодически срываясь на сухие всхлипы и пару глотков лекарства. Мама слушала молча, но иногда по ее лицу прокатилась судорога, то ли боли, то ли жалости.

– Судя по информации в интернете, все прям настолько фигово. Но самое страшное, что я без понятия каким путем у него пойдет история. Есть ли там Камар-Тадж, доживет ли он до встречи с ним, не скопытится ли еще на операционном столе. Вдруг, пока я тут лежу, он умирает, – жидкость хлынула отовсюду: сопли, слезы, слюни. Честное слово, меня даже моя шиза пожалела, вот не утрирую. В груди ощущалось сочувствие и желание выйти и надавать всем по ушам, лишь бы помочь. – Я, конечно, сделаю все, но…

– Не сделаешь… – перебила мама и в голосе послышался лязг металла.

Я сбилась с истеричного настроя и растерянно подняла взгляд.

– Что?

– Милая, я плохо во всем этом понимаю, но если хотя бы часть того, что я читала и слушала правда, то ты никак не сможешь повлиять на происходящее. Никогда не верила в возможность исправить прошлое или эффект бабочки. Да, время тягучее и изменчивое, но в общемировом масштабе как бы мы не бились, то, что должно случиться, обязательно случится. Твой Стивен важен для мироздания и, даже если ты расскажешь ему все, что знаешь, в чем я сомневаюсь, это ничем не обернется. Он продолжит свой путь, а тебя может и оттдача замучать. Пока ты своими действиями и общением с ним ничего серьезного не делаешь, ты в безопасности, но…боюсь, стоит сунуть нос в судьбу этого мужчины и аукнется. Я разговаривала недавно вновь с той бабушкой, косвенно подтвердив свои опасения. Она сказала очень правильную мысль: «Оттягивая нити судьбы из готового полотна, ты рискуешь стать еще одной, но на уже сплетенный рисунок это никак не повлияет.»

Из меня как будто позвоночник убрали, причем без анестезии.

– Мама… – голос дрогнул.

– Милая, я не говорила это тебе, потому что слишком хорошо знаю, чем сильнее тебе запрещать, тем сильнее ты будешь сражаться. Но раз уж ты пришла за советом, говорю прямым текстом, не лезь в это. Не вмешивайся в его судьбу, живи своей жизнью и будь что будет. Хочешь быть рядом, будь тенью и призраком в ночи, но не дергай одеяло на себя.

– Я же не сдамся, я обещала… как минимум себе.

– Хорошо, – она устало помассировала виски. – Всему есть предел и моему пониманию тоже. Мое условие – ты возвращаешься к обычной жизни, ходишь в школу, готовишься и сдаешь экзамены, поступаешь в институт и живешь! Чем будешь заниматься ночью во сне, меня не касается. А сейчас иди спать, поздно. С утра приводишь себя в порядок и на занятия, ты поняла меня?

Я упрямо сдвинула брови и немного обижено уперла взгляд в поверхность кухонного стола.

– Нет, своего решения я не поменяю.

– Я не сдамся, мам.

Женщина вздохнула и немного сбавила сердитый тон.

– Детка… я не хочу тебя терять. Ты нужна нам с папой, ты нужна себе и нужна ему. Если ты сейчас махнешь рукой на себя, то и помочь никому не сможешь. Поверь мне, как только ему станет лучше, если ты ему действительно дорога, то он только порадуется, что ты цела, жива и невредима. Только молчи, малыш. Не нужно тянуть судьбу за хвост.

Голова опустилась ниже и легла на сложенные руки. Невыносимо потянуло в сон, но мыслить это не мешало.

– Я попытаюсь, мам. Не волнуйся, в институт поступлю, но и его не брошу. Ты права. Мне еще нужно будет малька нашего воспитывать. Я не могу сдаться и все бросить здесь. Послезавтра вернусь к урокам. Мне тетя Люда закроет больничный?

Мама кивнула и отрешенно погладила еще незаметный живот. Я поднялась, поцеловала родительницу в щеку, а потом опустилась на пол и обняла ее за талию, прижавшись щекой.

– Расти большой и здоровый, пупс. Твоя старшая сестра ждет встречи. Доброй ночи мам?

Теплая ладонь погладила по волосам.

– Спокойной тебе ночи, моя хорошая.

***

Я уснула быстро. Как, собственно, и всегда с тех пор, как начала это путешествие.

Он был там, переведенный в довольно хорошую и опрятную палату. Сдвинув стул, села рядом, подтянув ноги в коленях и глядя на его опухшее и синюшное лицо. На вымытые волосы, свивающиеся от влаги в крупные кольца и на медленно вздымающуюся грудь. Руки лежали на распорках, в них гвоздями в гробу его карьеры, торчали спицы.

Тихо пиликали приборы, света не было и полумрак помещения скрадывал ужасы происходящего, стесывал ненужные подробности, и убаюкивал мнимым спокойствием засевшую на языке горечь.

Слезы потекли сами собой. Безмолвно. Мокрые и горячие дорожки стекали по щекам, впитываясь в намокающие от них штанины на коленях.

– Полагаю, выгляжу препогано, раз ты сидишь тут и подвываешь.

Голос раздался неожиданно, я вздрогнула от этого хриплого каркающего звука. Похоже, ему повредили гортань при интубации.

– Не хуже, чем обычно, – я натянула рукава на ладони и закрыла трусливо руками лицо, убирая следы слез и прячась за этой нехитрой преградой отчаяние.

Он усмехнулся и тяжело зашуршала кровать, прогибаясь под весом неповоротливого после наркоза тела.

– Соня, посмотри на меня.

Я замотала головой, не убирая ладоней от лица. Не могу. Алкоголь меня добил окончательно.

– Почему ты не смотришь на меня? Так отвратительно видеть своего наставника и, как ты сказала, половинку, никчемным и жалким?

Это была вилка. Самая простая и примитивная, но я попалась и взбурлившее внутри возмущение прорвалось наружу. Опустила руки, сжав кулаки, и со злостью подняла взгляд в полумраке на мужчину. На будущего мага. Хоть бы только это была нужная для этого реальность!

– Псих что ли? Мне какая разница, что там и где у тебя сломалось? Живой? Ну и слава богу, могу сама тебя прибить и…

– Соня, – он оборвал меня в самом начале боевой тирады, и этот взгляд из-под опухших век, с полопавшимимся сосудами. – Иди сюда.

Непонимающе нахмурилась, и соскользнув со стула, зло вытерла мокрые щеки, аккуратно присев на край больничной койки.

– Что?

И хотелось вздрогнуть от этого взгляда, потому что он не был сломленным. Вот ни разу. Хотя, все комиксы трубили о сожалениях, о безнадеге, о бездне отчаяния и гнева, но тогда почему он так спокоен?!

***

Мы не ценим собственное, само собой разумеющее, вечное и непоколебимое здоровье, пока оно нас не подводит.

Очнувшись в реанимации, слушая писк приборов, ощущая жуткую боль во всем теле, в каждой клеточке, слезящимися глазами из-под ноющих век глядя в привычный потолок, но с ракурса больного, слушая голоса врачей и Кристин, что-то мучительно и отчаянно ломалось внутри него.

Он осозновал себя в полудреме, видел путающиеся картины реальности и мира сновидений и боялся… не за себя боялся, и, даже, не за свою жизнь.

Напуганные зеленые глаза, ее отчаянные крики о помощи и попытки вырваться из той машины, бесплодные и бесполезные действия и бездна жалости и сожаления.

«Я просто люблю тебя…»

Странные и неуместные слова от молоденькой, едва приблизившейся к порогу совершеннолетия, девчонки. Ну к чему это?

Быть может это странная привязанность, что возникает на сеансах между разнополыми пациентом и психологом? То болезненное влечение к тому, кто помогает и слушает, кто поддерживает? Есть, есть непрофессионалы, что пользуются подобным положением вещей. Но себя к данной когорте Стрэндж не относил никогда.

Холодная стена равнодушия оберегала спокойно бьющееся сердце в равной мере и от любви и от боли.

А вы пробовали быть хорошим хирургом, пропуская через себя чувства подопечных? Жалея их, сочувствуя и причитая? Это не врач, это половая тряпка.

И каждый из них строит свою плотину, позволяющую хорошо и правильно выполнять свою работу. Кто-то, естественно, ломается и не выдерживает, тот кто больше не способен на развитие и застывает на том уровне, где произошел слом.

Стивен Стрэндж летал и рвался высоко, не оглядываясь ни на чужие чувства, ни на чужие боли. Он делал свою работу, делал ее хорошо, делал ее прекрасно и получал заслуженное восхваление по всем фронтам.

И вот миг падения. Миг низвержение бога с олимпа. Лишение славы, привелегий и будущего.

Он видел мельком свои руки. В состоянии такой жизни между реальностью и сном, есть и свой минус. Валяйся он без сознания, как обычный человек, спасительной и тихой была бы темнота забвения, без боли и возможности анализировать.

Но, даже получив наркоз, он мог мыслить здесь, в этом зеркальном и непонятном отражении реальности, на которую отсюда никак не мог повлиять.

Так почему вместо желания обвинять вселенную в несправедливости его волнует лохматое заплаканное недоразумение, по ошибке считающееся девушкой.

Нет, он предвзят.

За три года их вынужденного существования из гадкого пубертатного гибрида попугайчика и гусенка, из нее сформировалась приятная молодая девушка. Худенькая, ладно сложенная, с миловидными личиком и огромными любознательными глазами. И руки…можно было бы влюбиться в одни ее руки, которые обещали этой девочке хорошую карьеру врача. Чуткие, длинные, сильные. Попади она под его покровительство после вуза, будем честны, побывала бы сначала в его постели, а потом на долгие годы осталась бы в больнице рядом учась.

Пестовать и обучать, поддерживать и направлять. Этого не было раньше. Она, будто он, только другая. Сильная, странная, волевая и безумная настолько, что это вызывает жуткую зависть и гордость.

Кто ты, мое видение? Что ты и откуда?

Как мне добраться до тебя?

Она была в машине, она была во время операции и даже сейчас сидит тут и отчаянно боится за него.

– Иди сюда.

Насупилась, как помоечный кот, впервые ощутивший человеческое тепло.

– Что? – но подошла и села, старательно не глядя на распорки. – Лежи и страдай, как положено. Убивайся и рви на себе волосы…не достаешь? Давай порву за тебя.

Хотелось коснуться отросших нелепых прядей, успокоить и ободрить. Седина? Откуда? Из-за него? Ужасно. Будь он на месте ее родителей, убил бы источник горестей своей дочери. Или проклял, на крайний случай.

– Ложись, тут большая кровать, – как можно равнодушнее отозвался Стрэндж игнорируя привычные подколки, за которыми прячется ее взволнованная душа. – И помолчи, и носом не хлюпай. Дай спокойно поспать.

На удивление послушно, она сжалась в комок у него под боком, вцепилась побелевшими от напряжения пальцами в край больничной рубахи у него на животе и замерла.

А Стивен понял, что он безумен. Безумен едва ли не сильнее, чем она. Потому что боль потери собственного будущего, боль сожаления и скорби от невозвратно изуродованных рук в несколько раз меньше чем холодящий страх однажды уснуть и не увидеть ее. Свое продолжение в другом сосуде.

Глаза слезились и мир двоился, выкидывая в реальность и возвращаясь обратно, туда, где его всегда ждут. Где девушка с глазами летней сочной зелени твердит: «Все будет хорошо, Стрэндж, я люблю тебя, мы справимся, даже если ты меня возненавидишь…»

– Я излечусь. Я справлюсь. Я выживу и встану, чего бы мне это не стоило.

## Часть восьмая, остросюжетная

> Знаешь ли ты, что такое горе,

> когда тугою петлей на горле?

> Когда на сердце глыбою в тонну,

> когда нельзя ни слезы, ни стона?

> Вероника Тушнова «Знаешь ли ты, что такое горе»

Их так много…

Глаз, отравленных жалостью. Лиц, изуродованных сочувствием. Не было разницы, мнимым или реальным, лица были одинаковые.

Стивен пришел в себя резко, будто кто-то сверху щелкнул пальцами и выкинул его в реальный мир.

Рядом сидела Кристин, старающаяся не заплакать, с искривленным ртом и мокрыми ресницами.

На руки Стрэндж не смотрел. Он прекрасно разглядел и обдумал все во сне, где нет этих фоновых стенаний и робких заверений о чуде от врачей.

– Привет, все хорошо. Ты будешь жить.

Она кивала, убежденно или убеждающе? Невыносимо хотелось пить, правый глаз не открывался совсем, а левый слезился от обилия дневного света из окна. О да, света было большем, чем хотелось бы, потому как иглы, спицы, швы и огнем боли полыхающие руки были видны досконально.

– Что…что это такое? – не безысходность. Злость. Ужасная злость, что за криворукий идиот делал операцию? Что за кретин их зашивал?

– Тебя привезли вертолетом, но разыскивали слишком долго. Ушло драгоценное время для восстановления нервных тканей.

Вертолет. Вертолет он тоже помнил. Грохот лопастей вдалеке и отчаянные крики Сони, пытающейся докричаться туда, в реальность, где помощь так близко и так далеко. В самом вертолете ее, кажется, не было. Или была?

«Держись, Стивен. Только держись, хороший мой. Я все сделаю. Не сдавайся!»

– Что это такое? – он спросил это вслух? Но слова были не о руках, о воспоминаниях.

Ужасные обезболивающие, дурацкий наркоз и желание цепляться хоть за что-то важное для него в этом мире, чтобы не скатиться в бездну. Чтобы не впасть в уныние.

Он жив.

А Донна нет, и отец с матерью мертвы.

И Вик. Вряд ли бы он отказался заменить смерть на переломанные ноги, хотя, помниться, спортивная карьера была для него всем и тогда казалось, смерть милосерднее, чем потеря смысла жизни.

И вот он сейчас на том же перепутье, в том же месте истории, на котором мог бы оказаться брат почти двенадцать лет назад. Что он чувствует? Смерть и для него сейчас предпочтительнее?

– Вставлены титановые штифты. Двенадцать в общей сложности. Везде. В обеих кистях порваны связки, сосуды и нервы. Тебя оперировали одиннадцать часов.

Двенадцать, как иронично и вовремя. Прекрасное число, правда пальцев всего десять, хотя, кто знает. Если оперировали Никадимус и Уилсон, могли и пару лишних пришить, на всякий случай.

– И сотворили вот это?

Ирония. Ожидали ли ее?

– Никто не сделал бы лучше.

Почему то вспомнились тонкие пальцы, так неистово сжатые на его рубахе.

– Я сделал бы лучше. И она, но много позже.

***

Мне не понять его никогда в жизни. Крики, вопли возмущения, ирония, сарказм, придирки. Всегда одна и та же реакция на меня – злость. Он злился всегда, и когда уставал и когда был раздражен неудачами или обрадован победами. Он злился, когда учил меня или гонял по тяжелой теме. Он злился, когда заставлял бороться за целостность собственной личности или когда она расколотая рвалась наружу поругаться с ним и поднять себе настроение. И эта злость, казалось, его серотонин в крови, его суть и квинтэссенция.

Тогда куда она делась?

Неужели, копилась на кончиках пальцев лучшего нейрохирурга и сейчас вытравилась сама собой.

Я вернулась к учебе, к радости родных, но отказалась от репетиторов. У меня был лучший учитель, хотя изменения в его поведении пугали своей неопределенностью.

Попытки отыскать депрессию, посттравматический синдром, да хотя бы послеродовую – успехом не увенчались.

Он был спокоен, ироничен, упрям и в чем-то жесток по отношению к себе и своему здоровью, но никогда ко мне.

Приходила я с книгами, раскладывая их на себе ровным слоем перед сном. Стивен подзывал поближе, прикрывал глаза и просил напомнить тему, чтобы начать муштру по прошлой и размеренно и умело объяснять следующую.

За это время я улучшила свою память, зрительную и письменную, поскольку все что писалось во сне, там и оставалось. Поэтому утром я просыпалась и записывала все что могла запомнить из пройденного с ним. Сперва приходилось сверять и переспрашивать, через день вносить правки, но со временем получалось запоминать все самое нужно с первого раза.

Было несколько операций, на которых я присутствовала, не позволяя себе страха или паники. Стрэндж лежал под маской, увы, лишенный радости наркозного неведения, поэтому заставлял меня рассказывать ему все, что я вижу. Врачей в наших личных снах не было, только результат их работы, только ход операции и кровь в реальном времени.

Стивен бухтел и возмущался. Боли он, слава богу, в таком состоянии не чувствовал, что открывало ему огромные перспективы по возмущениям и придиркам к своим мучителям и бывшим коллегам.

Я выучила его руки наизусть, до последней мелкой царапинки, косточки, шрамика и штифта. Ведь эти пальцы собирали по частям каждый раз на моих глазах.

Он не говорил о том, что происходит днем. Я вообще так поняла, что он угодил в ловушку ту же самую, из которой вытащила меня мама. Мир наших сновидений стал для него спасением, домом и больше реальным, чем дневные мучения в больницах.

Я говорила об этом с мамой, но та не могла помочь. Он же взрослый мужчина, сам прекрасно осознающий все последствия своих действий и, если такое положение вещей, пока что на стадии восстановления, дает ему необходимую поддержку, возможно, стоит просто подождать.

Чутко отслеживая его психологическое состояние, я слушала оговорки о результатах, тормошила, если он был слишком хмур и озабочен, включая в такие моменты непроходимую тупицу, которой требовалось по сто раз объяснять процесс работы лобных долей головного мозга снова и снова, гонять по тестам ЕГЭ туда и обратно и ругаться так, что в ушах звенело, а потом извиняться. ИЗВИНЯТЬСЯ! Передо мной!

Мир раскачивался и все привычные догмы рассыпались карточным домиком.

В его словах, жестах, поведении появилась нежность. Опека и забота отошли на второй план. Если был перерыв или мозг взрывался от обилия информации, он клал мне на плечо голову и делал вид, что дремал. Все же постоянные висячие распорки ограничивали подвижность и в целом радиус его действия.

Касаться другого человека была непривычно. Нет, не так. Меня обнимали родители, меня задевали в транспорте или в школе. Мне пожимали руку или отдавливали ноги в очереди. Но это, это было так интимно, что казалось постыдным и неправильным.

Поймите меня правильно, к почти восемнадцати годам я знала и понимала, откуда берутся дети. Прекрасно видела единение и любовь между родителями и осознавала, что брат мой или сестра, вылупятся не из яйца и процесс его (ее) развития – не партеногенез и не непорочное зачатие, в биологической сути своей составляющей почти одно и тоже. К себе же я этого никогда не применяла.

Дети меня всегда сторонились, и пока были детьми, и когда стали подростками, и когда начали вырастать в половозрелых прыщавых особей. Не задирали, как я уже говорила, по причине точного удара и драчливости моей второй половинки души. Но и интереса никто не проявлял. Вообще. Буйство гормонов в школьной среде с девятого по одиннадцатый класс проходило мимо, позволяя насладиться довольно веселым и интересным зрелищем дорамных трагедий, несчастных любовей и первого секса, восхваляемого, чуть ли не до небес, среди парней и частенько низвергнутого в неприятные ощущения среди девочек.

И да, я просмотрела пару раз порно. Чисто с исследовательской точки зрения. Не впечатлилась, передернула от брезгливости плечами и закрыла вкладку, удалив из истории. Фу, наверняка же далеко от сути и наигранно. Лучше уж не смотреть совсем!

Также, у меня не было травм связанных с отсутствием в жизни отца или его неадекватности поведения. Мой замечательный, любящий и любимый папа не пил, не буянил, не распускал руки, занимался спортом и носил нас с мамой на руках.

Поэтому Стрэндж, пилотирующий свой боинг на сближение с моим, вызывал стресс. Иначе и не скажешь.

Помимо этого, на носу висели экзамены, а у Стивена снятие распорок, которые бесили его до покраснения радужки.

И вот настал этот день, когда утомившаяся до чертиков я легла спать без книг, в надежде покемарить и во сне, ибо сил уже не было. Дайте мне отдыха!

Он сидел на стуле у окна, в пижамном костюме. Я даже сперва не сообразила, а потом хватилась и поспешила подойти ближе. За последний месяц так привыкла к его привязки к постели, что видеть мужчину вне ее еще один повод перетрусить.

Ну, куда вскочил? А если где-нибудь чего-нибудь разойдется, заболит или отвалится.

– Привет.

– Привет, – откликнулась я, выходя из полумрака. Честно говоря, палата эта уже опостылела изрядно. – Раз встал, чего сел? Не насиделся еще за месяц? Давай, подъем попки из кресла и шагаем по кругу, восстанавливаем форму и наращиваем мышцы. А то на Кощея Бессмертного уже похож.

Не оборачиваясь, он качнул головой и послышался явный смешок. Уже хорошо! Смеяться полезно для здоровья!

Поискав глазами стул, подтащила его поближе и села, выглянув в окно.

Красиво у них тут. Ночной Нью-Йорк. Когда-нибудь я поеду туда и увижу все своими глазами, не ограничиваясь давящими стенами комнаты и смогу вдохнуть ароматы города, даже если они будут так себе. Жаль только, в моем Нью-Йорке нет Его.

Насмотревшись на огни и вывески, на начинающийся на улице дождь, перевела взгляд на Стивена.

Тот смотрел на меня, четко, как прицел снайперской винтовки. Руки в тонких бинтах, совсем тонких, только слегка прикрывающих молодую кожицу, лежали на подлокотниках и тряслись. Сильно тряслись, особенно, когда он, видимо, вспоминал о них.

Лицо осунулось, лохматый такой, обросший, ни следа былого лоска. А еще слишком много антибиотиков и обезболивающих ему колят…но пока без них никуда. Итак, чудом не иначе, не случилось заражения крови, лишнего нагноения ран или еще чего поинтересней. Даже ампутации удалось избежать!

Завтра у меня забронированы билеты на премьеру фильма. Фильма о его жизни. Завтра я узнаю все, даже если это ничего не изменит…и даже, если изменит все.

– Чего? – я вздернула нос и склонила голову к плечу. – И не смотри так. Я сегодня не обучабельная. Устала, как собака. Ну, что? На мне неприличные картинки нарисованы? —

Почему он молчит? Нервирует. Пугает.

Голубые глаза при скудном освещении лишь от окна, казались черными и тревожными, как масляная пленка на озере нефти.

– Скажи, что ты реальна.

Выпрямилась и потрясенно вскинула брови.

– Раньше тебя это не волновало, – криво ухмыльнулась, скрывая растерянность. С ним я слишком уязвима. Слишком много его во мне, в моих мыслях и моей жизни. И все, что он знает может стать обоюдоострым клинком, вновь разрубившим меня на части. На две неравные доли, где одна замкнула и нелюдима, а вторая бесстрашна и неадекватна. – Как ты там говорил? Я твое Альтер эго?

– Ответь мне, Соня. Ты реальна?

– Более чем, – сдавшись, отозвалась я. – Была и всегда буду. У меня есть родители, младший ребенок в семье на подходе, поступление в перспективе. А еще нет друзей, зато шизоедное раздвоение личности в ремиссии. А что такое случилось?

Я вскинулась и посерьезнела.

– К тебе психолог приходил или психиатр? Птср диагностировали?

Он нехотя кивнул и сморщился, бросив взгляд на пальцы, сначала мои, потом свои. Я закусила губу и сердито цыкнула:

– Слушай их больше. Меня мама один раз отправила, так потом психологу нужен был психолог. Но если тебе будет легче, могу рассказать все свое детство, про родителей чего-нибудь, подробности их встречи, моего рождения, про семейные праздники, про трудности с социализацией в школе. Про Ленку из параллели могу рассказать, там такая Санта Барбара…

Стивен поднялся резко, я с перепугу тоже вскочила, боясь, что он упадет от таких внезапных перемещений.

– Куда?! – шаг вперед и держу его за плечи, но он стоит.

Надо же, время идет, а он все еще высокий такой, голову вверх поднимать приходится, чтобы в лицо посмотреть. Макушкой сейчас хотя бы до подбородка ему достою, а не как раньше, до груди. Вымахала я за три года.

– Эй, кузнечик, ты куда скачешь? Ляпнуться захотел лицом вниз?

Но он стоял. Стоял прямо и уверенно, не спуская взгляда с моего задранного лица.

– Ты реальна. Для меня реальна, но имею ли я право тянуть тебя за собой на дно?

Трясущаяся рука прошлась по моим волосам не пальцами, а лишь слегка задев запястьем. Он плохо владел ими, особенно сейчас, после столького времени неподвижности. Наверняка, все закостенело.

– На дно? – я усмехнулась. – Что ты знаешь о дне, Стивен Стрэндж? И зачем ты туда собрался? Лично я собираюсь плыть только вверх, только к солнцу. И ты обещал выплыть. Разве нет?

Взгляд его прояснился на долю секунд, а потом вдруг снова потемнел, но как-то по-другому. Стивен качнулся вперед и моих губ коснулись его. Сухие, шершавые от корочек, с бугорками от снятых швов на левой стороне.

От неожиданности хотела дернуться назад, но его руки толкнули меня под лопатки, почти впечатывая в жесткое неустойчивое тело. От удара мы оба покачнулись, и я схватилась за его рубаху на плечах.

Поцелуй. Мой первый и пока единственный. Какой он?

Пах больницей и лекарствами, а еще мокрый. И носы не мешают, даже не знаю почему. Просто сердце колотится все быстрее, а кровь прилила к голове и та слегка закружилась. Воздуха не хватает, а наши губы спаялись, как края заживающей раны, вмялись, сдавились и рот невольно приоткрывается.

Когда горячий язык коснулся моего, меня будто молнией прошило до самых пяток. Прикосновение к небу, невольная ласка, будто хочет погладить и зубы соприкосаются…так необычно. И совсем не так как в книгах или фильмах.

Мне жарко, я задыхаюсь, я умираю от непривычных тактильных ощущений. А еще чувствую его вкус, от которого пульс убыстряется и начинает отдавать где-то внизу живота. Никогда не думала, что помимо личного запаха у него есть еще и вкус: острый, пряный, соленый и совершенно разрушительный для психики.

Тут даже моя шиза помочь не могла, она плавилась вместе со мной, она вплавлялась в меня и становилась мной, а еще немного им, потому что выжить теперь без этих ощущений я не смогу никогда. И это отрезвляло…

Что ты делаешь Стрэндж? ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!

Дернувшись всем телом, оттолкнула его, не успев испугаться. Он почти упал, но поясницей уперся в подлокотник и не рухнул назад в кресло, лишь слегка согнулся.

– Что ты делаешь?! – крикнула я, схватив себя рукой за горло.

Разве он не понимает? Разве не может осознать, какое зверство, какую откровенную жестокость совершает?

– Как ты мог? Я как теперь должна жить в мире, где нет тебя, как? Как смотреть в лица других мужчин и хотя бы подумать о семье с ними?! На живую, без наркоза! Стивен!

– Я найду тебя. Сколько нужно проехать стран? Сколько обойти городов? Сколько посетить континентов, чтобы забрать тебя?

Я вцепилась обеими руками в собственные волосы, изнутри все клокотало от восторга и ярости. Отвернувшись от него, выпустила пряди и оперлась ладонями и лбом о холодное стекло окна.

Остудиться, остыть. Мне же говорили, что нельзя менять или сбивать его жизнь. Какие прекрасные вещи я слышу от него, и как они отвратительны. Казалось, от каждой его потребности в моем присутствии поползли по спине ядовитые муравьи, стремясь прорваться к сердцу.

– Не важно, сколько это займет времени. Договоримся так я пройду реабилитацию, восстановлюсь и возьмусь за поиски. Что тебя пугает? Я сам поговорю твоими родителями. Где ты живешь? В какой университет поступаешь? Ты так смотришь на Нью-Йорк, как на мечту, значит не была здесь и речь и обороты. Сможешь намекнуть? Есть здесь такие ограничения?

– ТЕБЯ НЕТ! – рыкнула я, ударив руками по окну, а потом сжала ладони в кулаки. – Тебя нет в моем мире! Ты кино! Ты персонаж комиксов! Ты чертов несуществующий в реальности киногерой! Я завтра иду на премьеру фильма «Доктор Стрэндж»!

Руки, плохо гнущиеся, наверняка, очень болезненные в прикосновении, рванули меня, заставляя обернуться. Я даже мимоходом отметила, как по моей футболке на плечах потекла красная кровь. Его кровь, из открывшихся ран.

– Ненормальный! Тебе же больно! Отпусти меня!

– Повтори, что ты сказала! – глаза его горели лихорадочным блеском, нездоровым, опасным и… обреченным. Он уже видел, что я не вру, но не хотел этого признавать.

– Тебя нет в моей реальности! – крикнула я ему в лицо и скинула с себя болезненный для обеих захват.

Стекло холодило затылок, обжигало холодом лопатки сквозь тонкую ткань пижамы и мне очень захотелось, чтобы оно вышло из рамы, чтобы треснули крепежи и чувство свободного полета унесло меня от этого зрелища.

Опустошение. Проблеск безумия, опущенные вдоль тела руки, по кончикам пальцев которых медленно стекают красные капли, собираясь на синюшных отбитых в аварии ногтях. Промокшие повязки, разводы на штанинах по бокам, влажные и чуть припухшие губы от нашего поцелую на совершенно белом лице с черными воронками вместо голубых глаз.

– Я не верю тебе…

Закусила губу, чтобы хоть так не трясся предательский подбородок.

– Это правда. Я знаю о тебе все, о будущем, о прошлом, о настоящем. Я читала десятки комиксов, я до дыр затерла трейлер фильма. Я только не знаю, каким путем пойдет история твоей жизни сейчас, раз ты настоящий и существуешь, если это не моя болезнь прогрессирует. Мама сказала, что мне нельзя вмешиваться, подсказывать, помогать. Но все уже смещается! Ты должен быть сломлен потерей рук! Ты должен ненавидеть себя и окружающих, спускать деньги на методики и операции! Ты должен стремиться лишь к излечению! – голос снова сорвался на крик. – Ты должен быть сломлен!

– Я сломлен, – ответила мне бездна. Он облизал пересохшие губы и не отрываясь смотрел на мое лицо. – Я сломлен, Соня, тобой.

Ноги дрогнули и подогнулись. Я сползла на пол по стеклу, за которым разбушевалась гроза, и вспышки молний белыми бликами освещали стоящего напротив мужчину.

– Пожалуйста… пожалуйста… – о чем я просила? Забрать эти слова назад? Выровнять свою жизнь и не пытаться меня приблизить к себе. Не рвать душу тем, что несбыточно?

– Нет.

Нет что? Он слышит мои мысли?

– Что нет? Что ты творишь? Кто я для тебя? Четырехлетний затянувшийся кошмар! Что важнее, я или твое здоровье? Я или твоя жизнь? Я или карьера того, кто спасает десятки, сотни безнадежных больных в год?

Он приподнял руки, согнув в локтях и, глядя на них, будто впервые увидел, жалкие, изуродованные, дрожащие и мокрые от крови в набухших повязках. А потом перевел взгляд на меня.

Шаг, еще шаг.

Я полулежу у окна без сил, только смотрю и голове так холодно, но она касается стекла, а сердцу отчего?

Ноги его останавливаются по обе стороны от вытянутых моих, на уровне икр и Стивен Стрэндж опускается на колено, почти оседлав мои бедра, но не позволяя себе перенести весь вес тела на женщину под ним.

И подсыхающая кровяная корка на костяшках лопается при попытке согнуть пальцы, отвести темные пряди от моего лица и привлекая к себе внимание. Он наклоняется, касается лбом моего лба и дышит. Шумно, с надрывом, как хищник перед прыжком.

– Я верну себе руки, а потом и то, что принадлежит мне по праву.

Мой! Всегда мой! Мне его подарили! Мне его обещали! Плевать на последствия.

Я тянусь вперед, рывком обхватываю его за шею, отчего мужчина теряет равновесие и падает вперед, с небольшой задержкой перекатываясь на спину, увлекая вцепившуюся меня за собой.

Это было помешательство.

Мы лежали на полу возле окна, в больничной палате, под грохот грозы и шум воды, в несуществующем мире сна и целовались как безумные. С рычанием, неприличными и такими правильными стонами. А еще сумашествием, одним на двоих.

Это и есть любовь? Такая же больная, как и я?


## Часть девятая, охватывающая

> Вот звук обмана бодрящего сна,

> Вот видны тени ночных фонарей.

> Любви ненасытной хватает сполна,

> Чтоб поглотить темной страстью людей.

> Михаил Мишаня Кузьмин «Темная Страсть»

Месяц тянется и тянется. Отвратительно. Долго. Удушающе, как медленно стягивающий свои кольца питон, который уже примерился к добыче и выжидает, чтобы не спугнуть пугливую дичь.

Реальность именно что затягивала на шее Стивена свои петли, и, если бы не сны, он бы действительно тронулся.

Как он раньше не замечал, что в больнице так неуютно. А ведь ранее считал ее своим вторым домом, операционную мастерской, а палаты кельями последователей и благодарной паствы. Действительно, здесь Стрэндж ощущал себя богом, творцом, всемогущим и непревзойденным. До тех пор, пока не оказался по ту сторону.

От лекарств уже болит желудок, антисептики воняют и обжигают слизистую, место крепления катетера приносит столь сильный дискомфорт, будто вена изнутри пересохла и тонкая пластиковая игла царапает сосуды изнутри. Что уж говорить о последствиях аварии? Руки он если чувствовал, то почти выл и катался от боли по палате, только на остатках гордости и самоуважения не позволяя себе подобного поведения. От обезболивающих горчило во рту, сознание путалось, кружилась голова, тошнило и постоянно клонило в сон.

Думать о будущем не было сил. Да и какое будущее? Первые дни он будто в гробу лежал, а не в палате, хороня в душе себя прежнего, вынашивая и выстраивая обиду вместе со стеной, отрезающей его от всех знакомых, которые заглядывали поговорить, выразить сочувствие, уверить в чуде. От них тоже тошнило, настолько, что тазик частенько пополнялся скудным содержимым желудка.

Спасали сны. Спасала, его прежде доставучая, невыносимая и обременительная девчонка с синими волосами.

При ней он не сдерживался никогда и не надевал маску ни разу в жизни, потому что раньше и за человека не считал, так, сбой собственной психики, не стоящее трудов по самоконтролю. Теперь же…женщина, которой все равно в каком он настроении, в каком он состоянии. Она не сидит, скорбно сложив руки на коленях и не лепечет что-то о прогрессе, регенерации и том, что надо ждать. Соня просто тряхнет головой и выскажет, где он не прав и где она видала его упадническое настроение. Она беспардонно лезла рассматривать шрамы, цокала и восхищалась работой сделавшего это, сетовала на то, что ему неблагодарному уделили столько времени и сил и вообще, нужно было просто отрезать их не мучиться с некоторыми гордецами.

Для нее Стрэндж не был тем, вокруг кого нужно ходить на цыпочках. Пережив свой первичный страх за его жизнь, она вновь сделалась невозможна, упряма и не сдержана на язык.

И это было прекрасно. Он будто действительно говорил не с другим человеком, а с собственным честным и оптимистичным Альтерэго. Не надо прятаться, не надо претворяться. Тебя не осудят и примут в любом состоянии, где-то не считаясь с чувствами.

А чувств становилось все больше каждый день. Нет, каждую ночь. С ней он вновь был востребован как специалист, как профессионал, как человек который знает много и может этим поделиться.

Соня хотела стать врачом, обладала цепким и гибким умом, впитывала все как губка и не стеснялась переспрашивать, не боялась выглядеть глупо и, если ее что-то заинтересовало, вцеплялась не хуже энцефалитного клеща. Почему энцефалитного? Потому что тоже потом в реальности его мутило и болела голова от перенапряжения.

Все чаще посещали мысли о том, чтобы пойти преподавать. У него же столько знаний, он не перестал быть врачом, не ушли в небытие годы учебы, практики и ясность мышления. Он по прежнему может быть часть сообщества, может взрастить ни одно поколение замечательных врачей, учредить стипендию имени себя и стать вполне достижимой мечтой для сотен студентов, таких же, как когда-то он, жадных до знаний и ни в меру тщеславных.

К примеру, его Софи. Да. ЕГО! СОФИ! Пусть только поступит, перевестись она всегда сможет. Он слетает, поговорит с ее семьей, оплатит переезд, поможет с учебной визой. Заселится она в общежитие, начнет карьеру под его началом и будет рядом. В обиду он девушку не даст. А потом…нужно же подождать, пока она подрастет.

Эти мысли успокаивали гнев, снижали панику и злобу, и частенько Стивен просыпался утром с улыбкой, вплоть до очередного осмотра пребывая в прекрасном настроении. И это было ошибкой.

Добросердечная Кристина Палмер, старательно окружающая бывшего коллегу и любовника заботой и суетой. Конечно же, она отметила странное и ненормальное настроение Стрэнджа. Женщина вспомнила тот невольный разговор о снах и принялась наблюдать. Недели ей хватило, чтобы заметить нестандартные реакции психики Стивена и позвать свою знакомую. Очень хорошего врача-психиатра, имеющую еще и двойное образование клинического психолога.

Только бы он не сошел с ума от постигшего его стресса.

***

Глупая девчонка! Совершенно и непередаваемо!

Эти мысли преследовали Стивена утром, когда он открыл глаза и поморщился, от бьющего в лицо солнца. Еще не хватало, итак голова раскалывается. Дались ей эти лобные доли. Всю душу выпила через трубочку.

А на душе в противовес состоянию, было легко. Достойный характер, сильная воля. Хороший вырастет врач, уж он-то проследит.

Кто-то задернул штору, и Стрэндж приоткрыл слезящиеся глаза.

– Доброе утро, Доктор Стрэндж, – незнакомый женский голос заставил собраться и побыстрее проснуться окончательно. – Как вы себя чувствуете?

– Как отбивная, – проворчал мужчина, устраиваясь поудобнее, и странно глядя на подвесную конструкцию для рук, которой не было. А как он к ней уже привык. Руки, перебинтованные лежали вдоль тела и пульсировали. Отлично, его решили не будить или втихую усыпили поглубже, чтобы он не мешал своими ценными советами и зверской рожей. Хитро. Тогда, может быть, голова болит не от Софи, а от этих доморощенных специалистов.

– Чувство юмора ваше, как вижу, не пострадало, – в кресле сидела женщина ровесница или лет сорока, может чуть старше. Строгий костюм и белый халат, наброшенный на плечи. Ухоженная, тщательно за собой следящая и с таким участливым взглядом, что Стрэнджу мгновенно стало ясно, кто она, что тут делает и кем работает.

– Так, – он поелозил лопатками по подушке, устраиваясь чуть удобнее и с каким-то злым азартом осмотрел пустующую палату. Кроме него и мозгоправа никого тут не было. Подготовились. Дверь закрыли, капельницу с глюкозой подвесили, руки замотали подальше от глаз и даже простынкой накрыли. И даму посадили психиатора. Хорошо, что женщину, умные. Мужчину бы он уже послал, не делая скидок на возраст. – Ну давайте послушаем, что вы скажете. Приступайте, портите мне настроение с самого утра и натощак.

– Стивен, могу я вас так называть? – профессиональная улыбка и стандартные слова, веселили еще больше. – Я здесь, не чтобы портить вам настроение, а чтобы помочь. Все же вы пережили довольно сильное потрясение. Как взрослому и самодостаточному мужчине, вам тяжело принять свою беспомощность. Давайте просто поговорим. Может вам станет легче после этого?

Он промолчал.

Стивен не любил мозгоправов еще с тех пор, когда погибла сестра. Родители знали, что он винил себя, знали, что все произошло все на его глазах и, конечно же, повели сына к психологу. Грузный, потный, пыхтящий доктор Смит вздыхал, разговаривал с ним, как с умственно отсталым и иногда прихрюкивал, то ли от сочувствия, то ли от того, что узкий стул тесно сковывал его объемные телеса. Тогда не помогло, хотелось только сбежать и закрыться где-нибудь.

Потом Вик, так же умерший на его глазах под колесами автомобиля и снова психолог. Тот был хорош, в меру ученый, в меру холеный и довольно образованный. После него даже стало легче, чуть-чуть. Настолько, что ледяной осколок в груди перестал расти и из криогенной камеры стал просто охлаждающим элементом конструкции.

– … вы слушаете?

– Прослушал, – признался Стрэндж, пошевелив стопами под одеялом. Затекли что-то – Доктор…

– Мелания Томпсон, Стивен. Можно просто Мелания или Мэл.

– Ага, просто Мелания. Какой университет вы заканчивали?

– Ельский, Доктор Стрэндж. У меня степень магистра психологии, вторая специальность врача-психиатра и несколько десятков научных работ.

Стивен уважительно поджал губы и осмотрел даму пристальнее:

– Прекрасное резюме. Полагаю, вы не замужем, со столь внушительным послужным списком и обилием свободного времени, что тратите на пациентов, которые об этом не просили.

Мисс Томпсон кивнула:

– Я понимаю, вы злитесь. И имеете на это полное право. Но, несмотря на ваши негативные чувства ко мне, боюсь нам придется какое-то время по сотрудничать.

– Нисколько не сомневаюсь, – иронично протянут Стрэндж. – Ведь я, как видите, уйти не могу. И мне остается лишь уповать на то, что это рано или поздно сделаете вы.

Сейчас ему не хватало своей цепной головной боли. Спустить бы ее на этого магистра психологии и прикорнуть спокойно, пока милая девушка Соня откусывает голову некой, возомнившей себя врачом, мозгоправке. Мысль была такая приятная, что она даже расслабился на мгновение, прикрыл глаза, улыбнувшись.

– Вы думаете о ней? – вкрадчивый голос, как тихая смерть от углекислого газа, подкрался в нужный момент.

– Будь она здесь, вы бы уже бежали… Что? – улыбка сползла с лица, и Стивен заледенел, распахивая глаза, двумя лазерными лучами пытаясь продырявить собеседницу. – Сотрудничать с вами я не намерен. Извольте удалиться.

Ярость клокотала в горле, сжигая пищевод и вызывая острый приступ изжоги.

– И передайте Кристине, чтобы тоже не заходила больше. Мне ее и ваши лучшие побуждения портят аппетит.

Произведя над собой усилие, Стрэндж делано обмяк в постели и сделал вид, что собирается спать, хотя невыносимо хотелось вскочить с кровати и выкинуть кого-нибудь в окно. Ничего. Он взрослый человек, и ему достает ума не вестись на провокацию.

– Стивен, – она вздохнула. Собственная ущербность и уязвимость как никогда ярко ощутились, потому что без помощи, он не мог даже уши закрыть, чтобы не слышать этого ядовитого голоса. Так наверное себя чувствовал несчастный Маугли из мультика, когда Каа пытался загипнотизировать его. – Поймите. Последствия вашей аварии могут быть куда глубже и ужаснее, чем раны тела. Я говорила со своими коллегами, мне передали ваши более ранние дела, и я их изучила. Это вызовет у вас злость и отторжение, возможно даже гнев, но необходимо вскрыть опасный гнойник. Ваши сны, они начались давно, еще до аварии, а значит предпосылки были. Кристина переживает за вас и сообщила мне о том разговоре почти трехлетней давности и могу сказать с большой долей вероятности, что прототип женщины в ваших снах это – вина, получившая лицо. Возможно, лицо вашей сестры. А может, лицо постороннего человека, увиденного мимоходом. Скажите мне, она меняется? Взрослеет, эта девочка? Так же как и ваша вина растет, за близких, за пациентов, за судьбы. И вот сейчас, за эту аварию. Вы меняетесь, ваше отношение меняется и может измениться вновь, если вдруг откроются новые несвойственные чувства к ней. Это аллегория, не реальность. И вы должны четко различать эти границы. Я дам вам время подумать, но буду приходить несколько раз в неделю. Мы найдем общие точки соприкосновения и поможем вам удержаться на краю.

За яростью и злобой пришло опустошение. У него забрали все. Сначала карьеру и будущее, теперь пытаются отобрать единственный смысл жизни. Единственную цель, которая могла все исправить, дать новый толчок.

Вина.

У вины лицо Донны? Но она была голубоглазой и темноволосой, как и все дети четы Стрэнджа, в той или иной степени.

Софи же русая, зеленоглазая настолько, что в темноте можно спутать эти глаза с кошачьими.

Неужели действительно чувство вины перед погибшими родными стало девочкой-подростком и растет так же, как и его вина.

Невыносимо даже думать об этом, ведь его чувства действительно меняются, особенно сейчас, когда она стала якорем в жизни и одним своим видом разгоняет мысли о суициде. Ее невозможно игнорировать, как и нереально относится к ней равнодушно.

Могут ли это быть все годами подавленные эмоции и чувства, которые он столько копил, что вскоре они возьмут над ним верх?

Неужели эта девушка, вскорости обязательно ставшая великолепной женщиной, такая волнующая его мысли, просто-напросто душевная боль?

Он смотрел в потолок невидящим взглядом. Мозг судорожно воспроизводил и анализировал все их взаимодействие, под микроскопом рассматривал паттерны ее каждодневного поведения и чем глубже Стивен загонял себя, тем больше находил аргументов в пользу теории навязанного ему психолога.

Накручивал он себя так до самого вечера, своим отсутствующим видом взволновав коллег, особенно Кристин.

Та зашла, приняв вечернюю смену, села рядом и что-то говорила. Убеждала его или себя, что поступила правильно и что ему нужна эта навязанная помощь. Ее слова проходили мимо, хотя женщина была на взводе, всеми силами упираясь в возведенную им стену. Когда нервозность достигла пика, Стивен повернул к ней голову и сумел выговорить лишь одно:

– Вы меня уничтожили.

На глаза Палмер навернулись слезы и, не сдержавшись, она вылетела из помещения, хлопнув дверью.

Стивен же задремал, проваливаясь в свой мир грез и, в ожидании собеседницы занимаясь тем, что пытался встать с кровати. По видимому, духовных сил в нем все же больше, чем физических, потому что перемещение удалось, хоть в фантомной боли стонало и ныло тело, что уж говорить о руках, повисших много килограммовыми гирями, которые на ночь лишь слегка завернули в бинт.

Он ходил, кривясь и недовольно шипя, а когда совсем выбился из сил, рухнул в кресло, прокручивая в голове будущий разговор. Строя планы и так и эдак поворачивая ход их диалога. Стивен намеревался расставить все точки над «и». Отражение в стекле высветило смутный силуэт, выступивший из чернильной темноты дальней стены. И мужчина впился взглядом в уставшее лицо Сони:

– Привет.

– Привет. Раз встал, чего сел? Не насиделся еще за месяц? Давай, подъем попки из кресла и шагаем по кругу.

Себе она не изменяет, привычно выдавая все, что думает. Стрэндж хмыкнул и на мгновение болезненно зажмурился. Он никогда не был сильно верующим, хотя посещал церковь периодически и знал нужные молитвы, как послушный мальчик и продукт своего воспитания. Но опьянение истовой веры, чтобы от сердца, ему, как медику и изрядному цинику, не удалось испытать. А вот сейчас…кому взмолиться, чтобы Соня была реальным человеком?

Глаза раскрылись под звук скрипящих ножек по полу. Она подтащила кресло и уселась в него с ногами. Отросшие светлые пряди с сине-зеленоватыми вымывшимися концами чудной расцветки свободно свисают. Еще пару месяцев и можно их срезать, став похожей на обычную девочку и только обилие проколов в ушах будет напоминать о странности первой встречи и необычности самой девочки.

Какой девочки?

Перед ним сидела девушка. Красивая, молодая, уверенная в себе. Тонкие черты лица, аккуратный ровный нос и губы, даже с виду мягкие. И фигура. Когда из угловатого утенка она стала женственнее? Откуда-то появилась грудь, узкая талия казалось еще уже на констрасте с округлившимися бедрами. Тонкие щиколотки и запястья, кажущиеся хрупкими и чрезмерно уязвимыми.

– Чего? – нос вместе с подбородком был вздернут. – И не смотри так. Я сегодня не обучабельная. Устала, как собака. Ну чего? На мне неприличные картинки нарисованы?

Стрэндж не стал оттягивать непростой разговор и с места сиганул в карьер:

– Скажи, что ты реальна.

– Раньше тебя это не волновало. Как ты там говорил? Я твоё Альтер эго?

– Ответь мне, Соня. Ты реальна? – не время для хождения вокруг да около. Слишком важно получить ответ, будто именно от этого зависит его жизнь

– Более чем. – она тряхнула головой, глядя немного исподлобья. – Была и всегда буду. У меня есть родители, младший ребенок в семье на подходе, поступление в перспективе. А еще нет друзей, зато шизоедное раздвоение личности в ремиссии. А что такое случилось? К тебе психолог приходил? Птср диагностировал?

Понимает. Она с легкостью читает и всегда читала между строк. Видит боль, видит силу и мастерски крутит и тем и другим.

– Слушай их больше. Меня мама один раз отправила, так потом психологу нужен был психолог. Но если тебе будет легче, могу рассказать все свое детство, про родителей чего-нибудь, подробности их встречи, моего рождения, про семейные праздники, про трудности с социализацией в школе. Про Ленку из параллели могу рассказать, там такая Санта Барбара…

Так много того, чего он вряд ли мог придумать своей ВИНЕ. Подробности, истории. Говори, Соня, рассказывай, отдай мне все свои мысли, подари их.

В голове зашумело от облегчения и странного, противоестественного возбуждения. Он поднялся рывком, чего не простили мигом разъезжающиеся от слабости ноги.

– Куда?! – Соня перепугалась и подперла его собой. Такая маленькая, такая сильная и слабая одновременно. И эти тревожные зеленые глазам мерцают напротив, забирая остатки гордости и спокойствия. – Эй, кузнечик, ты куда скачешь? Ляпнуться захотел лицом вниз?

– Ты реальна. Для меня реальна, но имею ли я право тянуть тебя за собой на дно?

Хотелось погладить ее по волосам, ощутить касание чуть запутавшихся прядей к коже, но руки за столько времени боли, казалось, вовсе потеряли чувствительность.

Что ты творишь, старый идиот? Какие мысли бродят в твоей напрочь отбитой голове? Она же еще ребенок, ей всего семнадцать, а сколько тебе? В два раза больше! Но запах. Почему он ощущает запах, если это только сон и фантазия? Стивен не чувствовал раньше такого запаха, иначе бы точно запомнил. Тонкий, сладкий аромат, так, думается в детке пахли вЕтреницы в бабушкином маленьком палисаднике. Хрупкие цветы на тонкой ножке и с большими белыми лепестками, которые разрастались и заполонили собой все пространство выделенной им клумбы, даже вытесняя более яркие и сильные бордовые пионы. Вот и сейчас, он чувствовал, что Софи вытесняет все. В данную минуту именно он та несчастная клумба, завернутая в покрывало белого шелкового полотна с ненавязчивым, но удушающим ароматом победы.

– На дно? – она улыбнулась немного зло, будто на мгновение стала снова не цельной, а той личностью, что раньше бесила его до припадков лютой злобы. – Что ты знаешь о дне, Стивен Стрэндж? И зачем ты туда собрался? Лично я собираюсь плыть только вверх, только к солнцу. И ты обещал выплыть. Разве нет?

На дно. Туда, куда утянуло сестру, куда закопали закрытый гроб брата, в темноту и беспроглядный мрак реки мертвых. Касание смерти и прошлого стало таким ощутимым, будто ледяная рука коснулась основания шеи и многообещающе погладила, наслаждаясь своей властью.

А Соня была теплой и губы у нее теплые, мягкие и нежные, сладкие и совершенно неумелые.

Он вскинул свои бетонные и ужасно неподвижные руки, желая обнять, вжать девушку в себя. Осознание того, что он крадет первый поцелуй этих губ, обожгло его разрядом дефибриллятора, тряхнув до самого основания. Такая желанная, такая податливая. Она откликнулась на его зов и потянулась навстречу. И Стивен понял. Те пионы не были прогнаны с места, они сами решили уйти и увянуть, продав свою жизнь за одно касание лепестков вЕтреницы.

Соня внезапно напряглась и буквально отшвырнула его назад, отчего он еле устоял в своем весьма неустойчивом состоянии.

– Что ты делаешь?! – зло рыкнула она.– Как ты мог? Я как теперь должна жить в мире, где нет тебя, как? Как смотреть в лица других мужчин и хотя бы подумать о семье с ними?! На живую, без наркоза! Стивен!

– Я найду тебя, – эти слова шли от самой души, от самой его сути и отступать от них он был не намерен. Какие мужчины? Какие семьи? Она только для него. – Сколько нужно проехать стран? Сколько обойти городов? Сколько посетить континентов, чтобы забрать тебя?

Она задыхалась от наплыва чувств, всем телом навалившись на окно, дыша надсадно и с надрывом. Ей было больно? Он ошеломил ее своим напором или напугал? Но Соню невозможно напугать, она и призналась ему недавно в любви сама. Сомневается? Или он не нужен ей калекой?

– Не важно, сколько это займет времени. Я пройду реабилитацию, восстановлюсь и возьмусь за поиски. Где ты живешь? В какой университет поступаешь? Ты так смотришь на Нью-Йорк, как на мечту, значит не была здесь и речь и обороты. Сможешь намекнуть? Есть здесь такие ограничения?

Может, это дурацкие правила этой реальности и им нельзя знать друг о друге что-то? Но попытаться, хотя бы немного.

– ТЕБЯ НЕТ! – раненой птицей прокричала она и Стивен замер, боясь пропустить хоть одно сказанное ей слово. – Тебя нет в моем мире! Ты кино! Ты персонаж комиксом! Ты чертов несуществующий в реальности киногерой! Я завтра иду на премьеру фильма «Доктор Стрэндж»!

Что она несет? Какое кино? Это же ложь, правда? Не обращая внимания на боль, он схватил ее за плечи, вынуждая повернуться к нему лицом. Ладони мигом свело от подобного обращения и алые пятна крови тем самым пионом расползлись на ее светлой одежде. Соня так же заметила это и дернулась:

– Ненормальный! Тебе же больно! Отпусти меня!

– Повтори, что ты сказала! – «и скажи, что это шутка».

– Тебя нет в моей реальности! – почти прорыдала она, и внутри у него что-то надломилось окончательно.

Он надреснуто обмяк в стоячем положении, сгорбившись и застывшим взглядом глядя на нее.

– Я не верю тебе…

– Это правда. Я знаю о тебе все, о будущем, о прошлом, о настоящем. Я читала десятки комиксов, я до дыр затерла трейлер фильма. Я только не знаю, каким путем пойдет история твоей жизни сейчас, раз ты настоящий и существуешь, если это не моя болезнь прогрессирует. Мама сказала, что мне нельзя вмешиваться, подсказывать, помогать. Но все уже смещается! Ты должен быть сломлен потерей рук! Ты должен ненавидеть себя и окружающих, спускать деньги на методики и операции! Ты должен стремиться лишь к излечению!

К излечению? А зачем?

Преподавать? Кому?

Мир раскачивался и вращался вокруг одного лица напротив, и все нестыковки, все мелочи все становилось на места.

Кино, он для нее кино и картинка на страницах комикса. Вот это ирония, вот это абсурд.

Комиксы делают про героев, что же тогда получается?

Это он нереален? И вся его жизнь прописана, каким-то очкастым и прыщавым недоноском, мечтающем о славе? Что ему уготовано дальше? Укусит мутирующая ящерица, позволяя отрастить новые конечности? Трико и трусы наружу? Спасение мира и людских жизней?

Он пришел узнать, существует ли она, но оказалось, что вымысел здесь лишь он.

– Ты должен быть сломлен! – закричал ее голос.

– Я сломлен. Я сломлен, Соня, тобой.

Это было правдой. Все услышанное, увиденное, ощутимое им, буквально выдернуло хребет. Он смотрел почти равнодушно на то, как она с соскользнула по оконному стеклу вниз, без сил.

– Пожалуйста… пожалуйста… – о чем она просила? Не верить? Поверить? Перестать тонуть в трясине безнадежности или протянуть ей руку, чтобы там не тонула она.

– Нет, – губы почему-то онемели, как под анестезией. Стивен не любил это ощущение, как, собственно, и не любил лечить зубы Уязвимость перед другим человеком. О-о-о, он и без стоматолога ощутил это в полной мере. Именно сейчас, только помимо губ, немеет еще и разум.

– Что нет? Что ты творишь? Кто я для тебя? Четырехлетний затянувшийся кошмар! Что важнее, я или твое здоровье? Я или твоя жизнь? Я или карьера того, кто спасает десятки, сотни безнадежных больных в год?

Какой интересный выбор, с учетом обстоятельств. Стрэндж посмотрел на свои руки довольно отстраненно и поразился тому, как мало чувствует к тому, что раньше было его смыслом жизни и его душой.

«Кто я для тебя?»

Мой кошмар, мое разыгравшееся воображение, моя семечка вЕтреницы, принесенная из далеких краев и давшая внезапно всходы.

«Что важнее, я или твое здоровье?»

А есть разница? Разве ему нужно одно без другого? Закрыть глаза и больше не услышать насмешки, просьбы, упреки? Какой ужасный исход.

«Я или твоя жизни?!»

Ты – моя новая жизнь. Ты – мой лекарь и мой пациент.

Спина распрямилась, надлом оказывается не привел к парализации, просто кость, годами росшая неправильно, была возвращена в нужное положение и дышать стало легче, и боль пропала окончательно.

Значит он супер-герой? Превосходно, именно эти ребята всегда добиваются своего.

Стрэндж опустился на колени перед той, кто была раздавлена происходящем как бы не больше.

Моя маленькая цветущая анемона, моя настойчивая головная боль. Я забыл, что старше здесь я и вся ответственность за взрослые поступки должна быть на моих плечах, пусть и пока не до конца заживший, от рухнувших на них невзгод.

У тебя не будет больше выбора, у тебя буду только я. В мыслях, в мечтах, в девичьих грезах и переживаниях. Ты будешь с трепетом думать лишь обо мне, потому что жить в реальном мире прекрасно. Живи и жди, пока твоей реальностью стану я.

Стивен наклонился вперед, глядя в широко распахнутые зеленые глаза с расширенным до невозможности зрачком.

Рука неприятно дергает и кровоточит, но, приложив все усилия, он аккуратно отводит пряди от заплаканного лица с распухшими от поцелуев губами и что-то очень темное, собственническое поднимается изнутри, поглощая беззаботного и высокомерного Стивена.

Стрэндж коснулся ее лба своим и вздохнул глубоко этот упоительный и опасный запах своей женщины:

– Я верну себе руки, а потом и то, что принадлежит мне по праву.

Все верно. И она это чувствует. Он прямо-таки увидел отражение своих проснувшихся демонов в глубине нефритовых глаз. Они пробудились в маленькой женщине Соне и отравили ее сознанием ядом обладания. Рождением чувственности и желания, взрослого желания.

Она метнулась вперед, цепко и метко, опрокидывая его на пол рядом с собой. И губы вновь нашли губы. Звуки реального мира ворвались в их уедененное пространство и сотрясали здание грохотом уличной грозы.

Соленые губы, жалобные стоны и гром, следом за очередной вспышкой молнии.

Этот Стивен Стрэндж не будет жалобно скулить, как побитая собака, в ожидании чуда. У него есть цель, даже если она не устраивает психологов.

## Часть десятая, отмеченная

> Все неизменно и все изменилось

> В утреннем холоде странной свободы.

> Долгие годы мне многое снилось,

> Вот я проснулся – и где эти годы!

> Вот я иду по осеннему полю,

> Все как всегда, и другое, чем прежде:

> Точно меня отпустили на волю

> И отказали в последней надежде.

> Георгий Иванов «Все неизменно и все изменилось»

Утром я просыпалась медленно и неохотно. Будильник надрывался что есть сил, пришлось с силой припечатать его по корпусу вместе с кнопкой, чтобы отвернуться к стене и накрыться с головой.

Увы, ночь закончилась и реальность требовала своего. Глупо хихикая под одеялом, подрыгала ногами, потом всем телом и, резко сев на кровати, закрыла лицо ладонями.

Глупый мозг, глупые гормоны. Отчего такая хохотушка в глаз попала и не дает вести себя по-человечески?

То, что случилось ночью перевернуло мой мир с ног на голову. Стыда я не испытывала, к чему? Это мой мужчина, законный, выданный под расписку, и подглядывать за нами никто не сможет, так откуда взяться стеснению?

Скорее меня раскорячивало от прилива совершенно незнакомых ранее чувств и ощущений, вот они да, они дезориентировали. Ворвались, понимаешь ли, в разум, принялись весь мозговой центр завешивать сердечками, розовыми мохнатыми помпонами, блестящей бахромой и конфетти засыпать каждый угол. Мы с моей шизой сидели в полном шоке и не знали, как реагировать на самоуправство непрошенных гостей.

Без понятия, отражалось ли все происходящее внутри, на моем лице или поведении, но родители никак комментировать не стали.

В школе я отсидела положенное время, делала все ответственно, позволяя себе лишь на переменах улетать в астрал, и совершенно позабыла о кино. Вот вылетело это из головы, так что мамин поворот за рулем не в сторону дома вызвал удивленный взгляд.

– Солнце моя, давая прыгай вниз на грешную землю. Мы в кино на твоего Стивена едем. Забыла?

О-о-о, щеки стали пунцовые. Кажется спалилась я, как керосин у открытого огня. Благо мама не лезла, она ждала, пока я все расскажу сама или вообще знать не хотела? Могло быть и так. Я понимаю, что им с папой досталось по жизни, сначала от моего раздвоения. Теперь от снов сомнительного содержания, в составе которых содержится непонятный мужчина. Станешь тут закрываться от правды. Уже того, что они для меня сделали, хватит, ставить памятник при жизни. Не каждая семья такое выдержит, не распадется и вообще не отыграется на ребенке. Остается только надеяться, что младший представитель семьи Романовых будет обычным и совершенно нормотипичным. Мои замечательные родители это заслужили.

Мы взяли билеты, прошли в кинозал и быстро нашли свои места. Вот тут нервы и начались. От попкорна я отказалась, потому что от накативших мыслей кусок в горло не лез. Я крутила в руках бутылку минеральной воды и в нетерпении чуть ли не протерла дырку в сиденье.

Мама поглядывала на меня с улыбкой, но скрытым беспокойством в глазах. Вот она от соленой кукурузы не отказалась, но ее уже хорошо заметный животик просто требовал вкусняшек. Вернее малыш внутри. И правильно. Пока мы тут стрессум, он стресс заедает. Молодец пупс, отвлекай маму. Мне можно так нервничать, у меня и возраст подходящий, и гормоны бушуют, и нервная система, пока что, из адамантия. А мамочку беречь надо.

Когда загорелся экран, я вцепилась пальцами в подлокотники и вжалась в кресло, будто меня сейчас нулевая гравитация будет отсюда выковыривать.

Каюсь, когда ЕГО лицо появилось на экране, вскрик удержать не удалось. Потому что это был ОН! Мой Стивен. И глаза, и губы и волосы. И лицо и тело и руки. Господи, я не могла все это придумать! Я про Бенедикта узнала только после того, как мне мама трейлер показала. Не видела я его раньше! И вся Шерлокомания прошла мимо меня.

Мама с любопытством переводила взгляд с экрана на меня. Согласна, моя реакция была такой бурной, что местами интереснее фильма. Мне даже было все равно, что зал полон и многие сидящие рядом люди или цыкали или смотрели недовольно.

Ребята, в записи посмотрите дома! У меня тут судьба решается!

На моменте с Кристин, я побагровела от злости и шипела не слишком культурные слова сквозь стиснутые зубы.

Когда машина рухнула в воду, я сидела бледная, закусив костяшку большого пальца и даже, кажется, молча плакала, вновь переживая этот ужас, эту беспомощность.

Взяв меня за руку, мама крепко переплела наши пальцы, поддерживая и утешая.

Я не смотрела фильм, я жила в нем, я почти физически ощущала его взгляд с экрана, могла поклясться, что чувствовала его запах, который так хорошо узнала и вслушивалась в немного непривычный голос. Думаю, это из-за дубляжа. Во сне голос ниже, грубее, здесь же…будто наложили сверху искажающую дорожку.

Все, что шло за аварией и руками я смотрела, практически не дыша. Весь его путь, все его унижения, взлеты, метания и почти отчаяние.

И вот он – Камар-Тадж. Красивое место, мы придем туда?

Магия. Маги. Порталы. Кольца. Зеркальное измерение. Много книг по магии.

Я впитывала информацию каждой клеточкой, сидя на кресле, как на жердочке, на самом краю, словно стараясь залезть в экран.

Как скупо показали его сражения с Дормамму. И снова я плакала, осознавая, сколько этот человек сделал для мира, ничего не прося взамен.

Когда экран потух, когда отыграли титры и сцена после них, зал опустел громко и стремительно, включились лампы и радостно гомонящая толпа покинула помещение, где остались только мама и я.

– Соня, малыш. Все хорошо?

Встрепенувшись, оторвав взгляд от пустого экрана, посмотрела на родительницу.

– Да мам…это мой Стивен. Красивый, правда?

– Ну, – она потерла живот и в сомнении сморщила нос. – Не мой типаж, но не лишен харизмы. А вот чувство юмора…

Я засмеялась, выходя из коматоза, и помогла родительнице подняться. Она подхватила меня под руку, и мы пошли грабить какое-нибудь кафе поблизости, где будет тихо и можно спокойно поговорить.

Уединенный столик нашелся. Мы сделали заказ и сели друг напротив друга. Мама поставила локти на стол и подперла руками голову:

– Скажешь что-нибудь мне?

– Я в прострации, – призналась честно, уперевшись подбородком в столешницу. Для этого пришлось согнуться, но диванчик был ощутимо ниже требуемого, поэтому и сильно перегибаться не пришлось. – Это так странно. Но…мам. Ты сказала ничего не менять, не говорить ему и не рассказывать о будущем. Я так и делаю, но…

– Но он уже меняется, да?

– Да, – уныло щелкнула зубами, потому что кивать в таком положении не получилось. Так бывает, слишком много по крови походило адреналина, теперь будет немного депрессивный откат. – Он… он не так сильно хочет лечить руки, как в кино.

Женщина побарабанила пальцами по своим щекам:

– А чего же он хочет?

– Меня, – честно призналась я. – Он поцеловал меня вчера, я наорала на него. Он рвался узнать где я живу, куда ему ехать, чтобы меня забрать. Пришлось признаться, что он фильм. Стивен так…будто из него кости удалили без наркоза. Он же должен за руки переживать, а он… сказал, что вернет их, а потом и меня и ну…мы целовались…

– Вот почему ты такая растерянная сегодня. Понравилось? Ты же говорила, что это мерзко и, наверняка, мокро.

Прижалась пылающей щекой к столу, наклонив голову на бок.

– Говорила, но с ним не мерзко. Мам, я не понимаю. Почему я важнее, чем его здоровье и карьера?

Мама вздохнула и улыбнулась, очень загадочно. Она откинулась на спинку диванчика и освободила место для принесенных блюд. Мне так же пришлось сесть нормально, чтобы тарелки на ухо не поставили.

Мы поблагодарили официанта, но к еде никто не притронулся.

– Знаешь, зайка. Сегодня я тебе верю. Подожди…помолчи!

Я просто возмущенно открыла рот, но пришлось захлопнуть. Ну, знаете ли!

– Такого ты придумать не могла, точно. К тому же, у него там есть магия. Или будет, не важно. А важно то, что если у него все получится, то он будет стремиться забрать тебя.

– Забрать… я не думала.

– Подумай. А по поводу здоровья и тебя. Не мучайся. Просто, судя по всему он мужчина. Мужчина, правильно расставляющий приоритеты. Мужчина, понявший, что ему нужно и чего он хочет. Замечательная черта характера. Скажи мне, что он тебе обещал? Зачем ты ему?

– Ну, – я взяла вилку и ткнула в маленькую помидорку в тарелке, но то лишь отпрыгнула в сторону, избегая участи быть проткнутой…как Стивен у Дормамму. Передернувшись от ассоциации, отложила столовый прибор. – Сказал, что поговорит с вами, поможет оформить визу и перевестись в вуз у него, что будет наблюдать и помогать.

– Какая прелесть, противный мужик, я на него злюсь за твои мучения, но хорош. Единственно, знаешь что…

– Что? – с любопытством уточнила я.

– Чувство юмора у него все же ужасное!

Мы прыснули и рассмеялись.

– Дочь, ну рассказывай… как он целуется?

– Мам! – взвыла я.

– Давай, давай, маме интересно!

***

Наболтались мы так, что отваливались языки, но за всеми шутками и подкачками я видела мамино беспокойство, искреннее, которое она пыталась спрятать даже от самой себя. Я ее понимала и не хотела вскрывать за нее накапливающееся нагноение. Оно само рассосется, если страхи окажутся беспочвенными и само лопнет, если оправдаются все напридумованные ужасы.

Спать я ложилась в легком мандраже, а еще впервые, с появления волшебных снов, выбирала себе пижаму.

Ну, чтобы казаться красивее. И причесалась, заплела волосы в косу.

В итоге, грустно рассматривая свои три пижамки, решила лечь спать в большой футболке с абстрактным рисунком. Все лучше, чем кислотные цвета и светящиеся черепушечки с костями. Выглядит… да по детски. Я и купила их в свое время, чтобы Стрэнджа пугать и бесить в темноте.

Сегодня пугать не хотелось.

Сон пришел быстро, и осознала я себя в кресле. Странно, никогда не замечала и не могла предсказать, где окажусь при появлении. Как-то само все получается. Оглядевшись, нашла Стивена у окна. Он стоял и смотрел на иллюзию реального мира за стеклом и явно о чем-то думал. Мешать не хотелось, внезапная робость обуяла по всем фронтам и ватными шариками наглухо забаррикадировала голосовые связки. Поэтому я просто сидела и молчала, подтянув ноги к себе и зябко перебирая в воздухе пальчиками.

– Испугалась?

Встрепенувшись, бросила взгляд на Стрэнджа, что по прежнему был ко мне спиной, но, видимо, заметил мой силуэт в отражении. А еще он был чертовски напряжен.

– Чего? – я даже сначала не поняла вопрос. – Ты вроде побрился сегодня, подстригся, не так и страшно.

И правда. Шрамы, фингалы и особенно крупные гематомы еще не прошли до конца, поэтому говорить о былой расфуфыренности было рано, но мужчину побрили, подстригли покороче и даже причесали. Теперь, посмотрев фильм, даже знаю кто этим занимался. У-у-у, видела врага в лицо. Или врагиню? Не знаю, но Кристина Палмер мне уже заочно поперек шерсти. Кстати, мне кажется зря ему под ноль выскребли подбородок, как в старые добрые. Все же у него очень белая кожа, яркие брови и темные густые волосы, без, хотя бы, щетины, смотрелось дисгармонично, будто все краски на верхней трети. Что ж… с бородкой в фильме было лучше.

– Вчерашнего.

– А-а-а, это, – вот почему стоит там как каменный. Плечи приподняты, точно их спазмировало, спина прямая, ноги на ширине плеч. – Да нет. Почему меня должны пугать мои чувства или проявления твоих. Вроде же природой так и задумано, что, если есть эмоции, их демонстрируют. Для этого даже мышцы на лице есть специальные. Подожди…

Оставшись сидеть, как сидела, положила голову на коленки и прищурилась.

– Этот вопрос возник, потому что ты испугался? Себя или меня? Ну, ты всегда можешь сказать, что это от лекарств тебя так расскипидарило или свет не так падал.

Мне было бы крайне неприятно такое услышать. Потому что вчерашнее откровение не напугало, а наоборот успокоило и, если мой кошмарик сейчас возьмет слова назад, начнет вещать о моем нежном возрасте или что-то такое, это будет разочарование и придется возвращаться к нашему с мамой «плану покорения», а я ватман уже сняла со стены и убрала. Опять что ли вешать?

Стивен развернулся, сложил как мог руки за спиной и сверлил глазами спокойную меня.

Вот те раз, думала девушки более эмоциональные. Хотя, сейчас, глядя на него такого серьезного, я думала о том, что снова бы хотела его поцеловать. Мне понравилось. Особенно вкус и запах, теперь это мое любимое блюдо. Но если включится задняя, не скоро мне придется вновь его попробовать.

А ведь мама права. Я довольно брезгливо относилась к сосущимся на публике парочкам и даже передергивалась от перспектив столь близкого контакта, но вчера эта печать была снята. Я бы сказала, сорвана начисто. Разбуженная внутри меня женщина, подняла голову от подушки и заинтересованно облизнулась на конкретного индивида. Жаль…жаль! И обидно! Только распробовала!

– Себя я не боюсь, – спокойно ответил он, но я что-то выпала из общения и немного прослушала.

– А?

– Я сказал, что не боюсь ни себя, ни своих желаний.

– А моих? – улыбнулась я, заметив, как Стивен напрягся еще сильнее. В самом деле, куда уж больше? Итак как надутый воздушный шарик, еще вброс гелия и нафиг лопнет. И будут лоскутки будущего Верховного расклеены по стенам палаты.

Встала с кресла, хотелось грациозно, но получилось деревянно, я подошла к нему поближе, почти подкралась медленно, смакуя его взведенность. Честно, будь я из мира фэнтези, стала бы энергетическим вампиром, так остро ощущались его запертые в человеческой оболочке бушующие противоречия. Не боится он, смешной какой, и кого он хочет этим обмануть? Меня? Насквозь вижу!

Подходила я неспеша, смакуя дрожащий маревом чувственный фон, как деликатесный и редкий напиток, а приблизившись на расстояние буквально сантиметров тридцати, остановилась и, глядя ему в глаза, расстегнула маленькие пуговицы его больничной спальной рубашки.

Ого, а разве зрачок может раскрываться так широко?

Двух мне хватило, чтобы просунуть ладошку в получившееся отверстие в одежде и коснуться горячего напряженного живота.

Ух ты! Почему так стало резко душно? Прямо как вчера, и кровь ускорила свой бег по венами, и в районе пупка стало тяжело, будто туда гирю положили. Моей смелости надолго не хватит. Как была бы сейчас полезна моя темная половинка. У нее храбрости еще и отливать пришлось бы, чтобы не захлебнулась. Вспомнились те неприличные видео из сети, которые я смотрела и морщилась от омерзения. Интересно, а если так будет с ним, полярность моего восприятия так же сменится с отрицания на принятие. Помнится, особенно меня заинтересовал один вопрос… что поцелуи могут быть и ниже пояса.

Невольно опустила взгляд и все же залилась краской смущения. Нет, моей дерзости на такое не хватит еще несколько лет точно!

Зато раздался смешок сверху. Я отдернула ладонь и посмотрела на ухмыляющегося Стивена:

– А я все думал, насколько далеко ты сможешь зайти. Так что, мне все еще нужно бояться твоих довольно скудных желаний?

Женщина внутри меня злобно зашипела, поэтому я схватила рубашку двумя руками и дернула в стороны, выдрав пару пуговиц. А сама наклонилась вперед и лизнула его кожу на груди, успев услышать просто бешеный стук чужого… хотя уже моего, сердца.

От солоноватого вкуса, который оказалась в десятки раз концентрированнее чем запах, у меня закружилась голова, причем настолько, что мир начал окрашиваться в яркие краски. Шиза впервые за долгое время рвалась к власти, потому что то, что я сделала, вывело ее из принудительного коматоза окончательно.

– Соня! – он то ли рыкнул возмущенно, то ли расстроился попорченной одежде, но я лишь мимоходом глянула на окаменевшее лицо Стрэнджа, и снова прильнула к нему, сомкнув зубы на горошине мужского соска. Он вздрогнул, и руки легли мне на лопатки, сдавливая стальными тросами. – Чудовище!

– Все же тебе нужно бояться не моих желаний, а своих, – лизнув напоследок гладкую кожу, вывернулась из захвата и как ни в чем не бывало, запрыгнула с ногами прямо на больничную кровать, полностью отдавая себя во власть многолетнего торжества безумия. – Ну что, в догонялки как в старые времена?

Стивен запрокинул голову, приоткрыв рот и дыша через него. Распахнутая полосатая рубашка, и, если присмотреться совсем к неприличному, то у него явно топорщился низ пижамы. Что ж…главное, чтобы смог подавить свой размножательный инстинкт, а то поиздеваться – это мы всегда рады, но отвечать за свои провокации? Не, мы еще маленькие, хоть и хочется…но страшно же!

***

Это была цель. Цель, которую он возвел на пьедестал и твердо видел ее с каждой точки своей жизни.

Стивен закрылся от психолога наглухо, воспринимая ее белым шумом и не реагируя, зато потребовал книги по медицине и учебники первого курса для вуза. И если первое вызвало понимание в стане окружающих его медиков, то второе недоумение. Пожалуй, что-то заподозрить могла лишь Кристин. Но Стрэндж, как довольно злопамятная личность, не простил ее за вмешательство в свою жизнь.

Чуть позже, он прекрасно осознал, что Софи заставляла его барахтаться и плыть, искать выходы, без нотаций, уверений и всего прочего, просто разговорами с ним как со здоровым, будто ничего травма не меняла. Палмер же, чуть было не затопила этот спасательный шлюп своим сердобольством.

Но это пришло позже, сейчас же в нем просто говорила искренняя обида на предательство, казалось ранее, близкого человека. Быть может, Кристин и не заслужила такого отношения, и он поступает отвратительно, но извините, как говорится, трупу параллельно, зарезали его со злости или нечайно откинули нож в сторону, зацепив и его.

Операций в этом мире его ждало всего две. И на этом Стивен остановился, остановил сам себя, трезво оценивая возможности и пределы медицины нынешнего времени. Зато домой он вернулся раньше и денег на счету осталось больше, он даже продал все свои машины и вложил эту сумму в некоторые инвестиционные фонды, получая пассивный доход, на который прикупил несколько зданий в жилом районе и так же получал прибыль. На этом все.

Это не отменяло форумы, медицинские выставки, консилиумы и реабилитация. Много-много времени на реабилитацию. Несколько недель в месяц в больницах, в санаториях и в архивах.

В архивах он утопал с головой, ища упоминания излечения, хотя бы близко, подобных ему случаев. Новые методики, около медицинские практики, психосоматика и многое другое.

А еще учеба, учеба своей маленькой женщины, поступление которой прошло не просто блестяще, а с фанфарами.

Он был первым, с кем она поделилась своими переживаниями, страхами и волнением, и первым, с кем разделила свою радость. Стрэндж плавился и закалялся в огне ее души, рос сам и растил ее, удивляя случившимися изменениями встреченных коллег и старых знакомых.

Его хвалили, ему были рады, и, отказалось, что искренне переживающих было достаточно, просто они не лезли и боялись потоптаться на не затянувшихся еще душевных ранах. Таких Стивен примечал, поражаясь тому, как сильно меняется мироощущение, и как сильно оно влияет на восприятие. Однако, были и злорадствующие.

На одной из конференций, Никодемиус Уэст, уже во время небольшого банкета, присоединился к группе Стивена и двух нейрохирургов со стажем, одного из Бангкока, второго из Германии. Мужчины живо обсуждали влияние расширения стендом бронхиальных и радиальных артерий на регенерацию нервных волокон, собственно разговор проходил конкретно про руки Стивена, которые мужчины чуть более старшие, чем сам Стрэндж, с разрешения, крутили и разглядывали. Коллега из Бангкока принял телефон со сканами МРТ, и все были весьма довольны общение. Ник решил по своему.

– Коллеги, добрый день.

С ним поздоровались и вернулись к разговору, давая понять, что люди заняты. Ник, занявший место ведущего хирурга, периодически был рад немного позлорадствовать над часто унижавшим его бывшим соперником, но меру знал. Не знал он только о влияние милой девочки на Стивена Стрэнджа.

Доктор Уэст сделал пару замечаний, упомянул несколько фактов и его даже приняли в дискуссию, ровно до того момента, как он позволил себе замечание в сторону своего вечного противника:

– Вы так изменились, Стивен. Кажется, вам пошла на пользу эта авария, подарив эмпатию, сочувствие и понимание к простым, как вы говорили «смертным».

Стрэндж замер с вытянутой рукой. Пиджак был наброшен на плечи, манжет белоснежной рубашки расстегнут, потому как Стрэйниц, аккуратно прощупывал его правую ладонь, на предмет смещения штифтов от первоначального места установки. Доктор Анурак поправил очки на переносице и весьма неодобрительно посмотрел на Уэста.

– Прошу прощения, коллеги, у кого-нибудь есть с собой обезболивающее? – Стивен забрал свою руку и деловито закатал рукав до локтя, под немного непонимающими взглядами собеседников.

– У меня есть флакон спрея-заморозки, иногда ноют суставы. Я вам причинил боль при пальпации? – Стэйниц достал из кармана брюк небольшой пузырек.

Стивен качнул головой и с оттяжкой вмазал Уэсту по лицу, целясь в скулу.

Руку тут же обожгло болью, и Стрэндж невозмутимо принял спрей у коллеги, распылив его на просто ужасно гудящую конечность.

Ника отбросило на два шага, мужчина не упал, но опрокинул на себя неполный бокал шампанского, и второй рукой ухватился за лицо, потрясенно глядя на Стрэнджа.

– Ты…

– Я лишь помог тебе пробудить эмпатию и сочувствие и, заметь, без лишения тебя возможности работать. Благодарность оставь при себе.

К компании уже двигалась охрана, что совершенно не смутило Стивена. Он отдал тару от лекарства обратно владельцу и, куртуазно раскланявшись с мужчинами, извинился за небольшой конфуз, сам направившись к замедлившимся секьюрити.

– Позвоните нам, Стивен, – крикнул ему вдогонку Анурак.

И Стрэндж, кивнув, покинул зал сам, сопровождаемый большим количеством шокированных глаз, двух пар одобрительных и одной пары ненавидящих. Что ж…всем не угодишь, но, оказывается, грубая сила производит впечатление не только на женщин, но и на взрослых мужчин.

***

Дни летели бешеными птицами. Их крылатая стая уносилась вдаль так быстро, что иногда, поднимая глаза, я могла заметить лишь край черного крыла.

Подготовка к экзаменам съедала все свободное время, я готовилась и днем и ночью. И это не метафора. Днем школа и учебники, ночью муштра от Стивена.

Он будто совсем отказался на время моей учебы от реальной жизни. Да и в целом, судя по его словам, там сейчас ничего такого не происходило. За три месяца весны он перенес две операции и, как это ни странно, напрочь отказался продлевать агонию, сказав, что все что мог, он сделал, дальше искать и дать телу самому хотя бы частично восстановиться.

Я была рядом и ужасно гордилась его изменениями. Стивен стал спокойнее, собраннее, в чем-то суровее. Казалось, у него перед глазами маячила четкая цель, к которой он шел, не разбирая дороги и не считаясь с препятствиями.

Лезть в его жизнь было чревато, мамины слова я помнила, поэтому что есть сил сдерживала свои словесные порывы. Он итак уже не тот жалкий лохматый оборванец, что должен был с мольбой и надеждой ломиться в двери Камар-Таджа. Я просто надеюсь, что не испортила его судьбу, и он придет в нужную точку сам, несмотря на все колебания ментального фона.

Из больницы мы выбрались, и просто оба очумели от радости. Я была так рада видеть его квартиру, что бешеной белкой носилась по ней во сне. Стивен смеялся.

К собственному потрясению, поняла, что искренние его улыбки и смех не видела ни разу за все эти годы, поэтому, услышав непривычные звуки, затормозила и воззрилась на него, как на привидение, даже рот открыла. Я словно смотрела на другого человека. В уголках глаз собрались лучиками морщинки, лицевые мышцы расслабились, и губы в кое-то веки не кривились в саркастичной усмешке. Фантастика. Как доброта меняет лицо человека.

В начале мая у меня был день рождения, мне исполнилось восемнадцать и по этому случаю дома был устроен сабантуй. После школы меня ждал большой стол и полная квартира родственников, кроме тех, что по папиной линии. С ними мы не ладили, потому что я «генетический мусор в их прекрасной родословной».

В моем рождении они винили маму и только ее, потому что кровь благородны Романовых не могла выдать гнилое семя. Мне было по боку, хотя, будем честны, в силу особенностей развития и психики в целом, я даже не понимала их претензий до определенного возраста. А вот потом…

Их и на совершеннолетие не позвали мое, потому что в мои пятнадцать, такой красивый юбилей, в качестве тоста мне выдали, что желаю вылечиться и стать нормальным членом общества, а подарком выдали купон на сеанс к психиатору.

Я тогда потеряла над собой контроль от злости и опустила бабушку головой в салат, а мама красиво гнала их половой тряпкой из дома, пока папа меня держал. Некрасиво вышло. А вот мамины родные жили далеко, но меня любили и старались баловать. Вот и в день рождения, пришли мамины брат и сестра со своими семьями и мои крестные, семейная пара кузенов бабушки. Ну и дедушка. Мамина мама умерла, когда я была совсем маленькая, ее даже не помню, но суровый и вечно серьезный дедушка, растекался сливочным маслом в моем присутствии и всегда улыбался, правда норовил закормить, но это можно пережить.

Было много слез, поздравлений и подарков. Мы выпили мой первый алкоголь, который вне дома я пробовать боялась, ибо фиг знает, чем оно мне выйдет. А сидеть потом в тюрьме за нарушение общественного порядка…

Дядя спаил с шутками и прибаутками два бокала шампанского, а потом на спор влил в меня еще и стопку коньяка. И я улетела. Никто не ругался, все смеялись, подшучивали и мои родители сидели обнявшись, папа гладил мамин большой уже живот, и оба они с радостью смотрели за моей продвинувшейся социализацией.

Как для человека важна семья. Крепкая и любящая, как самый прочный тыл из возможных, способный подхватить при любом падении и закрыть спинами от агрессии внешнего мира. Место, куда хочется возвращаться снова и снова, что бы ты не натворил, где бы не ошибся…

Этим вечером мне не хватало лишь Стивена. Почему то, глядя на пары из своих родных, в один моменте испытала жуткую тоску. Пожалуй, понять меня в этом плане мог только дедушка, который своей половинки лишился, но стойко жил ради детей, проживая жизнь за себя и за нее.

Мне казалось, Стрэндж моей семье бы понравился. Он умел быть обаятельным и перетягивать внимание на себя, знал очень много, еще больше историй и, наверное, тоже был бы рад оказаться частью большой семьи, потеряв свою. Мы бы приняли его.

В радостной и пьяной меланхолии, шатающаяся, я отрубилась даже не раздеваясь, в платье, со смазанным макияжем и со смешным колпаком на резинке, который на меня нацепил племянник перед задуванием свеч на торте. Признаемся, такие колпаки надели всем.

Стивен был в шоке, узрев меня в непотребном состоянии и потрепанном виде. Мне же было море по колено. Хотелось хихикать, танцевать и почему-то пить. Мысли о чистой питьевой заставили подняться с его кровати в Нью-Йорке и попытаться усидеть прямым углом.

Тонкая резинка праздничного конуса сползла с подбородка и больно щелкнула по носу, отстреливая колпак в сторону. Я схватилась за нос двумя руками и засмеялась.

Стивен приблизился и присел на корточки возле меня, рассматривая обеспокоенно и немного зло. Странно, чего он злится? Тоже такое украшение хочет? Да мне не жалко!

Я хапнула и нацепила колпак Стрэнджу.

– Да ладно, – шепотом успокоила его я, ткнув пальцем в кончик мужского носа. – Не злись, я тебе свой отдам. Ну, хочешь завтра принесу еще один, синенький, ты же мальчик. Но розовый тебе тоже очень идет.

– Почему ты в таком виде? – он нахмурился и убрал мою руку от своего лица. Сам же протянул ладонь и разгреб мешающиеся пряди, мельтешащие у меня перед глазами. Я их отводила, а они все наползали и наползали, как стая оголодавших лиан. – У тебя что-то произошло? Софи, ты пьяна?

Божечки, кошечки, какой же он милый. Надо ему сказать об этом, а то не знает, бедненький. Чуть наклонившись вперед, отчего копна бывших красивых локонов кинулась в атаку, схватила его за щечки и просветила:

– Ты такой милый! Такой хорошенький! Ну, я не могу!

Мужчина мотнул головой, избавляясь от издевательств, и нахмурился еще сильнее, пока я нащупывала на запястье резинку и пыталась собрать лохмы в хвост.

– Почему ты пила? У тебя была встреча с кем-то? И макияж, у тебя помада размазалась по самые уши. Кто он?

– Ой, да дурак он, – хихикнула я. – Поймал на слабо, как малолетку, заставил крепкое выпить, думала глаза выпадут. А помада не моя, это мы с тетей Леной целовались перед уходом, но ей он еще больше налил, вот она и промазала.

– Так подожди, кто он? – Стивен понял, что чего-то не понял и злая складка меж темных бровей разгладилась.

– Дядя Виктор. Брат младший мамы. Прохвост и плут, но такой забавный! Я в детстве говорила, что замуж за него выйду, он один меня не обижал и всегда шутил. У меня пару раз шиза вырывалась из-под контроля, и я его даже кусала, но он не злился и губы не поджимал как бабушка Марина. У папы семья меня не любит, они меня гнилой обзывали и маму тоже. Я знаешь, один раз с дедом подралась, он кривился, будто слизняков объелся, и почти плевался на маму, что она уродку нагуляла на стороне от папы. Мы с шизой кааак дали ему пинка по жопе! Он аж вперед упал на стол. А в пятнадцать я бабу Марину в салат окунула, жалко без сухариков.

И правда, так жалко стало, что без твердых сухариков, что прямо слезы на глаза выступили. Я вытерла их рукавом платья и шмыгнула носом.

– Надо было в фасолевый, чтобы лицо все расцарапалось…хотя они бы от майонеза размокли, – соленые дорожки сами побежали по щекам, и горячие пальцы коснулись моего лица, собирая их и унося с собой, вместе с моей детской обидой.

– Когда мы встретимся, я поговорю с ней сам. Это будет для нее хуже сухариков.

Шмыгнув еще разок, напоследок, доверчиво заглянула в голубые глаза и спросила:

– Правда?

– Конечно, – улыбнулся он. Так же светло и по доброму, как лишь пару раз на моей памяти. – Каждый уважающий себя принц должен спасти несчастную принцессу от дракона, унеся заколдованную ящерицу с собой и вернув ей человеческий облик поцелуем.

– Фу ты! – фыркнула я и рассмеялась. – Вредина. Я не дракон!

– А я не принц, – доверительно сообщил мне Стрэндж. – У тебя был дома праздник?

– Ага, – я поболтала ногами в воздухе, но аккуратно, чтобы не задеть все еще сидящего на корточках мужчину. – Родные пришли, все же совершеннолетие, такой повод. Друзей у меня нет, а семья лучшая, вот мы и упразновались.

Стивен снова затих и опустил взгляд на мельтешащие перед ним щиколотки в кружеве.

– У тебя сегодня день рождения? – он как-то заторможенно это уточнил.

– Конечно, как и каждый год! – важно сообщила я, плюхаясь спиной на кровать, потому что голова снова закружилась. – Я вот и платье надела и глаза накрасила, волосы накрутила и чулочки!

Вспомнив о самой приятной вещи на мне, подняла ногу повыше, отчего подол вполне целомудренного платья сполз куда ниже необходимого, оголив меня, затянутую в кружевные чулки, заканчивающиеся плотной полосой на середине бедра.

– Впервые их одела! Почему никто не сказал, что это так удобно? Я юбки с платьями из-за колготок никогда не носила! Они же то сползают, то в ребра впиваются, то в зацепках все! – воодушевившись, привстала и начала стягивать белое лайковое изделие. – А эти раз, если зацепил, снял и все! Просто «оп» и все!

Стивен привстал и облокотился одним коленом о край кровати, нависая сверху и сверля меня потемневшим взглядом. От этого захотелось пить еще больше, и я облизнула губы, ощущая привкус тётиной помады, масляной пленкой осевшей на языке.

Стрэндж молчал, поэтому я продолжала говорить, потому что рассказать ему о своих ощущениях казалось очень важным:

– А мне мама к ним еще белье подарила! Оно такое странное, но не колется, я думала будет колоться, это же кружево. У меня грудь маленькая, поэтому очень красивый комплект получился, думаю на большую трудно найти. Единственное, стринги – это ужас! Такой пробник от трусов. Впивается и ощущение, что я голая и не прикрытая. Три завязочки! Но под облегающие вещи удобно, я наверное привыкну, уф, голова кружится.

Скрипнула тихо кровать, почти не слышно, зато матрац под его весом прогнулся весьма ощутимо. Я открыла зажмуренные глаза и обнаружила нависнувшего надо мной Стрэнджа.

– Привет, – улыбнулась. – А ты чего молчишь? Тебе не понравились чулочки? А мне понравилось. Может платье не понравилось? Мама сказала, мне идет.

– Очень не понравилось, – хрипло признался Стивен. – Ни платье, ни чулочки.

– А мне пофиг, – рассмеялась я. – Главное мне нравится! Вы такие глупые, мужчины, думаете мы для вас всегда наряжаемся. А мы для себя! Да и воообще, что ты в чулках понимаешь?

– Абсолютно ничего, ты права,– он глубоко вдохнул. – От тебя так сильно пахнет алкоголем. Почему не сказала, что сегодня у тебя день рождения?

– Так он каждый год, ты раньше не спрашивал.

Ой, кажется кто-то смутился, какая прелесть. Мне нравится.

– Виновен, каюсь, но подарок же от меня нужен.

– Мне нужен ты! – призналась я. – Мне так тебя не хватало на празднике. Дедушка сказал, что если сердце болит и тоскует по ком-то, значит это и есть любовь. А мама так и не смогла объяснить, а вот дедушка сразу объяснил. И понятно. У меня о тебе болит сердце, Стивен Винсент Стрэндж. Подари мне свое, чтобы стало легче.

– Ты моя кара небесная, – тихо проворчал он, пряча от меня глаза за веером ресниц.

– Грешил много, – хихикнула я.

– Тебе есть восемнадацать уже, это будет не грех.

– Что не грех? Ох…

Я задохнулась от ощущений. Его рука коснулась внутренней стороны бедра, скользнув вдоль кромки моего еще надетого второго чулка.

Ряд мелких пуговичек от верха и до самого низа на какое-то время отвлек его, от моих ног. Я же молчала, вздрагивая от каждого касания к коже, если пальцы соскальзывали с ткани расстегивающегося платья.

Если бы не алкоголь, я бы, наверное, испугалась и спасовала. Но доверие, безграничное доверие к этому мужчине и снятый страх высоким градусом, просто распластали меня по кровати и заставили зажмуриться от обилия ощущений. И комната вращалась все сильнее, и воздуха стало мало, пришлось дышать ртом, чтобы не задохнуться.

– Стивен…

– Не бойся, это просто мой подарок.

Полы платья собрались большими складками по обе стороны от тела и Стивен на мгновение остановился. Я услышала громкий судорожный вздох и такой же рваный выдох, горячей волной воздуха, прошедший по мигом покрывшейся мурашками коже.

– Моё наказание…

Горячие влажные губы коснулись края кружевного лифа, так близко с ставшему чувствительному соску, что я всхлипнула. Рука его вернулась к внутренней части бедра, рисуя невидимые узоры, от которых напрягалось все тело и невыносимо пересохло горло.

– Совершенно не нравится, ни чулки, ни белье, – тихо прошептал он мне на ухо, почти придавив своим телом в кровати. – Просто ужасно…нужно снять.

Стон вырвался сам собой, но выбраться вовне ему не дали, губами заглушив неприличные звуки. Его пальцы сдвинули в сторону узкую полоску стрингов и коснулись меня там, где я сама никогда себя не касалась, боясь незнакомых и странных ощущений.

– Мои пальцы уже не такие чуткие, но на такие важные вещи меня хватит.

Он спустился ниже, давая вздохнуть, и поцеловал вершинку груди, сжав ее губами и слегка сдавливая, тем временем совершив рукой какое-то странное, слегка вибрирующее движение, отчего меня тряхнуло одновременно из двух точек, сверху и снизу.

Я протяжно застонала, попытавшись непроизвольно сомкнуть колени, чтобы убрать причину дискомфорта, но Стивен поставил свою ногу меж моих, не давая этого сделать, и принялся не спеша и со вкусом продолжать свою пытку.

Впившись руками в покрывало, я стонала, металась в плену его рук и тела. Он ласкал, изучал меня языком и губами, а когда давление изнутри стало таким сильным, что казалось сам воздух загустился, протестуя против помещения его в легкие, Стрэндж сдвинул ладонь и в меня лишь слегка скользнуло два пальца. Но этого оказалось достаточно, чтобы меня едва не подбросило на кровати, а мышцы внутри сжались и запульсировали, принося чувство облегчения и наслаждения.

Мужчина нагнулся и аккуратно коснулся губами моего виска, потом скулы и ушной раковины, прошептав:

– С днем рождения, моя девочка.

## Часть одиннадцатая, отцовская

> Отсчет пошел, блеснули слезы.

> И начинается заход.

> Отсчет пошел, как сталь и грезы,

> Соединенные в известный пароход.

> Митсуне

Эта женщина, однозначно, сведет его с ума. Хотя бы самим фактом своего существования.

Стрэндж дошел до того, что начал скупать и изучать литературу про другие миры. Что ж, нападение пришельцев на Нью-Йорк и оборона со стороны Мстителей, один из которых чуть ли не скандинавский бог с другой планеты, показало, что не такой уж и бред эти теории.

Особенно, честно говоря, его увлекли работы Эрика Селвига. Занимательное чтиво, правда построенное на довольно смежном ответвлении знаний самого Стивена, и он был неприятно удивлен, что может что-то не знать. Квантовая физика стала настольной книгой и затянула нещадно.

Но вернемся к невыносимому.

Как он мог не знать про ее день рождения? Как упустил такой важный аспект, как совершеннолетие?

Зациклился, отвлекся, не подумал. Как ни назови, а итог один.

Наверное, поэтому он так удивился, найдя ее в стельку пьяной, бормочущей бессвязные истории заплетающимся языком.

Честно говоря, когда сошел первый шок, проснулась ревность. Ужасная и отвратительная в своем исконном виде. Подогревалось все это тем, что выглядела Софи непривычно. Милое платье кремового оттенка в чуть прованском стиле с рукавами фонариками, сборкой под грудью и полу облегающим силуэтом в мелких голубых цветочках, удачно оттеняющих все еще окрашенные концы волос. К слову о волосах, те завиты, правда, судя по всему, еще с утра, иначе почему половина из них спуталась, а вторая распрямилась. Неброский макияж, но с помадой растянутой жутковатой улыбкой по самое правое ухо.

И ноги. На ноги он сперва и не обратил внимания, но, когда присел на корточки возле кровати, чтобы попыталась вычленить информацию из пьяного хихикающего бреда, возле самого ценного мелькали стопы и инстинктивно это заставляло бы напрячься любого мужчину.

Стивен вперился взглядом в узкие лодыжки, обтянутые белым полупрозрачным кружевом, натянутый мысок и просвечивающие маленькие аккуратные пальчики с черным лаком на ногтях. Этот цвет так ярко выделялся на фоне общей нежности образа. Будто сама суть Софи проглядывала из-под хрупкой с виду оболочки, огонь запечатанный чужой волей в паутине легкого кружева.

Мужчина ощутил дискомфорт. Вообще, он ощущал его теперь достаточно часто, после того как восстановился физически после травм. Особенно в те дни, когда они целовались во сне, Стивен просыпался в мокрых и липких штанах, как самый последний подросток, которого настигла очередная поллюция.

Чего-то большего, чем поцелуи, Стрэндж себе не позволял, прекрасно видя и осознавая, что процесс созревания Софи еще только начался и никто не вправе его подгонять или вмешиваться. Вообще, на фоне взросления, мужчина всерьез опасался рецидива ее основного психологического заболевания, поэтому еще больше приходилось держать себя в руках и не демонстрировать активно возрастающий с его стороны мужской интерес.

Это было чертовски сложно. Но даже в мыслях Стивен почему-то не мог представить, что ляжет с какой-нибудь найденной на очередном мероприятии девушкой и облегчит страдания тела.

Софи узнает. Рано или поздно узнает и это причинит ей боль. А меньше всего Стивен хотел причинить своему цветку боль. И пусть она сильнее, чем кажется, они так взаимно уязвимы, что никакая сила не спасет от предательства столь близких людей.

Да и не животное он, в конце концов, чтобы идти на поводу у инстинктов размножения, а кто утверждает обратное, просто хочет оправдать свою похоть.

Но вот в данный момент, Стивен уже не был так крепко уверен в своих убеждениях.

– Почему ты в таком виде? У тебя что-то произошла? Софи, ты пьяна?

Лохматая, помятая, и не знаешь, то ли рассмеяться, то ли отлупить этого беспокойного полу взрослого. Но мысль о свидании девушки с кем либо не давала успокоиться окончательно, и, хоть он понимал, что страх и предубеждение одноклассников, а также парней старшего возраста ее школы заставят их держаться на отдалении. Но мало ли глазастых и умных молодчиков. Она внезапно довольно неприятно цапнула его за щеки, как какого-то маленького ребенка.

– Ты такой милый! Такой хорошенький! Ну, я не могу!

– Почему ты пила? У тебя была встреча с кем-то? И макияж, у тебя помада размазалась по самые уши. Кто он? – промолчать было выше сил, к тому же вряд ли в таком состоянии она запомнит его довольно компрометирующие вопросы.

– Ой, да дурак он, Поймал на слово как малолетку, заставил крепкое выпить, думала глаза выпадут. А помада не моя, это мы с тетей Леной целовались перед уходом, но ей он еще больше налил, вот она и промазала.

Так не говорят о мужчинах, вернее не так. Подобным образом скорее всего упоминают близких людей. Да и вряд ли родители Софи сквозь пальцы могли посмотреть на подобные самоуправства по отношению к их дочери от постороннего человека.

– Так подожди, кто он?

– Дядя Виктор, – имя резануло слух забытой болью. – Брат младший мамы. Прохвост и плут, но такой забавный! Я в детстве говорила, что замуж за него выйду, он один меня не обижал и всегда шутил. У меня пару раз шиза вырывалась из-под контроля и я его даже кусала, но он не злился и губы не поднимал как бабушка Марина. У папы семья меня не любит, они меня гнилой обзывали и маму тоже. Я знаешь, один раз с дедом подралась, он кривил губу, будто слизняков объелся и почти плевался на маму, что она уродку нагуляла на стороне от папы. Мы с шизой кааак дали ему пинка по жопе! Он аж вперед упал на стол. А в пятнадцать я бабу Марину в салат окунула, жалко без сухариков.

Надо было в фасолевый, чтобы лицо все расцарапалось…хотя они бы от майонеза размокли.

И она заплакала, так горько, словно не взрослая девушка сейчас перед ним, а тот самый маленький и обиженный жестокостью близких ребенок. Близких, которые должны были ограждать ее от злых людей, но вместо этого решили к ним примкнуть.

В голове не укладывалось, как можно подобное говорить своей плоти и крови. Стивену смутно виделось по ее рассказам, что родители стоят стеной на страже спокойствия своей дочери, поэтому она такая совершенная, такая открытая и не озлобившаяся на весь мир. Ни разу она не пожаловалась, на трудность своего бытия, своего взросления или ущербности. За этим стояла грандиозная и вызывающая восхищение работа матери и отца, вырастивших своей необычный цветок сильным и самодостаточным, не давая усомниться в праве быть личностью и собой. А оказалось… да и не интересовался он подробностями, зато этих отвратительных и подлых людей, не имеющих уже права на его Софи, он заочно возненавидел. Такие родственники ему точно не нужны.

– Когда мы встретимся, я поговорю с ней сам. Это будет для нее хуже сухариков, – он коснулся раскрасневшейся щеки, стирая горячие слезы.

– Правда?

– Конечно, каждый уважающий себя принц должен спасти несчастную принцессу от дракона, унося заколдованную ящерицу с собой и вернув ей человеческий облик поцелуем.

– Фу, ты! Вредина. Я не дракон! – она улыбнулась.

Конечно не дракон, но его далекий и милый потомок. Динозаврик, довольно безобидный и красивой окраски.

– А я не принц. У тебя был дома праздник?

Это все расставило на свои места. Действительно, это он довольно одинок, но даже сейчас в воспоминаниях сохранились те теплые моменты, когда вся семья собралась за столом и говорила о разном. Они шутили, смеялись, иногда ругались, если дети вели себя непослушно. Но это была не злость, а просто упрек, даже не обидный.

– Ага, родные пришли, все же совершеннолетие, такой повод. Друзей у меня нет, а семья лучшая вот мы и упразновались.

Стыд снова разлился в голове мутной красноватой пленкой. Он ведь не озаботился даже выяснением, когда у нее день рождения.

– У тебя сегодня день рождения?

– Конечно, как и каждый год! – и ни капли гнева или осуждения. Она не ждала и не просила подарков. Не упрекала его в невнимательности, просто рассказывала о случившемся. Она просто ПРИВЫКЛА к отсутствию обязательств с его стороны, поэтому этот убивающий его факт игнорирования простых женских потребностей, нисколько не трогал девичье сердечко.

А Стивен был зол на себя, с раздражением вспоминая, как мог подарить огромный букет роз девушке, с которой всего лишь делил постель единожды. Или как вручил браслет с топазом женщине, с которой в итоге провстречался не более недели. А тут та, что с ним уже столько лет. И пусть материального он не может ей вручить ничего, мог бы в конечном счете хотя бы комнату украсить шарами, девочки же любят такое… идиот безрукий…м-м-м, факт.

– Я вот и платье надела и глаза накрасила, волосы накрутила и чулочки!

Софи, нимало не стесняясь, подняла вверх ногу, раскинулись на кровати, отчего подол ее длинного платья соскользнул на живот, заставляя Стрэнджа малого того что отвлечься от самокопания, так еще и вообще забыть, о чем он думал мгновение назад.

Изящная ножка, с расшитым лентой краем чулка на середине бедра, а вот дальше смотреть и вовсе не стоило, особенно с такого ракурса.

– Впервые их одела! Почему никто не сказал, что это так удобно? Я юбки с платьями из-за колготок никогда не носила! Они же то сползают, то в ребра впиваются, то в зацепках все!

Стивен привстал и мотнул головой, отгоняя наваждение, которое, без сомнения, выставит его утром в неудобном свете перед собственной пижамой. Софи же говорила и говорила, и видно было, что в данный момент это было для нее очень важным. Стрэндж прислушался.

– А эти раз, если зацепил, снял и все! Просто, оп, и все! А мне мама к ним еще белье подарила! Оно такое странное, но не колется, я думала будет колоться, это же кружево. У меня грудь маленькая, поэтому очень красивый комплект получился, думаю на большую трудно найти. Единственное, стринги – это ужас! Такой пробник от трусов. Впивается и ощущение, что я голая и не прикрытая. Три завязочки! Но под облегающие вещи удобно, я наверное привыкну, уф, голова кружится.

О, Боги, замолчи. Не надо подробностей, глупая вЕтреница. У него слишком богатая фантазия и, как оказалось, довольно посредственный самоконтроль.

Совершеннолетие. Важный этап в жизни каждого, особенно девушки. Стивен упал вперед, удерживая вес своего тела на прямых руках и внимательно вглядываясь в фарфоровое девичье лицо со штрихами длинных ресниц. На его белом постельном белье, в полумраке спальни, волосы, разметавшиеся вокруг ее головы казались причудливыми побегами незнакомого растения.

Она распахнула глаза и поймала его взгляд своими, подвернутыми масляной пленкой, глазами. Алкоголь еще удерживал девушку в цепких объятьях, и, даже без ее слов, он мог бы сказать, что у нее кружится голова.

– Привет. А ты чего молчишь? Тебе не понравились чулочки? А мне понравилось. Может платье не понравилось? Мама сказала, мне идет.

Мама врать не станет. А еще твоя родительница изрядная интриганка, прямо как дочь и генетический тест делать не нужно.

– Очень не понравилось. Ни платье, ни чулочки.

Ужасно не понравились. Все это слишком хорошо показывает, как ты красива.

– А мне пофиг, – она рассмеялась – Главное мне нравится! Вы такие глупые, мужчины, думаете мы для вас всегда наряжаемся. А мы для себя! Да и вообще, что ты в чулках понимаешь?

– Абсолютно ничего, ты права,– смесь запахов дурманила и его. Казалось, даже пить нет необходимости. – От тебя так сильно пахнет алкоголем. Почему не сказала, что сегодня у тебя день рождения?

– Так он каждый год, ты раньше не спрашивал.

В яблочко. И от этого чувство вины терзает нещадно, прямо как твои чулочки, бессердечная женщина!

– Виновен, каюсь, но подарок же от меня нужен.

– Мне нужен ты! Мне так тебя не хватало на празднике. Дедушка сказал, что если сердце болит и тоскует по ком-то, значит это и есть любовь. А мама так и не могла объяснить, а вот дедушка сразу объяснил. И понятно. У меня о тебе болит сердце, Стивен Винсент Стрэндж. Подари мне свое, чтобы стало легче.

Застонать бы от боли и бессилия. Глупая девочка, кто же говорит такое мужчине, взрослому, состоявшемуся и ужасному собственнику:

– Ты моя кара небесная…

– Грешил много.

Он сказал это вслух?

– Тебе есть восемнадцать уже, это будет не грех.

– Что не грех? Ох…

В конце концов, самый лучший подарок – подарок сделанный своими руками.

***

Утром Стрэндж довольно флегматично отнесся к тому, что проснулся не просто мокрым, но почти выстиранным и не отжатым, судя по тому, в каком состоянии постель. Холодный душ смыл все следы и последствия его необдуманного поведения во сне. Мужчина включил на полную ледяную воду и прижался лбом к гладкому кафелю, в то время, как жалящие струи били во вздрагивающие плечи и вытаскивали из организма суточную дозу кортизола.

Как же это невыносимо.

Стивен поднял свою изуродованную, искореженную аварией и операциями руку и поднес к лицу, в тщетной попытке почувствовать сводящий его с ума запах и, не ощутив, разозлился, хлопнув ладонями по плитке.

– Дьявол!

«Ты чего руками бьешь? Лишние что ли? У-у-у, злодеюка! Кто тебя так взбесил? Давай я ему наваляю…»

Он так явственно услышал ее голос, что резко обернулся.

Но нет.

Только он, тишина пустой квартиры и холодная вода, стекающая по лицу и груди, выбивая дыхание своей низкой температурой.

Со злостью выключив душ, Стивен вытерся и завернулся в халат, стирая с небольшого зеркала над раковиной вездесущие капли. Да уж, лицо у него что надо. Великий Стивен Стрэндж. Кожа белая, губы синие, прорезалась на подбородке щетина и глаза как у наркомана.

Смешок вышел громким, но обидным для собственного эго. Что же ты со мной делаешь, моя безумная вЕтреница.

Звонок телефона заставил вздрогнуть, потому что так громко и неприятно подчеркнул пустоту и тишину собственного дома, как никогда до этого.

– Стрэндж, слушаю. Да, буду. Нет, в этот раз не пропущу. И прекрати так говорить, будто ты невинно пострадавший щенок. В самом деле, Кристин, мы же взрослые люди, а обижаются лишь дети. Я не обижен, нет. Да, успокойся, я приду на занятие. Хорошо.

Он отложил трубку и качнул головой, отбрасывая с лица мокрые пряди.

– В конце концов, где ее гордость?

***

Проснулась я не менее пьяная, чем уснула. Просто сорт алкоголя был другим. Пришлось долго отмывать лицо от потеков макияжа, который еще и за ночь столкнулся с суровой действительностью в виде подушки.

К тому же, как мне не было жаль, но кружевной комплект пришлось положить в стирку сразу же. А вот по какой причине это пришлось делать, вызывало некоторую неловкость.

Но я была такой умиротворенной, что поколебать это состояние не смогло вообще ничего. Даже гора посуды, которую мама не смогла в силу усталости осилить вчера.

Без лишних просьб, я разгрузила посудомойку, которая уже закончила свою программу за ночь, загрузила свежей порцией несвежей керамики, а сама надела фартук и занялась тем, что требовало ручной помывки, ведь не все можно в машинку ставить.

Напевая себе под нос, вычистила раковину и принялась варганить завтрак. Правда, так увлеклась, что чуть не подпрыгнула на месте, когда обнаружила папу, сидящим за столом.

– Вот блин, пап! Ты давно тут сидишь?

Папа улыбнулся, отчего его лицо, вполне себе доброе и довольно наивное, как может показаться вначале, приняло вид весьма хитрый, позволяющий заподозрить в родстве с ним или лис или шкодливых котов. Он посмотрел на почти пустой бокал и поднял зеленые, как у меня, глаза со смешинками, проинформировав:

– Глотков пять назад.

Я фыркнула и принялась пилить омлет на три равные части. Сегодня он особенно удался. Папулик, тем временем, опустошил свой классический и традиционный для пищеварения стакан теплой воды окончательно и принялся сооружать нам кофе, ловко орудуя кофемашиной.

Я разложила наши порции на тарелки, мамину накрыла крышкой, чтобы не остыла и полезла искать остатки своего торта, довольно кучно сваленного в небольшой контейнер, к которому просто прихватила пару чайных ложек. Съедим так, а то почти все блюдца в мойке варятся. Что ж мы, из одной посудинки не поковыряем?

Когда мы устроились есть, папа задумчиво поглядывал а меня из-под ресниц, но ничего пока не говорил. К тому же я снова уплыла в свои грезы и почти не ощущала вкуса еды.

– Сонь, ты улыбаешься, – наконец заговорил он, когда я примерялась, влезет ли в меня еще вон та ма-а-аленькая кремовая розочка или желудок лопнет.

– М-м-м? Ну да, хорошо же посидели. А плюс молодости еще и в том, что голова не болит после алкоголя.

Папа кивнул, потому что намекала я именно на него. Съел он только небольшую часть омлета и сейчас гонял остатки по тарелке. Но, думается мне, речь не об этом.

– Принцесса, я давно хотел спросить… или поговорить. Но не хотел тебя расстраивать или настраивать. Поговорим? – он отложил вилку и взял кружку.

– Конечно, пап.

Я не боялась. Родители моя опора, и даже то, что больше секретиков и переживаний доставалось маме, в силу одного ее со мной пола, я все равно была папиной принцессой. Даже внешне. Не помню, рассказывала ли я, как потрясающе выглядят мои родители?

Меня они родили рано и, будем честны, только-только в любовном угаре расписавшаяся пара первокурсников явно не ожидала через год от бракосочетания получить на руки противно пищащий комок. Но меня любили, меня баловали, меня воспитывали и любили еще сильнее, когда начал вылезать диагноз. Мы мотались по коммуналкам, общежитиям, съемным квартирам, и в свою переехали только когда мне было десять.

Однако, любое жилье даже временном, трудами моих замечательных родителей было теплым, душевным и совершенно особенным.

Да, времена были трудные, да, денег не всегда хватало. Но мой папа промчался бронепоездом по этой жизни и сумел выбиться в успешный и процветающий бизнес, который дал нам все то, что у нас сейчас есть. И к своим почти сорока отец выглядел прекрасно: высокий рост, подтянутая спортом фигура, широкие плечи, русые курчавые волосы и яркие, совершенно открытые миру зеленые глаза. Честно говоря, я немного опешила именно сейчас, когда поняла, как сильно Стивен похож на моего отца, ну, может строение лица отличается и цветотип, а так…вот это открытие…

Моя же мамочка высокая, стройная, голубоглазая и совершенно очаровательная женщина тридцати шести лет. Да ей никто не даст ее возраст, может только сейчас, во время беременности, которая придает шарма не всем. Но тем не менее, мои родители как из сказки, не удивительно, что я такая шикарная…и все же папина дочка, по крайней мере внешне, только волосы светлее и лицо острее за счет маминых генов.

– Я…мама все рассказывает, даже то, что не всегда бы мне хотелось знать. Но ты мой ребенок и останешься им навсегда, поэтому как бы тяжело мне не было что-то из этого слышать, знать я обязан.

Он покрутил кружку, отчего капучино в ней закрутился маленьким торнадо и едва не выплеснулся наружу. Я же отложила приборы и внимательно слушала. Ведь это же правда, что мужчинам тяжелее говорить о своих переживаниях и чувствах, уж кто, как ни я это знаю теперь.

– Я не всему и не всегда верил, что касается твоих снов, хоть и утверждал обратное.

О-о-о, ну это не открытие. Если мама поверила окончательно только сейчас, а она человек-фанат фэнтези и всего прочего, а папа у меня скептик. Он и в диагноз мой поверил, только когда получил заключение на руки от нескольких независимых специалистов.

– Но, даже я со всем своим недоверием вынужден признать, что твои сны не просто так. Однако, не знаю, вправе ли я вмешиваться в ход вещей или саботировать твое общение с этим мужчиной, но…не вправе. Ты же уже взрослая, – он хмыкнул и сделал глоток кофе. – Я просто хотел бы знать, что у тебя все хорошо. Но сегодня утром увидел, как ты счастлива. Ты же счастлива, принцесса?

Подозрительный комок в горле не давал что-либо сказать, и я просто кивнула.

– Мне невыносимо думать, что я ничем не могу помочь тебе, чтобы найти его или увидеть вживую. Меня это ест поедом. Он, видимо, не плохой человек, ведь даже родные заметили, как сильно ты меняешься, как открываешься миру и людям. Как редки стали твои моменты разделения и вспышки гнева. Так отрадно видеть улучшения в социализации и отблеск счастья в твоих глаза. Я просто надеюсь, что если жизнь повернется так, что мы не найдем способ для вашей реальной встречи, ты не потеряешь все это. Не растратишь все свои достижения и не замкнешься. Я так боюсь за тебя, солнышко.

Я моргнула, сбрасывая с ресниц ненужные слеза, как отражение замерших в уголках глаз моего отца, и, протянув обе руки через стол, взяла папу за его большую и широкую ладонь, пытаясь объяснить и успокоить:

– Папочка, не волнуйся! Я правда уже не маленькая и прекрасно понимаю, что возможно никогда его не встречу. Мне так сейчас больно об этом говорить, но до последнего я буду верить в него. В его возможности, которых нет в нашем мире и буду ждать, когда он заберет меня, сколько бы времени это не заняло.

Уголки губ отца болезненно изогнулись, но он не перебил.

– Но…я понимаю…Нет, кого я обманываю, я не понимаю и не хочу верить, что у нас ничего не получится. Сейчас я живу им и своей жизнью. У меня столько планов! Институт, новое окружение, живые и реальные друзья, которые не будут шарахаться от меня. Я буду ходить в клубы, в кино, делиться лекциями и безумно бояться сессий. Я буду радоваться этой реальности и ждать открытия двери в его мир, даже если это обернется болью расставания с вами и новыми друзьями. Но…не буду думать об этом, но если он откажется от меня, если препятствия окажутся непреодолимыми… я сама дерну за эту нитку и оборву. Я это начала, я и закончу, но пап…

Слова закончились, зато слезы нет. Им дай только повод с разбега ухнуть с подбородка на ворот футболки и раствориться среди волокон ткани.

Папа сжал мои руки, крепко и настойчиво.

– Я рад, что ты это понимаешь, – для него мои слова облегчение, для меня пытка.

Я не врала, я думала об этом столько раз, что самой хотелось бы забыть. И, кажется, даже нащупала в странном предсонном состоянии наш канал связи, больше похожий на крупную полую вену, по которой мой разум каждую ночь перебегал к нему, чтобы утонуть в том безграничном чувстве единения и привязанности, что теперь посещало меня постоянно. Крылья. У меня были за спиной сложены аккуратные и прекрасные крылья, по имени Стивен Стрэндж. И если когда-то их придется отрезать, это будет худший день в моей жизни.

– Фу, яичница. Кто еще и кофе навонял…

Мама выползла на кухню сонная, зевающая, затыкающая одной рукой нос, второй поддерживающая поясницу.

От этого зрелища стало легче дышать. Потому что помимо крыльев, у меня есть тело. И это тело будет счастливо, несмотря ни на что. В конце концов, сначала младший брат, потом племянники… одна я не останусь. Мысль о том, чтобы отдаться в руки кому-то кроме Стивена претила от и до. Что ж, старые девы в наше время – даже почетно, особенно, если есть карьера.

***

Жизнь делилась не на дни, а на вехи.

Вот мои экзамены, вот поступление и невыразимое облегчение от того, что бюджет принял с распростертыми объятиями. И пусть я прекрасно понимаю, что родители легко и непринужденно потянут платную основу, я этого не хочу. Пусть лучше отложат деньги и потом купят квартиру брату на совершеннолетие.

Вот роды, и неожиданное счастье в виде королевской двойни. Ну честно, как они многоплодную беременность пропустили на своих скринингах? В наш век технологий и современной медицины, это почти преступление.

Просто представьте удивление наших родственников, когда на выписке медсестры выволокли два кулька вместо одного.

Папа был на родах и уже не удивился, он свой восторг занюхал нашатырем прямо в родовой. Я была в восторге и в шоке, потому что пока отец был с мамой, мне пришлось бегать по магазинам, докупать вторую кроватку, девчачьи памперсы, комплекты одежды и заказывать в агентстве дополнительную партию шариков розового цвета, потому что папа только синие заказывал.

За всеми этими хлопотами и волнениями, поддержка Стивена оказалась незаменимой. Он так хохотал на мое возмущение про этих треклятых узистов бакалавров, которые наверняка все пары прогуливали, что не мог остановиться наверное целую четверть часа.

Сейчас мы редко ночевали в квартире, больше в каких-то восстановительных центрах, и местах реабилитации. Это было интересно, почти путешествие не выходя из дома.

О продолжении или возобновлении того, что было между нами на мой день рождения, никто не заикался. Все слишком устали, вымотались и просто ушатались.

В день зачисления, я в сон влетела с двух ног: орала, танцевала, прыгала на кровати и даже пару раз сделала колесо посреди его номера в центре. Стивен смеялся и подтрунивал, но по его глазам я видела больше, чем он сказал, там была гордость. За меня гордость! И ради этого взгляда я готова перевернуть горы и стать лучшей на курсе. Уверена, ни у кого из первокурсников нет такой мотивации как у меня, да и, судя по лицам, что я видела в приемной комиссии, у них даже понимания частичного нет, куда и зачем они пришли.

Сегодня ночь была весьма необычной. Я так устала с приготовлениями к выписке, что отрубилась на диване в обнимку с большим пушистым медведем.

Кроватку вторую приезжал собирать дядя Виктор, он же помог раздвинуть, задвинуть и поставить ее на нужное место. Текстиль был на мне и, отгладив и отпарив все, что нужно, уснула ближе к полуночи.

Во сне трясло, причем настолько, что не хотевшая сегодня открывать глаза я, все же очнулась и в компании этого самого медведя, растерянно моргая.

Мы были в самолете. В пустом самолете. Ни одного пассажира, кроме Стивена. И правильно, проекции других людей сюда не доставали. Стрэндж дремал, пристегнутый, и даже во сне не проснулся. Мы летели первым классом, за отдельной ширмой. Я проверила, привстав и разглядев убранство салона. В первом классе не была ни разу, интересно. И сидения раскладываются, правда кто-то об этом забыл и спит сидя, откинув голову на спинку.

Промаявшись, раздвинула сидение до хорошего размера полуторной кровати и пристроив рядом со Стивеном мягкую игрушку, использовала ее вместо подушки. Там даже нашелся плед, который я развернула и накрыла нас обоих. Прекрасно осознаю, что на реальном мире это никак не отражается, но хотя бы разум может себе позволить спать с удобствами?