Анатолий Овчинников
Паша-"Студент" против банды потрошителей

Часть 1

Казаки выходят на связь

Сперва я думал назвать эту повесть «Очерки командира ССО», но теперь мало кто помнит, что было такое ССО в советские времена.

Вообще-то, ССО – это не то, что вы подумали, а Студенческий Строительный Отряд.

Речь пойдёт о 70-х годах – золотом времени Советского Союза, когда, казалось бы, народ, наконец-то, зажил богато и счастливо, а весь остальной мир нас уважал и боялся. Боялись те, кто побогаче и поумней, а уважали недоразвитые страны, заявившие о симпатиях к социализму и получавшие за это на халяву безвозвратные кредиты, продовольствие, атомные станции-плотины и военную помощь.

Но основной массе населения в СССР жить все равно было как-то стрёмно (хотя мы тогда об этом не подозревали), в смысле, бедновато: надвигался тотальный дефицит всего самого необходимого, в том числе продуктов пропитания. Но, не подозревая о теоретическом существовании лучшей жизни, народ довольствовался тем, что давали ему партия и правительство и продолжал гордится всякими липовыми и реальными достижениями в области космоса, балета и разбуханием могучей Советской Армии (оба слова обязательно с большой буквы).

Студенты, как часть этого самого народа, готовились прорваться через зачёты и экзамены в многомиллионное сонмище бездельников с высшим образованием, чтобы затем спокойно протирать штаны в каком-нибудь секретном НИИ за символическую зарплату. Но для этого надо было тоже как-то выживать – не у всех родители могли 5 лет содержать своего отпрыска до получения долгожданной зарплаты в 130-140 рублей.

Вот и ваш покорный слуга вращался в то время в этой академической среде, получая от государства стипендию в 40 рублёв (но это, если хорошо сдашь сессию) и незначительные пожертвования от родной бабушки-заслуженного пенсионера. А жить хотелось с размахом – в 20-то лет! Вариантов с продажей наркоты и телефонного мошенничества мы тогда не знали, поэтому многим моим собратьям приходилось подрабатывать летом, чтобы прожить зиму. Вот так я попал в ССО.

И не просто попал, а меня приятели сагитировали обозначить себя командиром отряда из 10 бойцов. Дело в том, что я к тому времени имел опыт армейской (вернее, флотской) службы и всем казалось, что этого было вполне достаточно для руководства бригадой по сооружению линии телефонной связи в одном из южных районов нашей Великой Родины. А оказалось, что – нет!

Ни я сам и никто из 10 связистов-добровольцев никогда не имели дела ни с каким строительством вообще, а уж тем более с технически довольно сложным возведением многокилометровой столбовой проводной телефонной связи с разводкой по нескольким населённым пунктам. Но нет таких высот, каких бы не брали большевики.

Институтские комитеты оформили нас в отряд, задокументировали протоколами кому быть командиром (это я) и комиссаром (без комиссара в СССР было нельзя), одного из нас назначили медиком и выдали санитарную сумку, снабдили лейблами с брендом «ССО» и с названием отряда («Связист-4») и отправили на учёбу в центр телефонного образования соответствующего треста. Там с нами провели несколько эрзац-занятий по основам профессии связиста, выдали «кошки», чтобы лазить по столбам и удостоверение об окончании спец-курсов. Всё! А практики у нас не было никакой…

Погрузились в поезд и помчались до ближайшей станции к месту назначения. Немного географии: дело происходило в одном из южных регионов России, населённый, по преимуществу, бывшими казаками бывшей Области Войска Донского. Как ни удивительно, но нас там ждали: к поезду прибыл какой-то из местных мелких начальников и комсомолец из областного штаба ССО. Отвезли нас на базу районного узла треста «Связьстрой», где мы ещё раз прослушали лекцию по технике безопасности, после чего началась погрузка в два бортовых «Газона» себя и оборудования с инструментами. В число последних входили, в том числе, забавные термитные спички для сварки стального провода в специальной обжимке, разные кусачки-пассатижи, рукавицы-спецодежда и нарядный флаг стройотряда голубого цвета с нашим названием – «Связист-4». Всё это и наш личный состав в количестве 10 бойцов во главе со мной, влезли в один «Газон», во втором были навалены бухты провода, ящики с изоляторами, гвозди-болты-шурупы и прочая хрень.

Ехали по голой степи часа два-три, любуясь безрадостным почти безлесым и безкустным пейзажем. С нами – но в кабине с шофёром – присутствовал ответственный от штаба комсомолец с волевым и патриотическим лицом. Ещё засветло добрались до центральной усадьбы совхоза с каким-то дежурным названием: то ли «Заветы Ильича», то ли «50 лет СССР». Нас ждали и здесь.

Житьё нам определили в одном из помещений на зерновом току, где уже стояли солдатские койки с матрасами, подушками-одеялами и казённым постельным бельём. Тут же без лишней волокиты совхозный учётчик выдал мне под расписку пачку талонов на всех для пропитания в местной столовой. После короткого знакомства с директором совхоза и его замом по политической работе, вернее, парторгом (была такая должность на всех советских предприятиях), сопровождавший нас комсомолец из штаба уехал обратно на наших грузовиках, а мы – бойцы стройотряда – завалились спать и ждать утра.

Назавтра из райцентра прибыл наш боевой «БКМ» – буро-крановая машина на базе ГАЗ-66 с молодым разбитным (ну очень разбитным) шофером, который заодно доставил нам мастера с необходимым пакетом документов – сметы, чертежи, схемы, графики… Шофёр Вовчик жил с нами постоянно, эпизодически отъезжая на день-два в родной райцентр помыться-постираться и привезти нам всяких вкусняшек «из центра». Мастер – тоже молодой малый, выпускник техникума, наоборот, навещал нас наездами глянуть что да как. Он тоже по неопытности не совсем и не всегда соображал, как нам выпутаться из той или иной ситуации, но все равно считался нашим начальником по технической части.

Здесь требуется немного пояснить для несведущих штатских: БКМ – это навесное оборудование на ГАЗ-66, предназначенное для сверления в грунте дырок под телеграфные столбы диаметром с полметра и неким подобием подъёмного крана с лебёдкой, чтоб засовывать столбы в эти дырки. Там же в кузове оборудовано место для оператора всей этой системы (он же шофер ГАЗона) и две лавки для обслуживающего персонала в лице монтажников. Здесь же перевозится хирургический инструмент: ломы, лопаты, кувалда и т.д.

Объехали с мастером будущую трассу, сверяясь со схемой. Пришлось убедится в неполном, мягко говоря, соответствии конторских чертежей реальной местности: рытвины, ухабы и колдобины сменялись овражками и промоинами с осыпями. Грунт везде – песок с глиной. Дорог, естественно, никаких, только направления.

Смысл всей операции заключался в следующем. Нужно было «запитаться» от узлового анкерного столба-распределителя на «столбовой» грейдерной дороге (от одного райцентра к другому), протянуть линию километров в 8 до центральной усадьбы нашего совхоза, а оттуда ещё к трём окрестным хуторам – отделениям совхоза. Ну, и раскинуть по главному хутору несколько местных линий к главным специалистам и по основным производственным участкам. Всего и делов. Предполагалось управиться месяца за полтора, но не на тех нарвались: заранее скажу, что мы не осилили этот объект и за три месяца, вернувшись в институт аж к 1 октября.

Для справки: станица отличается от хутора тем, что в ней имеется церковь, а на хуторе нет. Наш хутор по размеру был весьма приличный, дворов на 150, но церковь не имел (а вернее всего, её в 30-х комсомольцы-богоборцы разорили), поэтому он так и остался всего лишь хутором. Это как в России: есть церковь (храм) – это село, нету – тогда считай деревня.

Вдоль предполагаемых трасс уже были навалены кучами столбы зеленоватого (от пропитки) цвета, лесовозы продолжали их подвозить. Страшно представить, сколько их было – а мы в итоге почти все воткнули в землю, не успев только полностью раскинуть провода – если считать по 50 метров пролета между соседними столбами, то получится на километр уже штук двадцать, а на всё про всё, наверное, уже 500! Сгубили целый лес. Неподалёку от нашего стойбища заботливое начальство заранее навалило кучи траверс – так называются деревянные и тоже зеленоватые от пропитки поперечины на столбах, к которым приделываются керамические изоляторы, а уже к ним крепятся провода.

Межрайонный трест «Связьстрой» готовился по своим планам и своими силами строить эту линию, но тут подвернулся халявный ССО – поэтому основная часть потребного материала уже поджидала нас на месте. Бухты телефонного провода обещали подвезти попозже, чтобы местные сразу не растащили по дворам. Провод, кстати, стальной оцинкованный, диам. 4 мм – в хозяйстве незаменимая вещь. А оно всё в хозяйстве незаменимо, особенно, стащенное у государства.

Закат Великого Дона

Немного о самом населённом пункте и его обитателях. Места казацкие – Всевеликого Войска Донского. Когда-то. А в нашу бытность резала глаз всеобщая бедность, вернее, скудность самих домишек этих бывших казаков: в основном, это были простые небольшие мазанки, крытые речным камышом, который местные называли «чакан». И редко у кого домики были крыты железом – наверное, только у начальства. Дома разбросаны по хутору не то, чтобы хаотично, но на довольно приличных расстояниях друг от друга – может, по соображениям пожарной безопасности. Ведь тогда ближайшая пожарная часть была у них в большой станице километров за 30 и дождаться её было нереально. Да и сообщить о происшествии тоже было не всегда возможно: связи не было. Вернее, стояла столбовая однопроводная линия от райцентра ещё с 1937 года (чтоб объявление войны не прозевать) на давно сгнивших столбах, она же несла на себе и проводное радио, но только до правления совхоза, а вот с хуторами можно было общаться только как во времена хана Батыя – конным нарочным.

Нам, приехавшим сюда из центральной России, где тоже по сёлам в те времена насчёт зажиточности было не разбежаться, и то местные условия показались уж чересчур бедными. Но народ все равно оставался боевым – по их рассказам, то есть, казацкое прошлое пёрло из местных, как говориться, изо всех щелей. На конях с шашками они не скакали, но многие похаживали в синих штанах с лампасами и в синих картузах с красным околышем.

Окончательно хребет казачеству сломал тов. Сталин еще в начале 30-х при раскулачивании и массовых высылках, правда, «расказачивание», причём зверскими методами», начали ещё до него в начале 20-х граждане Каменев, Зиновьев и прочие Антоновы-Овсеенки. В Великую Отечественную, когда припёрло, Сталин опомнился насчёт казаков и начал позволять им некоторые вольности, но позже все равно их придушили. Отсюда и повальная нищета, превышающая среднестатистический по стране уровень.

Ну, и снабжение этих регионов шло по последнему списку. Местный лабаз-сельпо был один-единственный и работал по сложному графику, разработанному в голове его хозяйки-продавщицы и бывало, он не открывался по целым суткам. Но у черной стороны (Инь) всегда есть белая (Янь) – это муж хозяйки, он же кум Димитрий, который за небольшую доплату мог отпустить водки в любую минуту дня и ночи, стоило только постучать ему в ставеньки. Ассортимент «сельпа» был примерно таков: из харчей – соль и сахар, засохшие пряники, карамельки на развес, консервы «Килька в томате» и в принципе несъедобный «Завтрак туриста», кабачковая икра и повидло в банках, огромных размеров маринованные огурцы и помидоры; из хозтоваров – хомуты, косы, вилы, лопаты, гвозди; из одежды – кирзовые сапоги, галоши, боты «Прощай молодость» и ряды несносимых халатов, ватников и платьев из ситчика. Вроде бы – грех жаловаться, так как основным товаром, первым номером все равно шли водка (единственной марки) за 3-62 и червивка «Плодово-ягодная» по рупь-две. Так что не разжиреешь.

Да, хлеб привозил хлебный фургончик каждый день откуда-то с другой станицы, так как своей пекарни в нашем хуторе, как и во всех окрестных не было – очередь загодя ждала эту хлебную автолавку в определённом месте в определенный час. Хлеб привозили только буханками и только двух сортов – «белый и черный». Если у местных были огород и домашняя живность, включая сало и молоко, то прикомандированным жрать было нечего совсем, если бы не практически бесплатная столовка и пожертвования нищим голодным студентам от администрации в виде ведра молока ежедневно.

Пустота магазинных полок оказалась свойственна не только дальним глухим посёлкам, но и гастрономам в самом областном центре. По долгу службы мне приходилось пару раз летать в Волгоград на самолёте местных авиалиний прямо с колхозного аэродрома на какие-то там слёты стройотрядов, так вот – поесть просто так не удавалось: в магазинах города-героя кроме салата из водорослей и все того же несъедобного «Завтрака туриста» не было НИЧЕГО! Разве что соль, макароны двух сортов и сахар. Да, из напитков горькая настойка «Стрелецкая» – во всех заведениях. К вечеру какие и были столовки – всё закрывалось и тупо поесть удавалось только в ресторане. Зато с осетриной. Это был благословенный 1978 год – вершина могущества СССР! Вот вам и могущество, вернее, его цена.

Насчёт местных авиалиний я не шутил: в одной из соседних станиц (соседних относительно, километрах в 50) натурально располагался аэропорт – прямо посреди большого поля стоял сарай с билетной кассой и дирекцией аэровокзала, вокруг бродили козы и гуси, а также пассажиры, лётчики и администрация. Самолёты, естественно, марки АН-2 с лавками вдоль бортов на 10 человек. Вот и летал я с этого аэродрома в аэропорт города-героя и обратно. Да, до станицы-райцентра добраться можно было либо на попутках, либо рано утром на местном автобусике, который ежедневно кое-как пыхтел, собирая по хуторам пассажиров, чтобы к вечеру вернуть желающих обратно. Автобус на базе ГАЗ-51 – те еще, пузатенькие и с носиком впереди (капот).

Насчёт пропитания (или харчевания, как говорил Шариков) вся надежда была на совхозную столовую и не только у нас: летом здесь собиралось довольно много прикомандированных, сосланных на сельхозработы с самого Волгограда. В том числе женского пола, но об этом подробней в следующей главе. Здесь же кормились механизаторы и прочие специалисты из местных, вернее, с кухни развозили для них на поля термосы с борщами-кашами-компотами. Жрачка, разумеется, так себе – без изысков и единообразная одна для всех: не очень наваристый супец, немудрёная мясная поджарка с подливкой и гарниром из рожков и вермишели (пюре по праздникам), слегка подслащенный чай-компот. Мы были молоды, работали много, поэтому и пищи требовалось много – приходилось набивать животы тем, что есть. Хотелось блинчиков, коржиков, кефирчика, пирожков с ливерухой, не говоря уже о колбасе с сыром, но тут, похоже, даже слов таких не помнили с 1917 года. Приходилось грызть засохшие пряники с леденцами из местного лабаза, запивая их «Плодово-ягодным».

Колхозно-совхозные столовые в своём первозданном виде пережили все пертурбации и потрясения в нашем обществе и дожили до наших дней. Они бережно, из поколения в поколение передавали своё мастерство по составлению незатейливого однообразного меню и изготовлению блюд из минимального набора продуктов. Уже в наше время судьба забрасывала меня несколько раз в подобную столовку при передовом орденоносном откормсовхозе говяжьего направления и что вы думаете? – всё то же самое: только супчик стал ещё жиже, мясо во вторых блюдах еще жилистее всё при тех же переваренных рожках или слипшейся пшёнке, а чай (да какой там чай- одни «опивки») совсем лишился сахара. При этом все кормящиеся знали куда всё уходит, а именно в закрома заведующей столовой, но никто не порицал и не осуждал её за это, потому как любой другой на этом месте повёл бы себя точно также. Баба просто умеет жить: и с начальством делится, и себя не обижает. Тотальное воровство всего и вся засело у нас в сознании с советских времён намертво: «Ты здесь хозяин, а не гость – тащи с работы каждый гвоздь!». И тащим везде и отовсюду – от дворника до высших чиновников и прочих слуг народа.

От авитаминоза и неизбежной цинги нас спасало доброжелательное отношение бывшего казачества, особенно его женской половины ко всем приезжим, а особенно к молоденьким студентикам. Многие станичники (хуторяне, если точнее) со временем пересекались с нами по работе (специалисты, шофера, трактористы, даже поварихи) и делились плодами своего огородного хозяйства в виде все тех же огурцов-помидоров и лука с чесноком-петрушкой. Кое с кем приходилось общаться очень плотно и народ, в благодарность общения с такими неординарными личностями, заносил к нам в общежитие не только вонючий донельзя самогон, но и закуску к нему в виде сала.

Немного о местном сале. Вообще-то исстари – это культовый элемент еды для казака, которым и сегодня в минуты «расслабона» милее не шашлык из седла барашка, а кулеш на основе пшена и сала. Сало хранилось, порезанное на большие куски, в 3-литровых банках в погребах (холодильники на кухнях тогда были так же редки, как сегодня пингвины в Африке). Поскольку хранилось долго, возможно, годами, то было оно, как правило, слегка пожелтевшее, но главная фишка была не в этом. Молодежь не знает и мало кто верит, что в советские времена колхозно-совхозную скотину кормили, в том числе … морской рыбой, особенно свиней. Рыбёшка типа килька-хамса вообще почти ничего не стоила, а системы хек-треска-минтай была всего-то копеек по 40-50, но это в розницу в магазине. На колхозы шли госпоставки по специальным ценам, на которые никто внимания не обращал –все равно рано или поздно все долги государство спишет. Свиньи в апельсинах не разбирались, а вот в минтае – отлично! Брикеты по 16 кг мороженной рыбы уходчики за скотиной активно растаскивали по домам (животинка, естественно, вынужденно постилась), снабжая свои семьи и все родственные, в итоге всё село кормило своих личных домашних свиней тоже рыбой (рыбой в том числе, помимо всякого зерна, жмыха, картошки и т.д.). Это взаимоотношения личности и государства практиковалось на всём пространстве Великого Советского Союза, в том числе и в отношениях с морской рыбой. Это теперь к треске и хеку не подобраться и-за заоблачных цен – всю рыбу современное государство спускает в Японию и Китай – а тогда – пожалуйста, кушайте, граждане!

Но! В результате такой диеты мясо скотины, а особенно впечатлительное и восприимчивое ко всему новому сало, впитывало в себя этот проклятый рыбий жир, вкус и аромат, которые ничем истребить было невозможно. С непривычки после тамошнего самогона и рыбьего сала рвало как Штирлица на родину.

В августе подоспели арбузы. У всех, у каждого и нас это очень радовало. Но в каждом мёде есть дёготь: там я впервые отведал солёного арбуза, что для местных является деликатесом и непременным атрибутом праздничных столов… Результат – см. предыдущий абзац. Невероятная дрянь! Но едят же просвещённые норвежцы и японцы абсолютно протухшую селёдку и ничего…

Приятным дополнением к рациону (хотя и редким) оказалась бесхозная – ну, почти бесхозная – птица в виде гусей. Тогда у каждого хозяина, кто разводил среди прочей живности и гусей, не было особой замороки насчёт выпаса этих водоплавающих: как ни удивительно, они сами стадами птиц по 50 шли почти километр до реки, там плескались и кормились чем придётся до вечера и так же дружно шли обратно. Сами! Потрясающие идиоты… Никто из хозяев их не считал: ну, стало меньше на одного-двух, значит, лиса утащила, или сом со щукой. Зато оставшиеся крепче и умнее будут.

Но в нашем спецотряде нашлись свои сомы, которые подстерегали гусиное стадо на темной тропе и захватывало их в полон. Дальнейшая судьба трофея была незавидна – в котёл! У нас не было посуды, кастрюль, котлов и самой плиты, хотя бы на дровах – тоже. Но обходились просто: ощипанный и потрошеный гусь погружался в эмалированное ведро и варился с помощью … кипятильника. Других вариантов не было. И получалось. Вот как считать – это воровство, или охота?

Был вариант с доппайком и попроще. Один из наших приволок с собой охотничью двустволку – тогда за оружием не следили так бдительно как сейчас – и мы частенько развлекались стрельбой по голубям. Но не из кровожадности, а тоже из охотничьего азарта и потребности в протеинах и животных белках. Я уже говорил, что жили мы на зерновом току, где голуби были огромных размеров и соответственно откормленные с вечно набитым зерном зобом. После разделки и варки с помощью всё того же кипятильника они оказывались достаточно мягкими и вкусненькими. Особый шарм был, когда один из наших умельцев замариновал тушки как на шашлык, а потом мы их загрилили на углях – ооо! И сейчас бы не отказался.

Да, еще среди нас нашлась пара рыбаков-спиннингистов, которые бегали на Хопёр ни свет, ни заря и, как правило притаскивали жерехов и щук довольно приличного размера. Рыба тогда была не только в кормушках у свиней, но и водилась в реках.

Часть 2

На столбовых линиях

Проблемы с работой начались в первый же день. Одна группа наших уселась неподалёку от базы набивать траверсы изоляторами на штырях, а другая должна была начать растаскивать столбы по линии из куч, куда их сваливали лесовозы – вдоль трасс, через примерно каждые 50 метров. Растаскивать предполагалось с помощью совхозного трактора, который по всем контрактам они и должны были нам выделить, но… По словам директора: «займитесь пока чем-нибудь другим, а техники вам дать не можем, так как»… – далее следовали убедительные аргументы, что скоро уборочная, трактора на пресловутой линейке готовности, нет запчастей, нет механиков, нет тракториста и т.д. А вот через несколько дней – пожалуйста.

Но дал вместо трактора бортовой ГАЗон, поскольку до начала уборочной кампании он был не сильно им нужен. Ждать мы не могли никак: у нас оплата была не за простои и отсидку, а за сдачу в оговоренные сроки объекта. Весь навар и цимес по договору мы должны были получить после приёма всей линии в эксплуатацию, в противном случае нам оплачивали только по факту выполненных работ, так называемую «процентовку» – без чуть ли не двойной премии – на что у стройотрядовцев и был основной расчёт.

ГАЗон – так ГАЗон, тем более, что он нам все равно полагался для подвоза личного состава и материалов с оборудованием и инструментом. Это был не сильно потрёпанный ГАЗ-53, шофёр которого за приписки в его отработанных часах был согласен на всё, в том числе и запороть двигатель при волочении тяжеленных шестиметровых столбов. Этот ГАЗон, наверное, с неделю таскал нам столбы, пока это безобразие не увидел кто-то из начальства и грузовик у нас забрали. Я потом каждое утро ходил на планёрку и постоянно ныл, что нам нужен трактор. Дали, наконец-то, колёсный типа «Беларусь», но весь уже убитый в хлам на предыдущих работах – у нас он окончательно и сдох. Буквально на руках. Но остался тракторист. Потом дали совершенно никчёмный маленький Т-16 – такой таракашка с кабиной позади платформочки. Этот тракторный гном годился только для доставки нас со скоростью 25 км/час к месту работы (или в столовую).

Тем временем, кое-как и потихоньку часть опор (столбов) была растащена куда надо, к ним подвозили и устанавливали траверсы, Вовчик-крановщик бурил в грунте ямы и с нашей помощью втыкал туда столбы. Чтобы столб не завалился (хотя бы сразу) по-хорошему, в идеале, его нижний конец-комель надо было бы заливать в грунте бетоном, но такового не предполагалось изначально, поэтому мы просто утаптывали суглинок вокруг столба инструментом под названием «трамбовка». Это был просто метровый отрез толстой жерди, которым надо было уплотнять грунт вокруг основания опоры-столба.

Вертикальность опор обеспечивалась «на глазок» ручным выравниванием, сама линия столбов выстраивалась в линию автоматически визуально уже на третьем столбе (как оказалось из практики). Линию нужно было тянуть как можно прямее, но все же недалеко от дороги, так как на поворотах трассы приходилось ставить технически более сложные угловые опоры с откосом. Пока одна группа монтёров устанавливала с помощью БКМ столбы, другая уже карабкалась наверх на уже стоявшие, карабкалась и довольно шустро с помощью «кошек-когтей». Наверху, обернув себя страховочной цепью от монтажного пояса, монтёры начинали обвязку проводов на изоляторах вязальной проволокой. Обратно на землю соскакивали уже без всяких «кошек» – просто вниз в обнимку со столбом. Лазанье по столбам мы освоили мгновенно (молодые были, гибкие и ловкие) и поднимались наверх стремглав со скоростью бешенной белки.

Да, я не рассказал про траверсы. Это такие поперечины ближе к верхушке столба, на которых торчат изоляторы, а ним должны быть привязаны телефонные провода. В реале это брусья длиной метра по два сечением 10 на 10 см с отверстиями, в которые устанавливаются штыри изоляторов. На их верхнюю резьбовую часть наматывается пеньковая пропитанная смолой верёвочка, которую называют «каболка», а уже на эту каболку как на уплотнитель навинчивается керамический изолятор. По неопытности мы мало уделяли внимания прочности этого соединения, о чем впоследствии проходилось очень горько сожалеть: плохо насаженный изолятор выскакивал со штыря, увлекая за собой два пролёта уже натянутого к тому времени телефонного провода, а это за километр видимый брак.

Траверсу надо было приделывать к верхушке столба через заранее готовую дырочку длиннющим болтом. И вечно чего-то не хватало: то этих болтов с гайками, то столбы заканчивались, то откосины под траверсы, то сами траверсы или изоляторы и прочая ерунда. Бывало, кончался бензин на БКМ, а в совхозной заправке именно в этот день, как назло, тоже. И тогда простой и потеря темпа. Ну, и разумеется, в дождь тоже было делать нечего, но дожди были редки.

Ещё чем лично мне запомнились именно траверсы, так это тем, что одной из них мне засадили по лбу, при неосторожном переносе их с места на место – шрамик остался «на всё потом». И в ушах позванивает.

Особенно сложным делом оказалось натяжение проводов – уже в воздухе на столбах. Для этого предварительно размотанную бухту провода укладывали вдоль линии столбов и затем поднимали длинными шестами наверх – на траверсы опор. Провод длиной в 8 пролётов (это 350 метров) надо было натягивать трактором, который, наконец-то у нас появился на постоянной основе, правда, гусеничный тихоход ДТ-75. На траверсе могло быть одновременно по 8 проводов и требовалось, чтобы все они имели одинаковый провес относительно земли. Без навыка и сноровки задача очень трудоёмкая и физически затратная. По идее для натяжки проводов должны были быть некие ручные лебёдки-полиспасты, но нам они по какой-то причине не достались – спасибо, что хоть трактором кое-как можно было, а не лошадью, как на заре телефонной эры.

Судьба тракториста.

Тракторист на селе, вроде как, с одной стороны, весьма уважаемый член общества – зачастую это механизатор широкого профиля, широкого настолько, что средняя продолжительность жизни этого «профиля» едва ли достигала (в ту пору) 50 лет. Судите сами.

Работа в поле или где угодно – это, как правило, от зари до зари. Тогда ни то что кондиционера, вентилятора-то в кабине не было предусмотрено и пахал (или что угодно делал на своей технике) бедный тракторист – или комбайнёр – летом в дикой жаре и духоте в облаках пыли, а зимой ковырялся в стужу в стальных внутренностях своего коня, проклиная и мороз, и бригадира, и председателя, и всех прочих до самого Генерального Секретаря. И всё это за жалкие гроши: зарабатывали они по городским меркам копейки. Так, насколько помню, нашему трактористу начисляли по тарифу 50 копеек в час, поэтому мы писали ему по 20 часов отработки ежедневно, чтоб он хоть какие-то деньги увидел. Вся надежда у сельчан была на возможность стащить мешок зерна (а лучше сразу грузовик) или свеклы для собственной скотины. И поэтому наш бедолага-тракторист был счастлив работать на щедрых студентов. Директор совхоза, разумеется, понимал, что 20 часов ежесуточно человек не в состоянии работать, но смотрел на эти шалости с пониманием – тогда у всех рыльце было в пушку.

Нашего тракториста все звали почему-то Штирлиц – такой был у него по хутору позывной – уж не знаю с какой стати. Небольшой мужичок-казачок, разбитной, весёлый и затейливый. Разумеется, был он постоянно поддатенький и без стакана самогонки за пульт управления своего железного коня не садился. Было ему лет 40, но выглядел на все 60. Впрочем, так было тогда у всех: внешность и паспортные данные отличались значительно, в том числе у женщин, которые сразу после свадьбы начинали превращаться в старух.

Вот этот Штирлиц и возил нас в кузове Т-16 и тянул провода и столбы на ДТ-75. Иногда, уступая нашим ежеутренним (на каждой планёрке) мольбам, директор выделял убитый в хлам тот самый колёсный «Беларусь» и тогда работа шла заметно веселей.

Штирлиц любил всех и его любили все наши, а когда садились обедать (или вечерять, в смысле, ужинать) и без стакана никогда не обходилось, он норовил запевать свои протяжные казацкие песни. Я пытался освоить вождение трактора, чтобы заменять часто устававшего от работы и от самогонки Штирлица, но однажды этот опыт чуть не привёл к трагедии. Мчались мы как-то со Штирлицем по просёлку на гусеничном ДТ на предельной скорости 10 км/час, на рычагах сидел я, а навстречу ехал на «Пирожке» (Москвич-«каблучок») парторг и разминутся просто так на узкой дорожке не получалось. Я сдуру дернул не тот рычаг и нас понесло на машину парторга – тот вильнул в кювет. Потом мы его, разумеется, вытащили. Штирлиц притворился трезвым, но парторг все равно его унюхал (настоящего коммуниста на перегар не разведёшь) и грозился его чего-там лишить. Но Штирлиц давно был всего лишен – оттого его нам и отдали как ненужную в хозяйстве вещь – и прижать его было уже нечем. Ни о каком ГАИ, само собой, речи не могло быть – да и какой дурак попрётся сюда за 40 километров тракториста лишать прав, которых тот уже и сам лет 20 не видел.

Особо Штирлиц сдружился с одним из наших – огромным парнем по прозвищу Босс. Тот не был особо высоким, или особо жирным, просто он был (и есть) большой, большой сам по себе – от рождения. Очень забавно было наблюдать, когда они плелись на работу или после работы в сельпо к куму Димитрию вдвоём: крошечный Штирлиц и здоровенный Босс и запевали песни про казаков и дальние походы. Казак Штирлиц не знал, что есть такое «Босс» и поэтому обращался к новому другу по-своему: Бося!

Однажды Босс покорил всё наше великое собрание (совместное с девочками) небольшим представлением, запомнившемся на всю жизнь. В один из редких и, скорее всего вынужденных выходных, мы собрались на пляжике у Хопра – кто купался-загорался, кто рыбалкой занимался, а Босс сосредоточенно несколько часов подряд возводил из прутиков и веточек какой-то кукольный домик – с крылечком, оконцами, чердаком и крышей из соломы. Он не отвечал на вопросы что это и зачем, а в конце концов воткнул в крышу шестик, подвязал к его кончику красную тряпочку (получился как бы флаг на флагштоке) и затем поджёг своё творение с трёх сторон. Когда пламя занялось, он наконец произнёс: «Вот так кулаки поджигали сельсовет» – мы умерли все со смеху!

Через пару лет я случайно узнал, что Штирлиц умер и было ему, дай Бог, лет 45 на ту пору. Вот так-то. И от работы, и от водки, и от общей безысходности. Царствие ему Небесное, хороший был человек. А Босс живёт и здравствует, хотя сельсоветы больше не поджигал.

Автобус с диверсантами и вредителями.

Жизнь и наша работа шли своим чередом, пока не произошло непредвиденное: к нам на зерноток с областного центра из какого-то НИИ привезли целый автобус сотрудников этого научного центра, которые все оказались женского пола. Привезли их с целью оказать подшефному совхозу посильную помощь в битве за урожай. Тогда подобные командировки так и называлась: «Послать в колхоз» или «На картошку» (ещё вариант «На овощную базу»). Отправляли, как правило молодых холостых бездельников и бездельниц, без которых предприятие могло обойтись без особого напряжения и срыва государственных планов.

В советские времена любая работа на земле (на ферме, на элеваторе и т.д.) считалась битвой за урожай, которую ни в коем случае нельзя было проигрывать. Но, тем не менее, судя по пустеющим прилавкам магазинов, сражение это все чаще терпело фиаско. Весь вновь прибывший женский десант заселили в каком-то бараке относительно неподалёку от нас, и дисциплина в нашем отряде сперва пошатнулась, а потом и рухнула окончательно. Такое соседство было стратегическим промахом командования упомянутой битвой.

Задача девичье-женского отряда состояла в манипулировании деревянной лопатой на зерновом току и подачи зерна с её помощью на транспортёры. Грузовики привозили с полей пшеницу (возможно овёс – не важно) и сваливали на огороженной дырявым забором площадке прямо на землю, затем к этим кучам подгоняли передвижной транспортёр, который своими лопаточками наваливал зерно в длинный зерновой вал высотой в несколько метров. Для какой цели – не ведаю, возможно, для просушки и убиения паразитов. Так вот, дамы, должны были своим лопатами нагребать зерно в нижней части транспортёра, чтобы тот пропихивал его дальше на вершину пирамиды. Пылюка стояла неимоверная, женский личный состав был укутан в тряпьё с головы до пят и только глаза оставались открытыми. Они-то и зыркали по сторонам, эти глаза. И видели таращащихся на них оборванных после месяца лазанья по столбам, студентов в стройотрядовских куртках.

Уже к вечеру начались знакомства и братания, чему немало способствовали имеющаяся у нас гитара с гитаристом и песняром, а также то самое незабвенное «Плодово-ягодное» из сельпо.

Среди нас была парочка «женатиков», один из них числился комиссаром и был самым старшим в отряде, и, если память мне не изменяет, он к тому времени уже был членом партии (КПСС, кто не знает – она одна была), в которую он вступил, будучи на срочной службе в армии – карьерист, получается. Так и тот не устоял – дрогнул: ходил с нами, грешными, на ночные хороводы с этими девицами, но дошло ли там дело до греха и измене родинке – не ведаю. Он молчал как истый коммунист.

Другое дело наш шофер-оператор БКМ Вовчик. Было ему лет 25-26 и не так давно он женился, мадам его проживала в райцентре, и он к ней мотался раз в неделю – как я уже упоминал. Но вот тут приклеилась к нему (или он к ней) одна из приехавших городских, и наш друг Вовчик совсем потерял голову: он перестал навещать жену, выгнал меня – практически своего работодателя – с пассажирского места на своём ГАЗ-66 и возил там только свою зазнобу (как правило по ночам). Иногда они оба (и Вовчик, и его краля) забивали сообща на работу и пропадали по целым суткам, что дополнительно отвлекало наш не очень стойкий коллектив от производственных вопросов.

Как он иногда в минуту откровенности (после «Плодово-ягодного») нам рассказывал, городская его пассия выделывала такие фортеля, что его сельской жене-простушке и не снились. Вот что значит правильная квалификация и опыт! Чего не было у нас, простых советских студентов – ни в работе, и, тем более ни в чём таком в те пуританские времена…

А Вовчик распоясался до того, что ездил в гости домой к родителям этой своей тёлки (она была родом с какой-то станицы) и был принят там за своего с распростёртыми объятиями. Вряд ли он рассказывал им о своей законной жене по ту сторону Дона. В сентябре он у нас стал редко бывать – нужды в его БКМ уже не было, – но продолжал жить на два дома. Вот така любовь на тихом Дону. Далее сведений о его счастливой семейной жизни не имею.

Мне же приглянулась застенчивая стройненькая блондиночка, которую я отметил про себя при первом же беглом осмотре вновь прибывшего контингента – она единственная из всего этого спецотряда была в оптических модного фасона очёчках. Интуиция меня не подвела: когда эта «Гюльчатай» сняла противопылевую чадру, из-под неё показалось миловидное девичье личико в рыжих веснушках. Я и сам ношу очки с ранней юности, может, именно оттого это юное восемнадцатилетнее создание потянулось к такому же вроде как интеллигентному на вид юноше (мне было 22).

Катенька – так звучало имя этого дивного создания – не смогла сразу после школы поступить в институт на дневное отделение, её баллов хватило только на заочное, поэтому её папенька пристроил девочку в свой НИИ на непыльную должность типа лаборантки. Получается, в тот год она перешла на второй курс одного из Волгоградских ВУЗов и вот летом ей довелось попасть «в колхоз».

Мы как-то подозрительно быстро сошлись (в хорошем смысле этого слова), как будто притянулись разноимённые заряды, те самые Инь и Янь. Роман вышел скоротечным, как на фронте: и ей, и мне предстояло в обозримом будущем уезжать каждому в свой город, поэтому она при первой возможности сбегала ко мне на свидания от своих незадачливых подруг (парней на всех не хватило), а я, в свою очередь, всё чаще отвлекался от работы в её пользу. Разумеется, в ущерб делу. Но мои не обижались и не поднимали бунта на корабле, так как почти каждый увлёкся своим делом – кто тоже девочками, кто рыбалкой, кто гусями и самогоном. В итоге заработали мы немного, но зато, как говорится, есть что вспомнить.

Объект в итоге мы не сдали, ни в срок, ни даже в дополнительные недели в сентябре и, соответственно, призовые бонусы получены не были. Все сливки сняли профессиональные связисты из межрайонного треста следующим летом. Но, все равно по зарплате – мы же что-то всё-таки, сделали – вышло как будто мы работали монтёрами на линии плюс командировочные. Нам давали на прожитие авансы рублей по 40 в месяц, а в оконцовке по расчёту вышло всё же рублей по 500 на каждого, да плюс дома в институте ждала стипендия за три месяца. По тем временам для бедного студента очень неплохо – можно было и чуть приодеться, и прифасонится.

Насчёт «приодеться» в те жёстко дефицитные времена было не разбежаться. Девчонкам приходилось особо туго (вернее, их родителям) – всё-таки им требовалось шмотья, как ни крути, больше нашего, на одних колготках можно было разориться. Но и мне (и таким, как я) тоже хотелось выглядеть поприличней, для чего приходилось ездить в Москву и мотаться там по универмагам в надежде что-нибудь урвать из одежды или, что чаще всего, лазить у себя по комиссионкам. Тогда, как это ни удивительно, в сельских райцентрах и небольших городках можно было нарваться на приличные костюмы, пальто, сорочки-туфли и т.п. Может, потому, что местные вполне обходились ватниками и валенками с галошами? – (шутка).

Кстати, именно Катенькины очки своей модной оправой и завлекли меня в тот самый первый момент, а так бы и внимания не обратил на нечто бесформенное, закутанное с головы до пят в пыльный балахон. В общем, очки были виноваты.

Она через месяц уехала вместе со всеми, но это было ещё не всё.

Помните, я летал на самолёте в областной центр как бы на слёты-семинары стройотрядовцев? – так вот: это была такая отмазка, на самом деле я летал к ней. У её родителей оказалась дачка на каких-то островах, и мы туда плавали на корабликах-трамвайчиках. Для папы с мамой дочка как бы прогуливалась, а на самом деле – вона что… Меня она, понятное дело, им не афишировала.

После второго такого свидания я вернулся в наш совхоз немного не в себе и это было заметно окружающим.

Не знаю, стоит ли продолжать?

Часть 3

Без вины виноватый

В последний мой визит Катенька сообщила мне, что у неё какая-то там задержка уже на две недели. С этим известием я и вернулся к своим специалистам по всем вопросам, в том числе и по женской физиологии – нашлась парочка и таких. Меня «эксперты» по женской части посвятили в то, чему я ранее не придавал никакого внимания, но по их мудрёным раскладам выходило, что вроде как ничего страшного и ко многому обязывающему не произошло – так, мол, часто бывает по первости.

Уверенный, что «ничего такого» не случилось, я и вернулся в родной город. А там с ходу всё закрутилось-завертелось и кроме воспоминаний «как я провёл лето», вроде, как ничего от той поры и не осталось. Но!..

Мы были слишком юны: даже я – в свои тогдашние 22 года, а особенно восемнадцатилетняя Катенька. Ну, была у меня, как и у всех, первая школьная любовь, а потом после школы сразу попал в армию, где было совсем не до любовей на богом забытом скалистом полуострове, где кроме нерп и чаек других людей не было. Попал в институт – там насчёт отношения полов было как-то всё скоротечно через танцы-шманцы-обжиманцы: кто-то нравился, кто-то нет, но не более того. А тут такое…

Насчёт Катеньки меня не парализовало, молния не била в голову, думаю, и ей тоже – просто время пришло, и тут ей попался именно я – ничем не примечательный и совсем обыкновенный. Но что произошло – то произошло.

Она при расставании сунула мне бумажку с их домашним телефоном, которую я тут же потерял. Да, и телефонная связь в те времена была весьма проблематичная: если в городах ещё и был один-два телефона на подъезд (хоть у какого-то начальства или у нужных людей), то в сёлах практически нет. И надо было напрягаться часами на переговорном пункте, ожидаючи вызова и потом орать в трубку: «Алё-алё, я ничего не слышу!..».

Арест и приговор

Через пару недель прямо во время какой-то лекции к нам в аудиторию вошли два гражданина, как говорится, в штатском. Они пошушукались с преподом, после чего тот выкликнул мою фамилию и вызвал к доске. Я думал, может, наградить чем хотят за мою бурную комсомольскую деятельность, но действительность пригвоздила меня к полу: «Гражданин такой-то?..». Я: «Он самый».

И один из них при всех громко заявляет такое: «Вы задержаны по подозрению в убийстве гражданки …» (далее он называет имя Катеньки и её фамилию, которую я, вообще-то, до этого момента и не знал). Другой заворачивает мне руки за спину и натягивает на запястья наручники. Затем они толкают меня и выволакивают совершенно ошалевшего вон. Занавес!

Представляете: Катеньку в тот самый последний день – по словам ментов – изнасиловали и убили и по всем их прикидкам, получается, что это был я. Нашлась тётка-свидетельница, которая видела нас тогда в дачном посёлке, бредущих в обнимку по дорожке. Вычислили они меня довольно быстро, опросив её товарок по работе, которые и указали на студентика-стройотрядовца, ну, а дальше уже дело техники.

Возможность, по их словам, у меня была, а мотив – на поверхности: Катенька оказалась беременна и я, получается, узнав об этом, решил от неё избавится вот таким диким способом. На мой вопрос как именно я это сделал, менты сообщили, что я её задушил руками. Вот так-то! И орудие убийства им искать не понадобилось. А то, что я краденому гусю голову не мог сам скрутить – просил приятелей – это на них не произвело никакого впечатления, типа, все вы, убивцы, так говорите.

Меня этапировали в Волгоград, где та самая свидетельница меня опознала. В те странноватые советские времена ни о каких адвокатах речи не шло. Ну, как? – в природе они, разумеется, существовали, но только для определённого сорта подследственных – у кого были деньги. Даже в те благословенные годы брежневского застоя. А остальным вменяли бесплатного. Вот и в моём деле иногда шнырял между ментами какой-то волосатый чувачок, представившись адвокатом, и я по его просьбе подписывал какие-то дежурные ходатайства. Тот тоже был абсолютно уверен в моей виновности и не скрывал этого, а только рекомендовал во всём сознаться, чтобы мне скостили срок.

Возле тела Катеньки была обнаружена её сумочка. Денег там не нашли никаких, да и какие тогда могли быть деньги у маменькиной дочки?! Но главная фишка была в том, что на сумочке помимо прочих неидентифицированных отпечатков пальцев были обнаружены – и это совершенно естественно – мои! Как оказалось, я ещё и ограбил мою милую девочку: я – по утверждению следствия – стаскивал с её мёртвого тела какие-то там золотые цепочки, сдёргивал с её маленьких миленьких ушек серёжки и рвал с пальчиков перстенёчки… Да чтоб вы сдохли, менты поганые!

Катенька, идя на свидание со мной (ну, типа, с любимым человеком – как я надеюсь) – как это и полагалось любой уважающей себя девушке – наряжалась, или как теперь говорят, заряжала полный «прикид», куда входили украшения, косметика и туфельки ли на каблуке. У неё была в том числе прикольная золотая цепочка с кулончиком в виде простой семечки, но с гравировочкой «К» на тыльной стороне.

Всё это исчезло: и цепочка с семечкой, и серёжки из ушек, и перстенёчки с камушками (взяла у мамы из шкатулки, чтоб перед мной покрасоваться – а она и без того была мне мила). Получилось – по заключению следака – раз меня там видели и мои отпечатки на сумочке, то я не только Катеньку изнасиловал (о, Боже! – да ни в жисть) и задушил, но ещё и ограбил.

Ситуация для меня усугублялась присутствием в предварительном обвинительном заключении упоминания об изнасиловании, что, естественно, дополнительно тянуло меня ко дну. Но не это было главное: с такой статьёй я не мог сильно рассчитывать когда-либо вернуться на свободу – насильников не любили на зонах и тогда и гнобили их всеми возможными способами. Ну, теми самыми, отвратительными. Ну, вы понимаете… Вот это обстоятельство и вынудило меня, в конце концов поддаться на увещания следователя и адвоката и подписать признательные показания насчёт убийства, взамен они изымали из следственного дела упоминание об изнасиловании. «Получишь свою десяточку, порубишь лес в тайге и лети потом белым голубем на все четыре стороны» – так они меня подбодряли. И я подписал. Заступиться за меня было некому.

Потом был суд, где родители Катеньки смотрели в глазе «убийце» и тот был готов сгореть прямо тут на этой проклятущей скамье, как будто я на самом деле убил Катеньку (я всё-таки крикнул им, что это не я, когда менты меня выволакивали из зала), которую, вообще-то, как я это понял впоследствии, всё-таки любил и всегда помнил. А ещё меня долгие годы – да всю оставшуюся жизнь – мучали горькие сожаления о нашем нерождённом ребёнке.

Десять лет каторги только подтвердили моё намерение обязательно найти ту гадину, которая на самом деле убила Катеньку и нашего с ней ребёночка.

О зоне – что?! Кто не был – тот будет, кто был – не забудет. Так там у нас говорили.

По суду определили меня в мордовские лагеря строгого режима – как матёрого убийцу и злостного фашиста. Где-то с полгода я кантовался в Волгоградском СИЗО, пока не отправили по этапу в Мордовию. Обычно нормальных зэков везли в «столыпинах» поездом, а нашу команду попёрли до Ульяновска древней тюремной баржой ещё царских времён на буксире вверх по Волге-матушке. С той поры ненавижу речные (да и морские) круизы.

С неделю сидели мы в стальных клетках в трюме баржи, преодолевая шлюзы волжских водохранилищ и ГЭС. Через прутья арматуры на иллюминаторах я тогда впервые полюбовался красотами великой русской реки и её окрестностей.

Выгрузили нас ещё до Ульяновска под крутым берегом Волги и далее по «железке» потащили по своим лагерям – кому строгий режим, кому особенный, а кому… нет, не «вышка», тогда это уже было редкостью – на поселение. Я по суду въехал на «десяточку» – как и обещали следак с адвокатом – на строгий режим. Посёлок Потьма – дикая лесная глухомань, правда, на железной дороге в сторону Рязани и Москвы.

Эти 10 лет описывать я не собираюсь, тема-то была заявлена изначально другая, но вкратце поясню что там и как.

Зона

Первые впечатления от встречи с зоной были так себе – не радостные. Хотя, помотавшись по следственным изоляторам несколько месяцев многое уже было мною усвоено, а именно: никуда сам не лезь и не высовывайся, в друзья никому не набивайся, помалкивай, с начальством, особенно с кумом, никаких «задушевных» бесед, ибо в любом случае окажешься крайним, не у него, так у блатных. Для справки, кум – это зам. начальника колонии (или учреждения, как они сами себя называют) по режиму или начальник следственной части. То есть, его основная задача держать видимость порядка на зоне под контролем, вербуя осведомителей-стукачей. Весь же внутренний порядок и распорядок держался на «смотрящих», паханах и авторитетах.

После двухнедельного карантина и распределения по отрядам, кум начал вызывать к себе по одному зеку вроде как для знакомства с вновь прибывшим контингентом, а на самом деле он присматривался и выяснял для себя кто чего стоит. Хотя на каждого было сопроводительное досье-дело, даже с элементами психологического портрета (как я узнал впоследствии), но куму было важно прощупать каждого лично. Даже блатных и воровских авторитетов – в этой среде у кума тоже были свои людишки. Вот только не дай бог прознать об этом коллегам по бараку этого сексота – смерть его была бы в таком случае долгой и мучительной.

Мой следак, как оказалось, меня не обманул насчёт убрать из дела упоминание об «изнасиловании», в противном случае я бы прожил здесь недолго. Вернее, долго, но лучше бы не жил вовсе… А так я – убийца, да убийца, подумаешь, девку какую-то придушил из-за цацек: тут каждый второй такой.

Да, что ещё важно: если кто в Советской армии (на флоте) отслужил срочную, то здесь, на зоне, выжить тому было гораздо легче. Порядки и нравы во многом схожи: дикая муштра на первых порах, хронический недосып и постоянное желание пожрать. Ну, и соответственно, беспрестанные издевательства старослужащих – «дедов», «годков», да всех, кто хоть на полгода раньше призывался. К мерзкой и скудной пище я (да и все остальные) адаптировались за время пребывания в СИЗО (на следствии), но, правда, кроме блатных, которых свои «грели» и богатеньких буратин из взяточников и прочих расхитителей социалистической собственности, кому жены-дети таскали передачи.

Даже интерьеры в помещениях были словно вылеплены по одному лекалу: и там, и там ряды двухярусных солдатских кроватей с плоским полосатым матрасом, парой простыней, ватной сплющенной подушкой и синим одеяльцем с тремя полосками – чтоб удобней было ровнять по утрам верёвочкой единообразно по всем рядам. В прикроватной тумбочке (одна на двоих постояльцев) разрешенное скудное имущество должно располагаться строго по уставному предписанию и не дай бог, чтобы зубная щётка оказалась слева от мыла, а не справа – это грозит замечанием проверяющего, чреватое взысканием. Два-три взыскания и вот он – штрафной изолятор, а оттуда и до карцера недалеко.

Перемещение по зоне, как и по плацу в армии – только строем и в ногу (желательно с песней). Как сразу после армии, так и годами после «отсидки» замечал, что норовил подстроится с кем бы ни шел по улице, так, чтоб именно в «ногу» было. Когда служил, так у нас там тоже первые этажи казарм были с зарешеченными окнами, так что к решеткам в тюремном бараке долго привыкать не пришлось.

Все эти десять лет (девять, если быть точнее – меня все же отпустили немного раньше срока) включили в себя и конец брежневского застоя, и пятилетку пышных похорон, и горбачёвскую перестройку. Вышел я в 1988 году, правда, по закону и по суду мне ещё полагался год колонии-поселения, но уже тогда началась на моё счастье катавасия по всей стране вообще и в системе наказаний в частности – меня просто выпихнули за ворота, освобождая место для новой волны заключенных.

Обретался я все эти годы на обычном режиме. Всего их три: обычный, облегчённый и, наоборот строгий (это в рамках каждой колонии). Разница между ними в количестве разрешенных свиданий и получаемых с воли посылок. Мне же видеться было не с кем, как и не было от кого ждать «подогрева». Но на зоне свои законы: что доставалось зэкам после шмона посылок у оперов, обычно никто не крысячил, а делился со своими отрядниками. Так и мне перепадал порой кусочек колбаски на горбушку хлеба.

К концу срока с хавчиком становилось всё хуже, как и во всей стране: даже тот мизер, что нам полагался по пайкам, наполовину исчезал на складах, у поваров, у хлеборезов. Все эти ручейки стекались в итоге через отрядных к начальнику колонии и его замам, благодаря чему разруху 90-х они встретили и пережили вполне достойно, некоторые даже на тропических островах.

«Погоняло» мне дали, естественно, Студент – ещё в СИЗО. Так с ним и проходил все эти годы. По тюремной масти я был, как и большинство на зоне – «мужик», то есть, работяга, соблюдавший в раскладах между ворами и администрацией своеобразный нейтралитет. Среди блатных было много отказников и беспредельщиков – это особый мир, в который они меня, слава богу, не звали все эти годы. Но там, кроме как стать «шестёркой» у авторитета или у самого смотрящего мне особая карьера не грозила, хоть и чалился я по 105-й статье – особо тяжкой.

Низшая каста – это обиженные и самое дно – петухи. Это, как правило, безответные несчастные люди, которыми физически и морально помыкают все. Тема жестокая и даже жуткая, но в тех местах как бы совершенно естественная. Как же я благодарил Бога, следака и адвоката, что мне к убийству не пришили изнасилование – это был бы медленный и мучительный конец без всяких перспектив на будущее.

Где-то через год, когда и кум от меня отстал, видя бесперспективность моей вербовки в стукачи (ему просто нечем было меня прижать), и блатные оставили в покое со своими дешёвыми проверками (подкинут банку сгущенки в тумбочку и ждут, когда я побегу её жрать в сортир – а вот хер вам по самые ушки, плавали – знаем!), мне удалось пристроиться на приличную должность у нас там на промзоне: я стал простым слесарем в механической мастерской, но это открывало некоторые возможности – я же имел дело с металлом… Это, конечно, не аптека в больничке, но тоже кое-что.

Промзона наше выпускала оригинальную продукцию – спортивные гири и гантели от килограмма до двух пудов. Но не только: у нас отливали также чугунные торговые гири и гирьки для торговых и складских весов разного класса. Заводик работал в две смены, но даже и в три он бы не справился с госпланом – оборудование было ещё чуть ли не петровских времён и вечно всё ломалось. Чтобы чинить поворотные кран-балки, транспортёры и рельсовые тележки существовала мехмастерская тоже с допотопным оборудованием и инструментом. Так, был токарный станочек ДИП-200 ещё довоенного выпуска, сверлильный, небольшой фрезерный, самые примитивные нажимные ножницы по металлу и т.п. Тогда в ходу была ацетиленовая сварка на карбиде кальция, но у нас такая была под запретом, ибо зэки могли бы этим карбидом разворотить всё, что угодно, так что применяли электросварку, которая зачастую не тянула по току. Я почему так подробно? – да потому, что именно в эту мастерскую я со временем и попал.

Поначалу я был там, как и все: катал тележки с сырьём (лом чугуна привозили нам по железной дороге, грузил уголь, разбивал готовые отливки из форм и зачищал на них черновой нагар). Но однажды произошло событие, изменившее мою тамошнюю жизнь, а возможно и всю оставшуюся.

На промзоне заправляли специалисты-вольняшки, то есть, главный инженер и мастера были кто с колонии поселения после отбытия основного срока, а кто и ни разу не сидевший технарь из посёлка (или из соседнего городка Зубова Поляна). А вот в мехмастерской заправлял всем такой же зэк, как и мы по кличке Бухой (не из-за пристрастий, а по созвучию фамилии). Ну, над ним был начальник, которого мы особо никогда не видели, разве что в день получки, но распоряжался в действительности именно он – Бухой. Это был уже реально дед годов под 70, весь в наколках разного профиля и назначения (татуировки на зоне – это своего рода книга и подробная визитная карточка, но для посвящённых).

Ученик Бухого

Время от времени бригаду грузчиков-разнорабочих, в которой я и состоял, направляли в распоряжение Бухого для черных работ по его усмотрению. Однажды на утреннем разводе уже возле мехмастерской он появился перед нами с какими-то железяками в руках и произнёс речь в том плане, если кто угадает его загадки, то тот пойдёт работать к нему в подмастерья, а остальные вновь отправятся таскать уголь. Он держал в каждой руке по шестерне от какого-то механизма, задача была определить на которой из них была гипоидная, а где коническая нарезка зубьев.

Перейдя на третий курс технического ВУЗа, я это, разумеется, знал и показал Бухому где что. Остальные промолчали, не понимая даже сути этих мудрёных слов. Бухой посмотрел на меня с интересом и задал дополнительный вопрос (как на экзамене, чтоб поставить в зачётку «отлично»): «Чем отличается сталь от чугуна?». Детский вопрос: «В чугуне углерода более 2% – остальное железо, – а в стали этот процент меньше плюс легирующие добавки».

Экзамен я, таким образом, сдал.

– Бухой: «Как тебя, сынок, кличут?»

– Я: «Студент».

– Бухой: «Студент за мной, а остальные грузить чугуний».

И у меня началась другая жизнь.

Кроме меня в мастерскую хаживало ещё несколько мужичков разного возраста, все сноровистые и рукастые, но тупые как пробка – у них разговоров кроме как про баб и про жратву других не было. Я же был парнишка в очках, из студентов, а стало быть начитанный и со мной было интересно побалакать про самое разное, чем Бухой и занимался. Я для него стал интеллектуальным громотводом в этой гнусной матерной среде, где каждый норовит тебя подколоть, подсидеть и поживиться за твой счёт.

По первости я выполнял у него черновую работу: вывозил стружку и отходы от станков, мыл-мёл-подметал, таскал заготовки и уголь, печи топил и заваривал чифир. К последнему я не то, чтоб пристрастился – как и все зэки на зонах по отсутствию алкоголя и следуя традиции, – а мне нравился сам ритуал, когда все собирались в кружок вокруг таганка с огоньком, один разбодяживал заварку на кружку кипятка, а потом вся компания, отхлёбывая по очереди эту невыносимо горькую и мерзкую жижу (без всякого сахара!), предавалась воспоминаниям о былой жизни, которая сводилась, в основном, опять же к жратве и бабам. Создавалась иллюзия лёгкого опьянения, только сердце могло выскочить из груди, что иногда и происходило. Тогда чай был один – грузинский – и его уходила пачечка 50 грамм на зэковскую кружку, а вот индийский «со слоном» обеспечивал нужный эффект уже одной ложкой.

У Бухого в мастерской был отгорожен фанерой свой уголок, как бы кабинет, который был всегда на замке и куда он никого не пускал. Но я с его позволения иногда заносил по его просьбе чифир к нему в эту каморку, и мы вели беседы тет а тет. Не знаю почему, но Бухой постепенно проникся ко мне чуть ли не отеческой любовью (в хорошем смысле слова, а то подумаете чего…): он расспрашивал меня о предыдущей жизни (всё-таки зона – это параллельная реальность, я хоть и сравнивал её с армией, но это так, бледная тень, а тут реально был подвал ниже днища) и кое-что рассказывал о себе. И не только.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.