Александр Чернов
Беспокойный пациент

Глава 1. Авария

Те, у кого пятидневка и кто работает с понедельника по пятницу, наверняка со мною согласятся, если я скажу, что вечер пятницы самый превосходный отрезок времени трудовой недели – впереди еще целый вечер пятницы и два выходных, поэтому и настроение, само собой, приподнятое, я бы даже сказал, праздничное, словно впереди не рядовой уик‑энд, а новогодние и рождественские каникулы. Однако вечер этой пятницы оказался отнюдь не праздничным, более того, несчастливым, хоть было и не тринадцатое число, а только второе. Но, впрочем, все по порядку…

Хотя вечер и был несчастливым, начинался он, в общем‑то, неплохо. В этот день у Лехи Пирогова – одного из тренеров детско‑юношеской спортивной школы, где я работаю тоже, кстати, тренером, – был день рождения, и он после занятий пригласил меня и еще нескольких сослуживцев отметить столь знаменательное событие (тридцать пять ему исполнилось) в ресторане. Мы все скинулись Лехе на подарок, но он на «подарочные» ничего не купил, а пустил их на кабак, который оказался не из дешевых. Ресторан «Рубин» находится в Восточном округе неподалеку от места нашей работы и считается одним из лучших в Москве. Располагается он в полуподвальном помещении, в большом зале с колоннами и несколькими кабинами, где, как я слышал, проводятся приватные встречи сильных и несильных мира сего, причем не всегда с дамами легкого поведения, а иной раз с такими же высокого положения людьми, которым владельцем заведения гарантировалась конфиденциальность, тайна, ну и, разумеется, отсутствие у стен ушей. Оформление зала соответствовало названию заведения, он был оформлен в рубиновых и гранатовых тонах, сверкал то тут, то там блеском имитирующих этот благородный камень стразов, стекляшек, посуды, всевозможной мишуры.

Шиковать особо Леха не стал, заказал шашлыков, салатов, водки для виду, потому что, как мне было известно, для тех из наших, кто захочет выпить еще, он притащил с собою в сумке фляжку с отменным вискарем. Выпить нашим захотелось, потому что две бутылки водки, взятые легально у официанта на шесть человек мужской компании, быстро кончились.

– А ты чего, Игорек, не пьешь? – спросил у меня виновник торжества Леха Пирогов, наливая под столом рюмку виски.

Леха – худой, длинный молодой мужчина, абсолютно без мышечной массы, но довольно жилистый и обладающий неимоверной силой.

– Он стесняется из‑под полы пить, – принимая наполненную рюмку, с невозмутимым видом проговорил Владислав Зотов – невысокий плотный усатый борец, с которым мы вместе делим спортзал во время тренировок.

– Да нет, в общем‑то, не стесняюсь. – Леха не Рокфеллер, да и мы все не бизнесмены спиртное в десять раз дороже, чем в магазине, в ресторане покупать. Мы обычные тренеры, на зарплату живем, но иной раз хочется к шикарной жизни приобщиться, в ресторане посидеть. Просто я не очень‑то до выпивки охоч. Не уважаю это дело, могу иной раз компанию поддержать, пропустить стопку‑другую, но сейчас настроения пить не было, тем более что одну рюмку водки уже опрокинул. Однако, чтобы мужики не подумали чего, махнул рукой:

– Давай, наливай, Леха! – И, подхватив наполненную Пироговым рюмку, поднял вверх. – За твою днюху, брат!

Мы все, сидевшие за столом, ровесники. Лехе тридцать пять, я на год его старше, Владислав на год старше меня, ну и Андрюха Шитиков, самбист, и Руслан Садыков, дзюдоист, и Сашка Сафронкин, тренер по айкидо, с нами приблизительно в год‑два разницы.

Вискарь Леха хороший купил, не пожадничал, мне понравился, хотя, скорее всего, не покупал, кто‑нибудь из спортсменов‑пацанов на один из праздников подарил. Бывает такое, дарят любимым тренерам бутылки с элитным алкоголем. И мне в том числе.

– А что, стриптиза не будет? – спросил губастый длинноносый Андрюха Шитиков, окидывая хмельным взглядом зал и останавливая его на возвышении, где был укреплен шест.

– Андрюха! – ухмыльнулся Садыков Руслан, крупный парень с большой головой, мощными челюстями и крутым лбом. – Как тебе не стыдно! Мы же воспитатели подрастающего поколения, спортсменов. Негоже нам на голых девок смотреть. Что дети о нас подумают, если узнают, в каких заведениях мы проводим время.

Это Руслан так шутит. Ему, в общем‑то, плевать, кто и что о нем думает, а до женского полу он большой охотник. Сейчас вот еще немного выпьет, и потянет его по бабам. Ладно если еще по бабам, а то с его буйным характером, бычьей силой и самоуверенностью кулаки почесать потянет. Так что пусть лучше пока язык чешет.

– Не‑е, у них сегодня выходной, – покривил в усмешке рот Пирогов. – Я заранее интересовался. Будет какая‑то музыкальная программа, но без голых девиц.

– Вот, Леха, – разыгрывая из себя разочарованного, проговорил Сафронкин, симпатичный блондин с голубыми глазами, и покачал с осуждением головой. – Не мог родиться в тот день, когда стриптизерши выступают?

Сидевшая за двумя вместе сдвинутыми столами компания гоготнула над не слишком высокого пошиба шуткой Сафронкина Сашки и выпила разом по рюмке виски.

Действительно, музыкальная программа вскоре началась. На сцену – небольшое возвышение, расположенное в противоположном от шеста углу зала, – поднялись четыре лабуха, настроили свои электромузыкальные инструменты, а затем вышедший на сцену певец спел несколько песен под Стаса Михайлова. Потом выбежали четыре полуголые девицы в шляпах с перьями и устроили небольшое танцевальное шоу. Девицам до Фридрих‑штадт‑палас было, конечно, далеко, но посмотреть было на что, и наша компания оживилась. Я тоже немного попялился на красоток, а потом, когда вновь на сцену вышли четыре музыканта, стал собираться домой.

Мои товарищи, разумеется, возмутились из‑за того, что я разбиваю компанию, но я, сославшись на неотложные дела, поднялся. Дел у меня особых не было, просто наши посиделки грозили превратиться в крупномасштабную пьянку, а меня пьяные физиономии моих товарищей да нетрезвые разговоры не особенно прельщают, тем более что я хотел остаток вечера провести в своей холостяцкой двухкомнатной квартире и, возможно, пригласить домой одну из своих подруг, встречаться с которыми имею полное право, поскольку свободен от уз Гименея.

Когда я прощался с товарищами, они немного покривили физиономии, выражая недовольство моим ранним уходом, однако ничего не сказали, а я, чтобы не раздражать их долее, поспешил откланяться. Но лучше бы я никуда не уходил, потому что цепочка трагических случайностей, последовавшая дальше, изрядно подпортила мою жизнь, да и вообще чуть было не сгубила. Это я к чему говорю? А к тому, что если бы остался или задержался на несколько минут, то вихрь событий, случившийся после моего ухода, прошел бы мимо меня. А точнее, ураган, но да ладно, не буду больше интриговать, перейду к сути дела.

Когда я пересекал зал и проходил мимо дверей, за которыми, очевидно, располагались кабинеты, за моей спиной раздался шум. Я остановился и обернулся. Как оказалось, из одной из дверей, за которыми, очевидно, располагались кабинеты, шатаясь, вышел русый мужчина, сделал два неуверенных шага, затем ноги его подкосились и он рухнул рядом со столом, где сидели мои товарищи. Лица мужчины я разглядеть не успел, обратил внимание лишь на то, что он был в темно‑синей рубашке. Я хотел было подойти к мужчине, лежащему ничком, как вдруг услышал ироничный голос, раздавшийся со стороны одного из столов. В этот момент музыка не играла и голос был слышен отчетливо.

– Ну вот, кто‑то уже напился.

Собственно, рестораны для того и существуют, чтобы можно было в них выпить и повеселиться, но не в зюзю же напиваться! И с какой стати я должен возиться с пьяной личностью? Я повернулся и решительно двинулся к выходу. Пусть с пьяными типами разбираются вышибалы и администрация заведения.

На улице было прохладно, октябрь месяц, осень как‑никак, и я застегнул замок куртки, которую, выходя из ресторана, забрал в гардеробе. У меня есть подержанный автомобиль «БМВ», но я, зная, что сегодня придется выпить, был без машины и потому собирался ехать на такси. Как назло, ни одна машина не останавливалась. Я простоял минут десять. За это время, к моему удивлению, к ресторану подъехала «Скорая помощь». «Уж не стало ли плохо с тем пьяницей до такой степени, что ему потребовалась медицинская помощь?» – подумал я, но дальше развивать мысль не стал, поскольку рядом со мной остановилось такси. Водитель – плотный мужик под пятьдесят лет, с круглой, красной в свете ночных фонарей физиономией – гостеприимно распахнул дверцу, спросил, куда ехать, и предложил, в общем‑то, приемлемую плату за проезд.

После небольшой дозы спиртного у меня было настроение умиротворенного человека, и я, не торгуясь, плюхнулся на переднее пассажирское сиденье и пристегнулся ремнем безопасности. Сезон дождей еще не начался, но на улице было пасмурно, зябко, а в автомобиле тепло и уютно – благодать. Часы показывали 00:30. Дорога, по которой мы ехали, в этот час была свободной, обычно многие москвичи в пятницу едут на дачи по другим направлениям, и таксист прибавил скорость. После пары рюмок спиртного, плотного вкусного ужина да в тепле машины я пригрелся, расслабился и осовелым взглядом смотрел прямо перед собой, лениво думая о том, что никаких подруг приглашать к себе домой не буду и сам ни к кому не поеду, а приду сейчас в свою квартиру и завалюсь спать.

Увы, моим грезам не суждено было сбыться. До дому оставалась всего какая‑то пара километров, и впереди показалась знакомая громадная рекламная конструкция, стоявшая на развилке дорог. Нам нужно было свернуть влево, и водитель стал плавно вписываться в поворот, так же плавно стал вписываться в поворот ехавший чуть позади нас черный джип, на который ни я, ни водитель не обратили особого внимания, а зря. Водитель этого автомобиля то ли не справился с управлением, то ли был пьян и тоже не справился с управлением, но он неожиданно при обгоне ударил носовой частью автомобиля в левый бок наш автомобиль прямо у переднего колеса. Мы встретились по касательной, словно два шара на бильярдном столе, и наша машина, вместо того чтобы поехать по уходящей влево дороге, изменив направление, поехала прямо. Таксист ничего не успел предпринять. Автомобиль, проскочив бордюр, на приличной скорости помчался по газону, один из столбов рекламной конструкции, увеличиваясь в размерах, стал неумолимо приближаться, я, расширив от ужаса глаза, инстинктивно откинулся назад, но это меня не спасло. Такси врезалось правой стороною в опору конструкции, пластмассовое иссохшее основание древнего ремня безопасности лопнуло, и я, не успев толком выставить перед собой руки, врезался головою в стекло.

…Не знаю, терял ли я сознание или мне почудилось, что потерял, во всяком случае, когда открыл глаза, видел лишь темноту, потому что лежал, головою упершись в руки и в верхнюю часть «бардачка». Я с трудом оттолкнулся от «бардачка» и безвольно откинулся на спинку сиденья.

Водитель, выскочивший из машины, уже бестолково метался из стороны в сторону, потом открыл с моей стороны дверь. Глаза его были расширены от испуга, рот открыт, движения хаотичные.

– Вот гады!.. Вот гады!.. – без конца повторял он, очевидно, имея в виду тех, кто нас подрезал.

Той машины видно не было.

– Как ты?.. – уже обращаясь непосредственно ко мне, спросил таксист. – Сейчас, парень, потерпи, с минуты на минуту «Скорая» подъедет!

«Значит, сознание я все‑таки потерял, – подумал я как‑то вяло и отстраненно, – раз водила успел вызвать «Скорую помощь», а я не слышал, как он разговаривал по телефону». Меня мутило, левый глаз заливала кровь, саднило голову. Я очень осторожно и медленно провел рукою по лбу, опасаясь обнаружить на нем черепно‑мозговую травму, но голова была цела, лишь рассечена кожа.

– Чем тебе помочь, парень? – взволнованно и как‑то покаянно, очевидно, чувствуя за собой вину за совершенную аварию и нанесенные мне, по его мнению, травмы, спрашивал таксист.

Я, испытывая неожиданный позыв к рвоте, открыл шире дверь и, высунувшись из машины, склонился к земле. Меня начало рвать. Прощай, шашлык, салаты, рюмка водки и рюмка виски. Я с трудом и с помощью водителя выбрался из автомобиля, сделал два шага и упал на газон с пожухлой травой. Подбежали несколько человек, видимо, из остановившейся машины, которая проезжала мимо.

– Помощь нужна? – спросил чей‑то мужской голос.

– Вы врач? – с надеждой в голосе поинтересовался водитель такси.

– Нет, – ответили ему.

– Тогда ничем помочь не можете, – разочарованно проговорил таксист.

Я вдруг обнаружил странную особенность. При повороте головы вправо или влево я видел осеннее в тучах небо, словно оно отражалось в растрескавшемся зеркале. Когда же ставил голову ровно, мир трескаться переставал, но тут же начиналась рвота.

«Какой ужас!» – подумал я, чувствуя сильнейший испуг от новых, неведомых мне ранее ощущений.

Наконец прибыла «Скорая». Автомобиль «Газель» въехал прямо на газон и остановился в паре метров от меня. Из кабины и фургона вылезли два медика – маленькая пухлая девица и крупная полная женщина. Они не спеша, без суеты приблизились, оно и понятно, для них такие пациенты, как я, обычное явление.

– Что случилось? – спросила крупная полная женщина, как я успел рассмотреть в свете фонарей, фальшивая блондинка; судя по хозяйскому тону, она была врачом, а вторая, та, что помоложе, скорее всего, медсестрой.

Говорить я не мог, лишь что‑то промычал в ответ, и таксист сбивчиво пояснил, что с нами случилось. Позывы к рвоте у меня продолжались, рвать было нечем, я просто с криком открывал рот во всю ширь, показывая окружавшим меня людям выворачивающийся наизнанку желудок.

– Понятно! – глубокомысленно изрекла врачиха и распорядилась, обращаясь к медсестре: – Дай ему пачку глицина, у парня острое нарушение мозгового кровообращения.

Она достала рацию и стала связываться с диспетчерской, запрашивая свободное место в одной из больниц Москвы.

Подъехали двое полицейских, стали составлять протокол, опрашивая таксиста. Тот никак не мог успокоиться, все так же сбивчиво, торопливо и оправдываясь рассказывал.

В перерыве между позывами рвоты медсестра насыпала мне в руку десять таблеток глицина и сказала:

– Положи под язык и держи, пока не растворятся. Крепись, постарайся, чтобы тебя не рвало.

Я в знак согласия сумел лишь кивнуть. Лежать не мог, потому что лежа странные ощущения расколотого на мелкие кусочки неба проявлялись в большей степени, и я сел.

– Катетер ему поставь, – потребовала врач, заканчивая разговаривать по переговорному устройству – место в больнице для меня ей дали. – И влей мексидола¹!.. Женя! – крикнула она водителю, чей силуэт виднелся в кабине «Скорой помощи».

Тот вышел из автомобиля.

– В 1020‑ю поедем! Носилки давай! Ребята подсобят, – она окинула присутствующих зевак взглядом, – отнести пострадавшего в машину «Скорой помощи».

Ну, вот еще, чтобы меня на носилках таскали! Я попытался приподняться, но женщина‑врач громогласно приказала:

– Не вставать!

Пока медсестра устанавливала мне на левую руку катетер и делала укол, я краем уха слышал разговор полицейских и таксиста.

– …Я ничего не мог сделать, – продолжал он оправдывающимся тоном. – Когда ударили, машина, не слушаясь руля, помчалась прямо на рекламную опору.

– Номер автомобиля разглядели?

– Нет, – виновато признался таксист.

– Ну хотя бы марку? – огорченный отсутствием каких‑либо фактов, которые могли бы помочь разыскать виновника аварии, спросил один из полицейских.

– Мне было как‑то не до номеров, – обиженно проговорил таксист. – Сами понимаете, все внимание было приковано к дороге. Я лишь заметил, что это был черный джип представительского класса… Поверьте мне, товарищ капитан, я ни в чем не виноват. А эти сволочи даже не остановились.

– Вы говорите во множественном числе. Значит, в автомобиле водитель был не один?

– Да не знаю, – буркнул таксист. – Просто думаю, что трезвый человек так бы не поступил. А если пьяный, значит, ехала компания…

О чем говорили дальше полицейские и таксист, я не слышал. Меня уложили на каталку, провезли по изъеденной мелкими рытвинами земле к автомобилю и затолкали каталку в фургон.

Глава 2. Неврологическое отделение и его обитатели

Надо отдать должное оперативности медицинских работников. Едва каталку с моим бренным телом вкатили в приемный покой больницы, ко мне сразу же подошла женщина в белом халате, лица ее я толком разглядеть не сумел, поскольку мне стало еще хуже, и видел я ее, словно она была миражом, колышущимся и расплывчатым.

– Что‑о вы чу‑увству‑уете‑е, мужчи‑ина‑а? – спросила она каким‑то «плавающим» голосом, хотя говорила она, наверное, нормально, просто мне так слышалось.

Я наконец‑то обрел дар речи, но когда заговорил, не узнал свой голос, он тоже как‑то «плавал», казался таким, будто звук аудиозаписи был включен на замедленное прослушивание.

– Все‑о прыга‑ает пере‑ед глаза‑ами и то‑ошнит.

– На‑аш, кли‑иент, – изрекла женщина и махнула рукой в направлении небольшого пространства в конце коридора. – Ввози‑ите! Он о‑один? Со‑опро‑ово‑ожда‑ающи‑их нет? – поинтересовалась медицинский работник, когда врач, медсестра и водитель «Скорой помощи» загнали каталку со мной в указанное место.

– Да‑а, один о‑он, на улице подо‑обра‑али, – сообщила врач «Скорой» – полная фальшивая блондинка, тоже вдруг заговорившая с «тянущим» звуком. – О‑он в а‑авари‑ию попа‑ал. Па‑ассажи‑ир.

– Та‑ак чего‑о же к нам привезли‑и? – удивилась медработник больницы. – Надо‑о было в травма‑ато‑ологию…

– Та‑ак он це‑еленьки‑ий! – сказала врачиха «Скорой». – То‑олько ло‑об ра‑азбит. Види‑имо, синдро‑ом вертебра‑ально‑бази‑иллярно‑ой артериа‑альной си‑исте‑емы.

– А‑ай, ладно‑о, – сказала местная врачиха. – Раздева‑айте и офо‑ормляйте как по‑оло‑ожено. При‑имем!

– Мне‑е ду‑урно‑о! – проговорил я, как старинный пленочный магнитофон, тянущий звук.

– Ле‑ена, прине‑еси паке‑ет! – обращаясь к кому‑то невидимому, находившемуся в ответвлении коридора, – крикнула местная докторша.

Появилась женщина в халате, которую я видел как плывущее ко мне белое пятно, и сунула мне в руку большущий целлофановый пакет желтого цвета. Меня по‑прежнему мучили позывы к рвоте, желудок выворачивало наизнанку, но из него ничего не исторгалось.

Накинув на мою персону простыню, меня раздели донага, одежду и мелкие вещи, имевшиеся при мне, описали, запаковали в пакет, бригада «Скорой помощи» попрощалась со мной и отчалила. Меня же две крепкие санитарки принялись возить на каталке по кабинетам. Отвезли на МРТ головы, затем на рентген головы, затем в какой‑то кабинет, где я подписывал бумаги (кажется, о том, что не против проведения медицинского обследования), строчки в которых плыли у меня перед глазами.

– Что‑о со мно‑ою, до‑окто‑ор? – спросил я у очередного поинтересовавшегося у меня, как я себя чувствую, медицинского работника.

– По‑о всей ви‑идимо‑ости, инсу‑ульт, – ответила она обыденным тоном, каким, вероятно, привыкла отвечать на поднадоевшие ей вопросы больных.

– Го‑оспо‑оди!!! – ужаснулся я. – Како‑ой инсу‑ульт?! Ве‑едь я еще не ста‑ары‑ий! Мне то‑олько тридца‑ать ше‑есть лет!

Женщина хмыкнула:

– При‑и чем зде‑есь ста‑арый или не‑е ста‑арый! У на‑ас во‑он и мо‑оло‑оже вас с инсу‑ульто‑ом лежа‑ат.

С этими словами она развернулась и исчезла с моих глаз.

Меня вкатили в грузовой лифт, и санитарка нажала на одну из кнопок. Потолок в кабине был обшит хромированными листами жести, и я, увидев отражавшуюся в нем мою расплывчатую физиономию, испугался: лицо было перекособочено, и мне почудилось, что его перекосило от хватившего меня инсульта. Ощупал лицо, но все части на нем, кажется, были в норме, и только тогда я понял, что хромированная жесть давала искажение, как в кривом зеркале в комнате смеха. Но мне было совсем не смешно.

Мы прибыли на второй этаж, меня провезли по коридору, вкатили наконец‑то в реанимационный зал, где уложили на крайнюю кровать.

Реаниматорская представляла собой прямоугольное помещение, в котором стояли шесть кроватей с больными. От них к установленной сзади длинной панели с мониторами и тумблерами тянулись провода. Когда к изножью моей кровати прикрепляли табличку, я успел прочитать казавшийся мне расплывчатым крупным шрифтом написанный текст: «ГЛАДЫШЕВ ИГОРЬ СТЕПАНОВИЧ, 36 ЛЕТ, ИНФАРКТ ГОЛОВНОГО МОЗГА». Вот это я попал!!!

Сутки я пролежал в реанимации. Это были самые страшные и тяжелые сутки за всю мою жизнь. Еще бы, лежишь в полной прострации, не ощущая времени, без часов, абсолютно голый под простыней, в окружении таких же абсолютно голых под простыней мужчин, с трубочкой, подающей кислород к носу. На правой руке манжета, которая время от времени срабатывает, измеряя давление, на левой руке катетер с подключенной к нему капельницей, на груди присоски, весь в проводах, а где‑то за головою при малейшем изменении деятельности организма раздается заунывный раздражающий писк. Я был напуган, раздавлен не только непривычной обстановкой больницы, куда впервые попал, да еще в реанимационное отделение, и не только страшным диагнозом, а еще самим своим состоянием – чувствовал я себя отвратительно: помимо тошноты и рушащегося мира мне казалось, будто на меня давит многотонная плита. Очевидно, сказывалось очень высокое давление. Лежать более‑менее приемлемо было только в одном положении – на спине, прижав подбородок к груди. Любой даже незначительный поворот головы вправо или влево вызывал уже описываемые мною странные неприятные ощущения. Я почти не спал, так, уходил на несколько минут в забытье, потом вздрагивал, открывал глаза и тупо пялился в потолок. Раздражало все: свет от лампочки, горевшей в дальнем конце помещения, разговоры медсестры по стационарному телефону, писк и шум компрессора, нагнетающего в манжету на руке воздух, но более всего ощущение давящей на все тело бетонной плиты. Не проходила и тошнота, хотя желудок наизнанку уже не выворачивало, было так плохо, что хотелось только одного: чтобы это все поскорее закончилось, и не важно как – чтобы меня откачали или же я вообще прекратил свое существование на земле…

Но к вечеру следующего дня мысли о смерти покинули мою голову, я вновь жаждал жить, потому что почувствовал некоторое облегчение, хотя при повороте головы вправо мир все еще продолжал рушиться в моих глазах, я мог более‑менее спокойно поворачиваться на левый бок без каких‑либо неприятных ощущений, да и плита, давившая на меня, полегчала на пару тонн. Ну, и резкость в глазах улучшилась. Я уже видел окружавшие меня предметы отчетливо.

Часов в семь вечера пришли две санитарки с каталкой, я перебрался на нее, и меня вывезли из реанимационного зала. Меня прокатили по длиннющему Г‑образному коридору почти в самый конец его и вкатили в последнюю палату. Она оказалась трехместной – две койки стояли у двух стен, изголовьем к окну, третья, у дальней стены, – параллельно оконному проему.

На одной кровати сидел невысокий мужчина лет сорока пяти, одетый в спортивные синие штаны и желтую майку. Плотного телосложения. Вид, я бы сказал, даже цветущий, поскольку лицо его с пухлыми щеками, густыми русыми бровями, мягким ртом и округлым подбородком было румяным. Его место было, скорее всего, где‑нибудь в программе о здоровье в рекламе продуктов, помогающих нам быть здоровыми и бодрыми, а никак не на больничной койке в неврологическом отделении.

Рядом со второй кроватью стоял тоже невысокий, но худой, смуглый и тоже одетый в спортивную одежду мужчина лет под пятьдесят, со смуглым морщинистым лицом с резко выделяющимися на нем чертами.

– Ходячий? – лаконично спросил санитарок сухощавый, и я с удовлетворением отметил, что звук у говоривших людей перестал «плавать».

– Не только ходячий, бегающий! – бойко ответила одна из них, та, что тянула каталку за ручки у изголовья. – Нам сказали, тренер он из спортивной школы. Борец, что ли? – полувопросительно, полуутвердительно спросила она меня.

– Борец, – подтвердил я. – Вольник.

– О! – обрадовался сухощавый обитатель палаты. – Спортсмен нам как раз в кассу! Леонид вон, – кивнул он на сидевшего у дальней стены кровати плотного мужчину, – тренер по легкой атлетике. Я вот гимнаст.

Я приподнялся на локте и удивленно поочередно взглянул на обоих мужчин.

– Правда, что ли? – спросил я недоверчиво, сомневаясь, что в одну палату могли попасть сразу три спортсмена.

– Да не слушайте вы его! – махнул рукой плотный мужчина. – У Жорика язык как помело. Болтает сам не знает что. Никакие мы не спортсмены. Я на одной фирме менеджером работаю, а Жора электриком.

– Понятно, – усмехнувшись, проговорил я вяло, все же болезнь еще не отпустила меня, чувствовал я себя нехорошо.

– Ну давай, спортсмен, прыгай на кровать! – проговорила санитарка, толкавшая каталку за ручки в изножье.

Санитарки подкатили меня к койке и сдернули простыню.

– Извините, я без нижнего белья! – воскликнул я, возмущаясь бесцеремонностью обслуживающего персонала больницы, успев‑таки прикрыть низ живота обеими руками.

– Да ладно тебе, Игорек, – хохотнула сорвавшая с меня простыню санитарка, прикрепляя к изножью пустой кровати, стоявшей у правой стены у окна, лист бумаги с крупно написанными на нем моими данными. Как я успел заметить, диагноз «инфаркт головного мозга», что был раньше написан снизу на листке, был оторван. – Стесняться тебе своего тела не следует. Ты накачанный и хорошо сложен.

– Спасибо, конечно, – проговорил я хмуро, выражая таким образом недовольство нравами работников в белых халатах, – но все же…

По‑прежнему прикрывая одной рукой хозяйство, я оперся другой о каталку, благополучно перебрался в кровать и накрылся одеялом.

– Ладно, Игорек, выздоравливай! – хохотнула вторая санитарка, и они обе, взявшись за ручки каталки, покатили ее к двери.

– Эй, эй, девочки! – польстил я санитаркам, которым было лет за сорок и на девочек они совсем не тянули. – А когда мне вещи вернут?

– Принесут, не беспокойся, – не оборачиваясь, сказала одна из санитарок, и обе они вместе с каталкой вышли из палаты.

– Можно, конечно, не называть свои имена, – произнес Георгий, суетливо садясь на кровать. Он вообще был живчиком, вертким, ни секунды не стоял на месте, все порывался что‑то делать: то помочь правильно поставить каталку, то отодвинуть тумбочку, то убрать с дороги санитарок стул. – Потому что у всех нас таблички на кроватях, где написаны наши Ф. И. О. Но раз уж принято, давай познакомимся! Георгий!

Я глянул на табличку, прикрепленную сбоку к раме кровати, там было написано: Георгий Федорович Сухарев, 52 года.

– Я Леонид, – назвался второй обитатель палаты. Табличка на спинке его кровати – ее мне было видно с моего места – гласила, что он Леонид Андреевич Шутов сорока девяти лет.

– Игорь! – представился и я.

Георгий пригладил жидкие, темные с проседью волосы пятерней.

– Здорово, Игорь, что ты ходячий, – признался он довольным тоном. – А то здесь до тебя старик лежал парализованный. Час назад умер. Его привязывали, а то он все встать порывался. Тоскливо как‑то было. Мы с Леней думали, нам еще одного паралитика подбросят.

Я, уже не очень‑то доверяя словам Георгия, вопросительно посмотрел на Леонида.

– Правда, что ли?

– Правда, – вздохнул тот. Он с осуждением взглянул на Сухарева. – Только зачем, Жора, об этом говорить человеку, который на место усопшего лег?

Я как‑то с опаской оглядел свою кровать, словно выискивал оставшиеся после умершего человека следы.

– Да ладно, что он, барышня кисейная, что ли? – беспечно сказал Георгий. – Или ребенок, которого надо ограждать от жестокого мира? Здесь половина отделения парализованные лежат.

Честно говоря, хоть и неприятно было ложиться в кровать, которая еще не остыла от тела умершего на ней человека, я мог преодолеть это неприятное чувство, потому что покойников не боялся, ибо помимо своей основной работы тренером детско‑юношеской спортивной школы еще зарабатывал частным сыском – помогал кое‑каким клиентам расследовать дела, которые по тем или иным причинам не хотели бы, чтобы их расследовала полиция, ну и иной раз мне приходилось волей‑неволей сталкиваться с трупами то в квартирах, то на улице, а то и в морге, потому мертвые на мою психику особо не действовали.

– Ну расскажи, Игорь, как и почему ты сюда попал? – предложил Георгий.

Я коротко пересказал историю с аварией и о своем пути от ее места и до больничной койки в реанимационном зале больницы.

– А вы давно здесь и что с вами случилось? – в свою очередь, поинтересовался я у моих соседей по палате.

– У меня все было почти точно так же, как и у тебя, – признался Георгий, с ногами забираясь на свою кровать. – Правда, мир в моих глазах, как в твоих, не трескался, а в остальном все то же самое – тошнота, все раздражало, все было не мило.

Я перевел взгляд на Леонида. Тот лег в кровать и, заложив руки за голову, заговорил:

– А я вчера вечером в магазин пошел, вернулся домой, вроде бы все нормально было, а потом вдруг левая сторона тела онемела. Раньше никогда такого не случалось, я испугался, вызвал «Скорую». Вот меня сюда и привезли.

– Так, значит, вас тоже этой ночью в больницу доставили? – уточнил я.

– Ну да, – подтвердил Георгий. – Сначала меня в реанимацию положили. Через полчаса вон Леонида привезли. Мы так рядом с ним почти сутки и пролежали. А несколько часов назад нас сюда в одну палату перевели… Ты, может быть, кушать хочешь, а то ужин‑то уже прошел. Но я могу сходить в столовку, попросить для тебя чего‑нибудь перекусить.

Георгий спустил ноги с кровати, но я его остановил:

– Нет, спасибо, у меня это… до сих пор… – Я изобразил, будто меня рвет, да так удачно, что Георгий поморщился.

– Ну, как знаешь, – развел он руками и снова забрался на кровать.

– Где здесь умыться можно и в туалет сходить? – поинтересовался я, привстав.

– А вот, как выйдешь… – Леонид с помощью жеста изобразил некую загогулину, – сразу с правой стороны будет дверь.

– Благодарю! – Я сел на кровати, взял висевшее на спинке койки полотенце, привставая, обернул его вокруг бедер и босиком пошлепал в указанном направлении.

Наша палата оказалась не палатой, а лишь частью ее. В целом же палата состояла из «предбанника», санузла и двух боксов. Один бокс, наш, был трехместным, соседний – двухместный.

Надо отдать должное, городская клиническая больница была приличная, во всяком случае, в неврологическом ее отделении не так давно был сделан хороший ремонт, все стены еще чистенькие, на полу лежал новенький линолеум, в санузле – новенькая кафельная плитка, кран, новые же раковина, унитаз и душ с поддоном, закрывающийся голубенькой занавеской.

Я умылся, оправился, а когда вернулся в палату, меня ждал сюрприз – кто‑то уже принес пакет с моими вещами. Наконец‑то у меня появилась одежда – темно‑синяя рубашка, черные брюки, а самое главное – мобильник. Сейчас в больнице я, как никогда, ощутил свое одиночество. Были бы жена и дети, они бы позаботились о том, чтобы обеспечить меня в больнице всем необходимым, а так даже зубную щетку принести некому. Впрочем… есть у меня одна девица по имени Настя, которая может принести мне то, что мне нужно. Тем более что у нее имеется ключ от моей квартиры.

Я позвонил девушке, вкратце рассказал ей свою историю, без прикрас, разумеется, она, слушая мой рассказ, поохала, поахала, повздыхала, выражая таким образом сочувствие, ну а потом, как я и предполагал, согласилась заскочить ко мне домой, взять из указанных мною мест в квартире туалетные принадлежности, нижнее белье, спортивный костюм, перочинный нож, еще кое‑какие мелочи и принести на следующий день, в воскресенье, ко мне в больницу. Еду, разумеется, заказывать не стал, Настя девочка большая, сама сообразит, что нужно. На этом я, распрощавшись с Настей, отключил телефон.

Примерно в девять часов вечера в нашу палату, вернее, в соседнюю часть ее, ранее пустовавшую, привезли еще двух пациентов. Трагический случай – оба относительно молодые и оба парализованные. Одному было лет пятьдесят – небритый, с седоватыми всклокоченными волосами, безумным, даже демоническим взглядом, он всем своим обликом напоминал черта, только что выскочившего из преисподней. Второму вообще было тридцать три года. Красавцем он не был. То ли узбек, то ли таджик, то ли киргиз, лицо у него было круглым, узкоглазым и приплюснутым, словно в детстве его ударили по физиономии сковородкой, от чего черты лица расплылись. Мужика, смахивавшего на черта, звали Горелов Петр, таджика – Исмаилом Рахимовым. Их имена, фамилии и возраст я узнал, заглянув в соседний бокс, где и прочитал на прикрепленных к кроватям табличках их исходные данные.

Затем я вышел в коридор прогуляться по неврологическому отделению, но был изгнан оттуда сидевшей на посту – длиннющей стойкой с несколькими столами за ней – строгой медсестрой.

– Молодой человек! – завидев меня, воскликнула молодая женщина. – Вы только что из реанимационного отделения! Чего вы шатаетесь по коридору? Немедленно в кровать! Вам вообще нельзя делать никаких резких движений, не говоря уже о том, чтобы шататься по больнице!

– Извините! – пробормотал я, покорно развернулся и вновь отправился в палату на свою кровать.

Едва лег, как в комнату притащился какой‑то странный тип. Это был мужик лет под шестьдесят. Пышная седоватая борода и усы, густая шевелюра, голубые глаза, мощные надбровные дуги, прямой нос. Одетый в байковую полосатую пижаму, он шел, сильно сгорбившись, уставясь в пол, шаркая ногами, всеми своими скупыми движениями напоминая механического человека. Он двигался, словно по заданной программе. Мужчина зашел в небольшое пространство между спинкой кровати Георгия Сухарева и кроватью Леонида Шутова и остановился у тумбочки последнего так, словно у него вдруг кончился завод. Он стоял пять секунд, десять, и я наконец не выдержал.

– Эй, мужик, тебе чего? – спросил я басом – всегда побаиваюсь странных типов.

Он молча повернул в мою сторону голову и посмотрел на удивление ясным пронзительным взглядом своих голубых глаз. Мужик будто смотрел в мою душу и видел всю ее подноготную.

Меня передернуло. В палате никого, кроме нас, не было, и в этот момент, к счастью, вошли вернувшиеся с вечернего моциона, который совершали по коридору неврологического отделения, Леонид и Георгий.

– Эй, Витя, Витя! – проговорил Георгий Сухарев, приближаясь к странному бородатому субъекту, и похлопал его по плечу. – Ты не из этой палаты. Давай, давай, разворачивайся и топай к себе.

Мужик, потоптавшись на месте, покорно развернулся так, словно все его тело, кроме ног заклинило, и двинулся в обратном направлении.

– Идем, я тебе покажу, где твоя палата. – Георгий двинулся следом за ним.

Леонид сел на свою кровать, взял с тумбочки яблоко и, откусив от него, пояснил:

– Это Виктор, кажется, его фамилия Протасов, он тоже сегодня в наше отделение поступил. Ни черта не помнит. Все палаты обойдет, пока свою отыщет.

– Да‑а, весело здесь у нас, – проговорил я мрачно: лежать в неврологическом отделении городской клинической больницы № 1020 мне очень не нравилось.

Ближе к ночи мне стало значительно легче. Мир уже перестал рушиться в моих глазах, он лишь заворачивался в воронку, когда я заводил глаза вправо или влево, но это уже было значительным облегчением для меня.

Глава 3. Леонид Шутов

На следующий день утром я чувствовал себя превосходно. У меня нигде и ничего не болело, я снова был бодр, весел, хотел… нет, жаждал жить. Я лежал на кровати, раскинув руки, словно отпускник на пляже, и просто отдыхал от того, что давившая на меня могильная плита исчезла, мир не рушится в моих глазах, не трескается, не закручивается в воронку, все стоит на своих местах и я могу без каких‑либо неприятных ощущений и последствий для себя поворачивать голову хоть вправо, хоть влево. В голове у меня крутилась бог весть когда слышанная песенка «Как прекрасен этот мир, посмотри… Как прекра‑а‑а‑асен этот ми‑и‑ир!». А рот сам собою время от времени растягивался в глупой счастливой улыбке.

В девять часов привезли завтрак. Полная особа лет под шестьдесят, с заплывшим жиром лицом и ярко накрашенными полными губами, вкатила тележку с кастрюлями и тарелками в «предбанник» нашей палаты и с шутками‑прибаутками – веселая, видать, у нее натура – стала раздавать еду. Сначала «отгрузила» в соседний бокс, парализованным Петру Горелову и Исмаилу Рахимову, пообещав при этом, что нянечка сейчас придет и покормит их, потом Леониду Шутову и Георгию Сухареву. Я из скромности помалкивал, и она, не заметив меня, собралась уж было идти, но вездесущий Георгий остановил ее:

– А у нас еще один пациент.

– Это кто?! – воскликнула женщина, которая уже приметила меня, но просто решила подшутить. Она заглянула в палату и, хлопнув в ладоши, молитвенно сложила руки у груди. – О‑ой, – закатывая глаза, воскликнула она. – Какой красавчик! И не скажешь, что больной!.. Ходячий?

– Ходячий, ходячий, – усмехнулся я.

– Ну, вставай, вставай, мой золотой, тетя Маша тебя кашкой угостит!

– Да я, в общем‑то, и до столовой могу дойти. – Я приподнялся и сел на кровати.

– Тю, так у нас и столовой‑то нет, – всплеснула руками игривая женщина. – У нас только буфет. А еду мы прямо в постель доставляем, как кофе в постель любимым. Тебя тоже с ложечки покормить, Игорек? – спросила она, взглянув на мое имя, написанное на табличке.

– Спасибо, тетя Маша, я уж сам поем, – хохотнул я и, встав, приблизился к тележке.

Женщина выдала мне тарелку с кашей и бутерброд с маслом и с сыром и, помахав на прощанье пухлой ручкой, удалилась.

После завтрака начался обход. Пришел лечащий врач нашей троицы – высокий, элегантный, даже в белом медицинском халате, мужчина лет сорока, с острым носом, в темных оптических очках, с тонкими губами, высокими скулами, высоким лбом и темными вьющимися волосами. Вместе с ним на обход пришла и заведующая. Она в этот день сдавала дежурство, а Фролов у нее принимал. Завотделением была дамой лет пятидесяти, невысокой, с детским личиком и круглыми детскими же очками, точно такими же, как у доктора Пилюлькина – малыша из Цветочного города из повести Николая Носова. Как следовало из бейджиков, прикрепленных к груди врачей, лечащего врача звали Андрей Михайлович Фролов, заведующую отделением – Валентина Петровна Аверина.

Они провели со мной несколько тестов на предмет отсутствия, а скорее всего присутствия (уж не знаю, как назвать, ибо не силен в медицинской терминологии) у меня координации. С нею у меня было все в порядке, с закрытыми глазами запросто касался любым пальцем кончика носа и запросто проводил пяткой одной ноги по голени другой сверху вниз и обратно. Поскольку никаких особых проблем я со здоровьем не испытывал, то поинтересовался у врачей:

– Извините, меня завтра уже выпишут?

Валентина Петровна посмотрела на меня поверх очков удивленным взглядом.

– Гладышев, вы с ума сошли! – проговорила она так, словно изумлялась моей простоте душевной. – Вас выпишут только через две недели.

– Как?! – ужаснулся я. – Мне работать надо!

– Всем работать надо, – ухмыльнулся лечащий врач Фролов.

Я на самом деле растерялся. Мне совсем не улыбалось торчать две недели в стенах больницы и маяться по коридорам отделения.

– Меня дети ждут. Я тренер!

– Фи‑и… – Аверина небрежно махнула рукой. – Дети подождут. Если в настоящий момент вы ничего не ощущаете, то это не значит, что приступ не может повториться снова. А если вас опять шарахнет инсульт, и уже серьезно, то вы уже так легко не отделаетесь. Кому вы тогда нужны будете, Игорь Степанович? Видели, в соседней комнате какие пациенты лежат?

– От такого соседства я и хочу отсюда сбежать, – пробормотал я, вдруг представив себя на месте лежавших в соседнем боксе бедолаг. Ужасное положение.

Аверина словно прочитала мои мысли.

– Вот чтобы вы, Игорь Степанович, не оказались на их месте, – произнесла она назидательно и большим пальцем левой руки поправила очки, плотнее посадив их на нос, – вы должны пройти курс лечения в нашем отделении. А дети… дети о вас даже и не вспомнят, если вы, не дай бог, заболеете и будете прикованы к постели.

М‑да, мрачную перспективу нарисовала мне заведующая отделением. Но возразить было нечем, и я промолчал.

Делегация в составе заведующей отделением и нашего лечащего врача, осмотрев Леонида Шутова и Георгия Сухарева и побеседовав с ними, удалилась.

А потом пришла моя подруга Настя. Она влетела в палату, как вихрь, и в недоумении замерла, потому что я, завидев ее издали в коридоре, решил подшутить – скривил набок физиономию и, изображая немощность, затряс головой, будто столетний дед.

– Здра‑авствуй, На‑астя‑а! – проговорил я дрожащим старческим голосом. – У меня все в поря‑адке.

Девушка, очевидно, и впрямь подумала, что меня так перекособочило после инсульта, и испуганно и с жалостью упавшим голосом ответила:

– Здравствуй, Игорь.

Видя, что переборщил и девушка вошла в ступор, я сделал лицо обычным и уже нормальным голосом произнес:

– Да ладно, Настя, со мной все в порядке. Шутка неудачная вышла.

– Дурак, – обиделась девушка, – не нашел ничего лучше, как надо мной прикалываться! Вот всегда ты так издеваешься над людьми.

И Георгий, и Виктор оба посмотрели на меня с осуждением, и я почувствовал себя неловко.

– Ладно, чего ты, – пробормотал я и, чтобы замять эту тему, принужденно хохотнул и заявил: – Рад видеть тебя, Настя. Ты, как всегда, очаровательна.

Девушка и в самом деле была хороша. Густые темные волосы рассыпаны по плечам, аккуратный носик, сочные губы, шелковистые брови, большие карие глаза с невинным выражением. Обтянутая синим коротким платьем фигурка – куртку она оставила в гардеробе, – точеная, с длинными ногами, высокой грудью. Жениться, что ли, на этой Насте? Впрочем, зачем? Обо всем, о чем нужно было, она и так без статуса жены позаботилась, вот целую сумку вещей притащила. И гостинцы наверняка тоже принесла.

Настя девушка обидчивая, но и отходчивая. Она уже вовсю улыбалась, выкладывая из большущей сумки мои вещи. Девушка и вправду обо всем позаботилась – принесла все, что я просил. И насчет гостинцев я не ошибся. Она принесла мандарины, конфеты, печенье, йогурты и еще много чего, в общем, полный подарочный набор для посещения больного. Не‑е, наверняка женюсь. Как только выпишусь из больницы, сделаю предложение. Может быть, прямо сейчас предложить руку и сердце, пока не передумал? Нет, повременю, а то получится, будто за мандарины и печение с конфетами продался.

Я переоделся в спортивный костюм и подальше от ушей и глаз Георгия и Леонида увел Настю – чтобы не сглазили. Шучу, конечно, просто при посторонних или малознакомых я при разговоре с девушкой чувствую себя скованно.

Выйдя из палаты, мы едва не столкнулись с проходившим по коридору Виктором Протасовым. Шаркая ногами, бородатый, с пронзительным взглядом из‑под мощных надбровных дуг мужчина прошел мимо нас к окну. Настя удивленным взглядом проводила колоритную фигуру.

– Кто это? – спросила она меня шепотом.

– Да так, чудак один, все по чужим палатам шастает, – также шепотом ответил я. – Не обращай внимания, здесь много странных типов обретается.

Мы двинулись с девушкой по коридору.

– Игорь, что же это такое! – меняя тему разговора, возмущенно, со свойственной ей экспрессивностью воскликнула Настя. – Кто эти сволочи, из‑за которых ты угодил на больничную койку?

– Если бы знать, Настя! – вздохнул я.

Шагавшая рядом со мной девушка заглянула в мои глаза:

– Их найдут, Игорь?

Я покачал головой.

– Вряд ли. Если бы полиция в нашей стране находила всех преступников, они бы давно перевелись.

Мы дошли до угла, свернули вправо и двинулись дальше по коридору. Сейчас я не ехал по нему на каталке, а шел и, следовательно, видел не только потолок, но и стены и потому с интересом осматривался. Коридор был длиннющим, на одном конце его находилось мужское отделение, на другом – женское. По обеим сторонам от него располагались всевозможные лечебные, процедурные кабинеты и кабинеты для проведения обследования больных. Были здесь и две зоны отдыха, в которых стояли диваны, а на стенках висели полки с книгами. В одной из этих зон мы с Настей и устроились на диване. То, о чем мы с девушкой говорили, наверняка будет неинтересно читателю – так, пустая болтовня, подшучивание друг над другом, легкая пикировка, заверения в любви, поэтому ее я опускаю.

Примерно через час я, поблагодарив Настю за то, что проведала меня, проводил ее до лестницы второго этажа и распрощался.

Когда я возвращался в свой бокс, по дороге заглянул в соседнюю часть палаты: оба парализованных – таджик и похожий на беса мужчина – лежали по‑прежнему каждый на своей кровати и все с теми же безразличными выражениями лиц. Бедолаги!

В нашей части палаты находился только Леонид Шутов, Георгий где‑то носился. Шутов лежал под капельницей, штативы с капельной системой стояли и возле моей кровати и кровати Сухарева, но, поскольку мы отсутствовали, медсестра поставила капельницу только Леониду. Он, вытянувшись, лежал на кровати, лицо у Шутова было напряженным, глаза полуприкрыты, на лбу выступила испарина. Когда я вошел в бокс и сел на свою кровать, он открыл глаза.

– Игорь, мне что‑то нехорошо, – пожаловался он и свободной от капельницы рукой потянул за ворот футболку, словно это была удавка, захлестнувшая шею. – Вызови медсестру.

– Да без проблем, – пожал я плечами и нажал на находившуюся рядом с моей кроватью кнопку с символичным изображением на ней медсестры.

Где‑то невдалеке в коридоре раздался сигнал вызова, и там, как обычно в таких случаях, загорелась лампочка, указывающая, в какую именно палату вызывают медицинского работника.

А Леониду становилось все хуже и хуже.

– Черт, кажется, я сейчас… – Это были последние слова, которые членораздельно сумел произнести Леонид Шутов. Далее он захрипел, судорожно схватился за горло, уже не обращая внимания на иглу от капельницы в вене, обеими руками и стал дергаться.

Я подскочил с кровати, на которой только что удобно устроился.

– Что с тобой, Леня?! – воскликнул я озабоченно.

Шутов ничего не сумел сказать в ответ. Он стал красным, как плащ тореадора, потом затрясся, язык у него вывалился, и мне стало ясно, что это агония. Медсестра не шла, и ничего удивительного в этом не было, ибо скорее всего она находилась не на посту, а бегала по палатам, ставя капельницы.

Я выскочил в коридор и громко позвал:

– Сестра!!! Сестра!!! Пациенту дурно.

Примерно полминуты спустя из одной из палат выглянула худенькая, губастенькая, синеокая, не лишенная миловидности девица лет тридцати с каштановыми до плеч волосами и гладкой, матово отсвечивающей кожей.

Гм, приятная молодая особа. Что‑то я ее раньше не видел.

– Что случилось? – спросила она, недовольная, видимо, тем, что ее отвлекают от работы. – Чего кричишь как оглашенный?

– Да там мужик умирает! – воскликнул я, тыча рукой в сторону своей палаты.

– Так уж и умирает? – не поверила мне девица, однако быстро вышла в коридор и скорым шагом направилась мою сторону.

Я побежал вперед, показывая, куда именно и к кому идти. Ступив в палату, понял, что мы опоздали. У Леонида с хрипом вырвался последний вздох, он сначала выгнулся, а потом обмяк.

Вошедшая следом за мною медсестра тотчас поняла, что больной отдал Богу душу. Она метнулась к нему, вырвала из руки Леонида иглу от капельницы, отшвырнула штатив, сложила крест‑накрест ладони и, положив их на грудь мужчины, стала надавливать.

– Врача позови! – крикнула она мне, не отрываясь от своего дела.

Я пулей вылетел из палаты, домчался до коридора, глянул в обе стороны его и увидел неподалеку слева возле двери указатель «Ординаторская». Метнулся в ту сторону, распахнул дверь, влетел в «предбанник», затем толкнул вторую дверь, крикнул:

– Там больной умер, помогите!

В небольшой комнате, плотно заставленной столами с компьютерами, сидел наш лечащий и в этот воскресный день дежурный врач Андрей Михайлович Фролов. Вид у него был сосредоточенный, он что‑то печатал, однако тут же оставил свое занятие, сорвался с места и выскочил в «предбанник» и следом за мной в коридор. Я помчался впереди, показывая дорогу, куда бежать.

Мы ворвались в бокс, медсестра по‑прежнему делала непрямой массаж сердца, но, судя по ее выражению лица отчаявшегося человека, усилия медика были напрасными.

Врач молча дернул кровать за спинку так, что она отлетела от стенки на середину комнаты, подбежал к безвольно лежащему Леониду и, оттолкнув руки медсестры, сам положил свои ладони на грудь Шутову и принялся с бо́льшим усилием, чем девушка, надавливать на грудину.

– Делай искусственное дыхание! – бросил он ей.

Медсестра, двумя пальцами защемив Леониду нос, набрала в грудь воздуха и плотно прижала свои губы к его губам. Раздув щеки, сделала выдох, Фролов в этот момент замер, давая возможность грудине Леонида распрямиться, а потом снова начал надавливать на его грудь. В течение нескольких минут попеременно врач и медсестра делали Шутову искусственное дыхание и непрямой массаж сердца, но напрасно: оживить покойного уже, увы, было нельзя.

– Все, потеряли, – проговорил Андрей Михайлович и вытер ладонью выступивший на лбу пот. – Бросай это занятие, – сказал он медсестре и со злым выражением лица покинул бокс.

Медсестра следом за Фроловым вышла из палаты, а потом и я – находиться в одной комнате с трупом не очень‑то приятно. Я сел на диванчике напротив ресепшен, решив дождаться, когда увезут покойника, чтобы вернуться на свою кровать.

Неизвестно каким образом, но слухи о смерти уже разнеслись по отделению, и вскоре прибежал запыхавшийся Георгий Сухарев, прослышавший о кончине нашего с ним соседа по палате.

– Как это случилось, Игорь? – с ходу напористо заговорил он.

Я был очень расстроен случившейся на моих глазах трагедией, обсуждать которую мне не хотелось, потому буркнул:

– Ну как, как… не знаешь, как люди умирают?

Георгий безвольно опустился на диван рядом со мной.

– И все же, – не отставал он.

Я пожал плечами.

– Я зашел в палату, Леонид попросил меня вызвать медсестру. Потом он захрипел, схватился за горло, и началась агония. Я привел медсестру, но было поздно. На наших глазах он умер.

– Вот черт! – Георгий в сердцах ударил кулаком одной руки по ладони другой. – Он же еще не старый был. Ему жить да жить! С чего это он так скоропостижно скончался?

Я развел руками.

– Ну откуда же я знаю.

Сухарев покачал головой, выказывая сожаление об усопшем и выражая таким образом скорбь.

– Да я не спрашиваю, я так… рассуждаю вслух.

Георгий посидел со мною еще пару минут, затем вскочил и вновь куда‑то умчался. Прошло еще полчаса, прежде чем за покойником пришли два санитара с каталкой и забрали его. Затем пришла нянечка, которая сменила постель, и только после этого я вернулся в палату.

Глава 4. Лечащий врач Андрей Михайлович Фролов и медсестра Люба

Заглянувшая в палату медсестра, которую, согласно бейджику на халате звали Любой, сказала, что мне необходимо пойти в 25 кабинет для дуплексного сканирования артерий, куда я и отправился. Процедура нельзя сказать, что оказалась приятная, но и особо неприятной она тоже не была. Молодой врач уложил меня на кушетку, сам сел рядом за стол с компьютером и, пялясь в монитор, стал водить по моим шейным артериям сканирующим устройством. Процедура в целом заняла минут двадцать, по окончании ее я, проявив любопытство, спросил у врача:

– Что скажете, доктор?

Тот, не отрываясь от экрана монитора, ответил:

– Все необходимое вам сообщит лечащий врач. Я опишу состояние ваших артерий.

Не очень‑то они, врачи, здесь разговорчивые. Хотя понять их можно. Зачем врач‑специалист, проводящий то или иное обследование, будет влезать не в свое дело, ставить диагноз? Это задача лечащего врача, который отправляет на обследование, а потом уже по результатам его выносит свое решение, как лечить больного. А мнение врача‑специалиста, высказанное больному, может лишь сбить его с толку и поставить в неловкое положение лечащего врача, если у того иное мнение. У врачей, видать, как и у военных, соблюдается принцип единоначалия.

Я вернулся в палату, Георгий Сухарев сообщил мне, что приходила медсестра и просила меня зайти в ординаторскую к доктору Фролову, что я и не замедлил сделать. По проторенному пути дошел до ординаторской, открыл одну дверь, вошел в «предбанник», а вторая дверь в саму ординаторскую оказалась приоткрытой. Я собрался было постучать в нее, но тут услышал голоса – Фролов разговаривал с медсестрой Любой. Я, чтобы не прерывать их, решил немного постоять в «предбаннике», подождать, пока они закончат разговор. А беседа была очень интересной, и я, хоть и нехорошо подслушивать, грешен, навострил уши.

– Люба, так что там случилось с этим пациентом… – требовательно сказал Фролов и замолчал, ожидая, когда девушка подскажет ему фамилию умершего, что она и сделала.

– Леонидом Шутовым.

– Вот‑вот, Шутовым… – подхватил врач.

– Понятия не имею, – вздохнув, сокрушенно проговорила Люба. – Странная смерть какая‑то. Гладышев этот из того же бокса, что и покойный, выскочил в коридор и стал звать на помощь. Я выбежала и отправилась следом за ним в палату. У Шутова уже агония. Я стала проводить непрямой массаж сердца, а Гладышева отправила за вами. Кстати, я его вызвала, скоро он должен подойти. Дальше, Андрей, ты сам знаешь, что было.

«Демократичный врач этот Фролов, – подумал я, – раз позволяет младшему медицинскому персоналу на «ты» к нему обращаться».

Фролов между тем продолжал:

– Отравить его никак не могли?

– Например? – удивилась Люба.

Андрей Михайлович помялся, прежде чем заговорить. А когда заговорил, начал издалека.

– Препарат ты готовила?

– Я‑а, – изумленно протянула медсестра.

– Каким образом?

– Ну‑у, как каким? – недоуменно произнесла девушка. – Налила в емкость физраствор, добавила мексидол, подписала маркером фамилию «Шутов» и, как обычно, сложила на тележку. Я всегда и всем так растворы готовлю, да и остальные медсестры тоже. Потом стала развозить препараты по палатам и ставить пациентам капельницы.

– Кхм. – Фролов кашлянул, а затем чуть смущенно произнес: – А ты оставляла препараты без надзора?

– Послушай, Андрей! – с нотками возмущения воскликнула медсестра. – Зачем эти экивоки? Говори прямо, к чему ты ведешь?

Врач помедлил с ответом.

– Ну, видишь ли, Любаня, смерть Шутова смахивает на отравление, вот я и думаю, не подмешал ли кто какую‑либо дрянь в приготовленный тобой раствор.

Когда медсестра заговорила, в ее голосе слышалось сдерживаемое раздражение.

– Ах, вот оно что! Ты хочешь сказать, что по моему недосмотру кто‑то в приготовленный мною раствор подмешал яд? А может быть, это сделала я сама? – уже насмешливо спросила девушка.

– Да нет, нет, что ты, Люба! – оправдываясь, ответил Фролов. – Но мало ли… Вдруг ненормальный какой‑то нашелся. У нас в отделении их, сама знаешь, полно.

– Нет! – довольно активно запротестовала медсестра. – Никто и ничего подмешать в препараты не мог. Оставляла я тележку возле входа, всего лишь на несколько минут, пока ставила капельницы, она находилась на виду, так что никто к ней не подходил, я бы увидела.

– Но, понимаешь, дорогая, – мягко произнес врач, и я удивился этому обращению «дорогая», видать, у врача и медсестры были более близкие отношения, чем отношения, предусмотренные между доктором и медсестрой, – если вскрытие покажет, что в крови Шутова находится яд, у тебя возникнут большие проблемы.

– Чушь какая! – фыркнула Люба. – Не может у него в крови ничего быть. Умер он от сердечной недостаточности… я так думаю, – добавила она неуверенно.

– Да, да, – как‑то рассеянно согласился Фролов. – Вполне возможно, но мы с тобою должны быть во всеоружии, если вдруг выяснится, что Шутов умер в результате отравления. Нужно готовиться к худшему варианту развития событий.

– Патологоанатом Семен Тихонов твой друг, – раздумчиво проговорила девушка. – Тихонов учился с тобой в одном институте. Ты с ним на короткой ноге. Можно будет как‑то заранее узнать результаты вскрытия?

Как я понял, морг находился здесь же, на территории больницы, и вскрывать Леонида должны будут здесь же.

– Да, Люба, я, конечно, постараюсь выяснить до объявления официального ответа экспертизы, что же там произошло с этим самым Шутовым, и повлиять на ситуацию. Не беспокойся.

Раздался негромкий звук поцелуя, а затем девушка спросила:

– Ни у кого не возникает вопрос, почему у нас с тобою в одни и те же дни дежурства?

– Не думаю, – усмехаясь, ответил Фролов. – Мы же с тобой не афишируем наши отношения.

В этот момент я перемялся с ноги на ногу и паркет под моею ногой хрустнул.

– За дверью кто‑то есть, – произнес доктор.

Раздался шум отодвигаемого стула – видимо, он стоял на пути Фролова – и его шаги. Я открыл находившуюся сзади меня дверь, выскочил в коридор и вновь медленно стал входить в «предбанник» как раз в тот момент, когда Андрей Михайлович выглянул в него. Не знаю, догадался ли врач, что я подслушивал за дверью, или в самом деле только вошел в «предбанник», во всяком случае, по этому поводу он ничего не сказал, зло посмотрел на меня и спросил довольно грубо:

– Чего вам?

– Извините, Андрей Михайлович, – пробормотал я, делая вид, будто растерялся. – Вы меня вызывали.

На высоком лбу доктора собрались морщины, явно говоря о работе его мысли, затем морщины разгладились.

– Ах да, вы тот самый Гладышев, – вспомнил он.

– Верно. Разрешите войти?

– Проходите. – Он шире раскрыл дверь в ординаторскую.

Я вошел в уже описываемую мной ранее комнату, где за вторым столом рядом с ним на стуле сидела медсестра Люба. Увидев меня, она поднялась и покинула ординаторскую.

– Присаживайтесь, – предложил мне Фролов.

Я сел на место девушки, а он уселся в кресло за стол со стоявшим на нем компьютером.

– Давайте запишем кое‑какие данные о вас, – начал Андрей Михайлович. – Расскажите, пожалуйста, как вы очутились в больнице, что с вами произошло.

Я коротко рассказал врачу о том, что случилось со мной, а также рассказал о моем самочувствии.

Врач записал так называемый анамнез – рассказ больного о своей болезни, потом, оторвав взгляд от монитора, перевел его на меня.

– А теперь вспомните, пожалуйста, события, которые предшествовали тому моменту, когда вы пришли в ординаторскую и позвали меня на помощь к Леониду Шутову.

Я пересказал Фролову все, что он требовал. Эту часть нашей беседы он не записывал, молча выслушал с видом удовлетворенного человека кивнул, а затем заявил:

– Игорь Степанович, я бы очень хотел, чтобы вы об этом случае помалкивали. Не следует будоражить лишний раз страстями обитателей отделения. Прошу вас не говорить никому – ни больным, ни врачам, ни медсестрам.

– Не вопрос, – пожал я плечами и тут же вспомнил, что уже рассказал Георгию Сухареву, который, с его жаждой деятельности и излишней разговорчивостью, обежал всех в отделении и растрезвонил. Но, как говорится, слово не воробей, вылетело – не поймаешь.

– А если вдруг придет следователь? – поинтересовался я.

– Если придет следователь, разумеется, вы должны говорить ему всю правду и отвечать на все его вопросы, – чуть заметно покривил в усмешке Андрей Михайлович губы. – Но я не думаю, что следователь нас посетит. В больнице, случается, умирают пациенты, так что это, можно сказать, ну, не рядовой, но обычный случай.

В этот момент дверь отворилась, в комнату вошла Люба и положила на стол перед Фроловым лист бумаги.

– Результаты дуплексного сканирования артерий, Андрей Михайлович, – проговорила она, развернулась и вышла из ординаторской.

– Ничего серьезного? – спросил я после того, как доктор дочитал до конца результаты обследования моих артерий.

– Да так, мелочи, Игорь Степанович, – ответил Фролов. – Бляшки пять процентов, это ерунда. У вас, в общем‑то, ничего серьезного.

– Ну, так инсульт у меня все‑таки был?

Прежде чем ответить, врач побарабанил пальцами по столу, видимо, соображая, как мне, дилетанту в медицине пояснить, что же со мною случилось. Наконец, очевидно, выстроив в голове ответ, сказал:

– Как такового инсульта у вас не случилось. Иными словами, в полной мере он не проявился, мы вовремя блокировали его. Вообще инсульт бывает двух видов – ишемический и геморрагический. Геморрагический от слова гемо – кровь. Это отрыв или разрыв сосуда, кровоизлияние в мозг. А ишемический – закупорка сосуда вследствие, скажем, образования бляшек или тромба, который закрывает просвет, и кровь перестает поступать к определенному участку головного мозга. У вас в результате аварии, по‑видимому, на короткое время было нарушено мозговое кровообращение, а теперь оно восстановилось… Я понял, к чему вы опять завели этот разговор – к выписке. Но я вам уже говорил, что если уж попали сюда, то две недели придется у нас отбыть. Вот, пожалуй, и все, что я могу вам сказать, Игорь Степанович.

На этом разговор с врачом Фроловым был закончен. Я поднялся, откланялся и вышел за двери ординаторской.

«Что же значил разговор Фролова с Любой?» – думал я, шагая в палату. Я уже упоминал, что подрабатываю частным сыском, ибо у меня аналитический склад ума, вот и сейчас помимо моего желания у меня сработал рефлекс сыщика на происшествие – смерть Леонида Шутова. Возможно, если бы он лежал в какой‑либо другой палате, я не стал бы размышлять над его кончиной, но поскольку его смерть каким‑то образом коснулась и меня – он умер на моих глазах, я вызывал медсестру и врача, то, разумеется, я стал размышлять по этому поводу. «Выходит, Леонид, возможно, умер не своей смертью, а его отравили, добавив в емкость, приготовленную для Шутова, яд, который потом вместе с жидкостью из капельницы попал в его вену. Господи, но кому нужен Леонид, чтобы травить его? Однако возникает вопрос: зачем же тогда врач так упорно желает, чтобы я и медсестра помалкивали о несчастном случае? Хотя логично, Фролов и медсестра любовники, и доктор всеми силами пытается прикрыть девушку. Ладно, посмотрим, как дальше будут развиваться события», – решил я и вошел в свою палату.

В ней хлопотала медсестра Люба, ставила капельницу Георгию Сухареву, но, завидев меня, она указала глазами на штатив с системой капельницы и объявила:

– Ложитесь, Гладышев, в свою кровать, и я поставлю вам капельницу.

Я вспомнил разговор Любы и лечащего врача Фролова, откуда явствовало, что, возможно, Леонида Шутова отравили, подсыпав в препарат для капельницы какой‑то яд. А потому категоричным тоном сказал:

– Нет, нет, спасибо, мне не нужна никакая капельница.

– То есть как это не нужна? – Девушка, закрепив на руке Георгия пластырем иголку, разогнулась.

– А вот так! – Я развел в стороны руки, будто акробат, только что сделавший сальто и кланяющийся зрителям. – Я здоров как бык. Обойдусь!

Люба возмущенно вскинула брови.

– Но тогда какой смысл вам здесь лежать? Вас же запросто выпишут из больницы за нарушение режима.

Я с гордым видом сел на свою кровать и объявил:

– Пусть выписывают, я не против.

– Да ладно, Игорь, тебе артачиться! – вклинился в разговор Георгий Сухарев. – Люба свою работу выполняет. Чего ты здесь выпендриваешься‑то?

«Тебя‑то кто за язык тянет?» – подумал я неприязненно, но промолчал.

Люба заметила:

– Выпишут, Гладышев, и больничный лист не дадут.

Пусть уж лучше мне прогулы поставят, чем отравят и свезут на кладбище, хотел сказать я, но сдержался. Вслух же произнес снова категорично:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лекарственный препарат, улучшающий мозговое кровообращение.

Вернуться