# Патриархат: истоки и древность

Павел Соболев

Даже у некоторых учёных популярна идея, что социальное неравенство между мужчиной и женщиной сложилось лишь с переходом к производящему хозяйству. Эта точка зрения всегда подвергалась критике под напором данных о реальном неравенстве полов даже у охотников-собирателей, что может указывать на куда большую древность мужского господства. В книге представлены основные сведения в пользу второй версии и показано, что корни мужского господства уходят в глубокий палеолит, и при этом оно не было обусловлено реальным вкладом мужчин в пропитание коллектива, но в значительной степени - идеологическими конструкциями и представлениями престижа.

(Многие данные на русском языке представлены впервые).

## ВВЕДЕНИЕ

Когда речь заходит о мужском господстве, люди делятся на три лагеря. В первом считают господство это столь древним, что истоки его надо искать в седом палеолите: в основном такие гипотезы опираются на древнюю охоту, которая сделала мужчину кормильцем, а женщину зависимой от него. Во втором лагере мужское господство считают довольно недавним явлением, связанным с переходом к производящей экономике где-то в неолите, то есть около 10 тысяч лет назад. В третьем же лагере никакого мужского господства просто не видят.

Исторически сложилось так, что на постсоветском пространстве господствует идея второго лагеря – что патриархат (краткий синоним мужского господства) зародился с переходом к земледелию и скотоводству, когда впервые в истории возникла частная собственность, подчинившая себе жизни людей, но в первую очередь - женщин. Популярность именно этой концепции связана с советским прошлым, когда марксистские идеи были положены в основу всего миропонимания, включая и взгляд на древнюю историю человека. Главным документом, формулировавшим причину мужского господства в производящей экономике, была работа Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». По известным причинам эта идея в советской науке более полувека была безальтернативна, и потому неудивительно, что многомиллионное население стран бывшего СССР до сих пор знает её не только как самую убедительную, но и в принципе как единственную.

На Западе картина сложилась иная, куда разнообразнее. Гипотеза о рождении мужского господства только с переходом к производящей экономике здесь тоже была популярна, но при этом не была единственной и даже доминирующей, а потому научных дискуссий по теме было в избытке. Особенно они оживились в 1960-е, на волне феминистского движения, буквально ворвавшегося и в антропологию. Предложение сместить исследовательскую оптику и попытаться смотреть на историю не просто как на историю общества, но как на отдельные историю мужчин и историю женщин, принесла свои плоды. Феминистские антропологи ввели в науку новые факты из жизни современных собирателей - в первую очередь благодаря новому взгляду на уже хорошо известные явления. Это позволило увидеть дисбаланс власти между полами даже у народов с присваивающей экономикой, то есть с той самой, которая была у людей ещё в палеолите, что добавило аргументов сторонникам лагеря верящих в древность патриархата. Во всех обществах было отмечено, что женский труд занимает куда больше времени, чем мужской – женщины строили хижины, таскали воду, собирали хворост, готовили еду, делали одежду, смотрели за детьми и вдобавок ко всему занимались собирательством. В то же время мужчины в основном только охотились. Свободного времени у женщины было мало, тогда как мужчины охотились далеко не каждый день и легко могли себе позволить играть в игры или заниматься священными ритуалами, для чего много времени тратили на изготовление секретных масок и музыкальных инструментов. При этом, несмотря на то, что женщина производила основную часть необходимых для жизни работ, она ещё и повсеместно была вытеснена из сферы сакрального, за которую отвечали мужчины: когда они устраивали священнодействие, женщины в лучшем случае могли быть только зрителями, но чаще под запретом было и это, а если же женщины пытались дознаться секретов священных ритуалов, для них существовала реальная угроза убийства. Всё это никак не позволяло говорить о равенстве полов даже у собирателей.

С другой стороны, одновременно с усилением в антропологии феминистских идей в 1960-е научный мир открывал всё больше обществ собирателей, где о мужском господстве говорить было трудно, а вот о равенстве полов - вполне. Так обстояло с африканскими народами бушменов, хадза и пигмеев, а также с азиатскими палияр, аэта, батек и ещё позже – с южноамериканскими пираха. Это добавляло аргументов лагерю верящих в древнее равенство полов. Но находились авторы, полагающие, что быт названных народов никак нельзя считать древним: в разное время все они взаимодействовали со сложными обществами земледельцев, скотоводов или с европейскими колонизаторами, причём зачастую это были кровопролитные столкновения, порой приводившие к вытеснению этих народов с исконных территорий и даже к существенному сокращению их популяций. В таких условиях, если они длились века, сохранение старого уклада представляется маловероятным, и непременно менялись образ жизни, мифы, ритуалы и социальная организация в целом. Этот аргумент имел смысл, и примерно в то же время мировая антропология начала отказываться от термина «первобытные народы» применительно к современным охотникам-собирателям. Они никак уже не были «первобытными» или «древними» - это были новые народы.

В итоге во второй половине XX века на Западе было издано большое число работ по теме мужского господства, большинство из которых на постсоветском пространстве неизвестны по сей день. Советская наука не спешила (да и просто не могла себе позволить) принять все вскрытые там факты во внутреннее пользование, а потому убеждение, что первопричиной мужского господства являлся переход к земледелию и скотоводству, по сей день царит на постсоветском пространстве и характерно не только для обывателя, но даже и для части научного мира. Популярные издания, журнальные статьи и интернет-форумы по-прежнему полны ссылок на работы Энгельса, Юрия Семёнова, Герды Лернер, Элеаноры Ликок и других авторов, утверждавших, будто мужское господство сложилось или сразу с переходом к земледелию и скотоводству или даже чуть позже - ко времени становления первых государств. И всё это притом, что науке давно известно, что никакого равенства полов не было даже у охотников-собирателей, описанных в XX веке, - просто первоначальные их описания были ошибочными, что и ввело в заблуждение не одно поколение исследователей. Тот же миф о древнем матриархате (главенстве женщин) наукой давно отвергнут, но это не мешает ему и сейчас здравствовать в представлениях широкого круга людей. Российские этнографы хоть и знали все тонкости вопроса, просто не удосужились доступно объяснить, что в советской науке было правдой, а что - нет. В 2000 году даже корифей советской этнографии Абрам Першиц, признал матриархат выдуманным периодом доисторического прошлого [47], но мало кто читает «Вестник Российской Академии Наук», а потому матриархат и другие мифы по-прежнему живы и овладевают умами новых поколений.

На Западе убеждённость в ключевой роли производящей экономики в развитии полового неравенства также свойственна главным образом марксистам и анархистам, но и в их рядах случаются прозрения. Яркий тому пример – недавняя замечательная работа французского антрополога-марксиста Кристофа Дарманже под названием «Первобытный коммунизм уже не тот» [149], в которой он сделал впечатляющую подборку фактов этнографии, показывающих, что мужское господство было характерно и почти для всех охотников-собирателей, а значит, Маркс, Энгельс и все последующие марксисты ошибались. Но подобные самообличения, как бы глубоки они ни были, почти наверняка обречены на забвение в море работ в привычной парадигме. Мифы живут долго.

Данная книга, «Патриархат: истоки и древность», призвана предоставить последние данные науки и основные гипотезы о происхождении мужского господства русскоязычному читателю. Какие бы схемы становления патриархата ни предлагали разные авторы, а культуры охотников-собирателей в них либо просто игнорируются, либо упоминаются лишь вскользь с непременным утверждением об их эгалитарности – то есть условного равенства полов. Это радикальная ошибка. Как будет показано дальше, одного лишь изучения культур охотников-собирателей всех континентов достаточно, чтобы показать глубочайшую древность мужского господства. Углублённое ознакомление с их повседневными практиками, а главное – с религиозными воззрениями - однозначно показывает второстепенную и подчинённую роль женщины. Также будет показано, что гендер как противопоставление мужского и женского начал, вопреки утверждениям некоторых исследователей, столь же древен, как и само человечество, и являлся, возможно, главнейшим способом восприятия мира. При этом в книге будут предложены новые взгляды на отдельные феномены культуры, а также новая гипотеза о древнейших истоках мужского господства, прежде никогда не высказывавшаяся.

## ЧАСТЬ 1. Факты

В этом разделе будут представлены данные, хорошо известные большинству антропологов, но среди широкой аудитории должного распространения не получившие. В трёх следующих главах сжато описаны некоторые аспекты культур охотников-собирателей, включая их эгалитаризм и реальное положение женщин. Показано, какие загадки в антропологии ещё остаются, и какие гипотезы на их счёт имеются. Всё описанное станет фундаментом для выдвижения новой большой гипотезы, которая представлена во второй части книги - На подступах к новой гипотезе, - ради которой книга и была задумана.

### 1. УСМИРЁННЫЕ ОБЩЕСТВА


Популярный взгляд, будто охотники-собиратели, описанные в разных частях света, являют собой живой образец нашего «доисторического прошлого», в антропологии давно отвергнут. В действительности почти все эти народы имели длительную историю контактов как с европейскими колонизаторами, так и с вооружёнными силами других соседних обществ: бушмены столетиями воевали с бантуязычными скотоводами, а потом и с европейцами; хадза воевали с масаи и с датога; африканские пигмеи натерпелись от бельгийских колонизаторов, а в ещё более раннем прошлом, возможно, и от других соседей; азиатские андаманцы и батек веками терпели набеги малайцев, отлавливавших их для продажи в рабство, а индийские палияр когда-то были вытеснены в горы нагрянувшими скотоводами. Можно ли, зная всё это, утверждать, что дошедшие до наших дней культуры названных народов веками оставались неизменными? Можно ли утверждать, что эти народы всегда были такими эгалитарными и кроткими, как их описывали этнографы XX века? Вероятно, это будет сложно.

«Усмирение» или «интимидация» (т.е. устрашение) – этими терминами в антропологии описывают итоги воздействия какой-либо могущественной силы на аборигенные народы. Для многих ныне известных миролюбием собирателей сохранились описания, как их внутренние враждебные стычки прекращались только с приходом колониальных европейский администраций. Насилие, как известно, является монополией государства, но для монополизации ему приходилось сделать некоторые шаги. В этом плане интересны аборигены Австралии и папуасы некоторых районов Новой Гвинеи: именно они были теми редкими народами, кому посчастливилось столкнуться с преобладающей силой (в лице европейцев) одними из последних. При этом, совпадение или нет, но именно эти народы славились своей воинственностью по отношению друг к другу, а также ярким мужским господством по отношению к женщинам. Это может наталкивать на определённые мысли.


Трудно сказать, судьба какого ныне эгалитарного народа сложилась наиболее трагично, но бушменов в XVIII-XIX веках могло быть уничтожено до 200-300 тысяч человек, и расправы над ними со стороны белых поселенцев были обычным делом даже в начале XX века. Бушменов отстреливали для продажи их скелетов американским музеям, но чаще всего – за их угрозу скотоводческим фермам. На бушменов устраивали облавы с собаками, сжигали заросли вместе со спрятавшимися в них людьми, травили и без того редкие в пустыне источники воды, что обрекало бушменов на смерть.

Но и до столкновения с европейцами бушмены веками участвовали в конфликте с народами скотоводов, однажды пришедшими в эти места. Было ли при этом бушменам дело до сохранения своих древних укладов? К середине XX века осталось лишь около 10% от всей популяции. Народ был почти уничтожен и загнан в угол, следовательно, полагать, что на протяжении всей своей истории, тысячелетиями, он жил именно так, как зафиксировали этнографы XX века, кажется неаккуратным предположением. У многих групп бушменов известны легенды о Цагне (Кагне) – богомоле-трикстере, главном герое их фольклора, но вот у южных бушменов !ко таких легенд нет, зато есть почтительное отношение непосредственно к самим богомолам, что может указывать, что когда-то легенды о Цагне бытовали и здесь, но были утрачены. Современной бушменологией существование когда-то в древности большой панбушменской культуры (то есть общей для всех бушменов) общепризнано [116: 84], - просто однажды большой народ был расколот на разные группы, часть из которых к нашему времени уже и просто исчезла.

Всегда ли бушмены были кротким эгалитарным народом, который застали исследователи XX века? Не могли ли длительные кровопролитные столкновения с пришельцами разрушить давнюю культуру бушменов, сохранив от неё лишь осколки?

Пигмеи центральной Африки – другой народ собирателей, считающихся эгалитарными. Но и они веками взаимодействовали с пришлыми земледельцами-неграми, с которыми позже не только установили обмен добываемой дичи на продукты земледелия, но и стали скрещиваться – в некоторых популяциях пигмеев примесь соседей достигает 50%. В науке давно идёт спор, можно ли считать пигмеев вассалами соседей-земледельцев, или же это просто пример взаимовыгодного сотрудничества. Тот факт, что для негроидных соседей в языках пигмеев сохраняются оскорбительные названия, тоже может о чём-то говорить. В XX веке большинство групп пигмеев уже в значительной степени говорили на суданских языках и языках банту. Большой удар пигмеи получили на рубеже XIX-XX веков при бельгийском господстве, когда их тысячами угоняли на сбор каучука, а детей отправляли в зоопарки Европы. Солдаты колониальных властей не щадили маленький народ, и сколько всего пигмеев было уничтожено за время бельгийского господства, никто не знает.

Народ хадза́ Восточной Африки, который наука «открыла» одним из последних, возможно, избежал ранних контактов с европейцами, но точно веками контактировал с соседними земледельцами и скотоводами, причём с последними (особенно с воинственными масаи) контакты были настолько кровопролитными, что, по данным генетики, в конце XIX века популяция хадза даже прошла через «бутылочное горлышко», то есть значительное сокращение численности. Предания хадза сохранили память о тех событиях: «У нас было очень много людей, и наши владения простирались от Усукумских гор до склонов Ольдеани. И вот однажды к нам явились масаи. Они пришли сверху, с полуночных гор Тсаузаго. Неподалеку от Эяси масаи столкнулись с хадзапи и почти всех их уничтожили» [60: 73]. Во второй половине XX века исследователи описывали культуру хадза как эгалитарную: мужчины и женщины были равны, вождей не было. Но, как будет показано дальше, эта картина была сильно преувеличенной, что антропологи позже начали признавать. Достаточно лишь углубиться в предания самих хадза, чтобы понять, что в былые времена они были заметно другими. В 1930-е рассказы этого народа собрал Людвиг Коль-Ларсен, и из них следовало, что раньше хадза воевали не только с соседними скотоводами, но и друг с другом, причём делали это с интересом.

«С давних пор отдельные орды хадзапи воюют между собой. Так, орда, что живёт здесь, в Манголе, идёт к орде, живущей в другой стороне, в Лубиро, по приходе на место люди выбирают какого-нибудь мужчину. Он подходит к жителям Лубиро и говорит:

- Мы пришли победить вас!

Кто-нибудь из лубирцев отвечает:

- Ну что ж! Раз вы пришли, мы охотно сразимся с вами».

Предания рассказывают, как хадза убивали женщин друг друга, а также то, что некогда были мужчины, которых народ наделял ролью вождей: «Ты должен быть первым среди нас!» ликовали хадза в преданиях, одаривая нового предводителя перьями страуса. О культурном герое по имени Индайя говорили «это он был нашим первым вождём». И да, хадза, как и охотники-собиратели по всему миру, враждовали из-за женщин [60: 135].

В русскоязычной науке о хадза писала главным образом Марина Бутовская, и в ранних её статьях народ этот представал именно как эгалитарный. Лишь в более поздних работах учёная признавала: «сегодня следует пересмотреть конвенциальные представления об обществах бродячих охотников-собирателей как об обществах в высшей степени эгалитарных и не проявляющих интереса к богатству» [30], а в книге «Антропология пола» 2013 года открыто использовала термин «лидеры» применительно к обществу хадза, отмечая, что лидерство в некоторых случаях подчёркивается обладанием несколькими жёнами, а также то, что, вопреки стереотипу, лидеры порой всё же могут принимать решения за всех членов группы или устанавливать определённые правила поведения в рамках своей группы (с. 122).

«Анализ накопленных к настоящему времени данных о взаимоотношениях в группах бродячих охотников-собирателей, позволяет говорить о том, что "первобытный коммунизм" – не более чем мифологема, созданная учёными: в реальной жизни абсолютного равенства по-видимому в человеческих обществах никогда не существовало» [30].


Ближе к 1970-м этнографы «открыли» в джунглях Парагвая народ аче (гуаяки). С удивлением учёные узнали, что северная группа аче даже не умеет разводить огонь - хотя у народа сохранились предания, что предки когда-то огнём владели. Как оказалось, в действительности несколько столетий назад аче были земледельцами, но из-за конфликтов с соседними группами индейцев гуарани со временем были вытеснены в неблагоприятные районы джунглей, где их культура претерпела значительный регресс, у некоторых групп, видимо, включая и утрату огня. Так аче стали охотниками-собирателями. Позже аче столкнулись с испанским завоеванием и фактически с охотой на них, объявленной священниками-иезуитами для обращения их в христианство: многие были уничтожены в процессе самой «охоты», а другие умирали в плену. Но и много позже - в XIX и даже в XX веках - аче продолжали подвергаться активному истреблению: в 1940-1970-е на аче охотились местные фермеры, стреляли из ружей или рубили мачете, а зачастую и просто делали объектами работорговли. К тому моменту аче и так уже были малочисленны, но за тот период было уничтожено ещё около 85%. Когда в 1970-е этнографы приступили к изучению исчезающих аче, то удивились их миролюбию, значительному равенству полов и сексуальной свободе женщин, но при этом уже было неясно, что за народ они изучают.

Южноиндийские собиратели палияр, славящиеся своим миролюбием и равенством полов, также давно говорят на тамильском языке – языке своих соседей-земледельцев. Археология показывает, что около 3 тысяч лет назад пришлые народы стали теснить палияр из исконных мест в непривычные им горы [249], что почти наверняка означает конфликты в древности. К тому же, как отмечают антропологи, у палияр удивительным образом отсутствовали инициации и деление на половозрастные группы, что является общей чертой почти всех человеческих обществ, и это также можно расценивать как утрату народом своей исконной культуры.

Другой эгалитарный народ Азии - филиппинские аэта (агта), миролюбие которых и равенство полов часто упоминаются. Важным оказалось, что аэта не жили изолированно или независимо от соседских народов, как считалось в науке до 1980-х. Поздние исследования установили, что аэта плотно взаимодействовали с земледельческими народами не просто веками, но и тысячелетиями: более 5 тысяч лет назад Филиппины стали заселять австронезийские народы, что в итоге привело к тому, что современные аэта также говорят на их языках и имеют от 10 до 30% примеси их генов, что указывает на экстремальную плотность контактов. Считается, что уже около 3 тысяч лет назад аэта отошли от своего чисто охотничье-собирательского образа жизни и перешли на симбиотическую связь с новыми соседями, наладив с ними обмен. К тому же периодически аэта становились жертвами работорговли, когда их продавали в Китай и на Борнео.

Малазийские батек (подгруппа семангов) – ещё один ныне эгалитарный народ охотников-собирателей. Веками малайцы охотились на них для продажи в рабство. Это было подробно описано авторами XIX века, в том числе и Миклухо-Маклаем. Женщин и детей брали в плен, а мужчин убивали. Со временем батек подключились к ловле друг друга: они охотились на своих соплеменников, чтобы затем обменять у малайцев на пустяковые товары. Случались набеги и со стороны соседних сиамцев, которые также стремились взять батек в рабство, порой выставляя на ярмарках как развлечение (батек, как и все семанги, были маленького роста, их даже называют пигмеями Юго-Восточной Азии). В 1924 году старый батек вспоминал далёкое нападение сиамцев, гнавших батек перед собой, «как диких животных, и уводивших их детей» [156]. При этом характерно, что раньше батек пользовались луками, но на протяжении XX века по какой-то причине от них отказались - возможно, именно регулярное насилие со стороны соседних народов привело к изменению культуры. Одно из первых упоминаний о порабощённых семангах, среди которых могли быть батек, относится аж к 724 году н.э., когда малайская империя Шривиджая среди прочей дани передала Китайскому двору и «двух рабов-пигмеев», племена которых обитали на юге. Зная, что отлов и угнетение батек происходили на протяжении минимум 1200 лет, можно ли полагать, что они сохранили свою исконную культуру?

Аборигенов Андаманских островов авторы рубежа XIX-XX веков описывали исключительно эгалитарными. Но знакомство этого народа с западной цивилизацией случилось на 100 лет раньше - в 1789 году, когда Британия завладела Индией и протянула руки к ближайшим островам. Столкновения бывали кровопролитными. Если в начале контакта численность народа оценивалась в 3500-5000 человек, то позже их оставалось всего 700. Считается, что андаманцы прожили в изоляции 30 или даже 50 тысяч лет, но это не совсем так. Историкам известны записи разных эпох, свидетельствующие о том, что об андаманцах знали, а значит, контакты случались [91]. При этом репутация аборигенов была не самой лучшей: почти всегда они упоминались как каннибалы. Ещё во II веке географ Клавдий Птолемей нанёс Андаманы на карты и назвал Островами каннибалов. В этом же контексте аборигенов упоминали позже китайские, арабские и итальянские путешественники. Даже в 1625 году купец Чезаре Федериче говорил о дикарях, поедающих друг друга и всех случайных жертв кораблекрушений. Представляли ли андаманцы действительно такую опасность, или это просто вымыслы, никто уже не скажет, но что андаманцы действительно убивали жертв кораблекрушений, свидетельствовали записи XIX века. До контакта с британцами на андаманцев веками совершали набеги всё те же малайские работорговцы – добирались до островов и захватывали аборигенов для продажи. Первые подробные описания народа оставил Эдвард Гораций Мэн в 1883 году, а основательное же изучение народа антропологом Рэдклифф-Брауном состоялось вовсе в 1906 году. Но и к этому времени, возможно, произошли какие-то изменения культуры аборигенов: если Мэн писал о наличии вождей и при этом указывал, что «женщины не могут быть вождями», то Рэдклифф-Браун 20 лет спустя утверждал, что «дела общины регулируются исключительно старшими мужчинами и женщинами». То же самое оба писали о местных шаманах: первый, что ими могут быть только мужчины, а второй позже, что и женщины тоже, хоть и редко. Сейчас уже нельзя установить, были ли эти расхождения следствием реальных перемен культуры за 20 лет или же лишь неточностями описания одного из авторов, так как других столь подробных и ранних описаний быта андаманцев просто нет. Что характерно, Рэдклифф-Браун хоть и писал о редкости кровавых стычек между самими аборигенами, но всё же признавал, что это было скорее заслугой колониальных властей, а в прошлом таких конфликтов было больше. Для наглядности он приводил в пример случай, когда власти повесили андаманца за убийство, после чего среди аборигенов Большого Андамана «не было ни одного случая убийства, что, возможно, отчасти объясняется наказанием, которое теперь грозит им со стороны правительства, но другая причина, вероятно, заключается в разрушении старой социальной организации, которое в этом отношении скорее улучшило их моральные качества, чем наоборот» [236: 49].

Амазонские индейцы пираха, наделавшие шума необычной структурой их языка, привлекают внимание и равноправными отношениями: у них не только нет вождей и мужчины не господствуют над женщинами, но даже и взрослые никак особо не доминируют над детьми. Жизнь пираха выглядит идиллией, где даже малейшее применение физической силы немыслимо. Но выводы о древности такого уклада сомнительны, ведь ещё 300 лет назад пираха сталкивались с португальцами, а историю их возможных конфликтов с другими народами индейцев мы не знаем. Дэниел Эверетт указывает, что, по некоторым языковым данным, пираха могут быть пришлыми в этих местах [105: 48], около 500 лет назад перебравшись из Перу, – одно это уже может говорить о бегстве от испанского завоевания. При этом один из пираха рассказывал: «Отец мне говорил: он видел, как его отец убивал других индейцев. Но сейчас мы так не поступаем. Это плохо» (с. 115). То есть вероятна просто смена всей культурной парадигмы, случившаяся однажды (возможно, и не так давно). Отсутствие у пираха какой-либо религии и даже мифологии также свидетельствует об утрате исконной культуры. Под действием каких обстоятельств это случилось, можно гадать, но противостояние с испанцами, затем с португальцами или с соседними народами в этой роли вполне допустимо. С другой стороны, называть современных пираха мирными и эгалитарными, будет неосторожным. Эверетт пишет, что у них всё же «случаются вспышки агрессии, от умеренных до очень жестоких», и добавляет, что его жена «была свидетельницей, как почти все мужчины в селении по очереди изнасиловали молодую незамужнюю девушку» (с. 98). Интересны и описания Эвереттом мужчин пираха, напившихся допьяна: однажды они, несмотря на долгое знакомство, пытались убить его и всю его семью, и очень много дрались между собой, заливая кровью округу. Один из таких случаев описан так:

«Через пару часов я стал слышать смех, а затем вопли и похвальбу, какие они храбрые и сильные; один даже сказал кому-то: «Я тебе надеру задницу». Это были обычные пьяные разговоры, как в любой другой стране мира. Мой отец, ковбой и гуляка, когда напивался, вёл себя практически так же, как индейцы пираха» (с. 84). Когда мужчины напивались, женщины с детьми покидали селение, вероятно, расценивая первых как угрозу. И женщины же потом просили миссионеров препятствовать мужчинам в получении алкоголя от заезжих торговцев. Интересно, что и упомянутые выше южноиндийские палияр старались избегать алкоголя, так как он делал их буйными. Всё это указывает, что тихое и эгалитарное поведение аборигенов таких обществ обусловлено именно специфическими культурными установками, действие которых под влиянием алкоголя нарушается, высвобождая какие-то глубинные установки.

Как столкновение с могущественным врагом и последующее ему подчинение меняют нравы народа, можно проследить на примере обширной группы южных эскимосов Аляски, с которыми русские мореходы вошли в контакт во второй половине XVIII века. Узнав о богатстве края пушниной, купцы и казаки, да и сама царская казна решили взять промысел под свой контроль, а местное население заставить работать на себя. Десятилетиями эскимосы оказывали яростное сопротивление, а русские мореходы оставляли записи об их буйном нраве, мстительности и жестокости. Сохранилась речь мужчин острова Кадьяк (конягов), несмотря на большие потери, отказавшихся подчиниться русским: «Коняги люди воинственные и сердца у них долгие (злопамятные); а вас мы считаем хуже баб; как мы можем быть согласны с такими людьми и даже покориться им, когда нас боятся все соседи и нам послушны... а потому иметь дружбу с русскими способа нет и надобности не предвидится» [39]. Только в 1784-м благодаря большому военному превосходству русских аборигенов удалось подчинить. На протяжение всего периода ранних контактов с эскимосами моряки и купцы описывали их как крайне воинственный народ, который также промышлял нападениями друг на друга. Но картина изменилась меньше чем за 30 следующих лет. Уже ближе к 1820-м путешественники начали писать о южных эскимосах как о людях очень кроткого нрава: от былой воинственности не осталось и следа. В 1830-е Фердинанд фон Врангель, писал о местных: «Народ сей так запуган, что стоило немалого терпения развязать им языки, чтобы объяснили мне свои нужды», а запись морского офицера уже в 1863 году сообщала: «По характеру они чрезвычайно смирны, покорны и добры; терпеливы в перенесении всяких лишений, некорыстолюбивы; но обидчивы, хотя и стараются это скрывать». Сходный эффект произвело завоевание европейцами континентальной части Северной Америки, когда пару столетий спустя индейцы, прежде слывшие крайне воинственными и жившие за счёт набегов на соседей, стали образцом смирения.

#### Мифическая связь экономики и равенства


Современные антропологи констатируют: «о том, что социальное равенство не было имманентно присуще древнейшим человеческим сообществам, к концу второго десятилетия XXI в. антропологи, этологи, археологи и этнологи вроде бы договорились» [7]. Но это известно лишь специалистам.

В последние десятилетия в науке закрепилось представление о «сложных» охотниках-собирателях - таких культурах с присваивающей экономикой, которые благодаря обилию того или иного продукта (чаще всего – морского) могли создавать большие оседлые поселения с иерархичными обществами [242; 246]. К данному моменту исторические и археологические свидетельства таких обществ известны на всех континентах (кроме Антарктиды, конечно), и для специалистов явление уже не является чем-то удивительным. Тот факт, что в палеолите люди часто селились вблизи мест масштабных миграций мамонтов или парнокопытных, также заставляет исследователей допускать, что эти люди могли представлять собой общества «сложных» охотников-собирателей. Наличие порой элитарных украшений (как тысячи бус в захоронениях Сунгиря) или больших жилищ, созданных из костей мамонтов (как в украинском Межириче), одни из которых были явно величественнее, так как включали кости большего числа добытых особей, дополнительно может свидетельствовать в пользу социальной сложности.

Идея о том, что равенство и миролюбие связаны с типом экономики (присваивающей или производящей), хоть и популярна, но в действительности не то что никогда не была доказана, но даже наоборот – имеет много опровержений. Южноиндийские тода, у которых в XIX-XX веках было отмечено большое равенство полов и недопустимость физического насилия, являются скотоводами, чей быт крепко связан с соседними земледельцами. Основным занятием в хозяйстве пресловутых ирокезов, так любимых марксистской литературой за высокое положение женщины, было мотыжное земледелие, на чём сам Энгельс не спешил заострять внимание, что стало интересным примером, как при тщательном рассмотрении доказательство гипотезы оказывалось её опровержением: у ирокезов даже был религиозный праздник «трёх сестёр», как они называли кукурузу, бобы и тыкву, а кланы владели правом на землю. При этом в то же самое время в Америке существовали народы полноценных охотников-собирателей, у которых положение женщины была куда более низким, чем у садоводов-ирокезов.

С упомянутыми скотоводами тода в действительности всё ещё интереснее: несмотря на тотальный пацифизм, в некоторых ритуалах у них присутствуют стрелы и копья, которые в быту не используются. Всё дело в том, что, по данным археологии, когда-то в древности тода всё же были воинственным народом, по неизвестной причине однажды сменившим свою социальную парадигму. При этом скот остался. Таким образом, тода являют собой пример, когда при одном и том же типе экономики (скотоводство), культура побывала в двух существенно отличных состояниях.

Многие антропологи бросали вызов стереотипу о производящем хозяйстве как причине неравенства. Томас Гибсон делал это на примере филиппинских земледельцев буидов - он показал разнообразные принципы «выравнивания», препятствующие зарождению каких-либо иерархий в их среде [164]. Сравнивая буидов с бушменами, хадза, мбути и другими эгалитарными собирателями, Гибсон пришёл к выводу даже о большей последовательности культуры первых в этом плане. Здесь можно вспомнить и религиозные общины анабаптистов, живущих за счёт сельского хозяйства, но при этом поддерживающих строгое равенство. Эту же мысль развивал Лоуренс Кили, на своей выборке по популяциям Америк демонстрируя, что среди «чистых» охотников-собирателей эгалитарных - всего 49%, в то время как среди садоводов и земледельцев эгалитарных – аж 82% [194]. «Социальная сложность совершенно не соотносится с сельским хозяйством или протоземледелием», заключал Кили.

Кристофер Бём обратил внимание, что термин «эгалитарные общества» по какой-то причине закрепился именно за некоторыми собирателями, а тот факт, что и в группах многих земледельцев и скотоводов также поддерживается равенство, просто принято игнорировать. В обстоятельной работе «Иерархия в лесу: эволюция эгалитарного поведения» [128] Бём дотошно исследует феномен «эгалитарных обществ» и обращает внимание, что, по мнению разных авторов, к ним относятся и многие скотоводческие народы Африки (нуэры, масаи, ндемба и др.), некоторые садоводческие народы Меланезии и большинство таких народов Южной Америки (а в Северной можно вспомнить тех же ирокезов). Во всех этих культурах существует возможность накопления материальных ценностей, группы демонстрируют постоянный состав и оседлый образ жизни, но при этом отсутствует выраженное лидерство и доминирование. Данные раскопок анатолийского Чатал-Хююка – раннеземледельческой культуры примерно 8-тысячелетней давности – также наталкивают учёных на мысль о царившем там социальном равенстве (но это не точно; о возможных следах гендерного неравенства там будет рассказано дальше).

«Тот факт, что такие племенные культуры в экологическом и социальном отношении сильно отличаются от собирателей, но остаются такими же эгалитарными, требует более общего объяснения», рассуждает Бём. И он приходит к выводу, что решающим фактором оказывается сама идея равенства, принятая в конкретном обществе, его жизненный принцип. Если члены группы придерживаются такой идеи, то им удаётся поддерживать равенство между собой. Некоторые авторы даже сравнивают идеологию равенства африканских хадза и шведов, подчёркивая их сходство. Бём цитирует интересную мысль: «все люди стремятся править, но если они не могут править, то предпочитают быть равными».

В недавнем исследовании [159] были изучены более 50 000 домов из 1000 археологических поселений по всему миру, чтобы понять, как распределялось богатство в древних обществах. Результатом стал вывод, что экономическое неравенство не является неизбежным с развитием городов или государств. Даже в крупных древних городах и сложных обществах уровень неравенства мог быть как высоким, так и низким - всё зависело от культурных норм, управления ресурсами и форм сотрудничества. Авторы подчеркнули: справедливые законы, коллективное управление и договорённости между людьми позволяли создавать более равные общества.

Поддержание равенства у части собирателей приводит некоторых людей к мысли, будто это врождённая психологическая черта Homo sapiens. Кто-то даже стремится доказать, что эволюционно человек ближе к миролюбивым бонобо, а не к агрессивному шимпанзе. Такая вера упускает из виду важный момент, что механизмы уравнивания в таких обществах – это именно выработанная стратегия поведения, тщательно культивируемая, целенаправленная тактика, этическое правило, которое каждый член группы осознаёт и может описать простыми словами. Поведение в эгалитарных культурах зиждется на хорошем самоконтроле и понимании факта, что отклонение от этого правила может привести к осуждению и остракизму. Существование в рамках таких правил требует от человека сознательных усилий по сдерживанию своих позывов и порой - усилий весьма значительных. Некоторые не справляются.

Бём предложил концепцию инверсии доминирования (или обратной иерархии доминирования): когда группа слабых упреждающе давит на потенциального сильного, сдерживая его попытки демонстрации собственного превосходства в чём-либо. И несмотря на это (а возможно, и благодаря этому), в таких группах всё равно ощущается напряжённость. Наиболее подробно Бём развивает тему на примере опыта антрополога Джин Бриггс, которая в 1960-е пару лет прожила среди канадских эскимосов уткухиксалик. Она описывала, как малейшие жесты, мимика, улыбка были отточены у каждого члена группы, и всё это умело контролировалось, чтобы продемонстрировать именно то, что нужно, и скрыть то, что показывать нельзя. Малейшие проявления гнева или недовольства были под запретом. При этом были люди, которым самоконтроль давался плохо, нечто неудержимо рвалось наружу, из-за чего они бывали на грани провала. Бриггс описывала зарождавшееся напряжение как во всём коллективе, так и у отдельных лиц, которые были вынуждены всё держать в себе. Интересно, что именно один из таких мужчин, с трудом справлявшийся (но всё же справлявшийся) со своими эмоциями, был в коллективе наиболее близок к тому, чтобы окрестить его словом «лидер» или «уважаемый человек». Он аккуратно лавировал между культурными запретами народа – его звали Инуттиак. Особенно интересно, что когда сама Бриггс несколько раз провалила испытания по сдерживанию эмоций, и коллектив её отторг, а спустя какое-то время дал шанс реабилитироваться, Инуттиак сказал ей: «Я думаю, что ты лидер в своей собственной стране».

Важная деталь: к моменту приезда Джин Бриггс уткухиксалик уже несколько десятилетий были обращены в христианство, что снова ослабляет аргументы в пользу древности их миролюбивых традиций. Любопытным стало наблюдение Бриггс того факта, что, возможно, эскимосы все свои скрытые эмоции с лихвой отыгрывали на собаках: «Они били своих собак, и Инуттиак делал это с необычной для него яростью. Даже его фантазии были особенно жестокими - полными поножовщины, порки и убийств». Совпадение или нет, но Колин Тёрнбулл писал о таком же поведении пигмеев мбути: «я видел, как пигмеи опалили перья ещё живых птиц, объяснив это тем, что мясо становится нежнее, если смерть наступает медленно. А охотничьих собак, какими бы ценными они ни были, безжалостно пинают со дня рождения до дня смерти» [275: 102].

Таким образом, культура эгалитарных народов выстраивается вокруг главной темы – не дать выделиться кому-то за счёт его умений или харизмы и уравнять всех и во всём. Это сдерживание людей, которые каким-либо образом могут разорвать ткань социального равенства, уже само по себе говорит, что есть что сдерживать. Как заключали исследователи эгалитарных обществ, «наличие прочного общего идеологического ядра и сопутствующих социальных санкций, поддерживающих равенство, само по себе свидетельствует о наличии у индивидов предрасположенности к стремлению к статусу» [288]. Причём очевидно, что в каждом человеке это выражено в разной степени: в ком-то слабее, а в ком-то сильнее. Вот последних и требуется сдерживать. Антрополог Брайан Хейден предлагает называть таких людей аграндайзерами (aggrandizers) – то есть теми, кто стремится к величию [179], и подробно описывает, как присутствие таких людей в каждом обществе в итоге приводит к грандиозным социальным переменам – включая интенсификацию добычи пропитания, развитие производящей экономики, становление вождеств и прочих иерархий.

Полагать, будто культура равенства даётся людям легко и даже естественно, сильно ошибочно. Бём приводит многочисленные примеры того, как фактически в каждом известном обществе эгалитарных охотников-собирателей исследователи фиксировали случаи претензий отдельных личностей на власть – но группа этому противостояла. И порой даже посредством убийства той самой личности («выскочки», как называет их Бём). Африканские пигмеи, бушмены, хадза, андаманцы, батек, палияр и другие – везде происходило подобное.

Известно, что у хадза роль лидера размыта и не носит авторитарного характера: в первую очередь это человек, пользующийся уважением и имеющий право разрешать споры. Но всегда ли так было? Как было сказано, когда-то вожди у хадза вполне могли быть. Могли ли встречаться среди них вожди деспотического склада? Как подчёркивал в знаменитой статье «Эгалитарные общества» Джеймс Вудбёрн [293], у хадза всё же были мужчины, которые «демонстрировали, что они не прочь попытаться доминировать над другими хадза, командовать ими, забирать их жён или грабить их имущество». Что же тогда делает хадза всё же эгалитарным народом, где господство одних мужчин над другими не сложилось в правило? Вудбёрн дал прямой ответ: дело в оружии. Наличие луков у каждого мужчины вело к возможности отмщения за любую обиду, а потому хадза, опасаясь возможной засады, откуда могла прилететь стрела, с соплеменниками были вынуждены вести себя деликатно. Вот так открывается ларчик секретов «эгалитарного общества». Вудбёрн прямо пишет, что доступность луков и стрел «действует непосредственно как мощный механизм выравнивания». При этом он подчёркивает ту же причину эгалитаризма у бушменов, мбути и батек – то есть всех тех народов, которых часто ставят в пример гипотетического равенства древних людей. В сходном русле рассуждал и Кристофер Бём, полагавший, что в глубокой древности, когда у людей было только копьё, умелое владение которым сильно зависело от физической силы, деспотичные лидеры вполне могли быть нормой, так как не каждый мог бросить вызов выдающемуся воину-охотнику. Но изобретение однажды дальнобойного лука, не требующего особой силы в использовании, значительно уравняло шансы мужчин в схватке. Если рассуждения Вудбёрна и Бёма верны, и с учётом того, что возраст лука сейчас оценивается примерно в 70-80 тысяч лет, то можно полагать, до той поры человеческие общества без труда могли сталкиваться с властью деспотичных вождей. Не отсутствием ли луков объясняется тот факт, что австралийские аборигены были редкой культурой собирателей, знавшей авторитарных лидеров? [5: 118].

Подытоживая, можно сказать, в обществах охотников-собирателей, слывущих нынче эгалитарными, существуют как особые культурные механизмы, так и вполне осязаемые средства для установления этой эгалитарности. Эти механизмы и средства призваны пресекать желание некоторых людей возвышаться над другими.

Отдельные люди и целые группы людей могут менять свои ценности и поведение по самым разным причинам и достаточно быстро. В XIX-XX веках было открыто немало народов Австралии, Южной Америки и Новой Гвинеи, славящихся своей воинственностью, охотой за головами и жестоким угнетением женщин во время тайных ритуалов (о ритуалах подробно поговорим в дальнейшем), но уже к середине XX века от этих манер не осталось следа. Контакт с европейцами усмирил этих людей и сильно изменил культуру. По этой причине свидетельства XIX века выглядят предпочтительнее свидетельств XX-го, а свидетельства XVIII-го предпочтительнее свидетельств XIX-го, и так далее. И был ли в XVIII веке эгалитарным хоть один из тех эгалитарных народов, которые мы знаем сейчас, - большой вопрос.

### 2. ПОЛОЖЕНИЕ ЖЕНЩИНЫ У СОБИРАТЕЛЕЙ


Пока одни авторы подробно и с восторгом описывали равноправие бушменов, хадза, палияр и пр., другие авторы обращали внимание, что не всё так однозначно, и есть моменты, предостерегающие от идеализации этих обществ. При внимательном изучении всё равно обнаруживался перекос власти. И особенно - перекос власти в пользу мужчин. Ни о каком равенстве полов говорить было нельзя. Более-менее равенство сохранялось, пожалуй, только между самими мужчинами, но даже это было спорно. Кроме этого общества были совсем не такими мирными, как было принято описывать поначалу. Проще говоря, в исследованиях середины XX века обнаруживалась исследовательская предвзятость - в 1980-е это стало очевидным.

#### Исследовательская предвзятость


В 1950-60-е научные издания наполнились работами на тему равенства в обществе бушменов, неприятия у них насилия и отсутствие конкурентности. Но последующие исследования всё меньше рисовали этот утопический образ, каждый раз выявляя новые неприглядные черты. Уже к середине 1980-х в научном сообществе созрела потребность в ревизии данных бушменологии, и часть авторов признали, что действительно пересмотрели свои взгляды, так как в середине века находились под влиянием романтических настроений. «Большинство из нас в той или иной степени участвовали в распространении утопических представлений о культуре», писали Коннер и Шостак в знаменитой статье «Этнографический романтизм и представление о природе человека» [199]. Новые данные показали, что у бушменов, ещё недавно считавшихся мирными, в действительности наблюдается почти такой же высокий уровень убийств, как и в США, и есть неравенство полов. «Поведение мужчин, безусловно, во многих случаях было доминирующим и принудительным по отношению к женщинам, а традиционная система выдачи замуж девочек, не достигших половой зрелости, за взрослых мужчин (даже тех, у которых уже была одна жена) создавала сложную половую политику», переосмысляли Коннер и Шостак культуру народа. У бушменов упоминалось и о физическом, и о сексуальном насилии.

Даже Ричард Ли, приложивший чуть ли не главные усилия в идеализации бушменов в 1960-70-е, в более поздних работах высказывался уже сдержаннее, специально подчёркивая, что женщины их не участвуют в принятии публичных решений наравне с мужчинами, а уже в начале 1990-х заявил, что определённая степень неравенства по признаку возраста и пола наблюдается во всех обществах и ни одно из них не является чисто эгалитарным. В 2013-м Ли вспоминал свои исследования 1960-х: «Меня привлекла характеристика безобидности, и я был расположен поверить в неё. Это, казалось, соответствовало образу «благородного дикаря» Руссо, взгляду на «примитивов», которому я в то время симпатизировал. Но мои ранние полевые интервью выявили постоянные и косвенные ссылки на прошлое !кунг, которое явно не было «благородным» и не соответствовало безобидному имиджу» [206: 125]. Обычно бушмены охотились на крупную дичь с помощью отравленных стрел. Но оказалось, что отравленные стрелы были столь же популярны и в выяснении внутригрупповых отношений. Исследователей озадачило это: почему мужчины не сражались стрелами без яда, чтобы снизить риск убийства? На этот вопрос один из бушменов дал простой ответ: «Мы стреляем отравленными стрелами, потому что у нас горячие сердца, и нам очень хочется кого-нибудь убить». Ли описал случай, когда бушмены жестоко наказали соратника за убийство троих человек: на злодея устроили засаду и серьёзно ранили. «Пока он умирал, все мужчины стреляли в него отравленными стрелами, пока, по словам одного информатора, «он не стал похож на дикобраза». Затем, когда он умер, все женщины и мужчины подошли к телу и пронзили его копьями».

Все эти дискуссии, саморазоблачения и парадигмальные сдвиги в западной антропологии в целом прошли мимо постсоветского пространства, оставляя значительную часть даже образованного его общества в иллюзиях насчёт пресловутого «первобытного коммунизма», миролюбия и равенства полов.

В 1982 году Джеймс Вудбёрн написал знаменитую статью «Эгалитарные общества», где подробно изложил принципы равноправия у некоторых народов охотников-собирателей. Он удивлялся, как эти общества систематически устраняют какие-либо различия в социальном статусе, используя определённые механизмы «выравнивания». «Здесь нет разрыва между богатством, властью и статусом, нет терпимости к неравенству», восторженно писал Вудбёрн. Статья эта сразу стала популярной, если не сказать, культовой: в последующие десятилетия на неё ссылались тысячи учёных всего света. При этом в статье был нюанс, который мало кто заметил в потоке цитирований и в стремлении доказать, что есть охотники-собиратели с равенством полов (а значит, «и в древности было так»). Незамеченной осталась маленькая оговорка Вудбёрна: «Я исключил из этого смелого утверждения отношения между мужчинами и женщинами. На самом деле формальные отношения между мужчинами и женщинами в этих обществах весьма разнообразны… Но так как я уже говорил конкретно об отношениях между мужчиной и женщиной, я решил оставить их сегодня вне обсуждения. В настоящей статье все общие утверждения, которые я делаю об отношениях, должны быть приняты, если не указано иное, как относящиеся только к взрослым мужчинам».

Всего четырьмя предложениями Вудбёрн просто вычёркнул женщин из собственной концепции «эгалитарных обществ». Мимоходом антрополог сослался на свои прежние работы, где он подробно рассказывал о реальных взаимоотношениях полов в этих «эгалитарных обществах». К примеру, о хадза, в изучении которых Вудбёрн фактически был пионером, он писал в одной из них: «Большая часть обычаев хадза сосредоточена на агрессивной сексуальности мужчин. В отсутствие важных прав на движимое или недвижимое имущество большое внимание уделяется соперничеству между мужчинами за сексуальные права над женщинами» [292]. Там же он описывал случаи изнасилований. Вудбёрн как никто знал, что о равенстве полов у хадза говорить сложно.

Вудбёрну вторит и Кристофер Бём, в первой же главе книги «Иерархия в лесу» прямо заявив, что понятие «эгалитарное общество» не означает равенства полов, но именно равенство среди мужчин. «Меня интересует политическая жизнь группы, а не семьи», пишет Бём. Мимоходом он делает интересное замечание, как столетиями для видных философов образцом демократических идеалов выступала Древняя Греция, где полноправные граждане-мужчины выступали на равных, но при этом факт жёсткой дискриминации женщины в том же обществе мало кого интересовал.

Феминистские антропологи в связи с этим заметили: когда в науке идёт речь о «зарождении социального неравенства», то, как правило, говорится сугубо о том, когда одни мужчины начали господствовать над другими мужчинами. Мужское господство над женщинами выпадает из этой схемы. Но почему? Не потому ли, что подчинённое положение женщин в рамках всей человеческой культуры мыслится как нормальное или даже естественное?

В неявном виде учёные часто демонстрируют такой подход: приниженное и даже откровенно угнетённое положение женщин у разных традиционных народов либо просто проходит мимо их взора, либо же вызывает желание как-то оправдать такое положение дел. Вот несколько примеров. Владимир Кабо описывал тасманийцев следующим образом [52]: «О положении женщины в тасманийском обществе пишут многие очевидцы, и все сходятся в одном: женщины занимали приниженное положение. В детстве они были подчинены родителям, затем мужьям; мужчины перекладывали на женщин самую тяжёлую и утомительную работу, отбирали у них большую и лучшую часть пищи, били и т. д. Руководили племенами и общинами только мужчины. Даже если положение тасманийских женщин и не было столь приниженным и рабским, как это казалось европейцам, не понимавшим, что перед ними - традиционное разделение труда, всё же ясно, что тасманийское общество было совершенно чуждо матриархату, который нередко постулируется для ранних стадий общественного развития». Известно, что при контактах с первыми европейцами тасманийские мужчины в обмен на чай, табак и собак отдавали своих женщин. В приведённом примере показательно, как учёный пытался сгладить угнетение тасманийских женщин отсылкой к «традиционному разделению труда». Так и проявлялось неосознанное представление о естественности угнетённого положения женщин.

Подобные спасительные формулировки были популярны в советской литературе. Сергей Токарев, ещё в 1933 году описавший тяжёлое положение женщины в меланезийских обществах, где они вынуждены были выполнять самые изнуряющие работы и просто являлись рабынями у мужчин, сопроводил это комментарием: «Если женщина и несёт на себе большую часть хозяйственных работ, то это не означает её угнетения и не порождает его, а скорее является для неё вопросом гордости и чести». Отдельно интересно, как автор преподносил тот факт, что меланезийские мужчины с помощью особых ритуалов буквально терроризировали женщин, когда дело доходило до насилия и даже убийств (подробнее рассмотрим эти практики в главе Древний мужской культ). По гипотезе Токарева, вынужденной соответствовать тезисам марксизма, мужчины восстали против некогда царившего материнского права и таким образом насаждали новое право – отцовское. «Это было внезапное и насильственное вторжение новой организации, хотя уже самая быстрота и лёгкость распространения... по широкой территории свидетельствуют о том, что эта новая организация удовлетворяла назревшей потребности общества», писал автор [95]. Иными словами, мужчины стали терроризировать женщин, так как в этом возникла потребность у «общества». Согласно этой формулировке, либо женщины не являлись частью общества, либо только мужчины чувствовали эту «общественную потребность», что, конечно же, весьма курьёзно. Если бы кто в те годы сказал, что господство буржуазии выражает потребности общества, на него бы свалилась масса проблем.

Этим же руслом идёт Иэн Моррис, пытаясь доказать, будто охотникам-собирателям свойственно равенство и отсутствие иерархий. Он приводит слова бушмена, утверждавшего, что у них нет вождей, а точнее, есть, но каждый сам себе вождь. Затем Моррис цитирует мужчину племени óна – аборигенов Огненной Земли, - полагая, будто тот сказал то же самое, что бушмен: «У нас много вождей. У нас все мужчины - капитаны, а женщины - матросы» [77: 78]. Положение женщин у огнеземельцев этнографы всегда описывали как подчинённое, но этот момент просто выпадает из концепции Морриса, так как, похоже, он, как и Вудбёрн, говорит только о мужчинах.

Как видно, низкое положение женщин в научной литературе просто оставалось незамеченным или порой скрывалось за хитроумными формулировками. Дэвид Грэбер даёт другой пример, рассказывая о слепоте своего предшественника - Пьера Кластра, изучавшего индейцев Южной Америки в первой половине XX века: «Кластру удаётся беспечно рассуждать о "бескомпромиссном эгалитаризме" тех самых обществ Амазонии, которые известны использованием групповых изнасилований в качестве метода подавления женщин, выходящих за рамки привычных гендерных ролей. Это столь вопиюще, что некоторые могли бы удивиться, как он мог упустить этот факт из виду… Кластр во многих отношениях - наивный романтик» [40: 22]. Дальше уже сам Грэбер перечисляет ряд эгалитарных народов Южной Америки, но при этом честно замечает: «Ни одно из данных сообществ не является полностью эгалитарным: в них всегда существуют ключевые формы доминирования, по меньшей мере, мужчин над женщинами, старших над младшими».

Грэбер напоминает, как опрометчиво верить авторам, склонным давать какие-либо обобщающие характеристики тем или иным обществам. Если человек привык видеть женщину угнетённой и считать это «естественным», то он не заметит её угнетения и в других обществах. В записях Фритьофа Нансена о положении женщин у эскимосов видна аналогичная тенденция. Он говорит, что не согласен с авторами, считающими положение женщины здесь угнетённым, и добавляет: «Конечно, согласно первобытным взглядам эскимосов, женщина считается собственностью мужчины: они могут украсть, купить или обменять своих жён, иметь их несколько, если у них на то есть средства. Тем не менее, обращение с женщинами всегда хорошее, пожалуй, даже лучше, чем у других народов, где взгляд на женщин как будто несколько иной» [78: 52]. И уже дальше полярник подробно описывает положение дел: в обязанности мужчины входит только охота на крупную дичь, а затем уже в дело вступают женщины – они должны разделать эту добычу, а также «варить кушанье, дубить кожи, обтягивать ими каяки и другие лодки, шить одежды и справлять всякие домашние работы. Если семья выехала на оленью охоту, то мужчины только убивают животное, а женщины волокут убитого зверя к шатру, что иногда представляет весьма нелёгкую задачу… Мужчина проводит большую часть времени на море, а женщина сидит дома и почти постоянно занята работой; мужчины, вернувшись домой, обыкновенно только лентяйничают, спят или занимаются рассказами. Единственным их занятием на суше является чистка и починка охотничьих снарядов». То есть Нансен рисовал самую типичную картину для всех традиционных народов (даже скотоводческих и земледельческих), где женщины выполняют преимущественную часть работ, тогда как свободное время бывает только у мужчин, но исследователями это просто обозначается как «традиционное разделение труда», и вопрос считается закрытым. Нансен писал дальше: «Правда, в общественном отношении между мужчиной и женщиной существует известная разница. За обедом мужчинам, и, в особенности, отважным охотникам, еда и кофе предлагается прежде всего. После них едят женщины и дети. Эскимосы не выказывают также особенной вежливости по отношению к женщинам, и, когда те заняты тяжёлой работой, только смотрят на них да посмеиваются, не думая о том, чтобы помочь им… Даже умирающая женщина пользуется меньшим вниманием, чем мужчина; её готовы похоронить чуть ли не живьём, что иногда, к сожалению, и случалось».

В тему положения женщин в обществе эскимосов можно вспомнить и пламенную речь эскимоса c Кадьяка, который в конце XIX века кричал русским завоевателям: «Вас мы считаем хуже баб» - реплика наглядно характеризует отношение к женщинам. К этому можно добавить, что эскимос не может отправляться в дальний поход без жены. А если жена почему-то не может, то он должен одолжить жену у соседа. Зачем? Затем, что помимо приготовления пищи и починки одежды в задачи жены входит и разжёвывание замёрзших подошв обуви мужа по утрам. Обратная картина – чтобы муж жевал обувь жены – немыслима для всех традиционных обществ.

Самый же интересный пример слепоты по отношению к подчинённому положению женщин тот, в котором слепоту проявляет сама женщина. Луиза Мишель - французская революционерка и феминистка, в 1873-м сосланная за свою деятельность в Меланезию на Новую Каледонию. Мишель пришла в восторг от аборигенов канаков, которые, как ей казалось, выступили идеальным подтверждением её анархических взглядов: они виделись ей живущими такой идиллически чистой, первозданной жизнью, какой только и могло жить общество без капитала и государств. Мишель написала о канаках несколько работ, делая акцент на их равенстве, но при этом она удивительным образом обходила вниманием суровое угнетение женщин в их обществе. В одной книге она отмечала, что в языке канаков женщина обозначается аналогом слова «ничто» [219: 46]. В другой работе Мишель писала: «Мужчины…часто ревнуют своих женщин. Говорят, что в случае доказательства вины женщины, её могут убить. В случае неверности жены, соплеменники мужа совершают возмездие, подвергая изменницу ужасающим оскорблениям (так называемые "последние негодования"). Мужчины, при этом, могут иметь столько жён, сколько они в состоянии прокормить; обычно они делают их своими рабынями» [220: 213]. Но в целом Мишель темы эти не развивала. Она предпочитала считать общество канаков эгалитарным, просто закрыв глаза на положение женщин.

#### Небрежение дочерьми и престижность сына


Нансен писал об эскимосах: «Тот факт, что женщины не пользуются таким значением, как мужчины, отчасти обнаруживается и при рождении ребенка. Если родится мальчик, отец и мать так и сияют от счастья; если же родится дочь, оба плачут или выказывают своё полное неудовольствие. Но можно ли этому удивляться? Хотя эскимос и очень добр по природе, но ведь и он только человек. Мальчик представляется для него будущим охотником, опорой семьи и кормильцем престарелых родителей, а с другой стороны он находит, что девочек уж и так довольно на свете». Рассуждения Нансена об опоре семьи, которую представляют собой лишь мальчики-охотники, выглядят необычно после его же списка женских трудов и обвинений мужчин в лености. Американский этнолог Эдвард Уильям Нельсон также писал, как эскимосы даже имели обычай убивать маленьких девочек по причине их низкой ценности (в современной науке это общеизвестный факт). «Когда младенцев убивают, их выводят обнажёнными на кладбище и там выставляют на холод, наполняя их рты снегом, так что они быстро замерзают насмерть» [223: 289].

Убийство девочек в действительности являлось обычной практикой среди многих собирателей. Например, у венесуэльских индейцев хиви (гуахибо) родители избавляются от младенцев-девочек аж в 4 раза чаще, чем от младенцев-мальчиков [187]. Знаменитые воинственные яномамо Южной Америки убивали значительную часть своих новорожденных девочек, при этом их женщины «очень хотят иметь сыновей. Рождение сына повышает престиж матери, возвышает её в глазах соплеменников, так как из мальчика вырастет будущий воин, защитник. Что же касается девочки, то на неё смотрят безразлично. Рождение дочери для яноама плохо не само по себе, а потому, что оно на долгий срок откладывает надежду иметь сына» [15: 122]. Вопрос престижности сына действительно характерен для разных народов планеты, а отнюдь не только для более поздних земледельческих, как часто принято считать. Среди выдвинутых гипотез о причинах такого положения дел была и высокая воинственность народов собирателей, в условиях чего значение мальчиков как будущих воинов вырастало. «Проанализировав данные по половозрастной структуре 160 племён Азии, Африки, Океании и Америки, собранные в то время, когда эти народы ещё вели межплеменные войны, исследователи пришли к выводу, что во всех случаях мальчиков на треть или четверть больше, чем девочек. Когда под влиянием европейской колонизации межплеменные войны прекращались, пропорция выравнивалась» (с. 123).

Впрочем, версию о влиянии именно войн на высокий престиж сыновей нельзя считать исчерпывающей, ведь европейская колонизация прекратила не только межплеменные столкновения аборигенов, но и многие другие их культурные традиции: охоту за головами, ритуальный каннибализм и особые мужские ритуалы с насилием против женщин. В число прекращённых практик могло войти и уничтожение девочек – вне прямой связи с войнами.

Сейчас нельзя сказать, был ли инфантицид девочек всеобщей культурной практикой древних народов, но его широкое распространение не оставляет сомнений, а ещё очевиднее – большая престижность сына. Это сложилось не в условиях производящей экономики, а гораздо раньше. По какой-то причине значимость мужчины оказалась такой большой, что даже тысячелетия спустя, уже в индустриально развитых странах, люди чаще предпочитают делать аборт, узнав, что у них родится дочка. Только за последние полвека по всему миру в результате избирательных абортов не родилось около 23 млн девочек [137]. Бóльшая ценность рождения мальчика отражалась и в брачном обряде славян, когда на колени невесте усаживали ребёнка того пола, которого ей желали родить, - как правило, это был именно мальчик. Более того, фольклористы утверждают, что на Руси, женщин, рожающих девочек, даже считали «пустыми», неплодными [22: 98]. Исследователи отмечают, что «когда речь заходит о рождении первого ребёнка, родители в два раза чаще называют предпочтительным появление мальчика, среди отцов эта цифра равна четырём. Даже слово, которое существует в русском языке для обозначения первого ребёнка – «первенец», мужского рода. Аналога женского рода не существует… Дети приходят в мир, где мальчикам отдаётся явное предпочтение» [59: 130]. При этом речь идёт уже о вполне себе современном индустриальном обществе, и все обоснования большей значимости сыновей в духе «будущий кормилец семьи», «воин» или «наследник хозяйства» явно несостоятельны. Даже в соцсетях родители делают заметки о сыновьях чаще, чем о дочерях, и эти заметки также получают больше лайков [256]. Причины этого кроются в загадочной культурной установке, корни которой ещё только предстоит установить. Впрочем, этому и посвящена данная книга.

#### Эксплуатация женщин


Долгое время была популярна мысль, что эксплуатация женского труда развивается со становлением земледелия. Об этом было написано много работ в конце XIX века и ещё больше – за весь XX. Этнография показывает, что всё это в корне неверно. Всегда и всюду женский труд отнимал несравненно больше времени, чем мужской, и вместе с тем был более изнуряющим. При этом в интервью женщины разных народов – собирателей или примитивных садоводов - о мужских занятиях нередко высказывались со скепсисом и усмешкой.

Зная о мужском господстве в обществах большинства южноамериканских индейцев, учёные отмечали: «Не приходится удивляться и тому, что на долю женщин в первобытных индейских обществах, как правило, выпадает значительно больше тяжёлой и неприятной работы, чем на долю мужчин. В частности, при переселениях и походах мужчина обычно несёт лишь собственное оружие, тогда как его жена - весь остальной скарб весом в несколько десятков килограммов» [15: 128]. Эти наблюдения не единичны, а характерны для всех народов всех континентов – причём снова вне зависимости от типа экономики: присваивающей или производящей.

Возможно, слегка неожиданной характеристикой женского труда во многих культурах окажется таскание тяжестей. Стереотипно считается, будто именно мужчины занимаются наиболее тяжёлой работой, но, вероятно, это лишь легенда индустриально развитой цивилизации. Изучая быт папуасов в XIX веке, Миклухо-Маклай писал: «Ежедневно, жена приносит с поля плоды и собирает дрова на ночь для огня; она же таскает воду с морского берега или из ручья. Часто вечером можно видеть женщин, возвращающихся с поля тяжело нагруженными. На спине у них висят два мешка, прикрепленные к верёвке, обвивающей лоб: нижний - с плодами, верхний - с ребенком. На голове, сильно нагнутой вперед, благодаря тяжести мешков, они несут ещё большие вязанки сухих дров, в правой руке часто держат пучок сахарного тростника, а на левой висит ещё один маленький ребенок. Такой труд, при жаре и при узких тропинках, должен очень утомлять: свежесть и здоровье молодой женщины уносятся поэтому очень скоро» [76: 443].

Африканисты говорят: «Картина, знакомая многим, кто бывал в Африке: по обочине налегке шагает африканец, а за ним - с тяжёлой поклажей на голове его жена» [8]. Женщины многих африканских народов таскают воду и собирают древесину для костра, и за этим им приходится преодолевать по много километров с тяжёлым грузом, в то время как мужчины ведут более праздный образ жизни - особенно после женитьбы. Культурный же идеал мужчин этих народов состоит в планировании и управлении, поэтому они позволяют себе проводить время в играх и танцах. Аналогичная картина и у пигмеев, где женщины всегда нагружены чем-то: детьми или вязанками фруктов. Как отмечали этнографы о пигмеях эфе, «ассоциация переноски ноши с женской работой настолько сильна, что, когда мужчины убивают очень крупное животное, они проходят значительные расстояния до лагеря, чтобы позвать женщин для переноски мяса, а не несут его сами» [230: 356]. Доротея Блик, описывая трудовые будни женщин бушменов нарон, откровенно поражалась: «Удивительно, какой груз они могут нести» [125: 8]. Мужчины этим никогда не занимались.

Дальше можно привести большой фрагмент из работы австраловеда Ольги Артёмовой «Колено Исава» (с. 353-382).

«Многие наблюдатели сообщали, что традиционные хозяйственные обязанности и заботы женщин занимали гораздо больше времени и требовали большего труда, чем хозяйственные занятия мужчин... Абориген обычно старается переложить на своих жён всю работу, особенно если жён у него несколько, сам же охотится на кенгуру, валлаби и эму или бьёт копьём рыбу только тогда, когда у него бывает настроение... Мужчины постоянно заставляют ловить рыбу женщин, а сами спят или просто отдыхают в это время на стоянках... Когда женщины возвращаются с пустыми руками, мужья сурово наказывают их.

В Центральной Австралии мужчины много времени проводили в лагере, иногда вообще ничего не делая, женщины же целый день были заняты поисками пищи... Экономика общины основана в первую очередь на женском труде. Если в общине много женщин, то забот у мужчин немного. Если в общине мало женщин, мужчины должны трудиться от темна до темна... Подавляющую часть пищи добывали женщины, причём не только растительную, но и мясную: мелких сумчатых, ящериц, змей и т.п. Мужчины охотились редко, кушанья из добычи, принесённой ими (крупные виды кенгуру, морские животные, крупные птицы), считались деликатесами.

Даже в засушливых районах страны, где количество растительной пищи ограничено, доля продуктов женского труда в пищевом рационе аборигенов составляла 60%, а в плодородных тропических районах севера женщины добывали около 90% всей пищи...

Во время обычных переходов аборигенов с одной стоянки на другую женщины несли все пожитки, а также маленьких детей, мужчины же шли налегке. Некоторые авторы связывали этот обычай с тем, что у мужчины должны быть свободными руки, чтобы он мог в любую минуту броситься преследовать пробегающее мимо животное. Такое объяснение не очень убедительно; возможно, оно позаимствовано у мужчин-аборигенов, которые пытались оправдать свои порядки в глазах осуждавших их европейцев. Мужчины во время перекочёвок иногда заставляли женщин нести в придачу к другим вещам и свои копья. В Западной пустыне женщины перетаскивали тяжёлые камни для зернотёрок. Базедов писал, что жёны у аборигенов рассматривались как "средство транспортировки" всего имущества».

Один из австралийцев, жена которого ушла к другому мужчине, сказал ему: «Зачем ты увёл у меня жену? Она собирает много пищи, и так как у меня нет других жён, я хочу получить её назад».

«Однако, несмотря на то, что женщины добывали большую часть пищи, несли подавляющую часть забот, связанных с уходом за детьми, и выполняли множество других обязанностей, их значение в жизни общества оценивалось много ниже, чем значение мужчин. Похороны женщины, как правило, сопровождались более скромной и менее сложной обрядностью, чем похороны мужчины. Отмщение за убийство женщины, действительное или предполагаемое, не считалось делом столь важным и необходимым, как месть за смерть взрослого инициированного мужчины. Обида или физические увечья, нанесенные женщине, гораздо реже бывали отомщены, чем обида или увечья, полученные мужчиной».

Идентичная картина была характерна и для тасманийцев, и для новогвинейских папуасов, о которых Джаред Даймонд писал: «впереди шёл муж, в руках которого не было ничего, кроме лука и стрел, а позади плелась жена, сгибаясь под тяжестью собранного хвороста, плодов и младенца. Мужские охотничьи вылазки, похоже, затевались в основном ради возможности провести время с друзьями: изрядную часть добычи съедали сами охотники прямо в лесу. Женщин продавали, покупали или бросали, не спрашивая их согласия» [44].

Некоторые антропологи предполагают, что у аборигенов Центральной Австралии многожёнство со временем исчезло с появлением там верблюдов, которых европейцы активно завозили в конце XIX века. Абориген, которого спросили, почему у него всего одна жена, ответил: «А зачем мне ещё жена? Вот этот, - он показал на принадлежащего ему верблюда, - снесёт больше, чем десять жён». Здесь видно, что не обязательно женщина, но и вьючный скот может спасать мужчину от непрестижных занятий.

О канадских атапасках XVIII века Моуэт Фарли писал в своей знаменитой «Следы на снегу» (1985), что они «женщин держат на расстоянии и ставят очень низко. Даже жёнам и дочерям вождя не положено приступать к еде, пока все мужчины, включая слуг, не закончат трапезу. Поэтому в голодное время женщинам нередко не достаётся ни крошки. Естественно, наверно, предположить, что они питаются тайком, но делать им это приходится с величайшими предосторожностями - разоблачение грозит сильными побоями». Фарли описывал, как один из индейцев скупал себе жён (у него их было семь). «Почти каждая была под стать хорошему гренадеру. Матонаби заметно гордился высоким ростом и силой своих жён и частенько говаривал, что редкая женщина способна тянуть более тяжёлую поклажу. И хотя они были мужеподобны, он предпочитал их товаркам более хрупкого телосложения». Далее Фарли сообщал, что в женщинах очень ценится среди прочего умение «переносить сто сорок фунтов [около 63 кг] на спине летом или вдвое больше тащить за собой по снегу зимой». Этнографы вообще утверждают, что в доколониальный период у индейцев американского севера сани таскали именно женщины, а создание же собачьей упряжки стало возможным, только когда европейцы завезли ружья, что позволило индейцам лучше охотиться, а значит, кормить и содержать достаточно собак [102: 144]. Как видно, не только верблюды, но и собаки освобождали женщин от тяжёлого труда.

Женщин андаманских аборигенов этнографы описывали очень выносливыми: «несмотря на малый рост при лесных переходах именно на их долю достаётся переноска наиболее тяжёлых грузов». При этом дальше следовало дежурное обоснование, будто руки мужчин должны быть свободны для оружия на случай нападения врагов или для броска в подвернувшегося зверя. Но при этом и в лагере удивительным образом все заботы снова лежали на женских плечах: «Она добывает дрова для очага и воду, готовит циновки и место для ночлега, варит еду. Кроме того, она должна уметь делать ещё множество вещей: брить мужа, наносить татуировку, приготовлять глину для украшения тела и другие красители, изготовлять несложные украшения из подручных средств и ещё многое другое. Как мы видим, забот у жены полно» [75: 152].

У аборигенов Огненной Земли яганов «женщина занимается многими делами, которые не оставляют ей даже мгновения, чтобы лениво положить руки на колени. Она шевелится весь день и часто ночью. Мужчина же, с другой стороны, имеет право на отдых в несколько часов подряд всякий раз, когда он истощает себя в чрезвычайных физических усилиях» [270]. И всё это притом, что женщина также участвует в добыче пропитания, включая и помощь в мужской охоте с гарпуном, когда она служит на лодке гребцом, - после этого женщина высаживает мужа на берегу, а сама должна отогнать лодку в другое место и добираться до берега вплавь. Антрополог Паола Табет писала: «Разница принципиальна со всех точек зрения, в том числе и с точки зрения досуга, посвящённого интеллектуальной деятельности, будь то танцы, ритуалы или инструменты. Действительно, навязывая и требуя у женщин больше работы, мужчины гарантируют себе больше свободного времени. Для женщин возможности отдыха самые ограниченные. Эта экспроприация женского времени является фундаментальным аспектом их эксплуатации» [270].

У хадза половое разделение труда происходит не только по линии охота/собирательство, но и касается работ в лагере: как и у народов всего мира, женщины носят дрова и воду, строят хижины и занимаются детьми. Чем занимаются мужчины? Как отвечают сами женщины, мужчины «охотятся и отдыхают» [126: 420] – то есть мужчины «трудятся» только вне лагеря, тогда как женщины и вне лагеря, и внутри него. «Женщины целый день трудились под палящим солнцем, выкапывая клубни, затем возвращались в лагерь и до темноты разбивали семена баобаба, в то время как мужчины сидели в тени, разговаривали, курили и возились со своими стрелами… Лишь изредка мужчины, называвшие себя заядлыми охотниками, появлялись с мясом» (с. 282). Мужчины хадза придавали значительно большее значение тому, чтобы жена была трудолюбивой («хорошей добытчицей»), чем студенты американских колледжей [212: 187]. Интересно, как об идентичной проблеме у бушменов сообщал Алан Барнард: «Учитывая, что охота - это в равной степени и спорт, и работа, женщины и старшие дети, как правило, работают больше мужчин» [114]. Здесь мы слегка забегаем вперёд, проводя параллели между охотой и спортом, то есть способом интересно скоротать время, но в будущих главах рассмотрим этот вопрос подробнее.

Антрополог Джэнис Стокард перечисляет бонусы, получаемые бушменом после женитьбы: «Как муж, он будет иметь жену, чтобы обеспечить себя многими вещами. Она построит ему дом вокруг центральной площади в лагере и будет поддерживать очаг, над которым она будет готовить еду из продуктов, которые собирает для мужа ежедневно» [268: 30]. Неудивительно поэтому, что «женихи, судя по всему, охотно берут на себя брачные обязательства, в то время как невесты обычно возражают, а иногда и яростно сопротивляются. Больше всего юная невеста возражает против замужества, потому что тогда от неё ожидают, даже от 10-летней девочки, вести себя как взрослая замужняя женщина и начинать работу жены, оставив в прошлом игры, которые она хотела бы продолжить. Ожидается, что она будет жить с незнакомцем и начнёт «ведение домашнего хозяйства» для своего мужа, собирая для него еду и готовя пищу у очага, который она должна хранить».

Что характерно, быт южноамериканских племён охотников-садоводов (то есть уже занимающихся производящим хозяйством на примитивном уровне) ничем не отличался от такового у чистых собирателей. Такие народы используют участок земли 4-6 лет подряд, после чего покидают его из-за истощения почвы или из-за трудноискоренимых сорняков. Основная часть работы мужской половины племени состоит в обработке нужных земель с помощью каменного топора и огня. Эта задача, выполняемая в конце сезона дождей, мобилизует мужчин на один или два месяца. Почти вся оставшаяся часть сельскохозяйственной работы - сажать, пропалывать, собирать урожай - в соответствии с половым разделением труда входит в обязанности женщин. «Из этого следует забавный вывод», отмечают антропологи. «Мужчины, то есть половина населения, работали примерно два месяца раз в четыре года! Что касается оставшегося времени, они его посвящали занятиям, которые воспринимались не как обязанность, а как удовольствие: охота, рыбалка, праздники и попойки; или, наконец, удовлетворение своей страстной тяги к войне» [58: 41].

Интервью тробрианских женщин - одного из народов Меланезии - показывают, что они были не очень высокого мнения о своих мужчинах. Женщины выполняли основные хозяйствующие функции группы, а про мужчин же говорили, что они просто сидят и сплетничают весь день, не делая никакой реальной работы, если не призывают сразиться с другими общинами. Если у тробрианцев женщин никто не описывал как в целом угнетаемых, то такого нельзя было сказать о других народах Меланезии. Сергей Токарев сделал краткий обзор по теме:

«В подавляющем большинстве меланезийских обществ женщина занимает весьма приниженное положение. Женщина обычно рассматривается здесь, как рабочее животное, она - бесправная раба своего мужа. Так, например, на полуострове Газели муж является, по выражению Паркинсона, "абсолютным господином" своей жены или жён. "Жена есть его собственность и должна для него работать". По словам Бургера, женщина - это рабочая сила, и приобретение этой рабочей силы, то есть покупка жены, - очень важное дело в хозяйстве туземца. Женщины едят после трапезы мужчин.

На острове Вао (Новые Гебриды) женщины являются рабами, исполняющими все работы; при этом их бьют, продают и покупают, как свиней. На соседней Малекуле женщины - несчастные забитые существа, терпящие ряд табуаций: например, они никогда не моются, так как вода для них - табу. За попытку побега от жёсткого обращения мужа женщину беспощадно наказывают, и, например, Джонсон описывает виденную им сцену расправы мужчин над одной такой беглянкой: её истязали раскалённым камнем, подвязанным под колено, и группа мужчин, в том числе её муж, стоя вокруг, долго наслаждалась криками жертвы. В результате такой экзекуции женщина остаётся хромой на всю жизнь. Джонсон видел несколько таких хромых, видимо, перенесших в своё время подобное же наказание. Такое угнетённое положение женщины может показаться удивительным, если иметь в виду, что в этих местах господствует материнский род» [95].

У части папуасов распространено свиноводство, но главное же, конечно, снова то, что свиньями должна заниматься именно женщина – это непрестижный для мужчины труд. Хотя, что характерно, в итоге свиньи по парадоксальной причине всё равно считаются собственностью мужчины (и чем у него их больше, тем выше его статус в общине). Такое положение вещей логично ведёт к тому, что многие мужчины стремятся приобрести как можно больше жён - ведь тогда они смогут разводить больше свиней. «Отсутствие женщины в хозяйстве вообще не позволяет заниматься свиноводством. У цембага отмечен случай, когда смерть жены заставила мужчину убить всех своих свиней, так как о них некому стало заботиться» [102: 154]. Поговорка новогвинейского народа вогео гласит «Мужчина играет на флейте, женщина выращивает детей», а другой соседний народ говорит «Мужчина женится, чтобы получить пару рук». Папуасы киваи объясняют, почему мужчины стремятся накапливать жён: «Одна женщина идёт в сад, другая - за дровами, третья - ловить рыбу, четвёртая - готовить, а мужчина зовёт много людей, чтобы поесть» [149: 135]. Кристоф Дарманже сделал прекрасную подборку этнографических фактов, демонстрирующих эксплуатацию женского труда мужчинами. Конечно, папуасами она не ограничивалась. У салишей реки Томпсон (чистых охотников-собирателей), несмотря на общее уважение к женщинам, от них ожидалось, что «они будут "усердны в своей работе, верны и послушны своим мужьям", в то время как обязанностью мужчины было "защищать свою жену и бить её, если она ленива, или увещевать её» (там же: 216).

Все эти примеры показывают, что положение женщины одинаково незавидно что в присваивающей экономике, что в производящей. Всегда и везде женщина выполняет основные бытовые работы, необходимые для обычного течения жизни, а мужчины, как правило, только охотятся, но охота, как будет показано дальше, вопреки стереотипам, не является основным способом добычи пропитания: основную еду приносит именно женское собирательство. Ещё в 1928-м знаменитый российский этнограф Владимир Богораз на основании обширных данных по охотникам-собирателям конца XIX-го и начала XX веков заключил: «На собирательной стадии женщина является вьючным животным и служит для переноски всякого рода тяжестей... Женщина, как вьючное животное, проявляет большую выносливость» [25: 75]. При этом учёный выделил все типы женских занятий у собирателей.

1. Уход за детьми. «Забота о которых лежит всецело на её плечах, даже в буквальном смысле, ибо молодая мать в вечных скитаниях носит грудного младенца на бедре или на спине, также как самка обезьяны, и почти никогда не спускает его на землю».

2. Собирательство растительной пищи и мелких животных. «Из которых и мужчина получает свою долю».

3. Поддержание огня. «Женщина носит дрова решительно у всех первобытных племён, большей частью на собственной спине, на севере зимою возит дрова на салазках. Так у чукоч собирание дров является делом женщин. Они выдирают по тундре и иным ложбинкам жёсткие зелёные кустики, собирают деревянистые корни и стаскивают их в кучу. Дело это на тундре довольно нелёгкое».

4. Переноска тяжестей. «Наконец, на собирательной стадии женщина является вьючным животным и служит для переноски всякого рода тяжестей».

При этом Богораз не занимался игрой в формулировки, как вынуждены были делать более поздние советские авторы, и заключал прямо: «Всё это, разумеется, ещё не свидетельствует о низших способностях женщин, а только об её угнетенном и зависимом положении». И это речь именно об охотниках-собирателях рубежа XIX-XX веков. Учёный специально указал, о каких народах речь: «в Америке ботокуды, огнеземельцы, сирионо, в Африке бушмены и акка, в Азии цейлонские ведды, андаманцы, малаккские альфуры, все вообще австралийцы, вымершие тасманийцы и некоторые другие».

Перечень женских работ впечатляет. Но чем же занимались мужчины? В основном только охотой – но не каждый день, и в целом добывали дичи не очень много. Дэниел Эверетт так описывал будни южноамериканских индейцев пираха: «Часто я видел, как мужчины целыми днями ничего не делали, а только сидели вокруг тлеющего костра, болтали, смеялись, испускали газы и таскали из огня печёный сладкий картофель. Иногда к этой программе добавлялся ещё один номер: они дергали друг друга за гениталии и ржали, как будто первыми на всей земле придумали этот изумительный трюк» [105: 85].

Ясно видно, что эксплуатация женского труда никак не связана с переходом к производящему хозяйству – там эта тенденция лишь продолжилась. Гораздо более поздний быт монгольских кочевников был устроен совершенно аналогичным образом. Итальянский монах-путешественник XIII века писал о монголах: «Мужчины ничего вовсе не делают, за исключением стрел, а также имеют отчасти попечение о стадах, но они охотятся и упражняются в стрельбе. Женщины их всё делают полушубки, платья, башмаки, сапоги и все изделия из кожи, также они правят повозками и чинят их, вьючат верблюдов и во всех своих делах очень проворны и скоры» (цит. по [63: 395]). Такие же описания оставили путешественники по Дагестану второй половины XIX века, называя местных женщин «несчастными женщинами кавказских гор, работающими, как вьючный скот, и не только под старость, но и в 30 лет уже не могущими распрямить свой стан! В облегчение полевых работ дидойских женщин нигде не видно было и ишака, этого единственного существа, участь которого в горах может сравниться с участью женщин. Но нет, ишаки в Дагестане всё же в большей холе, чем женщины!» [36: 321]. В XVII веке римский посол в Москве писал о России: «женщины трудятся на полях гораздо более, чем мужчины» [85: 35]. При этом дома картина, похоже, была ещё ярче, и женщина проводила за домашним трудом аж на 600% больше времени, чем мужчина [2: 97].

80-летняя крестьянка рассказывала, каким на протяжении жизни был её с мужем рабочий день: «Бывало, я со своим мужем, так и каждая женщина, вот по сих пор ходим в болоте, ведь болота были. И клали копну на таких рассохах, палочки ставили и [на] носилки клали и так носили. И вдвоём копненки [носили], я сзади, он спереди, ведь он - мужчина. Он кладёт, поставит на рассохи, он укладывает этот стожок. Я, женщина, лезу на тот на стожок, ведь там надо поправлять, надо укладывать. Придём домой, устанем. У меня и свинья кричит, и варить надо, и корову доить надо, и всё надо делать, и дети есть, и дети есть хотят, и он хочет есть. Он придёт, сядет, и всё. И коротко-ясно. И одну работу делаем. Но у него есть время, а женщины всё работают» [50: 222]. То есть муж и жена вне дома выполняли одинаковую работу, но придя домой, мужу позволялось расслабиться, тогда как женщине ещё предстояло много чего сделать. Классическая картина с мужиком на печи не столь и сказочная. Интересно, что, похоже, в народе довольно ясно осознавали такое положение вещей, что было зафиксировано в некоторых сказаниях. В одном из них объяснялось, что женщина вынуждена работать больше мужчины, потому что однажды не подсказала дорогу заблудившемуся Христу, а отослала его спросить об этом мужа, пахавшего неподалёку. За то Христос сказал женщине: «У тебя никогда не будет времени. Ты будешь одну работу делать, а десять тебя будут ждать». Муж же дорогу разъяснил, и Христос ему обещал: «У тебя всегда время будет» [50: 222].

Сходная картина наблюдается и в жизни современных жителей мегаполисов Запада, когда женщина после работы вынуждена ещё делать многое по дому, что в социологии получило название женской «второй смены» [101]. По данным некоторых исследований, городские мужчины тратят на бытовые обязанности в 4-5 раз меньше времени, чем женщины [55: 210]. Такое положение женщины в точности совпадает с её положением у всех охотников-собирателей, а значит, нет оснований полагать, будто в древности было сильно иначе.

#### Другие признаки низкого положения женщины


Здесь важно сделать серьёзную оговорку: в антропологии существует известный запрет на проецирование взглядов собственной культуры на явления других культур – якобы когда в одной культуре конкретное действие выражает презрение, в другой культуре такого смысла оно может не нести. Как завещали патриархи антропологии (Боас, Эванс-Притчард), каждая культура должна быть познана «изнутри», в её собственных смыслах (так называемый «эмический подход», emic), и следует избегать навязывания им оценок и смыслов собственной культуры наблюдателя. Идея ясная и справедливая. Например, известно, что отвращение к гнилому мясу не является биологически обусловленным и демонстрирует культурную вариативность от отвращения до восхищения [263]. Но при этом отношение к женщине у собирателей такой вариативностью похвастать не может: оно колеблется в диапазоне от очевидного презрения до – в лучшем случае – роли второстепенного персонажа на фоне мужчины, но никогда не достигает его положения. Доказательству этого всецело и посвящена книга. Что касается оценки женского положения «изнутри» каждой культуры, то здесь, конечно, сложнее. Хотя выкрик кадьякца в адрес русских «Вас мы считаем хуже баб» сложно понять как-то иначе, чем первое, что приходит на ум. Французский иезуит Шарлевуа, писавший о постоянных войнах ирокезов и гуронов, свидетелем которых был в 1721 году, приводил речь одного из пленников, которому предстояло подвергнуться жутким пыткам: «Я храбр и бесстрашен, я не боюсь ни смерти, ни пыток; те, кто их боятся, - трусы, они хуже женщин» [139: 243]. Да и фраза аборигена Огненной Земли «У нас все мужчины - капитаны, а женщины - матросы» тоже не даёт простора для трактовки. Но всё это и есть прямые свидетельства низкого положения женщины в рамках «эмического подхода», то есть «изнутри» культуры, ясно озвученные самими её носителями. Этнография, увы, не слишком богата столь явными признаниями, но они есть, и это даёт основания считать, что взгляд европейского исследователя на положение женщин у собирателей мало отличался от взгляда самих собирателей. Как бы то ни было, а осторожности ради, читатель всё же должен иметь в виду, что некоторые дальнейшие примеры могут лишь казаться демонстрацией презрения к женщине, но не обязательно всегда были таковыми на деле.

Из приведённых выше свидетельств видно, что в обществах собирателей не только эксплуатировался труд женщины, но порой существовало и вполне ощутимое презрение к ней как таковое с позиций самой культурной идеологии. И способы выражения этого презрения – слабого или сильного - были очень разнообразны. Наиболее хорошо подобное было изучено у австралийских аборигенов. Австраловед Ольга Артёмова [6] приводит заметки этнографов прошлых лет: «Уважающий себя мужчина, по традиционным понятиям аборигенов, не станет много разговаривать с женщинами. Поэтому некоторые этнографы старались поменьше общаться с женщинами-аборигенками - как из опасения вызвать ревность мужчин-аборигенов, так и из опасения утратить их уважение. Мужчины не будут доверять этнографу в серьёзных делах, если увидят его подолгу говорящим с женщинами» (с. 356). «Макнайт приводит такой эпизод из жизни аборигенов о-ва Морнингтон: “Мужчина (маленького роста и отнюдь не воин, но тем не менее мужчина) пришёл в крайнее негодование, когда одна женщина перешла границы и пыталась сказать своё слово в каком-то общем обсуждении. Он страстно скомандовал: “Держись в стороне от этого. Я - мужчина”. А она ответила с преувеличенной готовностью: “О, я прошу прощения” и отошла в сторону».

Презрение к женщине может выражаться во множестве нюансов, в бытовых мелочах, которые далеко не всегда очевидны. Это может проявляться в питании: в его качестве и в самом процессе. Даже в начале XX века в крестьянских семьях Европы обычным делом было, что «лучшие куски мяса получали лишь мужчины, а женщины довольствовались кусками худшего качества» [48: 50]. Тенденция эта, конечно, весьма древняя. Исследование костей китайцев 3-4 тысячелетней давности показывает, что женщины питались хуже мужчин, отчего страдали заболеваниями костей, вызванными недостатком железа и витаминов [153]. Несмотря на то, что в хозяйстве той эпохи уже были одомашненные коровы и овцы, в рационе женщин преобладала в основном растительная пища, а мясо употребляли мужчины. Археолог Анн Ожеро, специалист по культуре линейно-ленточной керамики – неолитических земледельцев Центральной Европы, – однозначно утверждает, что около 7000 лет назад питание женщин было хуже [111: глава 7]: мужчины потребляли больше животного белка, тогда как женский рацион состоял в основном из злаков, что проявлялось в более частых случаях кариеса. Аналогичное Ожеро отмечает и для анатолийского Чатал-Хююка: сам факт большей частоты кариеса у женщин указывает на царившее там «пищевое неравенство». Особенно примечательно, что в культуре линейно-ленточной керамики плохое питание было характерно не для всех женщин, а в первую очередь именно для пришлых (определяется анализом стронция) – то есть тех, кто с наибольшей вероятностью были жёнами местных мужчин. Исследователи прямо предположили, что такие женщины могли быть захвачены силой [217].

Масштабное изотопное исследование более 12 000 европейских скелетов возрастом от 10 000 лет до Средневековья показало, что во всех без исключения изученных обществах мужчины всегда имели лучший доступ к животному белку (мясу, рыбе), чем женщины [141]. Хотя амплитуда неравенства менялась (минимальна в неолите, пик в позднем Средневековье), сам факт гендерного разрыва оставался неизменным на протяжении всех эпох. Авторы исследования подчёркивают, что эта разница не может быть объяснена физиологией полов (иначе она была бы константой), а отражает глубоко укоренённые культурные нормы, табу и практики распределения пищи, которые ставили женщин в заведомо худшее положение вне зависимости от социального строя и типа хозяйства. Но вновь ошибочно будет полагать, будто такое положение вещей возникло лишь с переходом к земледелию и скотоводству: в действительности у многих народов собирателей обнаруживается сходная тенденция. В данном исследовании даже в самой старшей выборке из 13 индивидов ещё доземледельческого периода Европы отмечалась та же диспропорция: животного белка в рационе женщин было меньше.

У эгалитарных охотников-собирателей Южной Индии малапантарам «мужчины, как правило, получают самые отборные куски» [164], аналогичное и у считающихся эгалитарными африканских хадза: «мужчины потребляют рацион более высокого качества, чем женщины» и в целом едят больше мяса [267]. У некоторых австралийских аборигенов «женщины, независимо от их возраста или репродуктивного статуса, обычно получали меньшую долю мяса, чем мужчины; и им часто не разрешалось есть животный жир. Порядок приоритета распределения пищи - старики, охотники, дети, собаки и женщины» [262: 158]. У южноамериканских индейцев (например, кубео) женщины также ели после мужчин. У многих охотничьих народов лучшие куски добытой дичи (как правило, это самые жирные куски) считаются мужскими – женщинам их нельзя. У разных групп австралийцев деликатесом считались разные виды дичи, но в любом случае на них претендовали только старшие инициированные мужчины: у одних «особенно вкусным и питательным считалось мясо игуаны, его могли есть только старшие мужчины», у других «особенно ценилось мясо дюгоня, женщинам и молодым мужчинам в традиционных условиях запрещалось его есть» [5: 99].

Нередко охотники поедали лучшее мясо прямо на месте, а в лагерь несли лишь остатки. Исаак Шапера описывал традиции потребления дичи бушменами !кунг. Всё мясо, добытое стрелой, является табу (soxa), и его нельзя есть до тех пор, пока его не попробует один из статусных мужчин (гей-койб). «Печень, однако, съедается мужчинами сразу же после того, как животное было разделено, и, таким образом, исключается из сферы действия soxa для мужчин, но для женщин это soxa» [243: 99]. При этом для женщин в принципе существует единственная часть туши, которую можно есть, - так называемая часть ное-ди (ǂnoe-di), которую женщины могут разделять и с детьми. Считается, что если женщины съедят какое-либо другое мясо, кроме ное-ди, то впоследствии яд стрелы не потечёт после попадания в животное, а значит, испортит охоту.

Исследование зубов пигмеев мбути, эфе и ака [283] показало, что мужчины реже страдали кариесом и в целом имели больше сохранных зубов, чем женщины. Это снова объяснялось тем, что мужчины едят больше мяса, тогда как в рационе женщин преобладает растительная пища: фрукты и клубни богаты крахмалом и другими углеводами, которые способствуют развитию кариеса, в то время как белковая и жирная пища (как мясо) таким свойством не обладают. Как хадза и бушмены, пигмеи полагают некоторые части добытой дичи сугубо «мужской», которую есть могут только мужчины: это голова, печень и сердце животного. У мбути мужчины ели отдельно от женщин, располагаясь в центре лагеря, при этом предводитель коллективной охоты получал все головы добытой дичи и уже сам делил их с другими мужчинами. Среди прочего, исследование обнаружило, что лидеры также имеют в целом большее количество сохранных зубов и ещё реже сталкиваются с кариесом, чем рядовые мужчины, что может свидетельствовать о неравномерном распределении мяса даже среди мужчин. Описывая ограничения женщин мбути на питание мясом, Мицуо Итикава добавлял: «женщинам в регионе Тетри полностью запрещено есть оленьков и антилоп Бате. Говорят, что если женщины будут есть этих запрещённых животных, то это испортит охоту. Напротив, только женщины и дети могут есть лягушек, пресноводных крабов и улиток. Однако когда они едят этих животных, их не следует готовить в той же кастрюле, в которой готовится еда. Это может испортить охоту» [189].

Даже у известных своим равноправием хадза есть ритуал, в секретной обстановке которого мужчины поедают самые жирные куски добытого мяса, считающиеся священными, - женщины на ритуал не допускаются под угрозой изнасилования и даже смерти (подробнее об этом поговорим дальше). Но даже в случае потребления обычной (не священной) пищи у хадза видна иерархия полов. «У них существует практика раздельного приёма пищи - мужчины с мужчинами, женщины с женщинами. В случае нехватки посуды мужчины едят первыми. В отдельных случаях, по желанию мужа трапезничают малой семьёй (муж, жена и дети)» [31]. Отмеченная практика раздельной трапезы мужчин и женщин когда-то существовала по всему миру. У тех же пигмеев ака, как и хадза, считающихся эгалитарными, «мужчины и женщины едят отдельно, и во время общения люди сидят группами по полу» [208: 111]. При этом пример хадза позволяет понять, что оба пола могут есть вместе, но только если этого захочет муж, - значит, не мужчинам запрещено есть с женщинами, а именно женщинам с мужчинами. В этом ключе можно слегка скорректировать наблюдение Сергея Токарева об этой практике. «У многих народов обычай запрещает мужчинам и женщинам совместно принимать пищу. У полинезийцев это связано с их широкой системой табу, носящей сакральный характер; в этой системе запрещение мужчинам обедать вместе с женщинами было одним из самых строгих. Недаром гавайский король-реформатор Камеамеа II, решившийся упразднить старую религию (1819 г.), начал с того, что резко нарушил этот освящённый авторитетом богов запрет - вошёл к своим жёнам и стал вместе с ними есть» [96: 130]. В реальности Камеамеа II был долго подстрекаем собственной матерью и другими статусными женщинами, чтобы решиться на такой шаг: они просили его публично нарушить древнее табу, потому что сами не могли себе такого позволить [226]. В описанном жесте видно, что, как и у хадза, именно мужчина может позволить себе перешагнуть запрет, следовательно, это запрет больше для женщин, а для мужчин же скорее соображение престижного характера, не рекомендующее есть в кругу людей более низкого статуса. Игнорируя такое соображение, мужчина демонстрирует снисходительность. Эта практика совпадает с сакральной сутью мужского дома, бытовавшего у многих народов древности: место собрания мужчин было запретно для женщин, тогда как мужчины без труда могли входить в семейные хижины женщин, но тоже, желательно, на непродолжительное время. Данные практики, вероятно, сопряжены с повсеместными представлениями о женской нечистоте, угрожающей мужчине, о чём подробно будет рассказано во второй части книги. Здесь же стоит отметить, что представления о нечистоте не связаны лишь с менструацией или беременностью, как широко принято думать, - в действительности эти представления связаны с мыслью об общей и глубинной инаковости женщины, которая угрожает мужчине в случае взаимодействия. Исключение женщин из сферы священного у собирателей обусловлено в первую очередь представлениями о «низшей природе» женщины в целом, что и отражено в мифоритуальных комплексах, древность которых будет показана дальше.

Кроме всего упомянутого, более низкий статус женщин в разных обществах собирателей выражен в траурных обычаях и в похоронных обрядах: во многих культурах в случае смерти мужа женщине предписано держать более длительный траур, чем вдовцу, которому траур по поводу смерти жены может быть и вовсе не предписан. Похороны женщины также традиционно обставлены меньшей ритуальной атрибутикой, чем похороны мужчин, что снова обозначает их меньшую значимость.

В приведённых выше примерах можно заметить один нюанс. Эксплуатация женского труда осуществляется главным образом в браке: сооружение хижины для мужа, таскание дров для приготовления ему еды и т.д. Уже само по себе это наводит на определённые вопросы. Сам брак каким-то образом создаёт условия для индивидуального подчинения отдельной женщины? Или же женское подчинение существует ещё до брака и свойственно всем женщинам как группе в целом, а в браке оно лишь проявляется в полной мере?

Скорее всего - второе.

### 3. БРАК – СИМПТОМ МУЖСКОГО ГОСПОДСТВА


Человеческий брак на фоне неупорядоченных половых отношений ближайших его родственников шимпанзе и бонобо выглядит загадкой. Самцы и самки последних никаких долгосрочных пар не образуют, а вот люди – да. Если закрыть глаза на откровенно спекулятивные гипотезы (типа гипотезы Лавджоя и ряда других), моногамия нашего вида по сей день не объяснена.

Человек, далёкий от антропологии, может удивиться, что наука в итоге так и не определилась с тем, как и зачем у людей когда-то возникли такие широко распространённые социальные явления, как брак, мужские инициации и многое другое, что будоражит исследовательский ум. Учёные однажды просто отказались это обсуждать. Все прекрасно знают, что у охотников-собирателей всего мира царит моногамия с небольшими вкраплениями многожёнства (среди статусных мужчин), но искать причины этого в антропологии больше не принято. Над разгадкой удивительных для приматов парных связей человека чаще ломают голову современные приматологи, чем антропологи [138]. О ситуации хорошо сказал Дэвид Грэбер: «Во многих отношениях антропология кажется дисциплиной, напуганной своим собственным потенциалом… Это единственная дисциплина, способная делать обобщения о человечестве в целом, поскольку является единственной дисциплиной, принимающей во внимание всё человечество и знакомой со всеми аномальными случаями. (Вы утверждаете, что все общества практикуют брак? Хм, это зависит от того, что вы понимаете под «браком». Например, среди найяр...)… В результате антропологи больше вообще не делают широких теоретических выводов - они передали эту работу европейским философам» [40: 82]. Ситуация действительно парадоксальная. Говорить о всеобщности чего-либо – на удивление сложное дело, поскольку всегда найдётся кто-то, способный привести редкое исключение (на что и указывает Грэбер, упоминая кастовую общину индийских найяров, практиковавших редкую форму гостевого брака, при которой муж не жил с женой, а лишь эпизодически её навещал). Так бы и человеческий вид никогда не назвать двуногим, потому что история наверняка знает какого-нибудь трёхногого индуса из Махараштры.

В связи с этим важно отметить, что в данной книге речь идёт о браке в первую очередь у охотников-собирателей: раз их способ существования был первейшим для человека, то корни многих социальных явлений надо искать именно в их культуре. В иных и более сложных обществах концепция брака могла неоднократно меняться, но исходная его форма, по главной мысли этой книги, была именно такой, какой она описана на примере собирателей. Брак возник именно таким. Поэтому грэберовский пример с найярами очень актуален.

После описанного выше неудивительно, что в антропологии до сих пор нет и общепринятого определения брака [261]. В популярных же лекциях часть учёных и вовсе склонна путать брак и сексуальные связи как таковые, что, конечно, далеко от истины и напускает ещё больше тумана. Поэтому, для ясности, в данной книге под браком будет подразумеваться одна простая схема, характерная для охотников-собирателей по всему свету: признанная группой принадлежность конкретной женщины (а иногда даже и нескольких) конкретному мужчине. Под принадлежностью подразумевается подотчётность и подконтрольность действий женщины её мужу, что автоматически накладывает на неё ряд ограничений, а мужа - наделяет рядом прав. Спектр таких ограничений и прав может варьировать от общества к обществу, но они в любом случае присутствуют: наиболее универсальными, пожалуй, остаются право мужа наказывать жену и её любовника за связь и, видимо, обязанность жены кормить мужа (но подробнее об этом – в финальной главе).

Широко известный в антропологии факт, что повсеместно базовой ячейкой общества была нуклеарная семья из мужа, жены и детей, к концу XX века просто повис в воздухе без объяснений, хотя всегда и был первым в списке потенциальных человеческих «универсалий» [266]. Едва появившиеся в начале 2000-х утверждения, будто среди некоторых народов распространён феномен «разделённого отцовства», когда отцом ребёнка признавались сразу несколько мужчин, а сексуальная ревность отсутствовала, были оперативно опровергнуты [250]. Редкие попытки оспорить положение вещей и провозгласить существование в древности (или даже у современных охотников-собирателей) какие-либо иные формы семьи и брака непременно натыкаются на отрезвляющую критику [251]. Таким образом, представление о моногамной нуклеарной семье как универсальной для охотников-собирателей и примитивных садоводов в науке остаётся незыблемым - просто большинство учёных перестали задаваться вопросом о том, когда и почему возникла именно такая форма семьи и брака. И хоть настоящая книга и посвящена главным образом загадке возникновения мужского господства, дальше будет показано, что в действительности эта тема плотно связана и с темой брака – это две стороны одной медали: невозможно рассказать об одном, не упомянув о другом.

Интересный вектор дискуссии о мужском господстве задал Клод Леви-Строс, в своей фундаментальной работе «Элементарные структуры родства» (1949) указавший, что брак повсеместно – это обмен женщинами. Во всех культурах мужчины каким-то образом получили право распоряжаться женщинами, передавая их друг другу в качестве жён, хозяек, матерей или рабынь. Если брать конкретно общества собирателей, то решение о замужестве девушки почти всегда принимали её отец, дядя или брат. Так у бушменов, пигмеев, австралийцев и у многих других. Причём широко распространённой оказалась компенсация за невесту: жених должен был либо дать взамен невесты свою сестру или племянницу, либо вручить за неё какие-то дары (выкуп невесты – brideprice, bridewealth), либо же отработать перед её родителями (brideservice) в течение какого-то срока (у земледельцев это работа на их земле, у собирателей – регулярная добыча дичи для них). Так что столь хорошо знакомое всем «У вас товар, у нас – купец» - это древнейшая традиция, а не что-то, возникшее лишь в обществе с производящей экономикой. Приобретение жены никогда не было безвозмездным, за неё нужно было что-то отдать.

У пигмеев Конго был обычай обмена сёстрами: мужчина, изъявивший желание жениться, должен был обещать брату невесты свою собственную сестру в качестве жены. Колин Тёрнбулл, проживший среди пигмеев некоторое время, описывал ярость пигмея, когда его сестра, вопреки традиции, отказалась выходить замуж за брата его будущей жены. Брат прилюдно избил сестру, почти даже убил. «Когда он закончил с Ямбабо, она представляла собой жалкое зрелище, поцарапанная и истекающая кровью, с заплывшим глазом. И всё же она отказалась выйти замуж» [275: 207]. Интересно, что смотревшие на это соплеменники одобряли поведение брата, а один даже сказал, что «возможно, ему следовало бить её сильнее, потому что некоторым девушкам нравится, когда их бьют». Этот маленький эпизод говорит о закреплённом в культуре механизме обмена сёстрами между мужчинами. Такая же картина характерна и для других регионов мира. У новогвинейских народов также, «вступая в брак, мужчины чаще всего обмениваются сёстрами. Когда молодой человек женится на девушке, то от него ждут, что он выдаст свою сестру за брата своей жены. Если он почему-либо не может этого сделать, ему приходится платить за невесту большой выкуп. Девушек всегда выдают замуж братья», писал этнограф [33]. Ну и конечно, для новогвинейских невест, как и для невест всего мира, характерно нежелание выходить замуж, сопровождаемое слезами и даже попытками бегства (почти всегда неудачными, потому что родня всё равно возвращает её мужу). У южноамериканских индейцев тукано «сестёр символизируют фекалии, потому что они должны быть потеряны, чтобы система работала» [190].

Но не всегда за женщину нужно было что-то давать, существовал и безвозмездный способ заключения брака: похищение невесты. Он тоже был распространён когда-то по всему миру - и у собирателей в первую очередь. Причём часто похищение было самым настоящим – против воли невесты и без сговора с её роднёй. Вообще, может показаться странным и даже курьёзным, но в этнографии давно установлено, что вооружённые стычки между разными группами собирателей по всей планете происходили главным образом из-за женщин. Не из-за еды, воды или других ресурсов, а именно из-за женщин: мужчины одной группы совершали набеги на другие группы, убивали всех мужчин и детей, а женщин уводили с собой, чтобы сделать своими жёнами. В последней главе книги причины такого положения вещей будут рассмотрены подробнее.

Обозначив, что брак – это всегда обмен женщинами, Леви-Строс не стал углубляться в объяснение этого феномена, но за него это сделали исследователи феминистского лагеря. Они отметили, что в мире нет ни одной культуры, где бы женщины властвовали над мужчинами и обменивались ими. Обмену всегда подлежат женщины. И обмениваются ими мужчины. «Если женщины - дары, то мужчины - партнёры по обмену», писала антрополог Гейл Рубин, анализируя труд Леви-Строса [89]. То есть это не мужское господство рождается и проявляется в браке, а сам брак стал результатом уже сложившегося мужского господства, пользуясь которым, мужчины обменивались родными женщинами и так заключали между собой союзы. Если конкретный мужчина господствует над конкретной женщиной лишь в браке, то этому должно было предшествовать господство всех мужчин над всеми женщинами как группой в общекультурном плане. Но как это сложилось?

Известно, что у ближайших к человеку приматов шимпанзе самки обычно покидают группу, в которой родились, и в поисках спариваний уходят в другие группы. Самцы этот процесс не контролируют. Человек же когда-то поставил эти женские перемещения между группами под мужской контроль. Несмотря на пестроту данных по приматам и вопреки популярному мнению, у обезьян нет чёткого господства самцов над самками: жизнь самцов и самок сильно похожа на существование двух параллельных групп, отдельные представители которых лишь периодически пересекаются. Отличительной особенностью группы самцов является борьба за статус, для чего устраиваются сложные политические игры, заключаются самые настоящие союзы, причём самки в этом процессе играют важную роль, потому что без их поддержки стать альфа-самцом затруднительно. Поэтому особи, претендующие на роль вожака, стараются заслужить расположение самок. Кроме этого, приматологам известны случаи, когда альфа-самец терял благосклонность самок, и тогда они агрессивно загоняли того на дерево, демонстрируя силу своей солидарности. Попытки господствовать над самками наблюдаются у многих видов обезьян, но в целом в отряде приматов отсутствует однозначная закономерность доминирования мужского пола над женским, и в группах складываются разнообразные варианты отношений. В связи с этим приматологи указывают на необходимость пересмотра предположения о «естественности» мужского доминирования [209] - властные отношения приматов не предопределены биологией. Особенно показателен в этом плане пример бонобо, у которых обычно даже самки доминируют над самцами: как показывают последние данные, это достигается тем, что самки образуют коалиции, направленные на урезонивание наиболее агрессивных самцов [269]. Соответственно, необходимость прибегать к объяснениям мужского господства из сферы биологии отсутствует.

Антропологи отметили ещё один аспект брачных отношений. Для типичной схемы характерно то, что мужчина обретает не только жену, но и союзников в лице её отца, дяди и братьев. То есть брак выступал способом налаживания политических союзов между мужчинами. Хотя это и важный момент, но вряд ли он был главным мотивом обзавестись женой, скорее просто существенным бонусом, ведь в случае реального похищения невесты (без сговора с родственниками), такой муж никаких союзников не обретал, а даже наоборот наживал врагов.

Антрополог Менелаос Апостолоу [110] собрал данные по 190 обществам собирателей, чтобы понять широту распространения договорных браков – то есть когда брачного партнёра выбирают родители или другие близкие родственники, - и выявил, что такая организация брака является ведущей в 87% этих обществ. Причём в большинстве случаев решающий голос принадлежал именно мужчинам. Другие исследования отмечают, что в традиционных обществах женщины, не имевшие отцов, обычно рождали первенца позже, чем женщины, имевшие отцов. Это предполагает, что «отцы могут играть ключевую роль в организации браков для женщин» [247] или, проще говоря, отцы вынуждали дочерей выходить замуж поскорее.

Кроме очевидного, Апостолоу обратил внимание, что такая организация браков свидетельствует об отсутствии полового отбора в том виде, как его преподносят спекулятивные гипотезы социобиологов и эволюционных психологов, так как муж и жена здесь не выбирают друг друга прямо за какие-либо качества. Апостолоу отдельно подчеркнул: «Интересен тот факт, что такие черты, как физическая привлекательность, не учитываются родителями при оценке потенциальных родственников», что ещё раз говорит о большой умозрительности гипотез о роли генов в выборе партнёра. Впрочем, и без того нельзя было сказать, что биологизация брака, то есть взгляд на поиск партнёра как на способ решения каких-то биологических вопросов (секс, размножение, гены), является магистральным в антропологии: какая-то часть специалистов действительно считает этот фактор важным, но всё же значительную поддержку получает взгляд, что брак скорее решает какие-то политические вопросы, выступает механизмом создания союзов между мужчинами; в крайнем случае кто-то считает, что брак решает хозяйственные вопросы, обусловленные половым разделением труда (хотя этот взгляд уже устарел). Этнография слишком богата данными, не укладывающимися в биологический подход к браку. Некоторые индейцы Северных равнин (манданы, хидатса, арапахо и др.) делились своими жёнами с сильными и статусными мужчинами, так как верили, что через сексуальную связь с женщиной могут перенимать силу друг друга; у многих других народов вовсе существовали праздники, во время которых дозволялся внебрачный секс с любым партнёром (в советской литературе – оргиастические праздники) – так было и у австралийцев, и у амазонских пираха. Порой встречаются сведения, как в том или ином обществе мужчина может отказаться от жены или обзавестись второй, если первая не может родить, но нюанс в том, что даже в этом случае работает интерпретация брака как механизма по созданию политических союзов между мужчинами. Дело в том, что имеющий детей мужчина является обладателем дочери, которую в будущем можно отдать другому мужчине в обмен на его поддержку, или обладателем сына, который сам однажды получит чью-то дочь и, следовательно, также вовлечёт отца в ширящуюся сеть политических связей. Широкая родственная сеть действительно важна для многих собирателей. «Назвать аборигена «сиротой», «безродным» - значило оскорбить его самым тяжким образом», пишет Ольга Артёмова об австралийцах [6: 317]. «Считалось, что у каждого человека в определённом возрасте должен быть некоторый минимум «собственных» родственников, чтобы он мог жить сравнительно благополучно». Кроме прочих трактовок такого положения, возможна и та, в которой большая родственная сеть выглядит реальной силой, устрашающим механизмом, повышающим статус аборигена. Конфликт с таким автоматически означал бы последующий риск отмщения со стороны его братьев, отца, дяди и других мужчин, с которыми абориген мог заключить союзы путём брака на их дочерях или выдавая за них своих собственных. В кулуарах одной конференции такая трактовка была охарактеризована фразой «У него брат боксёр», хорошо понятной каждому. Между прочим, такая трактовка заодно означает, что создание института брака в древности происходило в условиях высококонфликтного общества. Высказывалась и мысль, что ближайшие родственные человеку обезьяны потому патрилокальны – то есть самцы остаются в стаде, где родились, а самки свободно уходят в другие стада, - потому что самцы разных групп весьма агрессивны друг к другу, и в случае перехода им грозит смерть. Это снова может говорить о древней конфликтности предков человека.

Другая группа учёных использовала данные Апостолоу в исследовании с использованием митохондриальной ДНК многих собирателей, чтобы выявить древность практики договорных браков [284]: поскольку они оказались характерны для собирателей всех континентов, то практика эта зародилась либо до выхода первых сапиенсов из Африки, либо же сразу после этого – авторы дают осторожную датировку «не позднее 50 тысяч лет назад». При этом в исследовании возникает неопределённость относительно древнейшей африканской популяции сапиенсов, предковых для всего позднего человечества: были ли у них договорные браки или же браки по ухаживанию и личной симпатии, так как в выборке собирателей Африки отмечены обе формы брака. Авторы всё же взяли смелость заключить, что для древнейших людей (ещё до выхода из Африки) всё же были характерны именно договорные браки, а браки же по личной симпатии возникли у некоторых популяций позже – только несколько тысячелетий назад. Кроме этого, пигмеи мбути в исследовании были отнесены к обществам с браком по личной симпатии, что сомнительно, учитывая приведённый выше пример принуждения к браку пигмейки её братом (который вряд ли был единичным). Известно, что пигмейские женщины часто переходили жить в соседние деревни земледельцев-негров и рожали детей в смешанных браках. В XX веке в негритянских деревнях пигмеек становилось всё больше, а у самих пигмеев их становилось всё меньше. Но как так сложилось? Дело в том, что соседи-негры просто скупали у пигмеев их женщин. Но кто же продавал неграм юных пигмеек, если не отцы, дяди или братья? Действительно, известно, что пигмейские отцы порой становились должниками деревенских негров и взамен обязались отдать им свою дочь – даже ещё нерождённую: «судьба девушки определяется заранее - ещё до её рождения или в раннем детстве» [273]. Генетика показывает, что скрещивание пигмеев с соседями началось около 1000 лет назад, и при этом имело одну особенность: «оно происходило односторонним образом», пишет генетик Кинтана-Мурси. «Мужчины-земледельцы скрещивались с женщинами-пигмеями, но вот обратный случай – большая редкость!» [57]. Такой дисбаланс дополнительно свидетельствует в пользу продажи женщин мужчинами, в связи с чем пигмеев трудно отнести к обществам с браком по личной симпатии.

Выдача замуж против воли описана почти во всех обществах, и это о чём-то говорит. Брачные обряды самых разных обществ содержат символику насильственного завладения женщиной или даже добывания её в качестве дичи. Почему у собирателей всего мира именно мужчины испытывают такое сильное рвение ко вступлению в брак, что готовы заключать его даже против воли будущей жены и с применением насилия? Что за смыслы видел мужчина-охотник в браке, что соглашался ради него на многое: выкупить невесту, отработать за неё перед родителями и даже вступить в кровавый конфликт с другой группой, а порой и применить физическую силу к самой женщине? Ради чего всё это? В антропологии это всегда оставалось большой загадкой, но в финале книги будет предложен ответ.

Конечно, практика договорных браков касалась не только невест, но и женихов, но нюанс в том, что если этнографы когда и фиксировали сопротивление брачному выбору родни, то оно почти всегда было со стороны невесты: жених относился к своей участи куда спокойнее. Ему будто было без разницы, кто станет его женой. Антропологи подробно описывали, что главные преимущества от брака получают именно мужчины, тогда как положение женщины ухудшается, свобода её значительно ограничивается, а бытовых обязанностей прибавляется. В разрозненном виде такое положение вещей подчёркивали многие, но в 1981 году Джейн Коллиер и Мишель Розальдо взялись внимательно изучить роль брака в жизни мужчин и женщин у африканских !кунг, австралийских мурнгин и филиппинских илонготов. Авторы пришли к выводу, что брак был ориентирован именно на мужчину, так как это его статус резко повышался после женитьбы, а вот статус замужней женщины менялся в меньшей степени. Поэтому логично, что в то время, когда молодые мужчины нуждались в жёнах, молодые женщины не считали себя нуждающимися в мужьях, и поэтому брак почти всегда сводился к тому, что мужчина старался задобрить родственников конкретной невесты.

«Брак знаменует собой критический переход в жизненном пути мужчины. Из странника и нарушителя спокойствия он превращается в уравновешенного и ответственного взрослого человека. Как только у него появится жена, которая будет поддерживать огонь и строить себе жилище, он получит место в лагере… Кроме того, брак позволяет мужчине стать эффективным социальным действующим лицом. Он может играть роль хозяина и приглашать других разделить очаг, еду, а в некоторых случаях и сексуальные услуги, оказываемые его женой. Он может высказывать своё мнение и рассчитывать, что его услышат на общественных собраниях. И как мужчина, чьи основные потребности обеспечены, он может посвятить своё время построению сетей обмена, которые повышают социальное влияние и престиж» [142].

Об этом же писали исследователи южноамериканских индейцев тукано: «Все тукано признают, что, вступая в брак, женщина идёт на бóльшие жертвы, чем мужчина» [191]. Досконально изучив браки африканских хадза, Николас Блёртон-Джонс пришёл к тому же выводу: брак оказывался выгоднее для мужчин, чем для женщин [126: 310]. Такой же была участь жены у бушменов. В предыдущем разделе жизнь женщины в браке была описана весьма подробно. Но как сложился столь фундаментальный институт, без которого общество немыслимо и плата за который для женщин так высока, для антропологии до сих пор загадка.

#### Насилие в браке


К концу XIX века так сложилось, что культура австралийских аборигенов была изучена куда лучше, чем культуры других собирателей, и этнографам было отлично известно, что мир австралийцев – это мир сурового патриархата. Мужья жёстко доминировали над жёнами, культурой было закреплено право мужа избивать жену за любую провинность, а за некоторые даже убить. Женщина была исключена из религиозной сферы, за все важные ритуалы отвечали мужчины, все мифы и предания также хранили они. Патриархальная культура австралийцев недвусмысленно намекала, что о равенстве полов в древности думать совсем не обязательно. Если большинство западных учёных отнеслись к австралийскому патриархату как к факту, Энгельс обошёлся с ним более творчески. Угнетение женщин у охотников-собирателей, не знающих частной собственности, противоречило измышлениям марксизма, а потому в первом издании «Происхождения семьи, частной собственности и государства» (1884) Энгельс пытался свести упоминания об австралийцах к минимуму: он прямо предложил просто игнорировать пример австралийцев, потому что «их организация носит столь единичный характер, что нам незачем принимать это во внимание». Но уже в четвёртом издании книги (1891) Энгельс, вопреки собственному запрету, вынужденно обратился к австралийским аборигенам, но совсем не для того, чтобы упомянуть об их патриархате, а с целью доказательства группового брака (что ему всё равно не удалось). Об угнетении женщин, противоречащем его гипотезе, он решил умолчать. Но культура австралийцев оказалась проблемой только для идеологически предвзятых авторов - объективные учёные продолжали её изучение, и за 150 лет о патриархате Зелёного континента был накоплен впечатляющий массив данных. Под идеологическим прессингом советская наука пыталась выставить австралийцев некой аномалией среди собирателей, исключением из общего правила, но интересным было другое реальное исключение: австралийцы были народом, столкнувшимся с европейской цивилизацией позже всех прочих собирателей, а значит, именно они, чисто гипотетически, и могли сохранять свои исконные традиции дольше других. Вот лишь некоторые наблюдения за жизнью австралийцев [6].

«По понятиям аборигенов, честь мужа заключалась в его способности держать жену в повиновении, а долг жены - подчиняться мужу» (с. 351). Одним из самых частых поводов для демонстрации мужской жестокости у австралийцев была измена жены: случаи побегов супруги с любовником, широко описаны в этнографии, и всё это несмотря на то, что наказание могло быть самым суровым. Выглядело оно примерно так: «муж безжалостно пронзает копьём свою жену, чтобы она больше не встречалась с другим мужчиной. Он почти что убил её»; «мужчина бьёт свою жену палкой или бумерангом, бьёт и бьёт её, а не просто ударит один раз»; «мужчина бьёт жену безжалостно, бьёт, пока она не ранена, вся в кровоподтёках из-за его битья»; «Он перестал её бить, бедняжка лежит вся израненная, не может даже сесть».

Мужчина мог наказать за измену не только свою жену, но и её любовника, так как вступление в сексуальную связь с женой какого-либо мужчины оказывалось покушением на его собственность. Но не только муж и не только любовника можно было наказывать за измену жены: «Женщину, которая ушла с другим мужчиной, будут бить оба - и её муж, и её сын. Муж может пронзить также и мать этой женщины, свою тёщу, за то, что её дочь так себя вела… В случаях менее тяжёлых проступков ограничивались ударом дубинки по голове или ударом копья в бедро, в понятиях аборигенов - почти символическим наказанием».

Иначе говоря, жена была собственностью мужа, полностью ему подконтрольная. И опять же, нет повода думать, будто ревность мужа была вызвана беспокойством о потенциальном отцовстве будущих детей, поскольку австралийские мужчины имели манеру делить своих жён с друзьями.

«Повсюду в Австралии были распространены обычаи одалживания женщин и обмена жёнами на время или навсегда. У мужчин-аборигенов было принято предоставлять своих жён другим мужчинам, чтобы укрепить или завязать с ними дружбу, проявить сочувствие или просто вежливость, возместить нанесённую ранее обиду, получить взамен какие-нибудь услуги или вещи. Например, в Новом Южном Уэльсе классификационные братья, которые были в ссоре и хотели помириться, обменивались на время жёнами. Хауит рассказывает об аборигене курнаи, который отдал на время одну из своих двух жён другу, отправлявшемуся в продолжительное путешествие, сказав при этом: «Бедный парень, он вдовец, а ему предстоит идти долгий путь, и он будет чувствовать себя одиноким».

«Когда женщина вступала в близкие отношения с посторонним мужчиной по распоряжению мужа или, по крайней мере, с его ведома, это считалось нормой; если же она встречалась с мужчиной по собственному желанию, и она, и её избранник подлежали наказанию. Свидетельства наблюдателей дают многочисленные примеры тому».

Распоряжение мужей своими жёнами у австралийцев было просто частью мужского господства: жена должна была исполнять волю мужа. Иными словами, подчинённое положение женщины у австралийцев давно и хорошо установленный факт. Можно было бы допустить, как некоторые марксисты, будто у австралийских аборигенов однажды просто «что-то пошло не так», возможно, они одичали и т.д. (что, конечно, является спекуляцией), но факт, что для подчинённого положения женщины не требуется производящая экономика, остаётся. Как было уже сказано, аналогичное положение было и у тасманийцев - ближайших соседей австралийцев, которые некогда составляли с ними одно целое, но после повышения уровня океана Тасмания была изолирована от материка. Факт угнетения женщин у двух соседних народов с общим прошлым указывает, что угнетение это сложилось ещё до их разделения – то есть не позднее 14 тысяч лет назад. Но, по правде говоря, нет никаких оснований думать, что даже 60 тысяч лет назад, когда сапиенсы и прибыли в Австралию, было как-то иначе.

Самым распространённым элементом брака, демонстрирующим мужское господство, по всему миру была реакция на супружескую измену. Неверная жена порицалась куда сильнее неверного мужа: если мужа могли просто отчитать, то жена же подлежала не только осуждению, но и физическому наказанию - вплоть до убийства. Речь именно об охотниках-собирателях. Данные по 190 обществам собирателей со всех континентов показывают, что наказание жены за супружескую измену предусмотрено в 97% из них. При этом суровое наказание (нанесение серьёзных увечий вплоть до убийства) отмечено в 60,6% обществ, а умеренное (лишь избиение) – в 36,4% [110]. Наказания за мужскую измену не было или оно сводилось лишь к порицанию.

Эдвард Уильям Нельсон высвечивал проблемы супружеских отношений у эскимосов: «Когда муж обнаруживает, что его жена неверна, он может избить её, но он редко мстит соответствующему мужчине… Один старик рассказал мне, что в древние времена, когда муж и любовник ссорились из-за женщины, их обезоруживали соседи, а затем давали им решить проблему посредством борьбы, и победитель забирал женщину» [223: 293]. Здесь, как и у австралийцев, отчётливо видно право мужа не только контролировать женскую сексуальность, но и в целом распоряжаться женщиной – включая возможность отдать её другому. Причём контроль женской сексуальности в данном случае опять не укладывается в биологические гипотезы о происхождении брака, согласно которым муж стремится ограждать жену от других мужчин, чтобы быть уверенным, что растит своё потомство, так как у эскимосов существовал такой известный феномен, как «товарищество по жене»: желающие закрепить дружбу открывали доступ к своим жёнам. Когда один придёт в гости, то имеет право пользоваться ложем друга и его женой. Так что культурное право мужа избить неверную жену не связано с борьбой за собственный генофонд, а скорее являлось именно демонстрацией мужского господства. Кроме этого о мужском господстве говорит и тот факт, что муж может положить в постель жены любого, с кем хочет закрепить дружбу, - разрешения жены спрашивать не надо.

Сходные практики существовали и у скотоводов масаи: мужчины, вместе прошедшие обряд инициации, имеют право прибегать к сексуальным услугам жён друг друга. При этом, аналогично с австралийцами и эскимосами, муж имел право наказать жену за самовольную сексуальную связь с мужчинами из других возрастных групп, а самого же любовника дозволялось убить. Подобное явление описано и бушменов !кунг под названием /kamheri, которое означает особый тип мужской близости, когда они позволяют друг другу вступать в сексуальную связь со своими жёнами, но при этом, в отличие от эскимосов и австралийцев, важно было согласие жён на такой обмен. «Если ты хочешь переспать с чьей-то женой, ты уговариваешь его переспать с твоей, и тогда никто из вас не гонится за другим с отравленными стрелами», пояснял Лорне Маршалл бушмен плюсы такой практики [215]. Но если бы жена самовольно вступила в связь с другим мужчиной, её ждало избиение, а любовника – смерть. Как видно, при разных типах хозяйства брачные практики вполне схожи.

В 1907 году, не вдаваясь в подробности, Зигфрид Пассарге заметил, что среди бушменов «прелюбодеяние очень часто приводит к убийству» [227: 106]. Исаак Шапера описывал другие наблюдения начала века за брачными нравами разных групп бушменов: у нарон «мужчина, уличивший свою жену в плохом поведении, пытается убить её любовника и избивает её», у ауен «прелюбодея, если возможно, убивают, а жену избивают более или менее жестоко, в зависимости от нрава мужа; её, очевидно, никогда не убивали» [243: 108]. Вместе с тем Шапера сетовал, что никто из путешественников не сообщал о наказании мужей за их измены, но это, понятно, симптоматично. При этом Ричард Ли всё же приводил трагический случай из 1920-х, где жена-изменница не отделалась простыми побоями: «В гневе из-за её измены мужчина пронзает жену отравленной стрелой и убивает её» [206: 128].

Картина с сексуальной ревностью (которая так называется только по недоразумению, ведь речь идёт скорее просто о гневе за неповиновение мужскому контролю) для людей универсальна. Если углубиться в семейное насилие бушменов, то до 23% убийств среди них связаны с сексуальной ревностью [205]. То есть, как и во всём мире, мужья-бушмены убивают своих жён или их любовников. «Домашнее насилие распространено среди семей бушменов на юге Африки. Согласно сообщениям женщин, бойфренды и мужья били их, наносили ножевые ранения или ожоги. Часто мужчины были пьяны, но также случалось, что они били женщин за то, что те не выполняли приказы делать или не делать что-то», указано в докладе намибийского «Центра правовой помощи» [160: 57]. Да и если бы мужчины и женщины бушменов действительно были равноправны, а в их семьях царила гармония, то пришлось бы тогда взрослой бушменке успокаивать девочку-подростка, боявшуюся предстоящей ей свадьбы, поясняя: «Мужчина тебя не убьёт; он женится на тебе и станет для тебя как отец или как старший брат»? Аналогичный эпизод приводил и Ричард Ли, когда мама утешала плачущую 16-летнюю девочку, обещанную в жёны: «Это человек, которому мы тебя отдали, он не чужой, он наш человек и хороший, он тебя не обидит» [206: 89]. При этом девушки могут не просто рыдать, но и сопротивляться физически, отчего их порой приходится нести в хижину будущего мужа на спине одной из женщин.

Кто-то полагает, что семейное насилие у бушменов возникло сравнительно недавно из-за усиливающегося воздействия цивилизации и всё приближающихся городов, но вот если верить бушменкам уже преклонного возраста, «в старые времена, то есть в молодости, когда они жили в центральной части Калахари, сексуальная ревность играла доминирующую роль, как и "недопонимание" между мужьями и жёнами… Драку всегда начинали мужчины». У бушменов также оказались распространены изнасилования, включая и групповые, указано в докладе «Центра» [160: 61]. У африканских хадза, считающихся эгалитарными, картина сходна с бушменами: «Почти все убийства хадза другими хадза связаны с мужской ревностью. Мужчина может обнаружить, что у его жены был роман, и в этом случае он может убить другого мужчину и избить свою жену, или убить их обоих. Однако чаще всего это происходит, когда двое мужчин соперничают за одну и ту же одинокую женщину» [212: 175]. Точно так же и у аборигенов Андаманских островов, «измена жены может грозить смертью не только ей, но и её возлюбленному» [75: 154] - и это притом, что обычно андаманцев принято описывать как народ с выраженным равенством полов. Как и везде, если за измену жены возможна смерть, за измену мужа полагалось лишь осуждение. Такое вот равенство полов. Но если прелюбодеяние рассматривалось андаманцами «как форма воровства» (с. 146), то можно заключить, что жена рассматривалась как форма собственности. Аналогичную картину рисовал Коль-Ларсен для хадза: «единственным наказуемым проступком является воровство», писал он и добавлял, что «убийство прелюбодея ядовитой стрелой» преступлением не считалось [60: 18], а следовательно, прелюбодеяние и воровство также сливались в одну категорию. На вопрос, что будет, если застанет с женой другого мужчину, хадза отвечал: «Только стрелы» - и жестом показывал выстрел из лука [126: 285]. Неудивительно, что и у эгалитарных пигмеев мбути ситуация такая же: «прелюбодеяние рассматривается как моральный проступок; если оно совершается с замужней женщиной, то является преступлением… Оскорблённый муж может наказать свою жену и напасть на соперника… Если он застанет жену на месте преступления, он имеет право убить её любовника» [276: 182].

Из приведённых примеров видно, что и у тех народов, кому молва успела приписать равенство полов, за измену наказывают либо жену, либо любовника, покусившегося на собственность мужа, - мужская же измена всегда оставалась безнаказанной. Кстати, и у ирокезов, так любимых Энгельсом за беспрецедентно высокий статус женщины, Морган описывал то же самое: «прелюбодеяние наказывалось поркой; но наказание налагалось только на женщину, которая считалась единственной виновной… Индеец считал женщину низшей, зависимой и слугой мужчины, и из-за воспитания и привычки она сама действительно считала себя таковой» [149: 64].

Венесуэльские собиратели хиви имели очень высокий уровень внутригрупповых убийств, но всё же большинство жертв приходилось на месть ревнивых мужей, которые убивали как своих жён, так и их любовников [187]. Если рассматривать других южноамериканских индейцев (яномамо), то литература просто пестрит примерами их меж- и внутригруппового насилия, где частой жертвой оказывалась именно женщина. В 1960-е антрополог Наполеон Шаньон опубликовал о яномамо книгу, в которой большой акцент делал на их агрессивности и любви воевать. Десятилетиями позже другие антропологи обвинили Шаньона в некорректных выводах и даже в том, что якобы это он сам ссорил деревни яномамо, порождая их воинственность. Авторы просто не знали, что ещё в 1930-е яномамо похитили бразильскую девочку Елену Валеро, которая 20 лет провела в их плену, после чего смогла сбежать и поведать историю всему миру. И история эта один в один совпадает с более поздними историями Шаньона. Яномамо нападали друг на друга чисто ради забавы, бравады и утверждения могущества одной группы над другой. Мужчины убивали друг друга, насиловали и убивали женщин, зверски уничтожали даже маленьких детей. История Елены Валеро изобилует такими подробностями. Мужчины делили пленниц сразу на месте и вели к себе, чтобы представить прежним жёнам в качестве «младших» жён. На месте они их жестоко избивали. Один из эпизодов Елена Валеро описала так: «Один из караветари сказал жене: "Эта женщина пойдёт со мной на плантацию - поможет мне собирать бананы. А ты оставайся дома с малышом". Жена его была очень ревнивой и хорошо знала, что собирается делать её муж с пленницей на плантации. Дождалась, когда они ушли, и тогда порезала весь гамак пленницы и побросала клочья в костёр… А когда пленница вернулась с плантации нагруженная бананами, ревнивая жена схватила палку и стала её бить, приговаривая: "Это тебе на память". Муж спокойно смотрел, как жена бьёт пленницу. Но потом жена так сильно ударила несчастную палкой по голове, что брызнула кровь. Тогда он взял толстую палку и протянул её пленнице, схватил жену за руки и сказал: "А теперь ты ударь мою жену по голове. Ну, бей". Пленница плакала от страха, но ударить не решалась. "Бей же, бей!" - подбодрял он её. Но пленница стояла и не двигалась. А жена кричала: "Бей, бей подлая! Потом я с тобой рассчитаюсь. Так ударю, что живой не будешь". Её муж уговаривал пленницу: "Бей, не бойся! Посмотрим, хватит ли потом у моей жены смелости убить тебя". Пленница тряслась от страха, по лицу у неё текла кровь, но ударить свою соперницу она не отважилась. Тут муж рассердился: "Значит, не хочешь бить? Тогда я тебя сам изобью". И тоже стал бить пленницу палкой» [24: 28].

Элси Беглер [121] подсчитала случаи физического насилия среди пигмеев мбути, описанные Колином Тёрнбуллом. Из них она особо выделила случаи, когда в выяснение отношений между мужчиной и женщиной не вмешались другие члены группы - таких набралось всего 6. В одном случае мужчина ударил женщину, и та дала сдачи; в другом случае женщина ударила мужчину, и тот не дал сдачи; и целых четыре случая, когда мужчина ударил женщину, а она не дала сдачи, и никто не вмешался. Как правило, такое происходило между мужем и женой или между братом и сестрой. При этом отдельно интересен случай, когда женщина ударила мужчину и тот не ответил: это сделала замужняя женщина по отношению к неженатому 19-летнему юноше, что говорит о неравных статусах. Но также интересна и причина конфликта. Юноша по имени Пейпей набросился на товарища за то, что тот указал ему, что делать; при этом Пейпей заявил, что он не женщина, чтобы ему приказывали. Вот тогда и вмешалась женщина, заодно подчеркнув, что приказывают не женщинам, а только детям. Откуда в голове юноши – представителя эгалитарного народа - мысль, что женщинам можно приказывать, представляет отдельную загадку, хотя и несложную. Особо примечательно в этом ключе упоминание Тёрнбуллом молодого мужа, довольного новой женой, в связи с чем «ему не приходилось бить её слишком часто» [275: 205].

Популярность насилия в браке - большая загадка. Она порождает вопросы к природе этого института. Но ещё больше вопросов к нему порождает насилие, браку непосредственно предшествующее: речь о популярности практики захвата невест против их воли и зачастую с применением силы - вплоть до увечий. Охотники-собиратели расценивали женщину как дикое животное, которое надо выследить, поймать и приручить, и, видимо, потому были распространены набеги на соседние селения с целью покалечить мужчин и выкрасть их женщин. О былой повсеместности данной практики среди собирателей этнография имеет много свидетельств, но подробнее эта тема будет раскрыта в последней главе книги - в разделе Жена как добыча.

#### Основные гипотезы об истоках мужского господства и брака


Сразу возникает вопрос: какие причины обусловили рождение брака в древности? С учётом ощутимого перекоса властных отношений внутри брака в пользу мужчин этот вопрос оказывается ещё интереснее. Поэтому неудивительно, что гипотезы о происхождении брака и гипотезы об истоках мужского господства нередко обращаются к одним и тем же объяснениям, оказываясь калькой друг друга.

Вероятно, слышать о необъяснённой природе брака будет неожиданно для читателя постсоветского пространства, по-прежнему считающего, будто Энгельс всё объяснил: как показано выше, - это не так. Даже вполне образованные люди бывшего СССР до сих пор полагают, что моногамный брак с мужским господством возник лишь с земледелием и частной собственностью, да и в целом этот институт в древности определённым образом эволюционировал, переходя через разные стадии - с моногамной в финале. Наука давно отвергла эти умозрительные построения: никакой «эволюции» брака выявлено не было, а везде, куда проникали этнографы был описан классический моногамный брак: муж и жена. И, как уже было показано, муж часто имел над женой большую власть. Здесь не хочется углубляться в нюансы несостоятельности гипотез Моргана-Энгельса, а всех интересующихся можно просто отослать к работе антрополога Ольги Артёмовой «Колено Исава» [6], где всё изложено предельно интересно: о том, как советская наука преодолевала марксистские догмы, о повсеместно царившей у собирателей малой семье и даже о возможных механизмах мужского господства на примере аборигенов Австралии. Нужно лишь отметить, что в СССР главным – и почти единственным – популяризатором гипотез Моргана-Энгельса был философ Юрий Семёнов, написавший внушительные труды по истории первобытности, в которую входили и вопросы происхождения брака и семьи. Важнейшей целью автора было сохранить марксистский вектор в объяснении предполагаемых общественных трансформаций, к чему было приложено много усилий и проявлена удивительная стойкость вплоть до самой кончины автора в 2023 году. Впрочем, всё это стало больше достоянием широкого круга любителей, чем науки, так как научное сообщество в целом отнеслось к сочинениям Семёнова критически. Сначала была критика со стороны приматологов, указывавших, что в реальных наблюдениях самцы обезьян не конфликтуют из-за доступа к самкам, и в то же время начались длительные диспуты с этнографами, философами и экономистами по другим аспектам гипотез автора. До самых последних своих работ уже в XXI веке Семёнов демонстрировал в целом слабую чувствительность к критике, в том числе даже в 2018-м продолжая настаивать, как было принято считать ещё в 1960-е, что Homo sapiens произошёл от неандертальца. Семёнова уже нет в живых, но работы его здравствуют и поныне, будучи очень популярным и фактически единственным подспорьем исключительно для неспециалистов в антропологии: историки, социологи, семейные психологи и участники марксистских кружков охотно ссылаются на книги «Как возникло человечество