Мег Митчелл Мур
Дом, где живет лето

Copyright © 2022 by Meg Mitchell Moore

© Елена Жилина, перевод, 2024

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2025

* * *

Посвящается Сью Санта-Марии и Шерил Мур

Все так быстро происходит. Мы не успеваем взглянуть друг на друга. Я этого не понимала. Жизнь проходила день за днем, а мы и не замечали.

Торнтон Уайлдер, «Наш городок»

Июнь

1. Кристи

Дорога из Альтуны, штат Пенсильвания, до Рокленда, штат Мэн, на «грейхаунде» занимает двенадцать часов тридцать три минуты, включая три остановки в местах, где вы вряд ли захотите воспользоваться туалетом, пока не выяснится, что выбора нет. И все же первая часть пути проходит терпимо – в распоряжении Кристи Тернер два сиденья. Через шесть часов в Нью-Хэвене у нее появляется сосед. Бобу шестьдесят с гаком, и он очень хочет поболтать о своей внучке, с которой едет знакомиться, и о группе «Криденс»[1], которую обожает. И неважно, что автобус отправился из Альтуны в одиннадцать вечера, а сейчас пять утра.

Вы разве не видите, как я устала? – хочется сказать ей. Не видите, что у меня горе? Конечно, Боб не видит. Горе не носят на груди, как скаутскую нашивку. Кристи скатывает толстовку, сует под голову и, отвернувшись от Боба, проваливается в сон.

Помимо горя, Кристи везет с собой в Рокленд семьсот шестьдесят один доллар наличными – последние свои деньги, – спортивную сумку, которая лежит под сиденьем впереди, телефон, бейсболку из ресторана, откуда она недавно уволилась, долг по медицинским счетам на двадцать семь тысяч долларов и конверт, который мама передала ей за день до смерти. В конверте – письмо, и, хотя Кристи помнит его наизусть, оно будет с ней всегда, всегда, когда понадобится, как счастливая монетка или кроличья лапка.

За два дня до смерти мать Кристи, Шейла, очнулась от морфинового тумана и почти на минуту стала прежней, какой Кристи ее помнила: слегка потрепанной жизнью, но бойкой и прямолинейной.

– Я знаю, тебе было непросто, моя хорошая. Я хотела дать тебе больше. Прости, что я так подвела тебя.

Кристи легла к ней на больничную койку и обняла, как в детстве, когда в мире не было никого, кроме них двоих. Объятия ощущались иначе. Шейла растаяла от рака, ничего не осталось от ее великолепной груди, стройной талии, пышных бедер. Она весила меньше ста фунтов, и все это кости.

– Перестань, – сказала Кристи. – Прошу, перестань.

Что бы мама ни говорила, Кристи подвела ее гораздо больше, чем та ее.

Когда автобус подъезжает к остановке в Рокленде, Кристи открывает глаза. Три года назад она оставила Джесси на диване в Майами-Бич – он лежал в отходняке, накачавшись чем-то накануне. Ей снилось, что он был в маминой палате, выдергивал все подряд вилки из розеток и Кристи пыталась его остановить, но вошла медсестра Джеки в своем синем хирургическом костюме, как всегда со стетоскопом и невозмутимой миной на лице, и стала успокаивать Кристи.

– Поймите, надо уметь отпускать, – сказала медсестра Джеки. – Таков круг жизни.

Боба нет – сошел в Портленде, а Кристи, наверное, проспала. Она собирает вещи, нащупывает в кармане письмо, проверяет в сумке конверт с деньгами и сходит по трем ступенькам вниз навстречу неизведанному.

Тут же она окунается в дух гавани. Это приятное погружение. Вода пахнет совсем не так, как в Майами-Бич и тем более в Альтуне, где нет океана. Здесь вода солоней. Живей, чем во Флориде. Автобусная остановка служит еще и лодочным причалом. Лодки повсюду. Вот лодки в сухом доке, вот лодки в воде, вот объявление «Паром до Виналхэвена», вот американский флаг. А вот человек в рабочем комбинезоне, смотрит прямо на Кристи.

– Выглядишь какой-то потерянной, – говорит он. – Может, помочь чем?

Чем мне поможешь, думает Кристи. Подскажешь, как выбраться из долгов? Перестать горевать?

Глаза у человека добрые.

– Где тут кофе? – спрашивает она глухим голосом.

– С заморочками или обычный?

– Без разницы.

– «Данкин Донатс» вон там. – Он указывает направо. – А в центре, – указывает налево, – «Пекарня Атлантики» или «Рок-Сити».

– Спасибо.

Она делает глубокий вдох и поворачивает в сторону центра. И вдруг, впервые с тех пор, как она лежала на больничной кровати и ей в щеку впивались острые мамины ключицы, чувствует, что все еще может наладиться. Пусть не сейчас, но однажды. Что вселило в нее это чувство, глаза того человека или начало нового приключения? Или что-то другое, неясное?

Она берет бесплатную газету и за чашкой кофе в «Пекарне Атлантики» звонит по объявлению о сдаче квартиры, договариваясь посмотреть ее сегодня же. Это на Линден-стрит, куда, судя по навигатору, можно дойти от кофейни пешком – тяжеловато с сумкой, но не смертельно.

– Остальные уже разобрали, – сообщает хозяин, когда они встречаются перед домом. – Надо было брать в апреле, если вам хотелось что-то солидное.

У него характерный местный выговор, который Кристи слышала по телевизору. Над ремнем джинсов нависает мягкое пузо.

– Мне бы что-то дешевое, а не что-то солидное.

– Понял. Ну, тогда это ваш счастливый день.

Квартира ветхая, на верхнем этаже дома на две семьи, отчаянно нуждающегося в ремонте. На подъездной дорожке припаркован грузовик с ловушками для омаров. Во дворе перед домом резвятся две девочки, а женщина в майке и обрезанных шортах следит за ними со ступенек.

Из мебели есть двуспальная кровать, диван, шаткий деревянный столик и глубокое кресло, которое выглядит так, будто пережило обе мировые войны.

– Тут все под снос, – говорит хозяин. – Перестраивать надо. Но если заплатите за первый и последний месяц, квартира ваша.

Кристи уговаривает его на оплату за один месяц, а не за два, и на залог в рассрочку.

– А семья внизу? – спрашивает она.

– Вы их не трогайте, и они вас не тронут.

– Нет, я про дом. Когда вы его снесете, куда они денутся?

Он пожимает плечами:

– Ну, найдут куда.

К стене дома прислонен велосипед. Хозяин бросает взгляд на него.

– Видимо, прошлые жильцы оставили. Забирайте, если хотите.

Велосипед трехскоростной, не ретро, просто старый. Кристи забирает его. В Майами-Бич Джесси гонял на мотоцикле, а Кристи сидела сзади. Ей нравилось. Мотоциклы заманчивы и опасны, как Джесси и как сама Кристи когда-то, они – цветное кино. А брошенный старый велик – как черно-белый ящик с усиками антенны, которые приходится поправлять самому.

Но это уже что-то. Первую неделю она катается на нем туда-сюда, спрашивая насчет работы в «Норт Бикон Ойстер», кафе «Рокленд», «Арчерс на пирсе». Снова и снова ей отвечают, что персонал на лето набран. Что вакансий нет. Вакансий нет. Вакансий нет. Всех наняли еще ко Дню поминовения, неделю назад. То же в «Лендингс», в кафе «Миранда», в «Хорошей компании». Можете оставить свой номер. Если что-то поменяется, мы позвоним.

Через два дома от нее снимают жилье студенты. Куча машин с наклейками Миддлбери-колледжа, Университета Вирджинии и даже Гарварда. У Кристи нет работы, а у этих детишек есть, притом что она им, скорее всего, даже не нужна. Во всяком случае, не так, как Кристи. По утрам они сидят на улице, пьют крафтовое пиво прямо из банок, перебрасываются фрисби. У всех девчонок длинные блестящие волосы, гладкие загорелые ноги и куча браслетов. На парнях нет футболок. Стройные и мускулистые тела без единого волоска. Кристи смотрит на этих ребят, и ее охватывает ностальгия, хотя едва ли можно ностальгировать по тому, чего никогда не испытывал сам. То время – те годы, когда она могла быть как они, – уже упущено.

Днем она ищет работу, а ночью питается самой дешевой едой из «Дэйри Квин» или «Сабвея». Она может протянуть и на этом. Может протянуть почти без всего. Иногда, жуя фастфуд, она раскладывает перед собой то, что удалось собрать. Распечатка с сайта Нью-Йоркского университета – биография Луизы Маклин. Пресс-релиз Федерального окружного суда штата Мэн – объявление о выходе на пенсию Мартина Фицджеральда. Схема проезда к дому из центра Рокленда, распечатка из Гугла, вид с воздуха. Распечатка с риелторского сайта «Зиллоу». Фотография Мэтти Маклина, выигравшего забег. К четвертому июня Кристи начинает всерьез беспокоиться о деньгах, маясь от безделья; она подалась во все окрестные рестораны, больше просто некуда. Может, поэтому она наконец-то решается съездить к Смотровой башне. От ее жилья это в трех с половиной милях. Интересно, потянет ли велик? Не попробуешь – не узнаешь.

Гугл-карты не предупреждали, что кругом одни холмы. На Норт-Шор-драйв Кристи обливается потом, то с трудом осиливая подъем, то летя под гору. Между красивыми как на подбор домами живописно мелькает океан, но духота страшная, а небо покрыто тучами. Надо было взять воды. Кристи минует поворот на аэропорт Совьего Клюва и снова катит по холмам, вверх-вниз, вверх-вниз. Ее поворот – налево, на Хидден-Бич-роуд, а какой перед этим? Забыла. Вдруг она пропустила нужный? Можно посмотреть в телефоне, но с этими подъемами не хочется терять скорость. Ага, вот он, поворот на грунтовую дорогу, разбитую и ухабистую. И проселок от нее. И наконец, дом.

Она останавливается возле игровой площадки с зеленой горкой, чтобы, не привлекая к себе внимания, насмотреться на него. На дом. Она искала его в «Уэйз», гуглила, разглядывала на картах. Мечтала, грезила о нем. Но теперь, когда она здесь и видит его наяву, она взволнована гораздо меньше, чем ожидала, – и вместе с тем гораздо больше. Серая гонтовая крыша, пять окон на втором этаже, пять на первом, раскинувшийся веером сад, буйство красок. На подъездной дороге автомобили: минивэн, седан «мерседес», зеленый пикап с надписью «Сады Гила» на кузове. Кристи делает глубокий вдох, медленно выдыхает. Ни шагу ближе, нельзя, не сейчас. Пока что – просто увидеть. Она изучала дом по картам и знает, что с одной стороны его огибает веранда. Эту сторону она и видит. Откуда-то слышны детские голоса – может, от самой воды. Через лужайку, размахивая руками, скачет девочка. Сердце Кристи сжимается от какого-то сложного, неописуемого и вместе с тем очень примитивного, первобытного чувства. Имя ему зависть. У людей, живущих здесь, есть деньги. Наследственные деньги. Настоящие деньги. Много раз в жизни Кристи чувствовала себя лишней, но еще никогда – так остро.

– Тебе помочь?

Кристи подскакивает, оборачивается. Какой-то парень, ее ровесник, может, старше на год-два, может, на пять. Длинные волосы, чуть вьются сзади. На голове бейсболка «Портленд си догс». Глаза темно-зеленые, почти оливковые.

– Подглядываешь, а?

– Да нет. – Кристи кладет руки на руль велосипеда. – Просто катаюсь по округе.

– На этом? – Он кивает на велик, но сам улыбается. – На нем далеко не уедешь. Одна скорость?

– Вообще-то три, но не буду хвастаться, – отвечает она, и он улыбается еще шире. – Не туда свернула. Хотела оглядеться, понять, где я. А ты Гил? – Кристи кивает на его футболку «Сады Гила», как на пикапе.

– Не-а. Работаю у Гила. Я Дэнни.

– А я Кристи.

Он протягивает руку, но тут же отнимает ее:

– Пожалуй, не стоит, а то я сорняки целый день полол. Вдруг у тебя аллергия.

Он бросает взгляд на небо, где мчатся грозовые тучи и быстро темнеет.

– Я, конечно, не метеоролог, но мне кажется, лучше тут не задерживаться.

И, будто в ответ на его слова, небо разверзается и начинается дождь.

2. Луиза

Каждое лето семья Маклин проводит две недели в родительском доме Луизы на побережье штата Мэн в небольшом поселении Совий Клюв. Луиза ни разу не видела здесь ни одной совы, хотя приезжала сюда с самого младенчества. Даже раньше – с момента зачатия. А ей скоро сорок. Местная легенда гласит, что это моряки восемнадцатого века увидели очертания совиного клюва в уступах прибрежного мыса, так что, возможно, совы здесь и не водятся. Но Луиза все равно их высматривала. А теперь их высматривают ее дети, двенадцати, десяти и семи лет, – Мэтти, Эбигейл и Клэр.

Дом называется Смотровая башня. И верно: из окон столовой как на ладони видны все проходящие суда, шхуны из Кэмдена, яхты с карибскими флагами, прогулочные катера из Рокленда или Рокпорта или еще дальше – из Брансуика, с Дир-Айла, из Стонингтона. А с яхт, шхун и катеров наверняка виден дом.

Этим летом Луиза приехала на два с половиной месяца. Стивен, ее муж, приедет на одну неделю. Или на какие-нибудь выходные. Или – по обоюдному согласию – не приедет вовсе. Ничего страшного. Наверное.

Ехать из Бруклина не ближний свет, в городе пробки, в конце пути – снова пробки, Вискассет и Бат переполнены туристами. Выезжали в шесть утра, но Луиза была на ногах в полпятого, собиралась, нервничала, строила всех, заливала в себя кофе. Она и без того устала, а при мысли, что нужно еще доставать детские чемоданы, поднимать их по лестнице и распаковывать, она чувствует, что силы ее окончательно покидают. Обнявшись с матерью, Энни, Луиза идет прямо в дальнюю часть дома, в столовую, из огромных панорамных окон которой видна гавань. По ту сторону расположился городок Рокленд и курорт «Самосет», где почти сорок шесть лет назад поженились родители Луизы. Сами Луиза и Стивен поженились здесь, во дворе, в большом белом шатре в ветреный майский день под ярким, высоким небом. На душе светлеет, она берет телефон и набирает Стивену: Добрались без приключений. Пальцы на мгновение замирают над экраном. Она добавляет: Скучаю.

В гавани она видит две рыбацкие лодки и паромы до Виналхэвена и Норт-Хэвена. Раздвижная дверь на задней веранде открыта, и запах океана наполняет Луизу бодростью. Большую часть года она живет в Бруклине. Но дом, он – здесь.

Дети сразу же мчатся к воде, а с ними и Отис, золотистый ретривер. Пес едва не лопается от восторга. Дети! Целых трое! Трое шумных детей – после долгой зимы в тишине маленького портлендского домика на крошечном клочке земли. Дети бегут по просторной лужайке к шаткой деревянной калитке, скачут по плоским валунам туда, где разбиваются волны. Луиза смотрит, как на облепленных водорослями камнях они замедляют шаг и останавливаются у самой кромки ледяной воды.

В Бруклине единственный водоем поблизости – это озерцо Проспект-парка. Лучше, чем ничего. Но с Совьим Клювом не идет ни в какое сравнение, здесь гавань выходит в Атлантику, нескончаемую Атлантику, неприветливую, но и гостеприимную, загадочную, но такую знакомую. Луиза любит этот дом, любит каждую мелочь – каждый коврик, подушку, плед и столик. Запах сырости, старую настольную игру и лоскутное покрывало. Скрипучую седьмую ступеньку и маленькую, всеми забытую ванную комнату с душем странной формы, куда никто никогда не ходит, где можно прятать свои секреты, слезы и дорогой шампунь, который дети изведут, как только увидят. Луиза любит отпечатки ладошек в комнатке с умывальником рядом с кухней – под каждым имя и дата, когда он был поставлен. Здесь есть и ее ладонь – в то лето ей было пять. Она любила этот дом, когда была младше, чем ее дети, и когда была в их возрасте, и когда стала взрослой. Видеть, что дети чувствуют то же, что и она… О большем и мечтать нельзя.

– Они уже как дома, – говорит Энни, появляясь за спиной Луизы и кладя руку ей на плечо. – Прямо сердце радуется. Словами не передать, как я счастлива, что вы на все лето. Дай-ка взгляну на тебя. Ты похудела? Будто похудела.

– Да ну тебя, – смеется Луиза, похлопывая себя по животу, почти незаметному со стороны. – Я набрала три фунта с того лета!

– Значит, организм требовал.

Луиза фыркает. И разглядывает мать.

– А вот кто похудел, так это ты. Ты вообще ешь?

– Как лошадь.

– Ну да. А спишь хорошо?

Энни отводит взгляд:

– Неплохо в целом. Иногда неплохо.

– Как у папы дела?

Вопрос повисает в воздухе, пока Энни собирается с духом.

– Так же, – произносит она.

Голос бодрый, но круги под глазами будто сделались темнее.

– День лучше, день хуже. Ну, сама знаешь… Такое счастье, что нам прислали Барбару. Она с ним хорошо управляется.

Почти два года назад у отца Луизы, Мартина, бывшего председателя Федерального окружного суда штата Мэн, диагностировали болезнь Альцгеймера. Для Луизы он – «папа», для Энни – «Мартин» или «любимый», а для всех остальных – «ваша честь». Бывают дни, когда Мартин узнает Энни, и дни, когда он выговаривает ей за какое-нибудь воображаемое правонарушение; бывают дни, когда он спокойно сидит за своим столом, среди книг и бумаг, и взгляд его ясен, и дни, когда он не может найти выход из туалета. Две недели назад полиция Рокленда обнаружила его на Норт-Шор-драйв в одном дождевике и тапочках. Энни просто отошла переодеться, а он улизнул. Вот умора-то. Жаль, не смешно. Совсем не смешно.

– Можно его увидеть? – спрашивает Луиза.

Спрашивает, но не знает, хочет ли услышать ответ. Она не представляет, что ей делать, не понимает, что чувствует. В Бруклине, в круговороте собственной жизни, среди каждодневных хлопот и задач, легко делать вид, что ничего не произошло, и помнить Мартина Фицджеральда прежним – проницательным и остроумным, с теплотой и мудростью в голубых глазах, – а теперь изо дня в день, из часа в час перед ней будет живое свидетельство разрушительного действия болезни. Прятаться некуда. От этой мысли у нее покалывает в ладонях.

На лице Энни мелькает грусть. Или беспокойство. Или и то и другое.

– Лучше не сейчас. Он отдыхает. После обеда и ранним вечером труднее всего. Так всегда с Альцгеймером. Перепады настроения… – Она осекается, трет виски. – К ужину будет лучше, тогда и увидитесь. Придут Миллеры. Извини, ваш первый вечер дома, а тут еще гости… Я приглашала их и не знала, что вы приедете сегодня. А отменять как-то нехорошо.

– Конечно, нехорошо, – говорит Луиза, жалея, что Энни не отменила ужин.

Они уехали на неделю раньше, чем планировалось. Эбигейл и Клэр не возражали, только Мэтти весь изворчался – наверное, впервые за все время он предпочел бы остаться в Бруклине. Настоящий кошмар, когда ты почти подросток, – пропустить что-нибудь интересное. У Луизы в его возрасте вся жизнь была сосредоточена здесь: друзья, мальчики (тот же Марк Хардинг в шестнадцать лет), ее не тянуло в другие места.

– Полин готовит треску, – сообщает Энни.

Фицджеральды уже который год нанимают Полин на лето. У Полин есть дочь, Николь, – ровесница Луизы – и еще два сына. Первого она родила очень рано, когда сама была подростком, и дочку, видимо, тоже, так что Полин намного моложе Энни. Давным-давно, в одно лето, когда Луизе и Николь было по шестнадцать, они крепко, но недолго дружили.

– Наверное, я бы и сама справилась, – говорит Энни. – К чему это излишество?

Луиза настораживается. У родителей проблемы с деньгами? Нет, непохоже. Видимо, в Энни говорит типичная для Новой Англии бережливость – когда живешь на прибрежной земле стоимостью более миллиона, но все равно качаешь головой при виде счетов за электричество, а в «Ханнафорде» набираешь бананы по скидке.

– Мам. Не отказывайся от Полин, если тебе с ней легче. Ты должна заботиться о себе. Усталой ты папе не поможешь. Из пустой чашки не нальешь, как говорится.

Мудрость, почерпнутая однажды у фитнес-инструктора в «Соулсайкле», но от этого не менее ценная. Луиза и сама занималась этим последний год: пыталась наливать из пустой чашки.

– А кто там в саду? – спрашивает она, выглядывая в окно.

– О, это Дэнни. Недавно наняли. Следит за садом, делает то да се. Он работает у Гила – обычно Гил у нас всем заведует, – но иногда мы зовем Дэнни на всякую работу по мелочи. Стыдно сказать, этим летом у меня целая бригада! Столько всего, я одна не справлюсь.

– И не надо, мам.

Энни смотрит на восток, где сгущаются тучи.

– Похоже, скоро польет. Позвать детей в дом?

– Думаю, им веселее снаружи. Не бойся, они водонепроницаемые.

– Даже не сомневалась.

Энни берет Луизу за руку, крепко сжимает:

– Луиза, дети в доме – ты хоть представляешь, какая это отрада моему старому сердцу? Вы правда останетесь на все лето?

(Энни ни словом не обмолвилась о Стивене, не спросила, приедет или нет, и Луиза не поднимает эту тему.)

– Я бы осталась еще дольше, если б могла, – отвечает Луиза, сжимая мамину руку в ответ. – Я бы осталась навсегда.

Луиза – штатный преподаватель истории Нью-Йоркского университета в творческом отпуске (и отпуск подходит к концу). Брала она его ради работы над книгой «История церкви адвентистов Седьмого дня на острове Питкэрн». Черновое название, не самое броское. Стивен – сооснователь бруклинского стартапа по производству подкастов под названием «Слушай». Часы напролет работает среди молодежи, красивых, неутомимых миллениалов с невозможными бровями, – но все труды пока не приносят особых плодов.

Энни выходит на веранду и хмуро оглядывает небо.

– Уверена, что не надо звать детей? – спрашивает она Луизу через дверную сетку от насекомых. – Так потемнело.

Прежде чем Луиза успевает ответить, раздается приглушенный раскат грома, словно заворчал свирепый пес, и не проходит и минуты, как начинается дождь.

3. Кристи

Взгляд оливково-зеленых глаз Дэнни устремлен на Кристи.

– Давай подброшу, – говорит он. – Ты же не поедешь домой так?

Кристи колеблется.

– Может, и поеду.

Правда, майку уже хоть выжимай. Кристи вспоминаются все эти холмы отсюда и до Линден-стрит. Как с велосипедом на мокрой дороге? Шины на нем ни к черту.

– Я хороший парень. – Дэнни разводит руки в стороны, как бы извиняясь. – Хочешь, спроси мою маму. Я живу у нее.

Наверное, на лице Кристи появляется недоумение – он смеется.

– Да, прозвучало не очень. Но все не так кошмарно. Наверное. Свое жилье я продал, а новое пока не нашел. Что еще сказать? Я не самая плохая компания. Ну, давай. Велик закинем в багажник. Есть брезент, накроем. Я все равно тут закончил.

– Ладно. Спасибо. – Она смотрит, как Дэнни кладет велосипед в кузов, и сама забирается в кабину.

По дороге на Линден-стрит она рассказывает, что ищет работу, но пока безрезультатно. Дэнни говорит, что в том доме приглядывает за садом, а еще на нем починка и всякая мелкая работа. Кристи чувствует, как по телу пробегает дрожь. Она осторожно спрашивает:

– Много у них работы?

Он пожимает плечом:

– Да так. Старый дом, пожилые владельцы. Заменить лампочку, трещины в плитке замазать, типа того. Фасад скоро перекрашивать, надо еще подготовить все. Я рад помочь. А они в долгу не остаются.

Вопросы вертятся на языке, но она говорит только: «Здорово», не желая показаться назойливой.

– Шутку вспомнил, – говорит он. – Хочешь? Как раз в тему.

– Давай.

– Почему внук не смог прокатиться на велосипеде, когда бабушка связала ему шарф?

Кристи прикидывает. Вообще, загадки – это не ее. Она почти сразу сдается:

– Не знаю.

– Потому что она не вставила обратно спицы!

Кристи хохочет.

– Ага, все-таки рассмешил! – говорит он. – Над моими шутками никогда не смеются.

Не ахти что такое, но смешно же. Еще улыбаясь, она указывает на дорогу:

– Наш поворот… Вот здесь налево…

Дождь прекратился, и сквозь тучки пытается пробиться солнце. Во дворе дети рыбака кое-как крутят обруч, все время его роняя. Может, Кристи покажет им, как его крутить. Когда-то она хорошо крутила обруч – лучше, чем отгадывала загадки.

Дэнни достает из багажника велосипед и ставит на землю. Барабанит по седлу – пам-пам-пам – и улыбается. На правой щеке у него грязное пятнышко. Хочется его стереть. Кристи, конечно, не посмеет. Но сама мысль об этом – так странно. Она едва знает этого парня!

– Я оставлю тебе свой номер? – спрашивает он.

– У меня батарея сдохла.

– Ничего. – Он достает из кармана телефон. – Тогда дай свой. Я напишу тебе – и у тебя будет мой номер. У меня еще много дурацких шуток.

– Ладно. – Она набирает цифры. – Заметано, еще одна шутка.

Она катит велосипед по двору и оставляет под лестницей.

Когда телефон зарядился, приходит эсэмэска: Увидимся, девочка с велосипедом. Она улыбается. Вот так прозвище. Есть еще голосовое сообщение. Некий Фернандо из «Арчерс на пирсе», одного из тех местечек, где она оставляла резюме. Их официанта сманили в «Кейп-код», так что освободилось место («Кейп-код» прозвучало как ругательство). «Подойдешь на собеседование в два тридцать?»

Сейчас двенадцать минут третьего.

Кристи перезванивает Фернандо, говорит, что будет.

Сам Фернандо собранный и нетерпеливый. Все мужчины в ресторанном бизнесе, с которыми работала Кристи, собранные и нетерпеливые. Кристи с Фернандо сидят у барной стойки. В центре зала винтовая лестница из светлого дерева. У двери кухни два официанта перебирают столовые приборы. В кухне орут друг на друга повара. Барменша, лет на десять старше Кристи – может, под сорок, – пересчитывает бутылки совиньон-блан и делает пометки на листке бумаги.

– Желаете чего-нибудь? – спрашивает она, переводя взгляд на Фернандо, затем на Кристи.

– Нет, – отвечает Кристи, – спасибо.

Поджилки трясутся.

– Воду со льдом, – говорит Фернандо.

И никакого «пожалуйста». Он тычет большим пальцем в сторону барменши:

– Эмбер.

Эмбер кивает Кристи.

Фернандо читает резюме Кристи, водя по строчкам пальцем, как ребенок, который только учится складывать слова. Бормочет, не поднимая глаз:

– Майами-Бич, да? Хм… Так-так, Альтуна?

Теперь он смотрит на Кристи. Последняя ее работа – ночное заведение на Тринадцатой улице, которое называлось «Том и Джо» и почему-то преподносилось как «место для семейного отдыха». Майами-Бич в целом – не место для семейного отдыха.

– Ага, – выдает Кристи, пытаясь сглотнуть комок в горле. – То есть да. Там живет мама. Жила. Я ухаживала за ней. До того… – Комок встает поперек горла, на глаза наворачиваются слезы. Кристи сдавленно шепчет: – Как она умерла.

На мгновение лицо Фернандо смягчается. Он делает большой глоток и разгрызает ледяной кубик. Кристи терпеть не может, когда хрустят льдом. Джесси все время так делал. Фернандо спрашивает с набитым ртом:

– А сюда приехала зачем?

Он щурится, и в уголках глаз у него собираются тоненькие морщинки.

Эх, Фернандо. Вряд ли тебе захочется слушать эту историю в такой безмятежный летний денек. Вряд ли мне захочется ее рассказывать.

Кристи отвечает непринужденно:

– Просто хотела сменить обстановку.

Он ей не верит, но это неважно.

– Если я позвоню им, что там о тебе скажут?

– Вам сообщат, что я прилежный работник, – отвечает она. – Что я расторопная. (Это правда.) Что на меня можно положиться, я не подведу. (И это правда.)

Фернандо не станет никому звонить. Кристи это знает. У рестораторов нет времени обзванивать друг друга, особенно в туристическом месте, особенно в сезон.

– Эмбер!

Барменша оборачивается.

– Что думаешь? Похоже, что она расторопная?

Эмбер разводит руками:

– Ну да.

– Приходи вечером на обучение. Черный низ. Брюки. Есть черные брюки? (Кристи кивает.) Верх выдадим. В четыре, не опаздывай.

– Хорошо. – Кристи улыбается. – Супер! То есть поняла, спасибо вам большое.

– Не спеши благодарить. Сперва посмотрим на тебя. – Он кивает на руки Кристи: – Это ты прикроешь, да?

Татуировки. Плющ, переплетение цветов тянется почти через всю ее левую руку, от локтя до запястья. Первую она набила, отмечая год без алкоголя, и с тех пор добавляла каждый год по одной. Три года, три лозы.

– Разумеется, – отвечает она. – Без проблем.

Вот она уже стоит снаружи и смотрит на воду. Вдали – мол, на его конце – маяк. Перед Кристи узкая полоска пляжа. Хотя это не совсем пляж – одна мелкая галька, никакого песка. Она вспоминает бирюзовый океан Майами-Бич. Песок, нежный, как сахарная пудра. Бескрайние, бесконечные просторы песка. Тот песок был таким же бесконечным, как смена дня и ночи.

Нет, Дороти, говорит она себе. Ты больше не в Канзасе, твой домик унес ураган.

Первый порыв – написать маме, сообщить, что получила работу, что все хорошо. Пальцы зависают над экраном. Нет, она уже не напишет маме. Но хочется рассказать хоть кому-то.

Почему внук не смог прокатиться на велосипеде, когда бабушка связала ему шарф?

Она набирает:

Вот и девочка с велосипедом. Знаешь что?

4. Дети

Дождь прекратился, а дети уже битый час лазают по камням, напрочь забыв о времени. Они просто искрят энергией, неизбежные дорожные ссоры начисто забыты. (Эбигейл якобы зажала Клэр на среднем сиденье, потому что задний ряд, где обычно сидит Клэр, сложен, чтобы уместить все их летнее барахло. А запах, когда Мэтти снял кроссовки! Просто тошнит. Все в наушниках, через наушники слышна музыка, и чужая музыка никому не нравится.)

Они говорят о тысяче вещей, которыми надо заняться, пока они здесь. А они здесь на все лето. На все лето: блаженная вечность. В Смотровой башне им нравится все. Никто, даже Мэтти, особо не скучает по Бруклину, где лето неживое и беспощадное, а воздух в июле давит.

Они нанизывают свои желания одно на другое, как бусины на нитку. Клэр хочет сплавиться на байдарке до самой роклендской гавани, и Мэтти с Эбигейл воздерживаются от комментариев – они знают, что Клэр это не по силам, но первый день каникул на всех влияет благотворно. Мэтти собирается есть хот-доги из «Вассес» минимум два раза в неделю, а Эбигейл хочет посмотреть на черно-белых коров с фермы Олдермир в Рокпорте. Она говорит, что обязана погладить коровку. Что, разумеется, запрещено.

К обеду их так и не позвали. Часов ни у кого нет, а гаджеты остались в рюкзаках на заднем сиденье. То и дело до валунов долетают обрывки взрослого застолья: смех мамы, громкий, даже немного грозный голос соседа, мистера Миллера. Ужин в Смотровой башне строго в шесть, а коктейльный час – в полпятого. И это единственное, что как-то упорядочивает дни в штате Мэн, драгоценные дни без расписания. Мысль о них – об этих днях, которых куда больше, чем в прошлые годы! – вселяет в каждого особую радость.

Первой странный предмет замечает Клэр. Она как раз думала о сырной тарелке, которую часто подают с коктейлями. Может, пройти по камням обратно, проверить? Зависит от того, какие на этот раз подадут крекеры. Здесь детям не позволено лазать по шкафам и кусочничать, как в Бруклине, и, казалось бы, ничего хорошего в такой строгости нет, но в каком-то смысле у нее есть свои плюсы. Куда интересней не знать, что в шкафу, чем знать. Клэр вспоминает маленькие маринованные луковки, которые втихаря брала с коктейльного подноса, и, осторожно ступая по скользким камням, баламутит воду найденной палкой. Она представляет себя Перси Джексоном, управляющим водной стихией, и вдруг ее взгляд падает на что-то в воде – там, куда не дотянуться палкой…

Мэтти стоит поодаль, думая о дедушке. Мама все им подробно объяснила. Даже зашла в интернет и показала изображения: здорового мозга и с Альцгеймером. Второй мозг – странного цвета, сморщенный, почти коричневый. Мэтти не может забыть их, выкинуть из головы. Стоит только подумать об этом, вообразить, что происходит в черепах у людей, пока они просто занимаются своими делами, как накатывает тошнота. В то же время знать такие подробности – это по-взрослому и даже круто.

Мама показала картинки всем, никого не пощадила, даже Клэр. Папа был категорически против, говорил, Клэр слишком маленькая, чтобы рассматривать человеческие мозги, на что Клэр сказала, задыхаясь от волнения:

– Но я хочу посмотреть!

– Они должны понять, почему он не такой, как прежде, – отвечала мама. – Будет совсем не страшно, если мы им все объясним с научной точки зрения.

– Вообще-то будет еще страшнее, – настаивал папа, хмурясь.

Мама продолжила смотреть в экран, закусив губу, и папа ушел в свой маленький кабинет, громко хлопнув дверью, словно поставив восклицательный знак.

Мэтти не понимает, почему внутри бугорков и извилин здорового мозга воспоминания сохраняются, а в нездоровом куда-то исчезают. Мама сказала, что иногда дедушка будет их узнавать, так что можно болтать с ним о чем угодно, а иногда он не сможет вспомнить ни собственного имени, ни того, что когда-то вел в суде самые громкие дела целого штата. Хорошие дни и плохие дни, так она это назвала.

От этих мыслей его отрывает вопль Клэр – она кричит, что в воде что-то есть. У Мэтти сводит живот, будто внутри сжимается кулак. Наверное, это страх. Но Мэтти не отдает себе в этом отчета.

Эбигейл хватает смелости зайти в воду по колено, хотя в июне вода ледяная, а чтобы добрести до песчаного дна, надо сперва потерпеть мелкую колючую гальку – нежные после зимы ноги огрубеют только дней через пять.

– Посмотри, что там, Эбигейл, – командует Мэтти, чтобы показать, что он за главного, хотя ни капельки не чувствует себя главным. – Думаю, нет там ничего. Ты же знаешь Клэр.

Эбигейл слушается (она же знает Клэр) и бредет в ее сторону, раскинув руки, как канатоходец. Она чуть не поскальзывается на водорослях, но удерживается. Дома, в Бруклине, она занимается гимнастикой. Звезд с неба не хватает, но умеет держать равновесие.

– Это не ничего! – кричит она Мэтти. – Это совсем не ничего! Клэр права, тут какая-то дохлятина!

В ее голосе нотки торжества – те же, что в вопле Клэр. И снова Мэтти одолевает привычный страх, что его сестры, хоть и младше, – смелее и решительнее его. Долг и отчаяние заставляют Мэтти пройти тем же путем между валунов, что и Эбигейл, но получается не так ловко, как у нее.

В десяти футах от берега плавает нечто желтовато-коричневое, с черными крапинками, округлое, как горбушка домашнего хлеба.

– Может быть, это буй… – неуверенно говорит Мэтти.

Конечно, это буй, наверняка это буй. Недалеко отсюда рыбаки спускают ловушки на омаров. Из окон столовой все время видны лодки. Иногда буи срываются с тросов и отправляются в свободное плавание. Два года назад они нашли один такой, выброшенный на камни, сине-черно-красный.

– Это тюлень, – говорит Клэр.

Судорожный вдох. Мэтти не в силах сдержаться. Дохлый тюлень может привлечь акул, и пусть в этих водах нет и никогда не было акул, от самой мысли сердце колотится, кровь стучит в висках. Мэтти до ужаса боится акул. Нет, даже не так: Мэтти до смерти боится акул.

Набегающие волны подталкивают тушу ближе к берегу и переворачивают на бок. Теперь немного видны морда, глаз, усы и плоский ласт.

– Тюлень, – шепчет Мэтти. – И правда.

Все ждут, затаив дыхание. Вдруг он просто спит?

– Дохлый, – заявляет Клэр. – Точно дохлый. – Она пытается достать тюленя палкой.

– Не трогай! – говорит Мэтти.

– Что, даже палкой? Я почти дотянулась! Я не упаду, честно.

– Даже палкой. Не трогай, тебе говорят. Надо сказать взрослым. Да, давайте им скажем. А они позвонят в… орган управления.

– Какой орган?

– Ну, не знаю. Орган управления… млекопитающими.

В ответ Клэр бросает на него такой скептический взгляд, что у Мэтти едва не вспыхивают щеки. В свои семь лет Клэр тот еще скептик. Мэтти быстро подбирается.

– Да говорю вам, должен быть такой орган! Мама такой знает, или бабушка. Эбигейл, ты позовешь их?

– Я позову, – говорит Клэр.

Она сжимает кулачки, вытягивает руки вдоль тела и издает такой истошный вопль, что взрослые на веранде тут же оборачиваются. Дети видят их изумленные лица и бокалы в руках.

Клэр решит любую проблему.

5. Луиза

Энни знает, что делать. Она звонит на горячую линию Центра морских млекопитающих – номер записан на пробковой доске на кухне – и говорит с диспетчером. Часа не проходит, как из центра приезжают сотрудник и стажер. Они грузят тюленя на волокуши, чтобы увезти к себе. Клэр ходит за ними хвостиком и заваливает вопросами. А что вы сделаете с тюленем? Некропсию? А это то же самое, что вскрытие? А как долго это делать? Вы сами будете делать? А когда? А как оно пахнет, когда вскроешь? Все полученные сведения Клэр с удовольствием сообщает за ужином (в шесть он не состоялся). Дохлый тюлень Клэр несколько затмевает печеную треску Полин – аппетит портится. Во всяком случае, у некоторых членов семьи. Полин на кухне нарочно гремит посудой, выражая свое недовольство.

От свежего воздуха и ярких впечатлений дети быстро засыпают, Эбигейл и Клэр – в комнате под названием Каюта, а Мэтти – в угловой спальне с примыкающей к ней маленькой уборной. Отец Луизы тоже спит, в пижаму его одевала сиделка, которая уже ушла. Луиза любит, когда дом тих и задумчив в час, когда дети легли, а она еще нет. Какое облегчение, что отец в кровати – можно хотя бы ненадолго притвориться, что все как обычно, что время не идет, дети не взрослеют, а родители не стареют. Ей всегда нравилось бодрствовать, пока остальные спят; еще ребенком, в этом самом доме, она тайком спускалась по ночам на первый этаж, включала на кухне одинокую лампу и читала в ее свете, засиживаясь порой до двух, до трех. Когда-то она прочитала так «Мост в Терабитию» – этим летом его читает Эбигейл. Перевернув последнюю страницу, Луиза плакала до тех пор, пока не заснула. Видимо, то же ждет и Эбигейл.

– Посижу на веранде пару минут, – говорит Луиза матери.

– Хочешь, посижу с тобой? Мы заслужили по бокалу. Или ты хочешь побыть одна?

– Нет, – твердо отвечает Луиза. – Не хочу быть одна. По бокалу! Звучит прекрасно.

Действительно прекрасно! Все звучит прекрасно. Обязанности здесь кажутся легче, чем дома, а еще – в этот конкретный момент – Луиза чувствует облегчение, что рядом нет Стивена. Когда дети были маленькими, любое путешествие, если предпринимать его в одиночку, давалось гораздо труднее, но теперь, когда они подросли – а подчас уже бывают совсем самостоятельными, – кажется, будет меньше напряжения, больше покоя.

Луна почти полная, свет на веранде выключен, чтобы не налетели насекомые. Слышно, как вода плещется о камни, а вдалеке густо и скорбно трубит туманный горн. Гаснет и вспыхивает огонек на маяке. Мама приносит виски и протягивает бокал Луизе. Энни устраивается в плетеном кресле-качалке, Луиза – на диванчике, поджав ноги.

В темноте поют сверчки.

– У Полин все хорошо? Какая-то она тихая, даже грустная. Это я обидела ее чем-нибудь? Или дети, может?

– Нет-нет, – отвечает Энни. – Дело в другом. У нее болеет кузина, они с ней очень близки. И родная дочь почти не навещает – а ко мне дочь приехала, и на все лето. Может, это ее как-то задело. Но ты тут ни при чем.

– Николь Пеллетье, – произносит Луиза. – Как раз вспоминала ее. Помнишь, как мы с ней дружили? Нам было по шестнадцать. А почему она не приезжает?

Энни крутит в руках бокал.

– Ты же знаешь, она переехала в Нэшвилл, уже сто лет как. Думаю, ей там больше нравится. А возвращаться сюда незачем. Хотя, по-моему, не так уж трудно свозить внучку к бабушке разок-другой, никто б не умер.

– Я бы точно умерла, если бы не смогла приезжать. Я здесь оживаю. – Яркие крапинки звезд в ночном небе, прохладный воздух, точно холодная рука касается горячей щеки. – Не знаю, как Стивен выдерживает Бруклин.

– Николь живет здесь круглый год, с самого детства. Может же человеку надоесть. – Энни пожимает плечами легко и изящно, сама неизменно легкая и изящная. – Но Стивен ведь приедет? В августе, ты говорила.

– Да. Наверное. Не знаю.

Надеюсь, думает Луиза. Или нет…

– Клэр говорит, вы все время ссоритесь.

Луиза тяжело вздыхает. Клэр!

– А к чему это она?

– Да так, ни к чему. Я просто пришла пожелать ей спокойной ночи. Клэр – это нечто!

Темно, но в голосе Энни слышится улыбка.

– Не ссоримся. Просто обсуждаем. Выясняем, как и что.

– Что «как и что»?

– Работа. Жизнь. В совокупности…

Еще в апреле Луиза завела разговор о том, чтобы провести две недели в штате Мэн – те две недели, которые она обвела в календаре осенью. Стивена охватила настоящая паника. Бросить «Слушай»! Невозможно, даже на длинные выходные. Выходные? Да даже на минуту! Можно подумать, весь проект – будто домик, сложенный из палочек от мороженого, стоит Стивену дернуть рукой, и все развалится.

– Ты пашешь в таком режиме уже год! – возразила Луиза.

Они разгружали посудомоечную машину.

– А у тебя творческий отпуск. Время, чтобы сконцентрироваться на проекте. Мы ведь обо всем договорились. – Стивен аккуратно складывал приборы в ящик.

– Творческий отпуск дается для работы, а не для того, чтобы мыть туалеты и развешивать белье.

Преувеличение, конечно, они оба это знали, никто в доме не драил туалеты каждый день, а для белья была сушилка.

– А с книгой я здорово отстаю от графика, потому что ты все время занят на работе. Мы запланировали эти две недели еще в сентябре, уже забыл?

– Сентябрь – когда это было! Ситуация изменилась. Не могу я уехать на две недели. Не могу, пойми. Прости, Луиза. Тогда я думал, что дело пойдет скорее. Но сложно предсказать, сколько на самом деле займет тот или иной шаг. Мы сейчас в поисках финансирования, я не могу бросить ребят. А что, если отправить детей в лагерь? Тогда и ты сможешь поработать, и я.

– Лагерь? Стивен. Сейчас апрель. В лагерь записываются в октябре. Сейчас уже ничего не найти. Да и за троих детей надо будет выложить пару тысяч долларов, не меньше. Мэтти вообще вырос из всего этого. И я не хочу показывать им лагерь. Я хочу показать им Мэн.

– Конечно, – ответил Стивен. – Да, извини. Ты права, лагерь – не вариант. Сейчас мы столько не наскребем. Но есть же Чрезвычайный фонд, можно…

– Нет, – сказала Луиза. – Нельзя. Он не для этого.

Они смотрели друг на друга поверх запотевших очков. Замечательное определение для слова «тупик», подумала Луиза: два супруга ждут, скрестив руки, кто первым моргнет.

Моргнула Луиза, и ситуация разрешилась следующим образом: Луиза повезет детей в Совий Клюв на все лето, избавляя Стивена от любого общества, включая собственное, чтобы он мог работать свои шестнадцать, или девятнадцать, или двадцать семь часов в сутки без чувства вины и угрызений совести. В умиротворенной атмосфере Смотровой башни, где и детям будет привольнее, Луиза сможет закончить основную работу над книгой. Когда начнется школа и вернется обычный распорядок дня, семья Маклин тоже вернется к некому подобию нормальной жизни.

Луиза гладит подлокотник диванчика. Разве об этом расскажешь маме? Брак родителей постоянен, как волны, крепок, как скалы. Попытается Энни понять или не попытается – в любом случае она не поймет по-настоящему. Когда росла Луиза, Энни всегда была дома.

– Не буду утомлять тебя подробностями, – говорит Луиза. И зевает. – Нужно составить себе график работы. Книгу еще писать и писать!

– Сколько осталось?

– Почти все, – признается Луиза.

Энни качает головой:

– Ох, Луиза. Бедная малышка. Куда же делся весь твой отпуск?

И правда, отличный вопрос. Куда он делся? Осенью Луиза привыкала к новой жизни и к новому распорядку, а затем вспомнила про накопившиеся дела по дому, за которые ни она, ни Стивен никак не могли взяться. Теперь же, когда все уходили в школу и на работу, Луиза посвящала день одному конкретному делу – весь перечень был у нее на доске. Но! Любой, кто принимается разгребать быт в доме, где всегда царит кавардак, знает, что стоит вытащить голову, как увязнет хвост – это образно говоря. Одно дело тянет за собой другое, третье, четвертое – и так до бесконечности. Вот, Луиза нашла носок Клэр на кухне в ящике для всякой всячины, что привело ее в комнату Клэр. Комната эта и в лучшие-то времена представляла собой настоящее болото, а в худшие – панораму национальной катастрофы. А время было, скажем так, не лучшее. Луиза сорок семь минут разбирала ящик с носками и еще восемнадцать минут искала в интернете новые носки взамен тех, которые нарочно были оставлены без пары. Кофе за это время остыл. Так почему не заварить новый? Вся прелесть работы на дому – иметь возможность расслабиться в уютной обстановке, разве нет? И вообще, сколько она сэкономит, если не пойдет в кофейню, куда обычно заходит по утрам. И не будет выбрасывать одноразовый стаканчик!

Кстати, пора бы заказать кофейных зерен, раз с носками Клэр она более-менее разобралась. Это быстро, а потом можно и за работу.

Так проходили дни, потом недели. Каждый день начинался бодро, сулил бесконечные возможности, а заканчивался горечью, крушением всех надежд.

В ноябре Эбигейл подхватила грипп. Едва ей стало лучше, Клэр заразилась стрептококком. Затем неделя родительских собраний в школе у Мэтти. Дальше праздники. Разослать всем открытки, купить подарки, спрятать подарки. Развесить гирлянды. Раньше они разделили бы дела со Стивеном, но, учитывая, сколько часов он работал в «Слушай», пока она сидела дома, глупо было переваливать что-то на него. Она испекла печенье; она попыталась – безуспешно – приготовить маршмеллоу к утреннему рождественскому какао. Две подруги-домохозяйки, считавшие выражение «творческий отпуск» университетским эвфемизмом, стали захаживать без предупреждения.

Пришел январь. Продуктивный месяц! Типа того. В конце концов она начала. Если не считать, что пришлось смотаться в Сан-Франциско на конференцию, а смена часовых поясов выбила ее из колеи еще на три дня. Январь превратился в февраль. Февраль перешел в март. В марте пришлось рецензировать статьи коллег и вычитывать магистерскую диссертацию. Март перетек в апрель. Решено было, что лето они проведут в штате Мэн, так чего тянуть? Луиза знала – в Совьем Клюве дело пойдет быстрее. Бриз с Пенобскот-Бей очистит забитую голову, только работать и работать. В сентябре Луиза сдаст книгу. Это же так просто. Просто арифметика: есть шестьдесят четыре страницы из предполагаемых трехсот, значит, осталось двести тридцать шесть и – сколько дней? Десять недель. Семьдесят дней. Двести тридцать шесть разделить на семьдесят. Ну, в уме Луиза не посчитает, поэтому она и преподает историю, а не математический анализ. Все равно реалистично. Да? Она будет рано вставать и поздно ложиться. Поменьше алкоголя – чтобы вечером голова работала как надо. Да, дети – в кровать, она – за работу.

Луиза делает глоток. Виски приятно щекочет горло – как лимонад на крыльце летом в Кентукки.

Завтра начнется жизнь по новому графику. Самое позднее, послезавтра.

6. Кристи

Кристи быстро учится – на собеседовании она не лгала, – и после двух смен стажером ей доверяют несколько столов. У коллекторов новая тактика: звонят каждый день в разное время с номеров разных штатов. Они знают еще много таких фокусов. Но чего они не знают, так это адреса Кристи на Линден-стрит. Понятно, что это вопрос времени, но пока – да, – пока можно просто выключить телефон.

В конце первой смены она уходит пораньше, чтобы официантам, которые работают дольше нее, досталось больше чаевых. Таков закон ресторанного бизнеса, она его соблюдает. Приборы она раскладывает вместе с Натали. У Натали длинные светлые волосы, вьющиеся от природы – есть чему позавидовать. Она поступает на первый курс в Северо-Западный университет. Ее родители владеют дачным домиком в Совьем Клюве, а она уже третье лето подрабатывает в «Арчерс» – сперва только убирала грязную посуду, а теперь дослужилась до официантки.

– Тут нормально, – сообщает она Кристи. – Фернандо порой тот еще говнюк, но чаевые хорошие, особенно на террасе.

– А кто из нас порой не говнюк, – отвечает Кристи. – Меня сложно удивить, что бы Фернандо ни выкинул.

Натали смотрит изумленно.

– Ага, – говорит она с уважением.

Ее жизнь – полная противоположность жизни Кристи. За работой Натали рассказывает о своем парне, который поехал волонтером в Перу, чтобы, как он надеется, его взяли потом на медицинский. История длинная и запутанная, с двухдневным походом в горы и каким-то шаманом. В конце концов Кристи теряет нить, потому что думает только об одном: кто эти люди? Как им достались такие жизни?

– А ты? – спрашивает Натали. – Что у тебя?

Кристи вспоминает, как тоже была волонтером. В больнице, когда Джесси накурился дерьмовым спайсом.

– Ничего особенного, – отвечает она. – Жила в Пенсильвании, захотелось попробовать что-то новое.

Натали просит показать татуировки – полностью их все равно не скрывает даже кофта с длинным рукавом, которую Фернандо велел ей носить под фирменной футболкой «Арчерс».

– Прикольные, – вздыхает Натали. – Я тоже хотела татуировку, на лодыжке. Маленький значок мира, и все, но мама, она просто озверела! Драться с ней, что ли? Ну я и забила.

Значок мира! – думает Кристи. Что может быть безобиднее? И кто станет звереть из-за такого?

– А твоя мама не была против? Когда ты свои набила? – Натали жадно смотрит на Кристи. Такая восторженная и невинная, золотистый ретривер, да и только.

– А… Она… – бормочет Кристи, глядя на столовые приборы, и мотает головой, не решаясь на откровенность. – Нет, – наконец произносит она очень тихо. – Нет, не была.

– Вау! Мировая у тебя мама. Повезло же.

Они заканчивают, и Кристи выходит наружу, ссыпав чаевые в карман. Скоро придется открыть местный счет. Она видит, что кто-то стоит на углу парковки и глядит в сторону маяка на воду, поверх галечного пляжа. Руки у него в карманах. Заслышав ее шаги, он оборачивается, и это… Дэнни! Дэнни из «Садов Гила». Дэнни со Смотровой башни.

– Девочка с велосипедом, – говорит он. И широко улыбается.

– Что ты здесь делаешь? – Кристи не может не улыбнуться в ответ; она едва знает его, но будто увидела старого друга.

– Был неподалеку. Подумал, может, застану тебя. Заглядываю внутрь, а какой-то парень с бородкой мне и говорит, что ты скоро заканчиваешь.

– Фернандо.

– Я подумал, может, выпьем?

Кристи не хотелось бы сейчас, при нем, почти его не зная, поднимать вопрос об алкоголе.

– Ну…

– Или не выпьем. Прогуляемся?

– Или по мороженому? – предлагает она.

– По мороженому! – Ей нравится, как озаряется его лицо. – Я как раз знаю одно местечко. Только не в Рокленде. В Кэмдене. Или далековато?

– Где это – Кэмден?

– Ты ни разу не была в Кэмдене?

Она качает головой.

– О, сколько же тебя ждет! Тебе понравится.

Центр Кэмдена по ощущениям больше и оживленней Рокленда, хотя Дэнни утверждает, что он меньше – как по площади, так и по населению. Но люди повсюду: разговаривают, столпившись, на тротуарах, сидят на террасах кафешек, выгуливают собак и толкают коляски с дрыхнущими без задних ног младенцами. Они проезжают мимо церковки с зеленой лужайкой и высоким белым шпилем. Дэнни паркуется в переулке, и они идут за мороженым к фургончику под вывеской «Ривер Дакс». Дэнни заказывает кофейное в стаканчике, а Кристи – малиновое в сахарном рожке. Когда она в последний раз ела мороженое в сахарном рожке? Наверное, лет пятнадцать назад.

Дэнни ведет ее к мосту над мирной речушкой. Мост украшают горшки с яркими цветами, а на обоих концах установлены скамейки. Дэнни рассказывает, что о растениях заботится отель по ту сторону моста. Он осторожно касается нескольких, называя: циннии, лантана, калибрахоа. Говорит, что однажды хочет стать владельцем собственной фирмы, а может, занять место босса, Гила, когда тот уйдет на пенсию. Они присаживаются на одну из скамеек.

Кристи спрашивает, отсюда ли он родом.

– А откуда еще? Не слышишь разве мой акцент, – говорит он, карикатурно выговаривая мэнское открытое «а».

Затем следует вопрос, которого Кристи уже ждала и которого так боялась.

– А ты, девочка с велосипедом? Что у тебя?

Кусая мороженое, он касается ее своим коленом, упругим и теплым, – сердце Кристи начинает колотиться быстрее. Успокойся, надо успокоиться, говорит она себе. Это только колено.

– Да ничего особенного, – говорит она то же, что сказала Натали.

И, прячась от нормального ответа, сосредоточенно слизывает капли мороженого на рожке.

– Каждый – в чем-то особенный, – возражает Дэнни. Снова это колено. Она толкается коленом в ответ, будто их ноги ведут свой, отдельный разговор.

Она рассказывает, что на днях у нее умерла мама – от рака мочевого пузыря – и что она, Кристи, хочет начать сначала. Ее хватает почти на все предложение, но тут она вспоминает, как уже перед самым концом мама стала цепляться руками за воздух, будто за веревку. Почему-то самым грустным была именно эта невидимая веревка. Кристи не справляется с голосом.

– Прости, – говорит она.

Не получается выкинуть этот образ из головы. К чему тянулись мамины руки? Теперь никогда не узнать. Кристи отворачивается от Дэнни, усиленно моргая, чтобы сдержать слезы.

– Жизнь у нее была несладкая, – говорит она. – Только что-то стало налаживаться, как все закончилось.

– Ну, ну, – говорит Дэнни.

Он бережно берет ее за подбородок и поворачивает ее лицо к себе. Так бережно и нежно, что Кристи не сдерживает слез. Комочком тонких салфеток, выданных к мороженому, он вытирает ей щеки. Прижимает большой палец к своим губам, а затем касается того места, где только что была слезинка.

По мосту за руку с мамой идет девочка лет пяти, кажется, в совершенном восторге от того, что не спит, хотя уже должна быть в постели. У мамы в рюкзаке-кенгуру сидит еще один малыш. Наверное, отпускники. Кристи провожает взглядом синие сандалики девочки и чувствует, что та смотрит на нее. Видеть взрослого в слезах – это поражает до глубины души и здорово сбивает с толку. Кристи помнит, как сама поражалась и недоумевала.

– Прости, – повторяет она, не поднимая глаз, пока синие сандалики не скрываются из виду.

– За что? – говорит Дэнни. – Никогда не извиняйся за то, что тебе стало грустно при мне. Меня не пугает грусть.

Кажется, это самые прекрасные, самые сердечные слова, которые ей когда-либо говорили. Кристи овладевает собой. Они доедают мороженое и идут к пикапу.

Всю дорогу от Кэмдена до Рокленда за ними следует луна; Кристи смотрит на нее из окна. Смотрит и думает: в чем подвох? Должен быть подвох в этом парне. Просто должен быть. Люди не бывают такими хорошими без причины. Люди не таковы. Джесси мог быть хорошим – и был, довольно часто, когда выпивал. Он был хорошим, пока не становился другим. Скорее всего, он торчит в Майами-Бич, все так же стоит за стойкой и смешивает напитки, все так же тусуется, дрыхнет на пляже или в их квартирке в многоэтажке, и это длится изо дня в день: налить, выпить, повторить…

Дэнни останавливается у ее дома на Линден-стрит. Он не уточнял адрес, он просто помнит. В окнах первого этажа темно и тихо. Рыбаки встают до рассвета, говорил ей хозяин. Так что часам к восьми их уже не видать, не слыхать.

– Ладненько, – говорит Кристи. Она не хочет вылезать из пикапа, много лет ей не было так хорошо, как на этом сиденье. На нежной щеке еще чувствуется прикосновение Дэнни. Рука Дэнни находит ее руку, их пальцы сплетаются.

Она открывает рот, чтобы рассказать все, рассказать, зачем она здесь, признаться, что в день их встречи она вовсе не заблудилась. Но не может. Не то что сказать, а даже подумать. Этот миг, эта невинность и новизна – вот бы они длились вечно.

Дэнни расплетает пальцы и целует Кристи. Одна рука на спине, другая в ее волосах. Они целуются долго, действительно долго, и его рука скользит по ее бедру, все выше и выше…

Когда они отрываются глотнуть воздуха, она чувствует ноющую тяжесть в паху. Просто неприлично, как она возбуждена. Давно она не испытывала этих ощущений.

– Может, зайдешь? – шепчет Кристи.

7. Луиза

Время в Смотровой башне тянется, как в детстве. Час за книгой на веранде длится долго, восхитительно долго, но дни набегают друг на друга так, что оглянуться не успеешь, а их уже порядком накопилось. Из спальни Луизы, Розовой комнаты, с двумя односпальными кроватями открывается вид на океан; это была ее любимая комната, но давно уже ей не приходилось жить здесь одной. Какое наслаждение возвращаться сюда каждый вечер. Она засыпает под тихий плач береговой сирены с роклендского мола, а просыпается под шум волн, слабо бьющихся о камни. Здесь она спит как младенец, и ее бывшие младенцы спят здесь как младенцы, и время все течет и течет.

Стивен чаще пишет, чем звонит, – значит, можно написать в ответ одно-два слова, или послать смайлик, или ничего не отвечать. Нет, Луиза не оплатила электричество за июнь перед отъездом. Да, мусор забирают на переработку по пятницам. Как продвигается книга? Если не хочется отвечать, легко притвориться, что забыла телефон, – тут легче легкого забыть телефон, потому что загораешь на камнях, гуляешь с Отисом в парке Совьего Клюва, ездишь с детьми в город за мороженым, сидишь с отцом, пока не пришла Барбара.

Так и проходит первая неделя, за ней вторая. Луиза часто просыпается раньше всех, наливает кофе в сувенирную кружку из «Керамики Дамарискотты» и сидит одна в тишине за длинным столом. Она глядит то в огромное панорамное окно на океан (в это время дня розоватый, иногда туманный, но всегда фантастически красивый), то на блокнот по Питкэрну, почти пустой. Мысль была в том, чтобы конспектировать свои озарения, свободно перемещаясь по саду и дому, а потом переносить все в ноутбук. Луиза записывает пару слов – или целое предложение, когда в ударе, – но, не закончив мысль, отвлекается на океан. Все в порядке, говорит она себе. До сентября время есть. А сейчас только июнь!

Однажды на столике для почты Луиза находит письмо, адресованное Стивену; они ездят в почтовое отделение Совьего Клюва на вершине холма раз в день, чтобы отвезти и забрать письма. На конверте связный почерк Эбигейл – наверное, она последний ребенок на планете, кто пишет курсивом, – и конверт не запечатался. Не успев осознать, что делает, Луиза, скользнув рукой в конверт, вытаскивает лист цветной бумаги, подаренной Эбигейл на Рождество; лист исписан авторучкой, которую Эбигейл долго у нее выпрашивала. (Эбигейл точно не из этого века; недавно она говорила, что хочет научиться резьбе по дереву. Резьбе по дереву!)

Привет, папочка,

когда же ты приедешь? Знаю, тебе надо работать и делать твой подкаст и бла-бла-бла, но тут без тебя как-то не так. Но все-таки тут лучше чем в Бруклине летом, я купаюсь каждый день, хотя вода не была теплее шестнадцати градусов, а обычно еще холоднее. Если входишь сразу и не думаешь по сто лет, то вода входительная, только так и можно, но Мэтти всегда заходит медленно-медленно, поэтому и не ныряет почти никогда. Гораздо сложнее, если почувствуешь холод. Раз уж речь зашла о воде, как там Гэвин? Пожалуйста передай ему привет. Лучше золотой рыбки чем он не найти, он и так уже прожил тринадцать месяцев что вообще-то ого-го-го, поэтому пожалуйста пожалуйста пожалуйста заботься о нем хорошо, его надо не перекормить, потому что перекормление для золотой рыбки – это смерть. Вспомни Клэр. Ее золотая рыбка прожила две недели и хотя я говорила ей не перекармливать ее, она меня не слушала.

А когда мы ТОЛЬКО ПРИЕХАЛИ ты НЕ ПОВЕРИШЬ, что случилось. Мы нашли дохлого тюленя. Мы вызвали Млекопитающих Людей, они приехали и забрали его на носилках.

Мы не видели, где его кусала акула, но это ведь не значит, что она его не кусала.

Видишь, сколько всего ты пропускаешь в Бруклине? Держу пари там ты не видел еще ни одной дохлятины.

Если у тебя не будет времени на письмо, напиши по электронной почте, я прочитаю в айпаде. Я буду писать тебе бумажные письма, потому что я думаю так КЛАССИЧНЕЕ.

С любовью,

Эбигейл

Луиза улыбается и кладет руку на грудь. Дети. Она наклеивает на конверт марку.

В Совьем Клюве Луиза радуется маленьким домашним делам. В Бруклине они ее мучают. (Подарок на день рождения подруге Эбигейл, Джейни! Заменить масло в минивэне! Запись к оптометристу у Мэтти!) Утром Энни говорит, что кто-нибудь должен сходить на почту и купить омаров в местном магазинчике на пристани. Вызывается Луиза. На телефонном столике под слоем всякой всячины (раскрытое и брошенное «Лебединое лето», которое читает Эбигейл, корочки от сэндвича Клэр?) отыскиваются ключи от машины, когда по лестнице спускается отец и спрашивает:

– Собралась куда-то?

– Да, пап.

Луиза разглядывает его. На нем темно-синяя рубашка поло и штаны цвета хаки. Волосы аккуратно расчесаны на пробор. Он свежевыбрит, можно учуять его любимый одеколон «Роял Маск». Отец выглядит… нормально. Взгляд открыт и ясен, спина прямая.

– Я еду на почту, а потом за омарами. – Она колеблется мгновение, затем ругает себя за колебания. – Хочешь со мной?

Он кивает:

– Да. Да, хочу. На почту и за омарами.

Почтовое отделение всего в миле от дома, но Луизе неспокойно. Сколько раз они ездили за омарами вдвоем, Луиза и Мартин? Несколько раз за лето, тридцать девять лет подряд… Но теперь что за Мартин будет рядом с ней?

Они едут вверх по холму, минуя поворот на старые лесовозные дороги, мимо домов (скромнее, чем Смотровая башня) на другой стороне, и Луиза ловит себя на мысли об учительнице обществознания, которая преподавала у них в восьмом классе, миссис Вольф.

Когда Луиза была в последнем классе средней школы Уэйнфлит в Портленде, миссис Вольф попросила достопочтенного Мартина Р. Фицджеральда рассказать восьмиклассникам о своей работе в Высшем суде штата Мэн, – его пока не избрали в Федеральный окружной суд. Господин судья был занят и мог уделить школьникам только сорок пять минут, так что миссис Вольф собрала всех разом в актовом зале, где судья говорил с ними со сцены. Луиза помнит, в каком ужасе была от этой затеи: стать объектом всеобщего внимания в восьмом классе – хуже не придумаешь! Зато миссис Вольф была на седьмом небе. (Теперь, взрослой, Луиза понимает, что миссис Вольф, мать-одиночка с восьмилетними близнецами на руках, вероятно, заигрывала тогда с отцом.)

Что она помнит о том школьном собрании, сидя за рулем, по дороге к почтовому отделению Совьего Клюва? Она помнит, какой отец был внушительный. Помнит, какой у него был голос – глубокий, ровный, уверенный. Помнит, что когда он заговорил, одноклассники сидели завороженные. Еще помнит, как Клэй Хансен спросил, бывает ли, что у судьи под мантией одно нижнее белье или вообще ничего? (Мартин не знает случаев.) Она помнит, чему наставлял их отец, повторяя снова и снова, потому что искренне верил в то, что говорил, и сам жил этим: Пусть с тобой мир станет лучше.

Луиза решает попытаться.

– Пап? А помнишь, как ты приходил ко мне в школу, когда я была в восьмом классе? – Она бросает на него взгляд. Он кивает – но точно ли он помнит?

– Конечно. Вещал со сцены в Уэйнфлите. – Он ухмыляется.

– Верно, – говорит Луиза. – Верно, папа!

– А там, помню, был лось, – продолжает Мартин. Он указывает на небольшой пруд через дорогу.

Луиза паркуется возле магазинчика рядом с почтой и оборачивается к отцу. Он помнит, что в пруду был лось! Сердце начинает биться чаще.

– Я тоже помню, – говорит она. – Целый день было не проехать, все хотели поглазеть. Такой большой лось. Я думала, они меньше.

Почта, пристань, человек в забродниках, который может определить вес омаров на глаз с точностью до четверти унции, потому что занимается омарами с тех пор, как пешком под стол ходил. Возвращаясь из гавани, они снова едут под гору, и Мартин спрашивает:

– Как там Стивен?

Как там Стивен? Сердце подпрыгивает. Впервые с тех пор, как они приехали, Мартин вспоминает Стивена. Это хороший знак, правда ведь? Отец помнит прошлое и настоящее. Может быть, – эта мысль идет вразрез с многолетними исследованиями болезни и с наукой в целом, – но, может быть, ему становится лучше! Может быть, его мозг восстанавливается.

– Лучше всех, – говорит Луиза. – Страшно занят на работе.

Она почти решается рассказать о Стивене и об их соглашении. Какое облегчение – перестать быть родителем и снова превратиться в ребенка, чтобы кто-то решал твои проблемы, а не оставлял на тебя свои! Луиза опускает стекло и вдыхает чудесную смесь запахов: сосны, побережья, наносов ила – и впервые с апреля чувствует прилив надежды.

– Не пора бы вам подумать о детях?

Сердце обрывается. Она смотрит на Мартина.

– Папа… – Помнить название средней школы, о которой не говорили уже четверть века, но не помнить о существовании собственных внуков – как это возможно?

– Ну ничего, времени еще предостаточно, – шутливо говорит Мартин. – Действительно, к чему торопиться?

– Папа.

– Что?

– Неважно. – Она сворачивает на гравийную дорожку, слишком резко, и их обоих кидает влево.

Она передает отца в руки Барбары, а в игровой комнате находит мать. Та склонилась над вышивкой крестиком: маяк Совьего Клюва. Пока что она сидит у окна, но скоро, Луиза знает, переберется на лавочку в столовой, где с каждым часом свет все лучше и лучше.

– Стивен звонил, пока тебя не было, – говорит Энни, поднимая голову.

Внутри стягивается узел.

– По домашнему телефону? – спрашивает Луиза.

– По домашнему. Сказал, что пытался дозвониться на твой, со счета сбился, но не мог тебя застать.

Да, думает Луиза, потому что я не брала трубку. Она балансирует на тонкой грани: возмущение этим вторжением – в конце концов, у нее дети, у нее папа, ей нужно работать – и одновременно страх, что, ища поддержку в Стивене, она заговорит с ним об отце и потеряет даже ту хлипкую опору, которую с таким трудом удерживает в себе. Но есть мысль хуже: вдруг ей действительно потребуется поддержка Стивена, а он не поможет? Да и как он поможет – с постоянными эфирами и редакторским авралом. В его многолюдном и разноголосом «Слушай» ее тихое и отчаянное «Послушай!» просто потонет.

За дверью игровой слышится суматоха, и вваливаются Эбигейл и Мэтти, а с ними Отис, наряженный в спасательный жилет – жилеты хранятся на заднем крыльце вместе с байдарками – и очки для плавания, сдвинутые на макушку, как женщины носят солнечные очки.

– Это еще что такое? – говорит Луиза. – Отис, бедняжка! (Отис стоически терпит унижения.) Ты мой хороший, – продолжает она. – Какой же ты хороший пес, терпишь все, что придется.

– А я им говорила, что не надо, – подает голос Клэр, замыкающая шествие. – Говорила, что ему не понравится. – Она дрожит от несправедливости.

– Вот будь у меня телефон, Отис стал бы звездой ТикТока, – говорит Эбигейл.

Она многозначительно смотрит на Луизу, но та отвечает:

– Даже не думай. До седьмого класса никакого телефона.

– Я могу взять у Мэтти, но он не дает.

– Потому что это мой, – огрызается Мэтти, что совсем на него не похоже.

Гормоны? Ему скоро тринадцать. Луиза не готова одна справляться с мальчишескими гормонами. Она вновь досадует на Стивена.

– Если он мой, значит, я могу его не давать, раз не хочу. Возьми айпад, если тебе так приспичило.

– У меня аккаунта на ТикТоке нет. Мам, можно я заведу?

– Нет, нельзя. – Они обсуждали это, но у Луизы даже нет сил сказать: «Мы обсуждали это».

– Отис не хочет быть звездой ТикТока! – кричит Клэр. – Он хочет быть только самим собой, а вы его позорите!

Она тихо воркует вокруг Отиса, освобождая его от очков и жилета. Отис, измученный выпавшими ему испытаниями, растягивается на полу и со вздохом изнеможения кладет морду на лапы. Клэр чешет его за ухом, а Луиза думает об отце и чувствует, как по сердцу ползут трещины.

8. Кристи

Дэнни не переезжает официально, но у мамы больше не ночует, а его зубная щетка, рабочие футболки «Сады Гила» и любимая пивная кружка с фестиваля «Рокленд Лобстер 2011» живут теперь у Кристи на Линден-стрит. Он не бросил присматривать жилье для покупки, но особо не спешит. Кристи надеется, что ему ничего не подвернется. И тогда можно будет жить, как сейчас, вечно! Порой она даже забывает, зачем приехала сюда.

Как-то утром в середине июня, наконец встав, чтобы заварить кофе, она находит на кухонном столе конверт с деньгами. (Даже это – кофе на двоих! Просыпаться рядом с кем-то без похмелья, без стыда и сожалений – словно маленький подарок судьбы каждый божий день.) Она включает кофейник и забирается обратно в постель, перекидывая руку через спину Дэнни и прижимая конверт к его голой груди.

– Это что? – спрашивает она с легким беспокойством, что Дэнни платит ей за секс.

Он поворачивается, открыв один глаз, и улыбается.

– Моя доля квартплаты, – объясняет он. – Хочешь, яичницу сделаю?

Дэнни знает толк в яичнице – он крошит туда лук и плавит чеддер или готовит с помидорами и рубленым базиликом. Обжаривает на оливковом масле до хрустящей корочки и кладет между ломтиками чиабатты из «Пекарни Атлантики». Кристи, столько проработавшая в кафе, привыкла питаться в основном обедами для персонала перед сменой и готовит так себе.

Она заглядывает в конверт:

– Шутишь, что ли? Это не доля, это ужас сколько. Забери.

– Еще за коммуналку.

– Коммуналка включена. – Она хочет, чтобы Дэнни скопил денег и стал сам себе Гилом, как он и мечтает. Но все же… Она постоянно беспокоится о деньгах. В поте лица работает в «Арчерс», и чаевые неплохие, но непонятно, можно ли так добиться чего-то большего. Она не знает, как можно добиться большего, не начав уже с большего. Она вспоминает детей на лужайке Смотровой башни, как они бежали от своего собственного дома к своему собственному берегу океана. Эти дети начали с большего. Все в том доме начали с большего. Кристи начала с меньшего и с меньшим остается.

– Я это все равно не заберу, – говорит Дэнни. – Так что либо возьми, либо можешь выкинуть в окно, если хочешь.

– Спасибо, – шепчет она ему в плечо.

В Майами-Бич она брала большую часть расходов на их с Джесси жилье на себя. Барменом Джесси зарабатывал много – больше, чем она официанткой, но деньги утекали у него из кармана, как вода из дырявого ведра. Пьяный или под кайфом, он угощал любых незнакомцев за свой счет и совершенно не умел остановиться. Он покупал дорогую наркоту. Спускал все на шмотки и мотоциклы. Хочется плакать, насколько Дэнни предусмотрительный, насколько он не-Джесси.

И даже больше. На кухне ломается кран – и Дэнни чинит его. Проплешины на лужайке – Дэнни посыпает их семенами, прилежно поливая, пока они не зарастают травой, а ведь следить за лужайкой ни Кристи, ни тем более Дэнни вовсе не обязаны. Он спрашивает у Кристи насчет домовладельца: будет ли тот против, если посадить бегонии вдоль фасада. У Гила после одного дома на Норт-Шор-драйв остались лишние кусты, и он отдал их Дэнни.

– Просто не могу видеть, как они умирают, – говорит Дэнни. – Они ведь выносливые. Они борются за жизнь, поэтому так мне нравятся.

– Да на здоровье, – отвечает хозяин, когда Кристи спрашивает про цветы.

Она наблюдает из окна, как Дэнни сажает растения в землю, бережно обсыпая их землей, дружески их поглаживая. Я влюбляюсь в этого человека, думает Кристи. Она знает, что она здесь не затем, но это ее, похоже, не останавливает.

Когда у Кристи выходной, они смотрят Нетфликс – у Дэнни есть подписка. Разделались с первым сезоном «Озарка», переходят ко второму. Иногда они ужинают в кафе. Побывали уже в «Кухне Ады», и в «Хорошей компании», и в «Клешне», где, сделав заказ у стойки, наслаждаешься едой за столиком для пикника с видом на гавань. Просто не верится, что Кристи здесь всего три недели. Просто не верится, что она – тот же человек, что жил когда-то в Майами-Бич, не высыпаясь, питаясь кое-как и пропадая на бесконечных тусовках.

Они проводят много времени в постели. Дэнни – первый ее любовник за тот долгий период, что она не пьет, и она восхищается тем, как им хорошо друг с другом. Восхищается тем, что чувствует каждую мышцу на его бедрах, восхищается его спиной и бицепсами, которые не теряют силы даже после стольких часов работы в саду. Она восхищается тем, в каком восторге он от ее тела, и тем, как это нравится ей самой.

Как узнала Кристи, в доме, который Дэнни недавно продал, они жили с его бывшей, Элизабет, – она изменила Дэнни с его лучшим другом, Стью. Изменить Дэнни – кому такое в голову придет? Он же идеален.

Когда они лежат в постели в ожидании сна, Дэнни рисует пальцем круги у нее на внутренней стороне локтя и рассказывает обо всех домах, в которых работал с Гилом. О доме с шестью спальнями в Рокпорте, бывшем когда-то методистской церковью, и о симпатичном коттедже в прибрежной части Совьего Клюва, о его веранде со сводчатым потолком, откуда открывается вид на сад площадью в четверть акра, где растут однолетние цветы, а рядом песчаный пляж. В Кэмдене есть коттеджи с бассейнами воистину олимпийских размеров и видами на бухту. Кристи старательно задает вопросы о каждом, но, разумеется, хочет знать только о Смотровой башне. Семья, которая там живет, какая она? А мать семейства, Энни, какая она? А ее муж? Дэнни говорил, что тот нездоров, в доме бывают специалисты по медицинскому уходу, но деталей он не знает. Семья не любит гласности.

– А как по-твоему, чем он болен? – не унимается Кристи. – В качестве предположения.

– Все-то тебе расскажи, – говорит Дэнни. – Откуда такой интерес? – Он целует ее в макушку, сердце бьется быстрее, но Кристи напоминает себе об осторожности.

– Про богатых всегда интересно, – отвечает она. – Просто мне приглянулся тот дом. Посмотрела бы на него еще разок.

– У одного богача проблем столько, сколько в жизни не наберется у нас с тобой вместе взятых. Уж поверь.

– Как знать.

Однажды, когда они планировали поехать закупиться в «Ханнафорд», Дэнни позвонила миссис Фицджеральд и попросила заглянуть к ним помочь с парой вещей. Перегорела наружная лампочка, а чтобы заменить ее, нужна длинная стремянка; под крыльцом завелось осиное гнездо; сломалась щеколда на прибрежной калитке. Фицджеральды платят слишком хорошо, чтобы отказываться, но, говорит Дэнни, Гил не станет возражать, если Кристи возьмет пикап, пока Дэнни работает. Пусть Кристи его подкинет, а сама съездит за покупками и заскочит за ним на обратном пути.

– Правда?

– Ну конечно. Ты же хорошо водишь, да?

– Я отлично вожу. Направление чувствую лучше компаса. – Она съезжает на гравийную дорожку у Смотровой башни и ждет, пока Дэнни выйдет из машины.

– Есть минутка? Покажу тебе кое-что.

Дыхание учащается.

– Здесь? В доме?

– В саду. Сейчас пионы цветут, ты должна это увидеть. Они цветут только в самом начале сезона, а потом – оп! И нету.

Она паркует пикап и обходит дом вслед за Дэнни. Просто не верится, что она так близко. А еще – что дом так близко к воде. Должно быть, из окон верхнего этажа не видно даже узкой полоски травы между домом и каменистым пляжем – легко представить, что ты на корабле. Каково это, каждый день просыпаться здесь? Нет, даже представить трудно. Какие у этих людей могут быть проблемы?

Дэнни ведет ее в сад, окруженный серыми валунами, в дальнем конце участка.

– Вот, – с гордостью говорит Дэнни. – Официально они называются пионы «Сонома Велком». Я все пытался вырастить этот сорт, да никак не получалось.

Цветы бледно-бледно-розовые, едва не белые снаружи и темнее к серединке. В самом деле чудесные цветы. Дэнни приседает и осторожно касается листьев. Он нежен к растениям, как был бы нежен к новорожденному или к котенку.

– Они прекрасны, – говорит Кристи, – правда прекрасны. – И тут ее осеняет мысль. – Дэнни? – спрашивает она. – Прости, мне так неловко, но мне очень нужно в уборную. Очень нужно. Можно быстренько забежать в дом? Мне еще ехать в магазин. Много кофе выпила.

Ожидание. Не слишком ли далеко она зашла? Дэнни все еще занят пионами. Взгляд сосредоточен.

– Дэнни?

– Конечно. – Он поднимает глаза. – На другой стороне прямо за дверью есть туалет. Давай покажу.

Он ведет ее мимо просторной веранды, смотрящей на океан. Лужайка мягко спускается вниз, потом опять поднимается. Позади дома стоят мусорный бак, зеленый контейнер для переработки и еще один с надписью «Компост». Дэнни указывает на простую деревянную дверку, спрятанную в укромном углу, и говорит:

– Вот.

– Уверен, что ничего страшного?

– Уверен.

– Я быстро, – бросает она.

Кристи заходит, закрывает за собой дверь и делает глубокий вдох. Она здесь! Она в доме. Вот и туалет – крошечный, умещаются только раковина, унитаз и вешалка, на которой висит полотенце с изображением омара. Кристи не может поверить, что наконец она здесь.

На стене отпечатки ладошек в трех основных цветах, под каждой имена и даты. Луиза, 1987, красная. Мэтти, Эбигейл, Клэр, 2016, красная, желтая, синяя. В 2016 году ладошка Клэр просто крошечная. Нужно торопиться, пока ее не обнаружили, но Кристи не может оторвать взгляд от ладоней, они завораживают ее, все эти линии и завитки, вся эта жизнь, отпечатанная на стене.

Мама была в этом доме, думает она.

Что, если Дэнни снаружи? На всякий случай Кристи спускает воду, открывает кран и выходит. Что она скажет, если ее увидят? Правду: что она с Дэнни и он сказал, что ничего страшного, если она воспользуется туалетом, была чрезвычайная ситуация.

Разум подсказывает вернуться туда, откуда она пришла, но сердце – сердце велит свернуть в другую сторону, в кухню. Кристи видит широкие блестящие столешницы и сияющую бытовую технику из нержавеющей стали. Глубокую прямоугольную мойку. Буханку хлеба на разделочной доске, плетеную корзинку нектаринов. Людей нет. Кристи прислушивается. Никого не слышно. В дверном проеме обеденной комнаты – наверное, обеденной комнаты – краешек деревянного стола. Не в силах удержаться, Кристи шагает в проем и обнаруживает, что стол тянется через всю комнату до внушительного панорамного окна, выходящего на прибрежные валуны и воду. Отсюда даже виден пирс возле «Арчерс». На дальнем конце стола стоит бинокль, и рука сама тянется за ним, чтобы поднести к глазам.

Но нет, это уже слишком. Все это – уже слишком! Вдруг на лестнице раздаются шаги и слышится голос:

– Еще что-нибудь в «Ханнафорде» надо? Мам? Я поехала.

Луиза.

Кристи бросается через кухню к наружной двери, сердце бешено колотится.

– Все в порядке? – спрашивает Дэнни, показываясь из-за угла. Кристи подпрыгивает от неожиданности. В руках у него лопата, он ухмыляется. – Выглядишь так, будто призрака увидела.

Увидела, хочет сказать она. Я всюду вижу призраков. Хотя нет, не совсем верно. То, что она видела внутри, было не столько призраком, сколько видением, образом всего, чего нет у нее самой. Чувства Кристи столь противоречивы, прорастают в ней в такую глубь и ширь, что она не может поведать о них Дэнни, даже если бы очень захотела, очень постаралась.

Она спешит к пикапу и ждет там, пока у парадной двери не показывается Луиза с соломенной сумкой, закинутой на плечо. Наконец Кристи может хорошенько ее рассмотреть. Луиза Фицджеральд Маклин выглядит как и на сайте Нью-Йоркского университета: миниатюрная, густые темные волосы, худое бледное лицо. Она хмурится, а на фото с сайта улыбалась. Кристи наблюдает из пикапа «Сады Гила», как Луиза садится в минивэн с нью-йоркскими номерами и съезжает на гравийную дорожку. Полминуты, и Кристи следует за ней.

В «Ханнафорде» Кристи следит за Луизой, искусно оставаясь незамеченной. Кристи думала, что Луиза подойдет к покупкам с умом – в конце концов, она мать троих детей, – но нет, она выбирает продукты наобум. Никакого списка, и берет она спонтанно все, что под руку подвернется: два лимона, четыре помидора, спаржа.

В отделе выпечки она берет багет. У нее звонит телефон, она останавливается – напротив маффинов, – тянется в сумочку за телефоном и смотрит на экран. Затем кладет телефон обратно, не ответив. В морепродуктах Луиза наблюдает за возней омаров в стеклянном аквариуме, но Кристи начинает мутить от запаха, так что ей приходится ретироваться в бытовые товары. Она кладет кое-что себе в тележку – шампунь кончился, и Дэнни просил бритвенные лезвия, картофельные чипсы и хлопья, – а когда вновь находит Луизу, у той в который раз звонит телефон.

Кристи вспоминает женщину, которая выставляла счета в Медицинском центре Питтсбурга, как та покачала головой, когда Кристи пришла к ней спустя два дня после смерти Шейлы.

– Я не могу оплатить это, – сказала Кристи, протягивая ей пачку счетов.

У той женщины были мягкие карие глаза и прозрачная кожа человека, который редко выходит на улицу. Усталая улыбка. На столе у нее стояли фотографии внуков и стакан газировки «Биг Галп» с трубочкой, которую она посасывала, рассматривая счета.

– Прости, дорогуша, – сказала она. – Ничем не могу помочь. Ты можешь убежать, но не сможешь спрятаться. В конце концов тебя найдут.

Кристи встает в очередь на кассу позади Луизы и, зная, совершенно точно зная, что не следует этого делать, толкает своей тележкой тележку Луизы, и не слегка, а от души. Достаточно, чтобы вызвать реакцию.

Зачем? Зачем Кристи Тернер, прежде из Альтуны, штат Пенсильвания, а теперь из Рокленда, штат Мэн, проживавшая также в Майами-Бич, штат Флорида, хочет, чтобы Луиза Маклин обернулась? Кристи хочет того же, что и все мы, это одно из самых естественных человеческих желаний. Она хочет, чтобы ее заметили.

Луиза оборачивается. Она раздражена.

– Прошу прощения, – бормочет Кристи, – виновата.

– Ничего страшного, – отвечает Луиза. Она не улыбается, но и не хмурится. Глаза Луизы Маклин, сапфирово-синие с темным ободком, поразили бы Кристи, если бы она не знала их так хорошо: у самой Кристи те же глаза.

Вечером Кристи ждет, пока приготовят чаудер на столик для троих, когда к ней подходит Фернандо. Он становится слишком близко, бедром к бедру. Кристи отстраняется, но Фернандо не отстает.

– Фирменное блюдо не забудь приправить, – говорит он.

Она смотрит на него в упор.

– А я никогда не забываю.

Она относит три тарелки супа и возвращается за основным блюдом для столика на двоих. Фернандо снова тут, притаился возле столовых приборов. Натали тоже ждет заказа.

– Ты никогда не остаешься на стаканчик после смены, – говорит Фернандо. – Что такое? Мы тебе не нравимся?

– У меня есть другие дела, – отвечает Кристи.

Локтем она задевает поднос с приборами.

– Ты тут поосторожней, Новенькая, – замечает Фернандо.

Натали закатывает глаза вместо Кристи.

9. Дети

В день летнего солнцестояния бабушка объявляет, что хочет угостить всех в своем любимом городском ресторанчике, «Арчерс на пирсе».

– Прям всех? – спрашивает Мэтти. Он боится, что и дедушку возьмут с собой. А что, если дедушка при всем народе скинет одежду и пойдет прогуляться по пирсу нагишом? Если начнет болтать о чем-нибудь, что случилось, ну, не знаю, в тысяча девятьсот третьем, и всем придется делать вид, что им страшно интересно?

– Большинство, – отвечает бабушка. – Дедушка останется дома с Барбарой.

Клэр еще в ночной рубашке и не хочет надевать шорты. Эбигейл читает на веранде и не хочет откладывать книгу. Мэтти предпочел бы поесть дома – он надеялся утащить сэндвич с арахисовым маслом и джемом с собой на валуны и посидеть в одиночестве. Но – взгляд матери, и все как один решили не высказывать своих предпочтений вслух. Этот мамин взгляд называется «только попробуй».

– Звучит потрясающе, мама, – говорит Луиза искусственно бодрым голосом.

Энни садится на пассажирское место рядом с Луизой. Дети набиваются на второй ряд, несмотря на то что у минивэна есть и третий, вполне приличный, не заваленный теперь багажом, и начинается склока. Клэр воет: Эбигейл заявила, что раз Клэр самая младшая, то должна всегда сидеть посередине.

– Тогда садись на третий ряд, – ворчит Эбигейл.

Клэр причитает, что на третьем ряду ее укачивает. Это несправедливо – и так всегда. Вечно младший вынужден подстраиваться под всех. И никто не понимает – вот что думает Клэр. Никто, никогда не понимает.

В целом в Совьем Клюве они ладят лучше, чем в Бруклине, – в отсутствие школы и друзей различия в возрасте, поле и темпераменте как-то стираются. Они дуются в карты; играют на свежем воздухе, в дождливые дни строят в гостиной замысловатые крепости, накрывая одеялами мебель. Когда они садятся перед телевизором в игровой, то почти не спорят, что смотреть. Однако в машине тут же начинаются разногласия. Мама бросает им предостерегающий взгляд в зеркальце заднего вида.

В «Арчерс» хостес усаживает их за столик на террасе, откуда открывается живописный вид на пришвартованные прогулочные катера. День как на картинке, о таких днях обычно мечтают среди долгой зимы. Все понемногу оттаивают. В конце концов, сидеть здесь – уже удовольствие. Терраса укрыта навесом. С океана доносится легкий бриз. Ресторанчик полон. Хостес наливает им воды и говорит бабушке с Луизой, что их официантка, Кристи, будет у них через минуту. Но проходит несколько минут, и девушка снова у их столика.

– Прошу прощения, – говорит она. – У нас аншлаг. Какие принести напитки? Я приму заказ, и тогда к вам подойдет Кристи.

– Мне воды хватит, – говорит Мэтти.

Эбигейл и Клэр обе заказывают «Ширли Темпл», бросая осторожные взгляды на маму, не осадит ли она их. И мама уже открывает рот, вскидывая брови, но вмешивается бабушка:

– Пусть! Каникулы же.

Затем она заказывает два бокала вина, один для себя, другой для Луизы.

– Кристи скоро подойдет, – обещает хостес. – Ваш столик у нее следующий. – Она указывает на официантку в трех столиках от них, записывающую заказ в маленький белый блокнотик. – А пока что я принесу вам напитки.

– Знакомое лицо, – говорит Луиза. – У той официантки. Клянусь, я где-то ее видела.

Когда официантка подходит к их столику, Эбигейл и Клэр уже выдули по половине своих «Ширли Темпл».

– Давай ты, – командует бабушка.

Луиза заказывает рыбные тако. Бабушка – крабовые сэндвичи без майонеза. Мэтти – фермерский бургер. Эбигейл и Клэр обе заказывают жареный сыр из детского меню.

– Уверены, что не хотите чего-нибудь поинтересней? – спрашивает бабушка. – В этом ресторане отличные морепродукты, самые свежие.

– Нет, спасибо, – хором говорят девочки и возвращаются к своему занятию: тщательно раскрашивают детские меню.

– Принесу прямо сейчас, – говорит официантка.

Глаза ее бегают, она постукивает ручкой по блокноту, как будто здорово нервничает. Мэтти ее не винит. Бабушка кого угодно заставит понервничать.

– Простите, как, вы сказали, вас зовут? – спрашивает бабушка.

– Кристи. Зовите, если что-то понадобится.

Клэр поднимает взгляд от раскраски и говорит:

– А как вас звать, если ничего не понадобится?

Мэтти пихает ее под столом.

– Что? – удивляется Клэр.

– Вы здесь на лето, Кристи? – продолжает бабушка. – Или вы из этих мест? Кажется, я вас раньше не встречала.

Эбигейл закатывает глаза: бабушка, наверное, считает, что должна знать всех и каждого в городе и в любом ресторане.

– Я, а… Переехала сюда недавно.

– Вот как, интересно.

Судя по тому, как у бабушки поджаты губы, ей ни капельки не интересно, думает Клэр.

– Откуда же вы?

– Из Пенсильвании.

– Как мило. А из какого города?

Официантка закусывает губу.

– Мам, – одергивает ее Луиза, – думаю, у девушки есть столики, кроме нашего. Посмотри, сколько народу.

– Вряд ли название вам о чем-нибудь скажет, – говорит Кристи. – Это маленький городок.

– А может, и скажет.

– Из Альтуны.

– А! – Бабушка обводит взглядом мысленную карту. – Альтуна не такая уж и маленькая. Я знаю этот город. – Она осушает свой бокал. – Еще два бокала «Шепчущего ангела», Кристи. (Клэр замечает, что бабушка забыла сказать «пожалуйста», – непростительный проступок, когда его совершает Клэр, но бабушке никто не делает замечаний. Несправедливый мир! А «Шепчущий ангел» звучит здорово. Кто бы не хотел, чтобы ему в ухо нашептал ангел?)

– Я точно ее где-то видела, – говорит Луиза, когда официантка уходит.

К тому времени, как приносят еду, в животе у Мэтти уже урчит. Фермерский бургер восхитителен – в нем поджаренная с обеих сторон яичница, бекон и швейцарский сыр. Рыбные тако Луизы тоже хороши. Эбигейл и Клэр в восторге от жареного сыра. И только Энни хмурится, глядя на свою тарелку.

– Я заказывала без майонеза, – говорит она.

– Ох, прошу прощения! Я, наверное, ошиблась. Я здесь новенькая. Еще учусь компьютерной системе. Давайте заберу на кухню?

– Да, будьте добры, – отвечает Энни. Губы поджаты так, что почти исчезли с лица, говорит она отрывисто.

Эбигейл в изумлении вздергивает брови и бросает взгляд на Мэтти. Бабушка никогда не говорит так с официантами, думает она. Правда ведь? Мэтти, прочитав это в ее глазах, молча соглашается. Во всяком случае, с ворчливой Полин бабушка сама доброта. Очень вежлива с Барбарой, с Дэнни, который работает в саду. Она вежлива с кем угодно!

– Извините, – говорит официантка, в смятении подхватывая со стола тарелку. – Я их потороплю. Подождите буквально пару минут.

Ужин окончен, Кристи приносит счет и говорит, что менеджер не стал учитывать сэндвичи Энни из-за ошибки с майонезом.

– Это было необязательно, – говорит Луиза в одно время с бабушкой, которая роняет: «Спасибо» – и протягивает кредитку. Кристи возвращается с квитанцией, чтобы бабушка подписала, и благодарит:

– Спасибо, миссис Фицджеральд.

– Не люблю, когда они так делают, – говорит бабушка, подписав квитанцию.

– Делают что? – спрашивает Луиза.

– Вернувшись с твоей кредиткой, называют тебя по имени. Будто тебя знают!

– Ох, мам, – отмахивается Луиза, – с конфиденциальностью в современном мире покончено.

Перед дорогой обратно ей нужно в уборную, и только дети слышат тихий ответ Энни:

– Будем надеяться, что нет.

10. Кристи

У Кристи одновременно появляются два столика на двоих. Кристи втягивает воздух: ее до сих пор потряхивает, она выбита из колеи. Она путает закуски с первым столом и возвращается сказать, что нужен палтус, а не рыба-меч. Приносит напитки на оба столика, блюда на столик для четверых и сообщает Натали, которая работает с другой половиной террасы, что сбегает в туалет.

Она брызгает в лицо холодной водой, вытирается шершавым бумажным полотенцем. Руки трясутся, она прижимает их к лицу, чтобы унять дрожь. Рассматривает себя в зеркале.

Не такое уж это невероятное совпадение, что клан Маклин-Фицджеральд заглянул в «Арчерс», пока там работает Кристи. В Рокленде сколько угодно ресторанов, но «Арчерс» – одно из лучших мест, чтобы посидеть на открытом воздухе с красивым видом на гавань, на пришвартованные парусники, а порой и на яхты длиной в сотню футов.

Луизу она, разумеется, узнала по «Ханнафорду», по дому и по всем изученным заранее источникам; Мэтти – по фото с забега. Двух младших она еще не видела – в Инстаграме у Луизы закрытый профиль, а оставить запрос на подписку у Кристи не хватило смелости. Но того, кого ей нужно было увидеть, – больше всего нужно – с ними не было. Мартин Фицджеральд. Почему он не пошел с семьей в ресторан? Дэнни говорил, что он болен, но не говорил, чем и как сильно.

Знает ли Энни Фицджеральд о Кристи? Она выжала из Кристи ответ – Альтуна, – но, может, она из тех, кто всегда интересуется у официантов подробностями биографии. Но если она знает, то вряд ли обрадовалась, увидев Кристи здесь.

С другой стороны, а чего ты ожидала? Красную ковровую дорожку, поцелуй в лоб, приглашение на ужин?

Внезапно волной накатывает скорбь по матери, и Кристи боится, что снова заплачет. Ей нужно вернуться в зал и подать палтуса. Но при мысли о палтусе горе затмевает подступившая к горлу тошнота. Кристи бросается в одну из кабинок, и ее рвет в унитаз. Тут дверь в уборную открывается и скрипит дверца соседней кабинки. Потом доносится шум воды в сливном бачке. Кристи собирает волю в кулак и выходит из кабинки в тот же самый момент, что и… Луиза. Конечно. Они шагают к раковине одновременно, словно танцоры в поставленном номере. Кристи снова брызгает в лицо холодной водой и тянется за бумажным полотенцем.

– Эй, вы в порядке? – спрашивает Луиза.

– Да, просто я… Да. Да, все хорошо, спасибо.

Они смотрят друг на друга через зеркало. Голубые глаза Луизы мягче и добрее, чем тогда в продуктовом. Может, после вина, выпитого за ужином, а может, она в более благосклонном настроении.

– Поняла! – Луиза щелкает пальцами. – Мне казалось, я узнаю́ ваше лицо, а сейчас вспомнила… Я видела вас в «Ханнафорде», да? На прошлой неделе?

– Может быть, – отвечает Кристи. – Не могу сказать.

– Да, и… Извините за маму, она была с вами резка. Обычно она не такая. – Луиза опускает глаза и говорит раковине: – На нее в последнее время много свалилось. Мой отец болеет… Не буду утомлять вас подробностями. Я к тому, что она сама не своя.

– Не беспокойтесь, – отвечает Кристи. – Издержки профессии. Я привыкла.

– Вы уверены, что в порядке?

Кристи кивает.

– Просто почему-то устала. Спасибо. Много работы. Я не больна! То есть не думайте, пожалуйста, что вас обслуживал официант с кишечным гриппом или чем-нибудь еще.

– Может, вы беременны.

– Нет! – выдыхает Кристи в ужасе.

Луиза пожимает плечами.

– Послушайте, я вам, конечно, посторонний человек, но если вы устали и плохо себя чувствуете без видимой причины, то на вашем месте я бы сделала тест. Хотя бы затем, чтобы исключить вероятность. Поверьте мне. Я через это проходила трижды. – Она толкает дверь и исчезает в зале.

Кристи пережидает пару секунд и выходит следом. Ее уже караулит Фернандо.

– Тебе нельзя брать перерыв, когда на тебе столы, – заявляет он.

– Экстренная ситуация, – отвечает Кристи. – Женские дела. (Обычно такое объяснение затыкает мужчин.)

Он не сводит с нее взгляда.

– Красивые глазки, только все красные. Ты либо ревела, либо кайф ловила.

– Я не под кайфом. – Она пытается обойти его.

– Приятно пахнешь, – говорит он. – Что за парфюм? – Он нюхает ее шею. Он так близко, что на коже можно рассмотреть черные волоски, пропущенные во время бритья.

– Кухонная вода, – бросает Кристи. Шутка, конечно, но она не улыбается, и Фернандо тоже.

– Доиграешься, Новенькая, – говорит он.

– У меня имя есть.

– Не знаю, не знаю. – Он кладет руку ей на плечо.

Кристи закусывает щеку, чтобы не врезать ему, закусывает сильно – наверное, до крови. Ресторанный бизнес полон таких Фернандо. Она справится еще с одним. Она сбрасывает его руку с плеча, но сдерживается и не посылает его куда подальше. Ей нужна эта работа.

11. Луиза

По дороге домой Луиза поглядывает на детей в зеркальце заднего вида. Мэтти и Эбигейл смотрят каждый в свое окно, а Клэр на среднем сиденье – всегда на среднем сиденье – смотрит прямо вперед, поджав губы и сощурив глаза, будто сосредоточенно запоминает уравнение по физике. От вина Луизу клонит в сон, и в ней закипает раздражение: она уже здорово отстала от графика, согласно которому должна писать три страницы в день, но сейчас не сядет за работу, пока не вздремнет. Надо было, наверное, остаться дома, выдать детям по сэндвичу с арахисовым маслом и джемом и отправить к воде. Небо потемнело, впереди собираются тучи, сквозь трещину в стекле пробирается нечаянный холодок. Может, так неуютно стало из-за перемены в погоде и настроении, а может, это нечто более глубинное и неясное, но когда они сворачивают на подъездную дорожку, а из дома, распахнув дверь, выходит Барбара – не выбегает, она вообще, кажется, не умеет бегать, но стремительно выходит, – держа в руке трубку беспроводного домашнего телефона, тогда кажется, что дальнейших событий было не избежать с самого начала.

– О нет, – говорит Энни. – Нет.

– Что? – подает голосок Клэр.

Энни качает головой, открывает дверь и мигом выбирается из машины. Глаза Эбигейл становятся размером с плошки, когда она видит, что Барбара вся в слезах. Один за другим они вылезают наружу.

– Я только в дамскую комнату отлучилась! – причитает Барбара. Лицо у нее покраснело, голос дрожит. – И полминуты не прошло, а его и след простыл. Я везде искала. Везде!

– В полицию звонила? – спрашивает Энни.

– Я думала, звонить или нет. Решила, что наверняка он где-то в доме. Он не мог далеко уйти! Я начала с нижнего этажа, но…

– Ну конечно, надо было звонить! – рявкает Энни. – Дай сюда. Я позвоню.

Первым в доме появляется помощник шерифа – молоденький, только из школы, на щеках пушок, в голубых глазах невинность, над правым карманом формы с коротким рукавом нашивка с фамилией «Тремблей».

Когда в дверь звонят снова и Луиза открывает, сердце ее подскакивает, сначала дважды, а затем еще раз, потому что, хоть и прошло больше двадцати лет, она помнит эту ямочку на подбородке и карие глаза, и на мгновение ей снова шестнадцать, она на скамье бостонского вельбота, и ветер развевает ей волосы, а лицо осыпают океанские соленые брызги.

– Детектив Марк Хардинг, – говорит обладатель ямочки на подбородке и карих глаз, протягивая ей руку. – На звонок о пропавшем человеке должен был приехать помощник шерифа. Я здесь, чтобы координировать более тщательное расследование, если понадобится.

– Я знаю, кто ты, – говорит она, отвечая на рукопожатие. – Марк, это же я, Луиза.

Он щурится. Отступает назад, осматривается, потом снова окидывает ее взглядом и – как это банально и избито! – расплывается в улыбке. Именно так: можно видеть, как по лицу пробегает радость от уха до уха.

– Луиза Фицджеральд, – произносит он. – Надо же было два и два не сложить, когда я получил адрес. Луиза! Давно не виделись!

– Да уж, – говорит она. – Очень давно, прямо скажем. – Она почти смеется, несмотря на серьезность ситуации. – Ох, извини, что это со мной? Заходи скорей. Заходи, пожалуйста! Познакомься с детьми.

– Привет, дети, – говорит Марк Хардинг, кивая Мэтти и Клэр, стоящим у телефонного столика. (А где Эбигейл?)

– Мама снаружи с Барбарой, папиной сиделкой, и полицейским, – объясняет Луиза. – Они пошли проверить то место, где папу обнаружили в прошлый раз. Это Мэтти, а это Клэр. Еще Эбигейл, она… Эй, а где Эбигейл?

Клэр пожимает плечами; Мэтти пожимает плечами.

– Ну, где-то болтается еще одна, – продолжает Луиза, – средняя.

– Трое! – восклицает Марк, оборачиваясь на нее.

Лицо Луизы в этот момент говорит то ли: «Пустяки, в свободное время я еще забочусь о бездомных щенках и читаю вслух слепым», то ли: «Да знаю я! Сама от себя не ожидала».

– Здорово познакомиться со всеми вами, даже при таких обстоятельствах. Я уверен, мы скоро найдем вашего дедушку. Не волнуйтесь.

На невидимом столе между Луизой и Марком лежит прошлое, и оба ждут, кто схватится за него первым. Палуба; поцелуй; подростковый любовный треугольник.

– Мы с вашей мамой дружили, когда были подростками.

– Мама никогда не была подростком, – немедленно заявляет Клэр.

– Конечно, была, – заверяет ее Луиза.

– А почему вы не в форме? – спрашивает Мэтти, подозрительно оглядывая галстук Марка и брюки чинос.

– Я детектив, – объясняет тот. – Форму носят сержанты и помощники шерифа. Прости, что разочаровал. – Он улыбается. – Но у меня значок есть. Видишь?

– А пистолет?

– Мэтти! – одергивает его Луиза.

– Что? Просто интересно.

– Ничего страшного, – успокаивает Марк Луизу и говорит Мэтти, похлопывая себя по карману: – При мне, конечно. Это часть работы – скрытое ношение оружия.

– А было так, что вы в кого-то стреляли? – спрашивает Клэр, и Марк теряется.

– Нельзя такое спрашивать! – говорит Луиза.

– Пожалуй, я откажусь от свидетельств против себя, если можно.

– Ну, есть план, как искать дедушку? – Это одно из любимых выражений Клэр, которое она подцепила у взрослых и порой вворачивает самым неожиданным образом. Ну, есть план, как найти мою вторую кроссовку? Или: Ну, есть план, как наконец завести в этом доме щенка? Она смотрит на Марка Хардинга.

– Ну, – говорит он, – если его не найдут сразу – а человека находят в девяти случаях из десяти, – мы организуем поиск. Начать можем с того, что поручим ищейке взять след.

– Полицейская собака! – выдыхает Клэр. – Вот бы с ней познакомиться.

– А если собака не сработает? – спрашивает Мэтти.

Взгляд у него испуганный, как перед забегом.

– Если поиски затянутся, мы прибегнем к другим вариантам.

– Каким? – Луиза не может унять сердцебиение. Она представляет, как отец бродит где-то один в растерянности. Представляет кашу извилин у него в голове.

– Мы обратимся в Службу охраны штата Мэн, они устроят командный пункт. Будет несколько самолетов для наблюдений с воздуха, организованные поисковые отряды и волонтеры, которые будут прочесывать местность. Но, как я и сказал, не думаю, что до этого дойдет. – Он смотрит на Луизу: – Правда не думаю.

Луиза делает глубокий вдох, пытаясь остудить голову. Ей хочется верить Марку.

– Ну что ж. – Слышно, что голос ее дрожит. – Чего нам толпиться у телефонного столика? Пойдемте хотя бы в гостиную.

Марк присаживается на диван, а рядом с ним забирается Клэр. Она должна занять стратегически выгодное место на случай, если появится полицейская собака.

– Поверить не могу, что мы столько лет не пересекались, – замечает Марк.

– Да. Но обычно мы приезжаем на неделю, на две.

– А сейчас мы на все лето! – объясняет Клэр. – Папа остался дома работать. – Никто не стал интересоваться подробностями, но ее это не останавливает: – Он работает в стартапе. В Бруклине. Он работает все время. – Клэр переводит дыхание. – Все время.

– Ого, – говорит Марк. И улыбается. Когда он улыбается, в уголках его глаз разбегаются морщинки, что, увы, гораздо привлекательнее на мужском лице, чем на женском. – И что за стартап?

Мэтти и Клэр выжидающе смотрят на Луизу.

– Ох, так просто и не объяснишь. – Это неправда, поэтому она продолжает: – Хотя нет, я попробую. Это подкастинговая компания. Ну да, довольно просто. Они делают подкасты. Они хотят, чтобы компанию купили, а это занимает много времени… – Ее голос становится глуше. – Сейчас самый ответственный момент с финансированием и прочим. Тут еще все кому не лень бросились делать подкасты, так что на рынке постоянная конкуренция.

Клэр добавляет обреченно:

– А еще вы постоянно ссоритесь.

– Клэр! – одергивает Мэтти.

Луиза мгновенно заливается краской.

– Что? – Клэр невозмутима. – Это же правда.

– Не ссоримся, – поправляет Луиза. – Обсуждаем. – И остерегающе смотрит на Клэр.

Марк Хардинг, детектив округа Нокс, хохочет – этот гулкий, оглушающий смех жив в памяти Луизы, как и эти глаза, эта ямочка на подбородке. Они хохотали тогда все лето напролет, Луиза, Марк и Николь.

– Я дважды разведен, – говорит он. – Мне можете не рассказывать.

– Дважды! – Она не хотела морщиться, но не успела сдержаться.

– Ага, – отвечает он, качая головой. – Тут и одного раза много. Когда один развод, еще можно свалить все на другого, но когда два… Стоит, наверное, посмотреться в зеркало.

Хорошо, что можно сидеть и болтать, думает Луиза, это отвлекает от тревоги. И они продолжают сидеть и болтать.

– Ваша семья приезжала сюда только на лето, как и мы. Как ты остался тут насовсем?

– Жена номер один приучила меня к зимам.

– А жена номер два заставила сидеть здесь?

– Ну, вроде того. – Кривая улыбка.

– А я в творческом отпуске по работе, – говорит Луиза. Надо сделать так, чтобы Марк не подумал, что она из тех жен, кто сидит дома, пока муж вкалывает. – Я пишу книгу. Кучу всего надо переделать за лето. Во всяком случае, план таков, осталось добиться сотрудничества вот этих ангелов. – Луиза оглядывается. – Говоря об ангелах, где все-таки Эбигейл? Ребята, где ваша сестра?

Мэтти и Клэр пожимают плечами.

– А это не она? – спрашивает Марк, указывая на высокие прямоугольные окна гостиной, выходящие на веранду и лужайку за ней. – Вон там? Луиза, а это не твой отец с ней?

На следующее утро Луиза находит ожидающее отправки письмо:

Привет, папочка,

у нас такое случилось, когда мы вернулись с обеда в «Арчерс». Деда пропал!

Барбара, которая дедушкина сиделка, вся была в слезах. Она сказала, она только повернулась, чтобы сходить в туалет, а дедушка в это время дремал на веранде. Она была уверена, что успеет отойти в ДАМСКУЮ КОМНАТУ, как она сказала. Но когда она вернулась из туалета, его не было!

Бац! И нету.

Все понятно с ума посходили. Бабуля полицию вызвала. Ты помнишь, какой лес у нас тут прямо через дорогу? Где старые лесовозные дороги? Один полицейский пошел искать там. Барбара поехала на машине к почте.

Но знаешь что? Это Я его в итоге нашла!

У меня, как ты бы сказал, СРАБОТАЛА ИНТУИЦИЯ, и я пошла по траве через калитку и вниз по ступенькам, и там был деда, он сидел на плоском камне. Этот камень из окна не увидеть, так что деду никто не заметил.

Он ничегошеньки не делал. Он просто смотрел на океан, взявшись руками за коленки. Ты видел дедины руки вблизи, пап? Они ВСЕ в СТАРЧЕСКИХ ПЯТНАХ. Надеюсь, у тебя так не будет, когда ты станешь старенький.

Я подошла С ОСТОРОЖНОСТЬЮ. Я вспомнила картинку с больным мозгом, которую нам мамочка как-то показала, со всеми этими извилинами.

Я позвала: «Деда?»

Он повернулся. Я не знала, растеряется он или нет при виде меня, но он улыбнулся мне и сказал: «Вот ты где!»

И потом сказал что-то вообще удивительное. Он сказал: «Это тебя я так долго искал».

Ну я понятно была очень ПОЛЬЩЕНА.

Я сказала: «Вот я здесь».

Он сказал: «Присядь со мной, юная леди».

Я присела.

Тогда деда сказал: «Ты ведь знаешь, я никогда не хотел ничем тебя обидеть».

Я такая просто «Чегооооо?» но про себя. Вслух сказала: «Ты меня не обижал. Никогда и ничем». Я старалась говорить успокаивающим голосом, который делают мама и бабуля, когда говорят с дедой. Мне показалось, что деда меня с кем-то путает. Так что мне перестало быть польщенно.

И тогда знаешь, что деда сказал? Он сказал: «Понимаешь, на карту было поставлено слишком много. У меня не было выбора».

Очень важно было правильно ответить. Мамочка говорила, что если дедушка что-то путает, надо просто ПРОДОЛЖАТЬ РАЗГОВОР и не поправлять его.

Деда посмотрел на меня так грустно, что я сказала: «Я понимаю. Все хорошо».

А он сказал: «Как тебя зовут?» Я думала сказать, что меня зовут таким именем, которым мне бы хотелось. Таллула. Бриттани. Кларисса. Но решила все-таки сказать правду.

И тогда знаешь, что деда сказал? Он сказал: «Красивое имя, Эбигейл. Кажется, я знал кого-то, кого так звали…»

И я такая: «Ну блин. Ну как бы да. Меня, твою старшую внучку».

Но я это не сказала вслух, потому что надо было ПРОДОЛЖАТЬ РАЗГОВОР.

Потом я вспомнила, что все будут искать дедушку, и сказала: «Надо идти, деда». Я встала и протянула ему руку, и он дал мне свою старую пятнистую, и я старалась терпеть и не смотреть на кожу.

Я сказала ему быть осторожным на камнях. Ты же знаешь, как там бывает скользко, когда водоросли.

Затем мы за руку поднялись по ступенькам, прошли лужайку и дошли до веранды.

Ой! Извини, такое длинное письмо получилось! Бабуля сказала бы, ну и денек выдался.

Когда ты приедешь? Пожалуйста, ПРОЛЕЙ СВЕТ.

ПРОЛИТЬ СВЕТ означает ОБЪЯСНИТЬ ИЛИ ДАТЬ ЯСНО ПОНЯТЬ. Я прочитала это у бабушки в толковом словаре.

С любовью,

Эбигейл

Так начинается эта история. В 2006 году Стивен Маклин навещал свою девушку, с которой они встречались еще с колледжа, Эгги Баумфельд (Бостонский колледж; вперед, «Иглз»!), у нее в бостонском Бэк-Бей, где она жила, пока получала степень в Школе менеджмента Слоуна при Массачусетском технологическом. Эгги жила на углу Ньюбери-стрит и Кларедона, в милой двухкомнатной квартирке с кухней-столовой. Ни у кого в магистратуре не было второй комнаты и кухни-столовой, но для Эгги жилье снимал ее дедушка из Миннесоты, самый настоящий магнат в сфере недвижимости.

В тот памятный пятничный вечер Стивен Маклин, редактор «Виллидж Войс», выехал из Нью-Йорка на скоростном поезде «Амтрак Асела» в 16:05 – транжирство, обычно он садился на автобус, а если и ехал поездом, то не «Аселой», – который высадил его на станции в Бэк-Бей в 19:16. Примерно семнадцать минут спустя он открывал дверь в квартиру Эгги запасным ключом, который она ему дала; еще тридцать секунд спустя он, в шоке, негодовании и, возможно (это он осознал сильно позже), с некоторым облегчением, услышал сладостные стоны, доносившиеся из большой комнаты, где Эгги и ее сокурсник по корпоративным финансам, Майкл, выпускали пар после успешной презентации.

Куда пойти, сделав такое открытие? Билет на «Аселу» «туда-обратно» обмену и возврату не подлежал.

К счастью, трое приятелей Стивена по Бостонскому колледжу – Мерф, Финн и Скутер – жили в какой-то дыре в Брайтоне неподалеку. Стивен ушел как раз вовремя – он хорошо знал Эгги, чтобы определить по голосу, что она приближается к оргазму. Он подал сигнал бедствия. Конечно, брайтонская компашка не против, если Стивен переночует у них. Мерф, Финн и Скутер – ага, с такими именами они будто трио из ситкома – приняли Стивена как родного, поддержали его тремя рюмками «Егермейстера» и потащили в «Вену», где полным ходом шел девичник: пять девушек из Фордхэма поздравляли шестую, которая первая из них выходила замуж (звали ее Марисса, из Кембриджа). Начали они, понятно, с ужина в «Последнем пристанище Дика», куда в Бостоне шли все, кто вступал в брак до двадцати семи.

Подружкой невесты был не кто иной, как Луиза Фицджеральд, одна из самых многообещающих студенток на исторической программе Колумбийского университета. На будущей невесте – что бы вы думали? – был белый козырек с фатой до плеч. Луиза же надела любимые джинсы клеш и блузу эпохи 1930-х, купленную в винтажном магазинчике на Брум-стрит. Ну да, она не прочь потанцевать под Hips Don’t Lie Шакиры и Вайклефа Жана и совсем не прочь, чтобы красавчик-редактор «Виллидж Войс» с разбитым сердцем, с которым они встретились в очереди в туалет, потанцевал с ней.

Под конец вечеринки они обменялись телефонами.

Пропустим слезливые, непринятые извинения Эгги, телефонные разговоры Луизы и Стивена, ухаживания, свидания с первого по пятнадцатое, знакомство с семьями. Отец Луизы, судья Федерального окружного суда штата Мэн, вселял трепет; мать, Энни, выглядела элегантно и улыбалась приветливо. У Стивена в Филадельфии была большая дружная семья: три брата, которые работали с отцом в сантехнической компании «Маклин и сыновья». (Старший, Робби, когда Стивен решил податься в белые воротнички, сказал, что отец подумывает переименовать компанию в «Маклин и сыновья минус один».) Второй по старшинству, Джо, женился на своей школьной возлюбленной и обзавелся тремя сыновьями. Ник, на год младше Стивена, не говорил ему, что, когда Эгги была у них на День благодарения, во время десерта она положила свою руку под столом ему, Нику, на бедро (это – до ежегодной семейной игры в футбол с участием братьев, отца и целой ватаги кузенов, как завещал Кеннеди).

Нью-Йорк, 2007 год. Стивен и Луиза сняли жилье в послевоенном доме на Западной 111-й улице. У Луизы закончились занятия в Колумбийском, она работала над диссертацией и преподавала у студентов. Это были насыщенные, счастливые дни. Луиза двигалась семимильными шагами – она собиралась показать, что принадлежит к той породе студентов, столь же редкой, что и борнейский орангутанг, которые вовремя сдают курсовые и диссертацию и счастливо выходят на рынок труда.

Каждое утро Стивен садился на поезд номер один до центра, ехал до Кристофер-стрит и пешком шел до офиса «Войс» на Купер-сквер. Когда он уходил, Луиза заваривала вторую чашку кофе и садилась на крошечной, как почтовая марка, кухне работать. Дважды в неделю она меняла тапочки на уличную обувь и читала вводный курс студентам в Колумбийском.

В сентябре на свадьбе одного из приятелей Стивена по Бостонскому колледжу Луиза наконец встретилась с печально известной Эгги Баумфельд. Та одарила Луизу ледяным, оценивающим взглядом и протянула ей длинные, унизанные камнями пальцы; на краткий, но жуткий миг Луиза решила, что должна поцеловать их.

В конце 2008 года, в канун Рождества, – предложение. Радостное «да». Шампанское, звонки домой. Снова шампанское. Конечно, свадьба будет в Смотровой башне! Для Луизы по-другому и быть не может. Стивен был в Совьем Клюве с Луизой прошлым летом, он жил в Каюте, а Луиза – в Розовой комнате, для приличия. И даже если его посещали мысли о том, не будут ли все их отпуска проходить в этом доме, с родителями Луизы, вслух он не высказывал никаких сомнений. В конце концов, он был влюблен! А вид на океан из панорамного окна столовой был великолепен, как и следовало ожидать.

Дату назначили на май.

2009 год. За день до того, как Луиза Фицджеральд предстала перед комиссией по защите диссертаций, ее вырвало в туалете Файервизер-холла. Нервы. Объяснимо, кто бы не нервничал? Столько работы, столько часов, и все решится в один день.

Три дня спустя они отправились в ресторан «Пистиччи», который так любила Луиза. Когда официант поставил перед ней ее любимое блюдо, «пенне пистиччи», ее снова замутило. Кусочки домашней моцареллы в желто-красном томатном соусе заставили желудок сжаться. Снова в уборную. Аптека «Дуэйн Рид» на Бродвее открыта круглосуточно.

Только она и Стивен знали, зачем швея слегка отпустила лиф свадебного платья и почему Луиза прилегла на двадцать минут, прежде чем надеть свои белые туфли с трехдюймовым каблуком, открытым носком и брызгами стразов. Множество клеток в ее матке активно делились, чтобы в конце концов стать Мэтти Маклином.

2010 год, теплый зимний день, Мэтти в сумке-кенгуру, Луиза, как обычно, гуляет по Морнингсайд-парку, звонок от научного руководителя: Луизе предлагают работу в Рид-колледже в Портленде, Орегон. Научник расхвалил ее перед коллегами; ей следует податься. (Я ведь не могу летать через всю страну туда-сюда? – думала Луиза. У меня же малыш!)

Да. Но таково научное сообщество. Ты должен быть готов отправиться туда, где есть работа. Ты летишь туда, куда надо слетать.

Перелет; молокоотсос упакован в гладкую черную сумку. Луиза в восторге от Рида. От Портленда. От удивительной возможности пожить на другом конце страны, где перед Мэтти откроются просторы, которых он ни за что бы не увидел в Нью-Йорке. Несколько собеседований, предложение о работе по телефону, Стивен открывает дверь, сам едва договорив по мобильному.

– Есть новости, – выпалила Луиза, светясь от гордости и ликования.

– И у меня. – В глазах Стивена мелькнула паника.

Она сглотнула и произнесла:

– Ты первый.

– Джо звонил, – сказал он. – Он у родителей. Мама больна. – Он моргнул и вдруг показался ей моложе и одновременно старше, чем был. – Очень больна. Обширный инсульт.

Луиза отказала Риду; Нэнси Маклин умерла полгода спустя. Луиза была подавлена – должности штатного преподавателя истории не сыплются с неба, они вообще ниоткуда не сыплются, – но старалась скрывать собственные огорчения, потому что Стивена смерть матери подкосила еще больше. Мэтти пошел в детский сад; ни одна из тамошних мамочек, кажется, за всю жизнь не взяла в руки ни одной книги, все, о чем они могли говорить, это первые зубки и мастит. Луиза приходила в Колумбийский, но вела только одну пару. Ее друг Франклин, с которым они когда-то вместе учились, гей-одиночка, получил работу в Чарльстонском колледже. Его ничто не связывало. Луиза старалась не завидовать – и завидовала. Она выступила на конференции, опубликовала статью. Но на пятки наступали новые выпускники.

Дела в «Войс» пошли неважно. Везде была политика, трудно было подняться. Стивен хотел попасть на радио. Была возможность – в «Нэшнл Паблик Радио».

Дни тянутся медленно – такое Луиза слышала о материнстве. Но годы летят.

2011 год, звонок от научного руководителя, с которым они поддерживали связь.

– Отличные новости, – сказал он. – Нет, погоди. Не стоит так говорить. Печальные новости. У исторического факультета в Нью-Йоркском университете потеря. Умер Гэри Розенталь.

– Какой ужас. – Сердце сжалось. Гэри Розенталь входил в ее диссертационную комиссию, ее работа считалась продолжением его трудов. – Грустно слышать, очень. – Она помолчала. Долго помолчала.

У Гэри Розенталя случился сердечный приступ прямо в кабинете. Когда его нашел аспирант, он лежал, уронив голову на книгу «Команда соперников» Дорис Кернс Гудвин, которую перечитывал в шестой раз. Наверное, думала Луиза, это самый подходящий конец для такой легенды, как Гэри.

Будучи единственным ребенком в семье, Луиза сразу сказала Стивену, что не хочет одного ребенка. Так слишком одиноко! Стивен не боялся посмотреть в глаза хаосу – он в нем вырос. Один семестр работы в Нью-Йоркском университете – и к Луизе вернулась знакомая тошнота, предвещавшая Эбигейл. Поиски жилья; трехкомнатная квартира на Проспект-Парк-Уэст; про ценник лучше не думать; переезд.

Двое детей у женщины-профессора уже редкость, трое – это неслыханно. И тем не менее! В ноябре 2014 года появилась Клэр.

Услуги няни стоят каких-то астрономических денег; когда Энни и Мартин Фицджеральд предложили финансовую помощь, Луиза и Стивен долго не ломались. Дни тянутся медленно, но годы летят? Куда там. Летят и дни, и годы.

Приятель по колледжу развелся и снова женился в отеле «Чатем-Барс» на Кейп-Коде. И снова на свадьбу является Эгги. Она что, ходит на свадьбы всех, кто был в университетской команде? Похоже на то. Пока Луиза сражалась с материнством – и, кажется, проигрывала и битву, и войну, – бездетная Эгги совсем не постарела. Бенджамин Баттон среди выпускников Бостонского колледжа. Она будто помолодела!

– Позвоню, все обсудим, – сказала Эгги Стивену.

– Что обсудите? – спросила Луиза, которая нечаянно услышала этот разговор.

– Бизнес, – ответил Стивен. – У меня был вопрос к Эгги.

2015 год.

– Послушай. – Он надел на Луизу наушники и усадил за кухонный стол. – Марк Мэрон взял интервью у Барака Обамы! В своем гараже. Для этого подкаста.

Луиза не видела его таким очарованным с тех пор, как в больнице он отворачивал полосатое одеяльце новорожденного и пересчитывал пальчики рук и ног каждого из своих детей.

– А погляди, что они сделали с «Сириал»! На свете столько историй, которые только и ждут, чтобы о них поведали. Вот чем я хочу заняться. Я хочу подкастинговую компанию.

Клэр на четвереньках совершала круизы по всей квартире, нельзя было сводить с нее глаз. Эбигейл снились кошмары, Мэтти требовались очки. Луиза работала на полную ставку и писала первую книгу. Если не получить должность, вылетишь из гонки. Если не публиковаться – не получишь должность. Академический мир жесток. Их няня решила пойти учиться на физиотерапевта, нужна новая няня.

У Стивена встречи с инвесторами. Долгие часы, небольшая команда, студия в Бруклине. Контент, контент, контент.

У Луизы постоянная должность в штате, наконец-то, в 2017 году. Она думала, что давление поослабнет, но оно только усилилось. Нужно писать новую книгу. То и дело, садясь на поезд «F» от Проспект-Парка, проходя мимо пропитанного мочой бездомного, дрыхнущего возле остановки Бродвей-Лафайет, просматривая сайт частной школы, куда они хотели отправить Мэтти, и ахая от цены, Луиза не могла не думать о кампусе Рида с открытыми, ясными просторами Орегона, о том, что такая возможность в ее жизни была.

2019 год. Ежегодный визит Мартина и Энни в Бруклин – они приехали на долгие октябрьские выходные, когда лето в Совьем Клюве подошло к концу, и остались на три ночи. В последний вечер Мартин и Энни всегда приглашали Маклинов в местный семейный ресторанчик или, если могла няня, на изысканный ужин только для взрослых. В тот год старшеклассница, которую нанимали посидеть с детьми, была свободна, так что Луиза забронировала столик на четверых в «Фаусто». Ужин был отменный, даже неприлично роскошный. Говорил Стивен, и Луиза заметила, что отец смотрит куда-то в пространство. Это было не похоже на него – Мартин умел и любил принять участие в беседе.

Они допили эспрессо, Энни отошла в дамскую комнату. Мартин хмурился, глядя на счет.

– Пап? – позвала Луиза. – Все в порядке?

Его лоб был напряжен. Он снял очки для чтения, снова нахмурился, потер глаза и водрузил очки на место.

– Налог… – Голос Мартина стал слабым. – Что-то не могу подсчитать чаевые. Налог неправильный… Что-то я запутался. Можешь посмотреть?

Стивен и Луиза переглянулись. Мартин щелкал математические задачки как орешки. Он сам считал налоги; в колледже, как он говорил, задачки по физике его расслабляли. Луиза изучила счет. Ужин обошелся в круглую сумму – неудивительно, что они со Стивеном никогда не ходили в «Фаусто» сами! – но налог был вычислен верно, а посчитать чаевые было легко даже профессору истории, не дружившему с математикой.

– Пятьдесят два, – сказала Луиза. – Пятьдесят два доллара чаевых, папа.

– Точно, – улыбнулся он. – Ну конечно же. Пятьдесят два.

Появилась Энни со свежей помадой на губах.

– Вот она! – сказал Мартин, лоб разгладился, глаза засияли. – Моя возлюбленная невеста. Все в порядке.

Он протянул руку Энни, когда она вернулась на свое место.

– Все в порядке, – повторила Энни.

В ее взгляде читалось нечто такое, что заставило Луизу насторожиться. Беспокойство тяжестью налилось под ребрами.

Тянущиеся дни, летящие годы? Нет. Семь месяцев спустя Энни звонит Луизе, чтобы сказать, что везет Мартина на обследование к неврологу в медицинский центр штата, и перезванивает, когда они получают диагноз. Нет, неверно, что дни тянутся медленно. Они проносятся мимо.

12. Полин

Когда до июля остается одна неделя, Полин берет два контейнера – в одном ее знаменитая куриная лапша, в другом рыбный суп по новому рецепту из интернета – и идет к двоюродной сестре Мэрилин, которая живет рядом с Саут-Шор-драйв на забавной улочке с названием Крипл-Крик-лейн.

Полин впускает муж Мэрилин, Эдди. Он всегда был тихоней, но теперь, судя по тому, как он отводит взгляд, едва поздоровавшись, Полин сказала бы, что он совсем замкнулся. Он, как и Билли, занимался ловлей омаров, но в апреле этого года даже не спустил свою лодку на воду, потому что заботится о Мэрилин – рак, зародившийся в почке, захватил печень и теперь распространяется по всему телу.

Что значит для их кошелька не вышедшая на воду лодка, Полин и думать боится. Она знает, как играют желваки на лице Билли после одной неудачной недели, – чего уж говорить о целом загубленном сезоне.

Мэрилин лежит на медицинской кровати в гостиной. Такую кровать пациент может поднимать и опускать когда вздумается, и Мэрилин приводит ее в полусидячее положение. Полин сидит на стуле с прямой спинкой, поставленном возле кровати так, чтобы Мэрилин не приходилось поворачивать голову.

– Я принесла суп, – говорит Полин. – Два разных, я подписала. Поставлю в холодильник. Но могу сейчас разогреть. Хочешь попробовать, Линни?

– Ох, Полин, – отвечает Мэрилин. – Спасибо тебе. Спасибо тебе большое. – Ее маленькие серые глаза на мокром месте. – Я почти ничего не ем. Но для Эдди это будет спасение. Я знаю, он скучает по моей стряпне.

– Хотя бы одну ложечку? – предлагает Полин, поднимаясь со стула.

Мэрилин старше Полин на три года, но теперь их будто разделяет десяток лет, если не больше. Лицо Мэрилин, всегда маленькое, гладкое, загорелое, как желудь, сморщилось и состарилось и теперь, в новых складках и трещинках, больше похоже на грецкий орех.

– Не сейчас, – говорит Мэрилин. – Сиди-сиди. Я сейчас ни глотка сделать не смогу. А тебя я сто лет не видела.

– Да ну брось, – одергивает ее Полин, – я неделю назад приходила. Когда у меня выходной был.

Эта резкость – от страха. Страшно приходить и видеть, что Мэрилин хуже, чем было.

Мэрилин улыбается – неуловимой, почти скрытной улыбкой, только такой она теперь и может улыбаться. Полин заметила еще в прошлый раз.

– А я думала, мне это приснилось, – говорит Мэрилин. – Теряюсь во времени.

– Наверное, так случается… – говорит Полин. Не сказав «в конце». Едва удержавшись. – В смысле, со всяким, – говорит она вместо этого. – Вот, я: никогда не знаю, какой сейчас день недели. – Это неправда. Полин всегда знает, какой сейчас день недели и сколько сейчас времени. Мартин недавно спрашивал, передан ли его иск в суд. Вот уж кто потерялся во времени.

– Думаю, уже недолго, – говорит Мэрилин в полусне.

Из ее руки выходит трубка и тянется ей за спину, но Полин не видит, куда именно. Другая трубка идет к маленькой черной кнопке на боковой панели кровати. Время от времени Мэрилин нажимает на кнопку и после вздыхает.

– От боли, – шепчет Мэрилин, когда понимает, что Полин наблюдает за ней.

Было время – ох, начало старшей школы или, может, класс седьмой-восьмой, – когда Полин смотрела на Мэрилин снизу вверх, и с таким пылом, что едва не обжигала. Мэрилин забирала Полин из школы на отцовском пикапе, и они ехали в Рокленд или Кэмден. Радио вопит, окна опущены, ветер обдувает их молодую кожу и треплет волосы. Лихачество, как это тогда называлось. Вояж.

– Очень больно? – спрашивает Полин Мэрилин.

– Иногда.

– Мне так жаль.

Взять Мэрилин за руку? Нет, это чужая рука, маленькая и сморщенная, Полин ее боится. Помолчав, Полин задает вопрос, который действительно хочет задать:

– Тебе страшно?

– Иногда, – отвечает Мэрилин. Это вырывается у нее как бы само собой. – Иногда, когда просыпаюсь по ночам, понимаешь? Иногда меня охватывает… ну, ужас. Я бы так сказала. Черный ужас, сжимающий сердце, будто в кулаке.

Она складывает маленькие, незнакомые ручки перед собой и выжидающе смотрит на Полин. На миг она становится прежней Мэрилин, в рубашке с коротким рукавом, заправленной в широченные джинсы, с ключами от пикапа в руке. Погнали, говорила она тогда. Погнали, Полли, посмотрим, что в мире творится.

– А как тебе у Фицджеральдов? – спрашивает она.

– Неплохо в целом, – говорит Полин, не в силах перестать думать об ужасе, сжимающем сердце сестры. – Очень неплохо, чего уж там. Платят хорошо, график удобный. Все так же обожают мою еду, сколько лет прошло! Правда, приехала Луиза с детьми, они на все лето, работы прибавилось – мама дорогая. Никогда не видела, чтобы люди так быстро умудрялись разводить бардак.

– Долго же ты у них работаешь.

– Да, долго. Готовлю еду. Храню секреты.

Полин ждет – может, Мэрилин попросить рассказать, и Полин расскажет.

Но Мэрилин спит. Полин сидит возле нее еще несколько минут – достаточно, чтобы увидеть, как в маленькой гостиной изменился свет: солнце почти подобралось к зениту. Время к полудню.

В конце концов Полин поднимается. Эдди попрощается с Мэрилин за нее. Но стоит только ей встать, как Мэрилин просыпается и глядит на Полин все теми же маленькими серыми глазами. Погнали, Полли, посмотрим, что в мире творится.

– Мне пора идти, милая, – говорит Полин. – Билли скоро придет. На мне еще ужин, и дома дел от пола до потолка.

– Ох, Полли, – вздыхает Мэрилин. – Я так рада, что ты здесь. Ты же придешь еще?

– Ну конечно. Каждую среду, в мой выходной. Эдди может позвонить мне, если надо, приду раньше. Фицджеральды и сами справятся, если я буду нужнее здесь. Договорились? Не стесняйся ему сказать. В любое время. Хотя не надо, я сама скажу, когда пойду.

– Тогда до встречи, – говорит Мэрилин. – Увидимся!

– Увидимся, – повторяет Полин.

Долгое мгновение она медлит, сама не понимая зачем, потом наклоняется и касается губами сухого, облезшего лба Мэрилин, обожаемой двоюродной сестры, родной незнакомки.

Как счастлива Полин выбраться на свежий воздух, к машине! Какой живой она себя чувствует по сравнению с Мэрилин, несмотря на ноющие к концу дня суставы и обвисшую на локтях кожу. Какой живой. Уже неподалеку от дома на пассажирском сиденье звонит телефон. Полин вздрагивает. Она почти никогда не пользуется мобильным телефоном. Ограниченный тариф, только Энни Фицджеральд и ее домочадцы знают номер.

– Алло? – Она всегда отвечает по мобильнику осторожно, словно он взорвется, если сказать что-то не то.

– Привет, мам.

– Николь?

– Единственная и неповторимая. – В голосе дочери слышен смех.

– Вот так так! – отвечает Полин.

– Как жизнь? Как там вы с папой? Как мальчики? – Это о братьях. Клифф старше Николь на два года, а Уилл младше на два, у обоих собственные лодки, у Клиффа в Совьем Клюве, у Уилла недалеко от Саут-Томастона.

– Ничего, – говорит Полин. – Потихоньку. Страшно заняты оба. А я тут заходила к Мэрилин.

– Мэрилин! Как она?

– Не очень. Не хочу об этом. Слишком тяжело вдаваться в подробности. – Полин вспоминает руки сестры.

– Ой, вот я дура, – говорит Николь. – Дура дурой. Прости, пожалуйста, мам.

– Ну, ты не знала.

– Не знала, но могла бы…

– Как там в Нэшвилле? – перебивает Полин, почувствовав, что на глазах вот-вот закипят слезы.

– Да нормально. Ну-ка… Да, а я увижу Криса Степлтона на следующей неделе в «Раймане»!

– М-м, здорово.

– Ты знаешь Криса Степлтона?

– Нет, – признается Полин.

– Ха! Вот бы не подумала. Тебе надо его послушать. Он шикарный. Просто шикарный. Я скину тебе пару клипов.

Полин не знает, что такое «скинуть пару клипов».

– Ты за этим звонила, Николь? Рассказать об этом человеке, Крисе Степлтоне?

– Нет! Нет, конечно. Я звонила… Ну, просто сказать «привет».

Ага, свежо предание. Полин ждет. Ждет еще.

– На самом деле… (Вот оно, думает Полин.) На самом деле у нас с Ричардом сейчас сложный период. Мне нужно время, чтобы разобраться. Мы… не живем вместе. Пока. – Остальное Николь договаривает торопливо, слова налетают друг на друга: – Я подумала, может, ты бы взяла Хейзел ненадолго? Я бы немного остудила голову. А она бы выбралась из этой… чего уж там, токсичной среды.

– Токсичной среды? – Что это, интересно, значит?

– Ты не против?

Что тут скажешь? «Ты не против? А солнце встанет завтра на востоке?» Полин знает ответы на оба эти вопроса, но почему-то ждет, чтобы Николь и сама пораскинула мозгами.

Ричард – третий муж Николь. Третий! Первый – отец Хейзел, Коул. Певец. «Певец и автор песен», – всегда поправляла Николь, если случайно скажешь просто «певец». Хотя какая уже разница; они разошлись, когда Хейзел было три года. Коул теперь пишет песни о ком-то другом.

– Возвращайся домой, – просила тогда Полин. – Будешь жить со мной и с отцом. И братья будут рядом.

Нет, говорила Николь, она не создана для тихого штата Мэн, она создана для чего-то большего и лучшего и для зим потеплее. После Коула был Гэри, концертный менеджер. Полин казалось, что в Нэшвилле, в кого ни плюнь, обязательно попадешь в концертного менеджера. Их брак продлился восемнадцать месяцев. Затем период одиночества в несколько лет и прямиком к Ричарду. Ричард продюсер, зарабатывает большие деньги. Они живут в особняке – Полин видела фото, а послушать Николь, так это, оказывается, обычный дом. «Такой уровень в Нэшвилле», – думает Полин. Она не понимает рвения Николь снова и снова выходить замуж, эту неспособность оставить все как есть. Полин бесконечно любит своего Билли, а менять мужей для нее так же глупо, как переодеваться в вечернее платье, чтобы сварить кукурузу. Один – и хватит. Одного вполне достаточно.

– Дай мне подумать маленько. Хорошо, Николь. На сколько она приедет?

– Не знаю… На пару недель? На месяц?

– Месяц! – сварливо говорит Полин, а у самой все сжимается от радости, как у девочки, которая идет на день рождения. Внучка! Приедет внучка! На целый месяц!

– В смысле, не целый месяц, конечно. Например, три недели, три с половиной?

– Она сможет одна долететь в Портленд, как думаешь?

– Ей тринадцать. Конечно, сможет. А папа подберет ее там, да? Ему не сложно будет съездить за ней в Портленд? Если она, скажем, прилетит вечером, и он не пропустит выборку сетей. А обратно я за ней прилечу.

– А сюда-то когда?

– Я думала… Если послезавтра?

– Послезавтра?

Так скоро!

– На самом деле я уже купила билет. Конечно, следовало сначала спросить тебя. Извини. Я просто… просто не знала, что делать. Мне нужно время подумать, мама, вот и все. Немного воздуха.

– Наверное, дорого? – спрашивает Полин. – Бронировать вот так, в последнюю минуту?

– Ой, да какая разница. – Смех Николь – звон, китайские колокольчики, верхняя нота ксилофона. – Поверь, сколько стоит билет, оплаченный с кредитки Ричарда, волнует меня меньше всего. Вот вообще всего. Ха! После того, что он… а, неважно.

– Дай мне время, хорошо? Надо все обдумать.

– Конечно. Я на связи.

– Ну все, вешаю трубку.

– Пока, мам.

Девяносто секунд спустя Полин перезванивает Николь:

– Все обдумала. Мы будем рады видеть Хейзел!

– О, мама, спасибо! Спасибо!

– Только я работаю все лето. И папа тоже.

– Знаю. Хотела бы я, чтобы вы столько не работали – вы оба.

– Мало для этого хотенья, – говорит Полин.

Полин понимает, что Николь была в шаге от того, чтобы предложить ей продюсерские деньги – и воплотить свое желание в жизнь. Но нет, Полин бы их не взяла.

– А меня и так все устраивает. Ты же знаешь, я – ломовая лошадь. Мы еще поработаем! Я это к тому, что Хейзел часто будет сама по себе. У меня выходной только в среду и в конце недели, так что смотри. Про папины выходные сама знаешь. Как она, найдет, чем себя занять?

– Она всегда находит, чем себя занять, – уверяет Николь. – С этим проблем нет. Она и сама хочет чего-то новенького. А у нас летом жуть как жарко. Может, папа возьмет ее с собой на лодке разок-другой.

– Что, за омарами?

– Ну да. Да-да. За омарами. А почему нет? Ей понравится. Она худенькая, но сильная, с сетью справится. Я такая же была, справлялась.

Николь перестала выходить в море тем летом, когда ей исполнилось четырнадцать. Ей вдруг опротивели запах наживки, и удары волн, и ранний подъем.

– Правда, почему нет? – подхватывает Полин. – Ну, все может быть. Напиши мне, когда ее самолет, хорошо?

– Конечно. Как только договорим. Пришлю сообщением.

– Хорошо, жду. – Сообщения! Полин не любит сообщения. Никогда не поймешь, как убрать их потом с экрана. – Ну, пока, солнышко.

– Пока, мам. Спасибо тебе.

– Ага.

Иногда кажется, что ни на кого в жизни Полин так не сердилась – и никого в жизни так не любила.

13. Луиза

Луиза любит музей Фарнсворта в Рокленде и пытается выдавить из себя радость в ответ на предложение Энни сходить туда всем вместе, но получается туго. Куда девался прежний душевный подъем? Надо думать: лето, лето, лето и семья, семья, семья, а получается только: книга, книга, книга. Июнь почти пролетел; несмотря на все обещания, время так же неуловимо, как кусок мыла в пенной ванне; написаны одиннадцать с половиной страниц – а должно быть шестьдесят восемь. Надо бы поднажать в июле. Луиза соглашается на музей главным образом из чувства вины – чтобы не обидеть маму и чтобы не обидеть Эбигейл с ее необыкновенным для современного ребенка пристрастием к музеям. Надо не остудить пыл Эбигейл собственным равнодушием. К тому же после музея их ждут сэндвичи в «Пекарне Атлантики», а Луиза обожает тамошние сэндвичи.

Пока Энни достает свой членский билет, Эбигейл уже куда-то делась.

– Девочку потеряли? – спрашивает охранник. – Наверху. – Он кивает на галерею Хэндлока.

Поднявшись по лестнице из вестибюля, они находят Эбигейл перед картиной Эндрю Уайета под названием «Ее комната» – в комнате на картине стоит деревянный стол, а на нем, почти посередине, лежит морская раковина. Прозрачно-розоватые шторы на двух окнах убраны по сторонам. Дверь распахнута, на ней наискось лежат штрихи света.

– Просто комната, да? – серьезно говорит Эбигейл, не оборачиваясь на подошедших к ней мать и бабушку. – Но вы посмотрите на эти ракушки на подоконнике. Как они лежат, от большей к меньшей. Мне нравится.

Руки у нее сложены за спиной, и Эбигейл оглядывает мир, как маленький профессор.

Луиза, которая и не заметила ракушек на подоконнике, наклоняется ближе.

– Ну, Эбигейл, у тебя глаз-алмаз. – Она проводит рукой по волосам Эбигейл, которые сама сегодня утром заплела в две французские косички. Волосы густые и непослушные, совсем как у Луизы, но в косах они смотрятся опрятно и старомодно, как Луиза и любит. У Клэр волосы, наоборот, прямые и тонкие, лежат шапочкой, а у Мэтти – у Мэтти волосы мальчишеские, каждые полтора месяца приходится подстригать их у бруклинского парикмахера. Глаза у детей тоже разные: у Эбигейл сапфирово-синие с темным ободком, как у Луизы и Мартина, у Мэтти карие, как у Стивена, а у Клэр то серые, то зеленоватые – в зависимости от того, что на ней надето. Маклины – сами себе решетка Пеннета.

– Интересно, чья это была комната? – спрашивает Эбигейл.

– Можно узнать тут, на дисплее все есть, – говорит Энни. – От первых набросков и так далее. Увидеть разные версии, когда художник был в поисках. Гляди! Вот. – Энни легонько разворачивает Эбигейл за плечи. – Можно обо всем прочитать.

– Мне, наверное, не хочется читать, – отвечает Эбигейл, поворачиваясь обратно к картине. – Мне не хочется знать наверняка. Лучше додумать самой.

Они оставляют Эбигейл у картины.

– Совсем как ты в детстве, – говорит Энни Луизе.

– Да ну? Разве я была такой мечтательницей?

– Была, – отвечает Энни, – ох как была. Все говорила с куклами, придумывала им какую-то свою жизнь, обстоятельства. Иногда у них были ссоры – приходилось улаживать. Это у тебя от отца, скорее всего. Стремление к порядку перед лицом разногласий. Я была уверена, что ты пойдешь на юридический.

– Надо же, а я не помню.

– Мне казалось, это проклятие единственного ребенка в семье, когда почти все время играешь один. Но у Эбигейл есть брат, сестра, а она все равно витает в облаках. Как знать? Может, она займется творчеством.

– Ну уж нет, – холодно говорит Эбигейл, появляясь прямо за ними, – я скорее хочу заняться ветеринарией.

Пока Эбигейл не проявляла хоть какого-нибудь интереса к естественным наукам, хотя ее преданность собакам проверена годами и не подлежит сомнениям.

– Ты могла бы стать пианисткой, – замечает Луиза. – У тебя здорово получается, только надо заниматься получше.

То, как дружат длинные, уверенные пальцы Эбигейл с клавишами, чудо, настоящее чудо – в их семье никто не играл на музыкальных инструментах. Эбигейл не любит упражнения, а учитель говорит, что она могла бы достигнуть гораздо большего, если бы не ленилась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Creedence Clearwater Revival – американская рок-группа, известность ей принесла психоделическая версия хита 1950-х «Сюзи Кью».

Вернуться