# Хозяйка его виноградников 1

Наталья Шевцова

Всем в своей жизни Рэй обязан своему названному отцу. Этот человек стал ему самым лучшим отцом, о котором только можно мечтать, он дал ему любящий дом, любимую профессию и партнёршу…

Нет, к его большому сожалению, не в том, о чём вы подумали. И снова нет, сожаления его связаны вовсе не с тем, о чём вы подумали.

Его любимый и безмерно почитаемый им отец навязал ему свою непутёвую дочь в качестве партнёра по бизнесу! И ладно бы она была просто пустоголовой прожигательницей жизни, с этим Рей ещё кое-как смирился бы, но она – алчная, аморальная и совершенно беспринципная особа, способная ради денег на всё, в том числе, и отравить собственного отца!

В тексте: попаданка в тело злодейки, сложные отношения: от недоверия и подозрений к абсолютному доверию и любви.

Двухтомник, Том 1.

## Пролог

Рей молча наблюдал, как мозолистые руки человека, заменившего ему отца, откупоривают бутылку Каберне Тори двадцатипятилетней выдержки и затем разливают его по бокалам.

День выдался неудачным, и, судя по настроению партнера и тому какую именно бутылку вина он выбрал, вечер тоже не предвещал ничего хорошего.

– Ты помнишь ещё, что сегодня её день рождения? – подтвердив самые плохие предчувствия своего названного сына, спросил он.

– Помню, – кивнул Рей.

– Будь я лучшим отцом, мы могли бы сегодня все вместе отмечать её двадцатипятилетие, – меж тем со вздохом проговорил его собеседник.

– Дэвид, ты несправедлив к себе. Ты был Виктории лучшим отцом, о каком только можно мечтать. Я знаю это как-никто другой. Потому что ты вырастил меня.

– Это потому, что тебя было очень легко растить. Я всегда мечтал о сыне, а ты был мальчиком, а не девочкой, как Тори. Ты всегда с удовольствием проводил время на виноградниках, тогда как для Тори их посещение всегда было тяжкой повинностью. Тебя интересовало всё то же, что интересовало и меня. Ты стал мне не только сыном, но и другом и напарником. Я уже через неделю после твоего появления в поместье не представлял без тебя своей жизни. Что же касается Тори, то я никогда не знал, что с ней делать и мне никогда не было до неё дела. С того самого момента, когда я узнал, что у Алисии будет дочь, а не сын. Мне уже тогда не было до неё никакого дела. Она была делом Алисии…

– Мне, кажется, ты преувеличиваешь Дэвид, – заметил Рей. – Просто у девочек больше общего с матерями, а у сыновей с отцами. Поэтому в том, что ты считал дочь «делом» жены – не было ничего ужасного. Так думает большинство отцов.

– А сколько отцов, по-твоему, желает смерти своей дочери? – горько усмехнулся его названный отец. – Тоже большинство отцов? А я не просто желал, я молил богов забрать дочь, а не жену. Сколько отцов даже смотреть не могли на свою дочь в течение целого года?! Да и потом… Я так и не научился смотреть на Викторию и не вспоминать Алисию. Думаешь, она это не чувствовала?! Думаешь, она не видела, как я каждый раз отвожу глаза, чтобы она не заметила слёзы в моих глазах?!

– Дэвид, и в этом тоже нет ничего ужасного, – поспешил заверить Рей. – Виктория знала, как сильно ты любил её мать. И знала, что она её копия.

Названный отец кивнул.

– Знала. Вот только меня это нисколько не извиняет. Поэтому не спорь, Рей, Виктория заслуживала лучшего отца, чем я. Она заслуживала отца, который любил бы её, а не откупался от неё подарками и нарядами! Она заслуживала отца, который бы уделял ей время, интересовался её жизнью, наконец, видел бы её, смотря на неё, а не её покойную мать. Она заслуживала отца, который бы сразу в тот же день, когда она уехала, бросился бы вслед за ней, попросил у неё прощения, умолил бы вернуть в отчий дом, а не успокоил свою совесть ежемесячным содержанием!

Рей мог бы и хотел бы поспорить с этим утверждением. Он мог бы напомнить названному отцу, что Виктория не просто обожала подарки и наряды, она только ими и интересовалась! Только ради них и жила, настолько алчной и пустоголовой она была! Но он знал, что пытаться переубедить Дэвида бесполезно. Слишком сильно в нём чувство вины. Настолько сильно, что, прекрасно видя и осознавая, что из себя представляет его дочь, чтобы она не делала, насколько бы аморальными не были её поступки, он считал виноватым себя! И только себя!

Ещё он мог бы рассказать названному отцу, почему, на самом деле, уехала Виктория…

Что, правда, мог бы? Мысленно переспросил себя Рей. Кому ты это рассказываешь! Ты прекрасно знаешь, что никогда этого не сделаешь! Потому что не хочешь причинить боль Дэвиду и потому что боишься, что он тебе не поверит! Боишься? Мысленно усмехнулся он. Нет, не боишься. Ты уверен в этом! Абсолютно уверен! Дэвид, никогда не поверит в то, что его бедная, несчастная девочка пыталась его отравить, радо того, чтобы стать богатой наследницей и ни в чём себе не отказывать! Можно подумать отец ей хоть в чём-то, хоть когда-то отказывал! Дрянь! Не сдержавшись, мысленно выругался Рей. А если всё же Дэвид ему поверит… То это ещё хуже, потому что он, как обычно, обвинит во всём себя, и вина сведет его либо с ума, либо в могилу.

– Я решил, что Тори пришла пора вернуться домой, – между тем сообщил Дэвид то, о чём сначала этого разговора подозревал Рей. И лишний раз порадовался, что, в своё время, он заставил-таки Викторию не просто уехать, но и поклясться ему на крови в том, что она никогда больше ни словом, ни делом не причинит вреда своему отцу. Именно поэтому он не сомневался в том, что её не заинтересует предложение отца.

– Не думаю, что она согласится, – озвучил он названному отцу своё искреннее мнение. – Разве что ты перестанешь посылать ей чеки. Однако, вряд ли она увидит в этом великую отцовскую заботу и любовь, скорее, сочтёт это самодурством с твоей стороны.

– Рей, я не молодею. И ты не хуже меня знаешь работу в поле. Не хуже, а возможно и лучше знаешь лозы и бочки. Я знаю, как ты любишь землю. Как ты любишь виноград…

– К чему ты ведёшь, Дэвид, – не сумев сдержать своего беспокойства, перебил названного отца Рей.

– К тому, что я решил объединить своих детей.

– Что значит объединить? – настороженно поинтересовался Рей.

– Нет, нет, – засмеялся Дэвид. – Я не собираюсь ваш поженить. Расслабься. Хотя, не скрою, я был бы счастлив, если бы вы поженились. Более того, буду откровенен, именно на это я и надеюсь, объединяя вас.

– Опять это пугающее слово, – поморщился Рей. – Говори уже что ты задумал, потому что у меня, кажется, начинает подниматься давление, – шутливо проговорил он. Однако, вопреки ожиданиям Дэвид не только не прокомментировал его «повышенное давление», но и даже и не улыбнулся.

– Ты лучший из сыновей, о каких только можно мечтать. И я хочу, чтобы ты знал, что – ты мой сын! Что я люблю тебя ничуть не меньше, чем Викторию. Вообще-то, если честно, – он криво усмехнулся, – я люблю тебя больше, чем её. Всегда любил.

– Дэвид ты меня пугаешь! – хотя и сквозь смех, но совершенно искренне предупредил Рей. Однако, названный отец вновь никак не отреагировал на его шутку.

– Я знаю, как ты любишь виноградники. Знаю, как ты любишь винодельню. Знаю, что ты отдаешь им все свои силы и всё своё время. И я долго думал. И поверь, решение далось мне не легко…

– Дэвид только не говори, пожалуйста, что ты решил продать землю! – взмолился Рей. – Я знаю, что земля твоя и ты имеешь право делать с ней всё что тебе угодно, но если ты подождёшь, я клянусь я найду деньги…

– Тебе не нужно искать деньги, – покачал головой Дэвид. – Денег у тебя полно.

– Полно? – недоуменно переспросил Рей, которого чем дальше, тем больше пугало то, к чему ведёт его названный отец.

– Все мои деньги – твои, – объяснил ему названный отец.

– И зачем мне твои деньги? – одновременно ещё больше удивился и обеспокоился Рей, который, чем дальше, тем больше убеждался в худшем из своих подозрений. Дело в Виктории! Она оклеветала его. И Дэвид ей поверил! Поверил, даже не поговорив с ним. И прежде, чем успел сообразить, что говорит, выпалил: – Ты откупаешься от меня, как когда-то от Виктории?

Лицо Дэвида побледнело.

– Что ты такое говоришь? Я бы никогда, Рей! Я же только что сказал тебе, что ты – МОЙ СЫН! Ты – лучший из сыновей, о которых только может мечтать отец. Но я виноват перед Викторией… Она – моя дочь! И я хочу, чтобы она вернулась домой. Хочу, чтобы в этот раз она чувствовала себя в своём доме нужной. Хочу, чтобы она чувствовала себя не гостьей, а хозяйкой.

– И поэтому ты отдаешь мне все свои деньги? – всё ещё ничего не понимая, но исполненный самых дурных предчувствий, уточнил Рей.

– Все до сантима, – подтвердил ему названный отец. – Без твоих денег ни винодельня, ни виноградники не смогут функционировать.

– То есть, ты делаешь меня своим казначеем? – продолжал не понимать Рей.

– Не своим, Виктории, – объяснили ему.

– Не понял! – покривил душой Рей. Потому что он понял. Точнее, начал догадываться. И то, о чём он начал догадываться, ему очень не нравилось.

– Я – отдаю тебе все деньги, а виноградники и винодельню переписываю на Викторию.

– Что-ооо?! – не сумев сдержаться выкрикнул Рей. И схватился за сердце. При этом он ничуть не притворялся. Оно, и правда, кольнуло.

– Без права продажи их в чьи-либо руки в течение пяти лет, – продолжал тем временем Дэвид.

Рей схватился за голову и начал шумно дышать.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Дэвид сошёл с ума. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Дэвид и его чувство вины… У-ууу! Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох. О боги! Может он болен?! О боги, только не это!

– Дэвид, скажи мне, что ты не умираешь?! – потребовал он.

– Я не умираю, – сказали ему.

– Ты не понял, мне не просто надо это сказать, мне надо, чтобы ты, на самом деле, не умирал, – объяснил Рей. – Мне надо, чтобы ты жил. Долго жил. Ты меня понял, Дэвид?!

Ему снисходительно улыбнулись и с самым честным видом уведомили.

– Я не умираю. Я просто хочу, чтобы моя дочь вернулась домой. Пусть и с большим опозданием, но я хочу дать ей понять, что она нужна мне и этой земле. Я хочу научить её, по крайне мере, попытаться научить её всему, что я знаю. Если, конечно, она этого захочет.

Рей хотел было спросить: «А, если не захочет? Если выгонит тебя и меня со своей земли и запретит появляться на винодельне? Если погубит всё то, что они так долго создавали?», но промолчал. И потому, что не хотел расстраивать Дэвида и потому, что знал: Виктория слишком любит деньги, чтобы от них отказаться. А деньги у него.

## Глава 1

За один день до описываемых в прологе событий…

О-у-у-у! Боже! Боже… Моя голова! Как же сильно она болит! О-у-у-у! И не только болит, но и кружится… Все как в тумане. В густом тумане. Во рту пересохло. Не знала б точно, что я вчера не пила, решила б, что у меня зверское похмелье…

Стоп! Вчера… А что было вчера?! Или хотя бы позавчера? Или неделю назад?

Сквозь туман блеснуло какое-то воспоминание. Девушка отчаянно потянулась за ним, пытаясь понять о чём оно… Но раскалывающаяся от боли голова не выдержала подобного напряжения и сознание отключилось.

В следующий раз, когда она пришла в себя, голова болела столь же немилосердно. А вот пить, пить хотелось ещё больше.

– Пи-ить, – простонала она без всякой надежды на то, что будет услышана. Это был скорее крик души, чем просьба. Крик души, который она не могла в себе больше держать. И потому очень удивилась, когда её сухие губы вдруг перестали быть сухими.

С жадностью облизав губы, она теперь уже попросила: – Пи-ить… Ещё… Пи-ить…

– Прости, милая, старший целитель пока разрешил лишь смачивать тебе губы, – извиняющимся ласковым тоном ответили ей.

«Старший целитель?! Это она о ком? О старшем враче, что ли? Значит ли это, что я в больнице?..»

Она попыталась открыть глаза, чтобы подтвердить свою догадку, но веки категорически отказались это делать… Как в тот раз в девятом классе, когда она уснула с накладными ресницами, которые сама же и приклеила, использовав для надежности весь клей в тюбике. Ну что сказать… Накладные ресницы приклеились не просто надёжно, а, в прямом смысле слова, намертво. Настолько намертво, что отдирать их пришлось вместе с ресницами и кожей век. К слову, именно поэтому она с ними и уснула. Надеялась, что до утра они сами отпадут.

Не отпали.

Зато на всю жизнь отпало желание, когда-либо вновь самой себе клеить накладные ресницы.

«Странно… – Вдруг пришло ей в голову. – Про ресницы помню. Причём помню так, словно это было только вчера. А что вчера было не помню. И как я попала в больницу, тоже не помню. Если я, конечно же, в больнице… Разумеется, ты в больнице, где же ещё? Но та женщина, она сказала: «Старший целитель» – напомнила она себе. И тут же сама себе возразила: – Тебе послышалось!»

Решив, что зачем мучиться сомнениями, если можно просто спросить, она спросила:

– Где я? – она планировала спросить и про больницу тоже, но решивший было передохнуть от праведных трудов молотобоец вновь принялся с силой лупить отбойным молотком по стенкам её черепа.

– В целебнице Святого Августина, милая.

– Где-где?

– В целебнице, говорю, Святого Августина! – повторила неизвестная женщина.

«А я точно вчера не пила? – усомнилась больная. И тут же себе и ответила: – Сама ж знаешь, что не точно! Не помнишь же ничего! Ни про вчера. Ни про позавчера. Ни про, кажется, последний год… Или два?.. Или три…

– А вы кто?

– Теми я, милая.

– Это ваше имя?

– Да, милая. Это моё имя. А ты своё имя знаешь?

«Имя?.. Да, кажется, знаю…»

Она собиралась назвать полностью своё имя, фамилию и отчество, но молотобоец в её голове позволил с трудом вытолкнуть из горла лишь:

– Виктори-и…

– Умница, – похвалила её женщина. – А сколько вам лет, помните?

«Конечно! Мне… Ой! Девятый класс помню. Что ещё? Девичник… Кажется это свадьба Кожемякиной. Да, точно, это был последний раз, когда я пила шампанское…»

– Двадцать се?.. – предположила она.

– Вы уверены?

– Тридцать се?..

Но женщина молчала.

– Сорок се?..

Продолжала гадать Виктория.

– Двадцать пять, – наконец подала голос женщина.

«Двадцать пять?! Но я точно помню, что на свадьбе Кожемякиной мне было двадцать семь! Потому что Кожемякиной тоже было двадцать семь! И я тогда ещё подумала, что мне тоже пора замуж… Значит ли это, что я не замужем?.. Разумеется, не значит, потому что одно с другими никак не связано. А вот то, что ты не помнишь своего мужа, это да, это может значить, что ты не замужем, – менторским тоном мысленно объяснила она себе. И тут же сама себе и возразила: – Я и сколько лет мне не помню, но это не значит, что мне двадцать пять!»

Она не знала откуда она это знает, но она точно знала – ей не двадцать пять.

– Мне не…

– Вы вспомнили и это! – обрадовалась Теми. – Ну уж простите меня, что добавила вам один день. Зато вы сразу вспомнили сколько вам лет! Меня – двадцать пять лет тоже когда-то пугали! Но, поверьте мне, ничего страшного в этом возрасте нет. Наоборот… – она мечтательно вздохнула. – Ах, где вы мои двадцать пять лет! Не верите?.. Ничего доживёте до моих лет, поверите! Но продолжим. Вы помните, что с вами произошло?

– Нет, – покачала головой Виктория и тут же вновь поморщилась от пронзившей виски боли, настолько сильной, что перед её мысленным взором, словно бы огненная молния промелькнула.

А в следующее мгновение, она, задыхаясь от ужаса, уже мчалась куда-то в кромешной тьме. Её сердце колотилось как сумасшедшее, в боку кололо так, что было невозможно дышать, ноги подгибались, но она знала, что ей нужно бежать…

Потому что слышала за своей спиной:

– Стой дура! Все равно ж догоню!

Бежать! Только бежать! Ей нельзя останавливаться! Нельзя останавливаться ни на мгновенье! Бежать! Только бежать!

И гонимая животным ужасом она бежала. Бежала, не разбирая дороги. Бежала, пока…

Однако тут её виски вновь пронзила нестерпимая боль, только на сей раз перед её мысленным взором пронеслась не ослепительно-яркая огненная молния, наоборот, она, словно бы влетела в бездонный чёрный омут… Точнее, даже не влетела, а нырнула вниз головой, подобно пловцу, прыгающему с вышки с разбега.

Горло вдруг перехватил спазм. Грудь зажглась огнём.

– Прости, милая, – услышала она, словно издалека. – Прости, меня любопытную старую дуру. Отдыхай, милая.

В следующий раз, когда Виктория пришла в себя. Ей было очень жарко. Очень-очень жарко и душно. И ещё это одеяло! Подумала она и скинула его с себя. Однако ни легче дышать, ни прохладней ей от этого не стало. Зато начало трясти.

– Не могу… Не могу дышать! – пожаловалась она. – Не могу…

– Сейчас, сейчас, милая! Да, ты горишь! – сообщили ей и её вновь поглотил бездонный чёрный омут.

А вот четвертый раз порадовал. Во-первых, придя в себя, она, хотя и с огромным трудом, но разлепила веки, а во-вторых, она смогла почти безнаказанно не только пошевелить головой, но и даже немного приподнять её с подушки, чтобы осмотреться.

О Боже… Куда я попала?..

Проникающие в комнату сквозь распахнутое окно солнечные лучи освещали чисто выбеленные стены. Балдахин над кроватью. Божницу с иконами и лампадой. Стоящий рядом с кроватью резной комод и широкую резную скамью. На комоде в похожей на граненный стакан вазе стоял букет полевых цветов.

Что происходит? В смысле – что произошло?! Почему я здесь?.. Где я?.. И как я сюда попала?..

Виктория прозондировала свой мозг, вот только толку от этого было столько же, как, если бы на плечах у неё была не голова, а, хотя и очень тяжёлый, но совершенно пустой чугунный котелок.

Мне нужно кофе. Хорошая такая большая чашка кофе. А ещё лучше две. Подумала она. И предприняла ещё одну попытку прозондировать свой мозг. Но в голове было по-прежнему так же пусто, как и в уже упомянутом выше пустом, котелке, который с каждой секундой всё тяжелей и тяжелей было держать на весу, пока…

Не выдержав веса «котелка», Виктория уронила его на подушку и, закрыв глаза, принялась ждать, когда пройдёт приступ головокружения и вызванный нею приступ головной боли.

«Пожалуй, к кофе мне не помешал бы также цитрамон, – подумала она. – Может тогда бы я хоть что-то вспомнила… Как же меня всё-таки сюда занесло?.. Может я в командировке? В командировке? В такой глуши?! – Мысленно фыркнула она и тут же сама у себя поинтересовалась: – А почему нет? – И вынуждена была признать, что она понятия не имеет, почему она не может оказаться в командировке в подобной глуши. Впрочем, о том, почему она решила, что находится в глуши, она тоже не могла себе объяснить. Да, обстановочка странненькая, но мало ли какие у людей странности? Вот она, например, не помнит, что тут делает… Что тоже очень странно.

Открылась дверь и на пороге появилась средних лет женщина в тёмном, прямого покроя, одеянии. Виктории оно чем-то напомнило монашеское, но так как на женщине не было апостольника[1], то, поразмыслив, она решила, что вряд ли вошедшая является монахиней. Хотя смотрела женщина неё именно так, как в одном из фильмов, названия которого она, правда, не могла вспомнить, смотрели монахини: с искреннем участием и благодушием. И так же, как они, светло и ласково улыбалась.

Женщина прошуршала длинным, до пола, одеянием, подходя к ней.

– Наконец-то ты пришла в себя, милая, и даже глазки открыла. Как самочувствие?

Едва она заговорила, Виктория поняла, что это та же женщина, которая дежурила у её постели, и в прошлый раз, когда она приходила в себя. Точнее, прошлые разы. Кажется, её звали Теми…

– Э-э… лучше. Намного лучше.

– Судя по голосу, и правда, лучше. А как голова? Не болит? – приложив прохладную, пахнущую травами, ладонь ко лбу девушки, уточнила женщина.

– Болит, – кивнула Виктория. – Но уже не так. А вот пить хочется по-прежнему. Нет, даже ещё больше! Мне уже можно пить, Теми? По-настоящему, я имею в виду, – нарочно, дабы проверить свою дырявую память, упомянула она имя своей сиделки.

– Уже можно, – кивнула Теми. – И я тебя даже уже поила, когда у тебя была горячка.

«Горячка?..» – мысленно повторила за ней Виктория, отмечая очередное странное слово.

– Сейчас принесу тебе чай, – меж тем пообещали ей и отправились за обещанным.

Проводив её взглядом, Виктория приготовилась долго ждать, однако дверь Теми вернулась почти мгновенно. На сей раз в ей руках была глубокая чаша.

Она подошла к кровати, села рядом, подождала пока Виктория примет более или менее сидячее положение и поднесла чашу к её губам. В нос ударил резкий запах неизвестных Виктории трав. В том смысле, что это была не мята, не ромашка, не липа и не валериана. Как пахнут остальные травы она не знала.

– Может я сама? – протянула она руки к чаше.

– Успеешь ещё сама. Мне не сложно придержать, – мягко заметила женщина. – Чаша тяжелая, а ты всё ещё очень слаба. Смотри вон как руки дрожат. И голова небось не только болит, но и кружится. Шутка ли два дня в горячке провести!

– Два дня? – удивилась Виктория.

Теми кивнула и продолжила сетовать:

– И откуда только напасть эта взялась? Ты ведь уже на поправку шла. Уже думали, не выдюжишь, но обошлось, слава святой Эржине! Ты пей! Пей! – вспомнила о чаше Теми.

Но в том-то и дело, что Виктория уже отпила. И выяснила, что, так называемый, чай был на редкость отвратнейшим пойлом. Настолько отвратнейшим, что ещё мгновение назад умирающей от жажды ей резко перехотелось пить. И всё ещё сжимавшийся от пережитого ужаса желудок её в этом поддерживал. И сказал большое человеческое спасибо, когда она, дабы удалиться от запаха пойла, вжалась головой в подушку.

– Пей, – повторила её бессердечная сиделка.

Виктория тяжело вздохнула и с тоской посмотрела на насмешливо подмигивающую ей красноватую жидкость.

Бессердечная сиделка понимающе улыбнулась, и… само собой разумеется, не сжалилась. Хуже того, перешла к угрозам.

– Пей, если не хочешь, чтобы вернулась горячка.

«Угроза» подействовала, и Виктория разжала плотно сжатые губы.

«Пожалей!» – завопил желудок.

Но Виктория не хотела опять метаться в лихорадке и потому сжала волю в кулак и сделала на сей раз большой глоток и с удивлением поняла, что в первый раз ей, оказывается, не показалось, ей, и в самом деле, становилось лучше с каждым глотком пойла. Дрожь уходила прямо на глазах. А её тело, в прямом смысле слова, наполнялось силой.

«Забористая штуковина! Очень надеюсь меня только что не наркотиком каким-то напоили! И не первый раз, как я подозреваю!»

– Что это? – опасливо уточнила она, хотя и понимала, что «поздно пить боржоми, после того как почки уже отказали».

– Особое зелье нашего старшего целителя, – с улыбкой ответила Теми. – Он держит состав в секрете. Как теперь себя чувствуешь? Стало лучше? – поинтересовалась она.

«Так я и думала, – со вздохом подумала Виктория. – Без наркотиков не обошлось! Надо будет попробовать хотя бы до окна добраться, как только она уйдёт, чтобы хоть попытаться понять, что это за место» – решила она и залпом допила остаток отвратного особого зелья.

– Стало, – честно ответила Виктория и не менее честно уведомила: – Но больше я этой гадости даже и капли в рот не возьму.

– Все так говорят, – рассмеялась Теми. – Но как припечет, возьмёшь как миленькая! И не только каплю!

«Вот сволочь! Таки подсадила на наркотики! А с виду вся такая из себя добренькая, прям как сестра божья!»

В этот момент в дверь комнаты постучали. И следом, не дожидаясь разрешения, открыли дверь.

– Там снова стряпчий пришёл, – сообщила худенькая, молоденькая девушка в таком же тёмном платье, какое было надето и на Теми. – Просится пустить его к госпоже. А старший целитель сказал, что пускать его или не пускать, это на ваше усмотрение, целительница Теми.

## Глава 2

Недолго думая, Теми переадресовала вопрос по поводу стряпчего своей пациентке.

– Вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы иметь дело со стряпчим? – удивив свою пациентку переходом на «вы», поинтересовалась она.

Впрочем, Виктория почти сразу же поняла в чём причина. Причина, собственно, стояла в дверях и ждала её ответа.

– Стря-аапчим? – озадаченно переспросила она, пытаясь понять, кто это такой и какое у него может быть к ней дело.

– Вот и я об этом же, – по-своему интерпретировав её озадаченность заметила целительница. – Он же ж наверняка принёс какие-то бумаги на подпись, а для этого нужна хорошо соображающая голова, а то еще подсунет вам на подпись какую-нибудь левую бумажку и потом же ж не объяснишь, что вы плохо себя чувствовали и потому туго соображали. Понимаете, о чём я?

Виктория понимала не всё. Например, она понятия не имела, что за бумаги ей принёс ожидающий её за дверью загадочный стряпчий. И почему он вообще к ней пришел. Но всё же подтвердила.

– Понимаю, – кивнула она. И задумалась…

С одной стороны, соображала она определенно не очень. Если не сказать, хуже. С другой, ей катастрофически не хватало информации, а она очень хотела понять, что с ней случилось и куда она попала. Что же касается бумаг, то насильно подписывать их, по крайней мере, при Теми, стряпчий её не заставит, а вот понять, что он от неё хочет, они ей помогут.

– Давайте! – решительно мотнула она головой. И, вспомнив, что девчушка назвала её госпожой, добавила: – Скажите ему, что я приму его, но только при свидетелях! – Вслед за чем ещё и ручкой повелительно махнула. В конце концов, госпожа она или не госпожа!

– Вот и правильно! – похвалила её Теми, как только девчонка исчезла за дверью. – А то знаю я этих крючкотворцев! Только и ждут, как бы выгоду свою поиметь! Наверняка прослышал, что ты нездорова, вот и пришёл, чтоб обиходить себе в корысть! Но не переживай, пусть только рискнет воспользоваться твоим состояниям, я его мигом на чистую воду выведу!

– Спасибо, – искренне поблагодарила Виктория под стук в дверь, который и в этот раз тоже был чистой формальностью, поскольку дожидаться позволения войти снова никто не стал.

Дверь распахнулась, пропуская в комнату девчушку и степенно следующего за ней долговязого мужчину в старомодном плаще и шляпе, в руках которого был довольно объёмный саквояж.

– Сеньорита, прошу прощения, что беспокою вас, но ваш отец очень обеспокоен вашим здоровьем и поэтому мне пришлось настаивать, чтобы мне позволили вас увидеть…

– А сам он, конечно же, как обычно, ужасно занят! – невольно вырвалось у Виктории, сердце которой вдруг наполнилось обидой. И не одной, а многими. Её отцу никогда не было до неё дела. Сколько раз сначала в детском садике, а затем и в школе, она с надеждой смотрела в зрительный зал, надеясь увидеть там среди родителей не только маму, но и папу, но никогда не видела. И вот сейчас опять. Пришел не сам, а, как обычно, кого-то прислал!

– Сеньорита, как только ваш отец узнал, что вы больны он хотел приехать, но…

– Не важно, – отмахнулась Виктория. – Не обращайте внимания, я всё понимаю!

Всё да не всё. Она помнила, что отец всегда был занят. Понимала, что этого ничто и никогда не изменит, но не помнила его самого. И не только его, но и маму…

– А мама? Мама разве не с вами? – спросила она и глянула на приоткрытую дверь с такой надеждой, словно бы ожидала, что она сейчас распахнётся и в неё войдёт мама.

Лицо собеседника вытянулось, а глаза стали по пять копеек.

– Ваша мама, Сеньорита? – переспросил он и растерянно посмотрел на Теми.

Та почти незаметно покачала отрицательно покачала головой. Но Виктория заметила.

– Да, мама! Почему она не с вами? – с вызовом подтвердила она, пытаясь выудить из памяти образ матери. Что-то мелькало, но такое туманное и далекое, словно она пыталась вспомнить что-то не из ближайшего будущего, а из далекого детства.

– Сеньорита, ваш отец… Он вам всё объяснит дома, – уклончиво ответил стряпчий. Однако Виктория уже почувствовала неладное и потому ответ её не удовлетворил.

– Что с мамой?! – потребовала она ответа.

– Милая, тебе нельзя волноваться, – попыталась успокоить её Теми.

– С ней что-то случилось?! Что с ней?! – уже не просто начав волноваться, а почти ударившись в истерику, на повышенных тонах вновь потребовала она ответа.

– Милая, твоя мама уже много лет, как мертва, ты просто забыла, – подбежав к Виктории и обняв её, проговорила целительница. – Вот знала же, что нельзя его к тебе пускать, знала… И что с памятью твоей плохо знала… И что волноваться тебе нельзя, тоже нельзя… Но к то ж знал, что речь о твоей матери зайдёт, кто ж знал… – пробормотала она.

– Мертва?.. – ошарашено переспросила Виктория. – Давно мертва… Не может быть… – пробормотала она. – Не может быть… Этого не может быть… – повторяла она снова и снова, понимая при этом, что её память говорит об обратном.

«Моя память? – мысленно усмехнулась она. – Моя память не может мне подсказать даже того, что было три дня назад. Она и отца тоже не помнит. А он, судя по словам присланного им стряпчего… Стряпчего! – хмыкнула она. – Такое ощущение, что я перенеслась в одну из театральных пьес, в которых я участвовала… Я что, актриса?.. – забыв о чём она до сей минуты думала, озадачилась она новым вопросом. Но и этот вопрос тоже остался без ответа.

К счастью, память её была не совсем уж дырявой, посему вынырнув из раздумий и посмотрев на стоявшего напротив неё с растерянным видом мужчину, она сразу же вспомнила о том, что он ей только что сказал.

– Как давно мертва?

Мужчина снова посмотрела на целительницу. Та пожала плечами, мол, а я что? Сам выкручивайся.

– Очень давно, вы её и не знали почти, – выкрутился мужчина. И дабы избежать уточняющих вопросов, сразу же сменил тему. Причём сменил так, чтобы гарантировано переключить внимание собеседницы на более интересную для неё тему, коей, по его мнению, были деньги: – Поздравляю, Виктория! Вы теперь очень богатая женщина! Ваш отец переписал на вас всё его недвижимое имущество!

И хотя лежащую перед ним девушку меньше всего интересовало, что там на неё переписал отец, ему это всё же удалось.

– Что? Но почему? Он что тоже умер? – растерянно уточнила Виктория.

– Нет-нет-нет, – поспешил заверить стряпчий. – Ваш отец жив. И вполне здоров. Он просто сделал вам подарок на двадцати-пятилетие.

– Но мне не двадцать пять! Мне не…

– Уже двадцать пять, милая, – прервав её на полуслове, мягко, но твёрдо сказала целительница. – Два дня назад ты мне сама это подтвердила. Но потом ты провела два дня в горячке и видно теперь с твоей памятью совсем плохо стало.

Виктория точно знала, что ей не двадцать пять, но ничто кроме туманного эпизода со свадьбы некой Кожемякиной, которую она тоже, к слову, не могла вспомнить чётко, ничто больше не говорило ей о том, что ей не двадцать пять.

Она тяжело вздохнула и решив, что спор о том, сколько ей лет, не поможет ей понять, что за фигня с ней происходит, в надежде на проблеск хоть каких-то воспоминаний, поинтересовалась:

– Хорошо, какое именно имущество передал мне мой отец?

– Как я и сказал, он передал вам всё недвижимое имущество, которое у него было. В частности, дом, в которым вы родились и выросли, виноградники, винодельню…

– Винодельню и виноградники? – Виктория в замешательстве уставилась на стряпчего. В голове у неё, конечно, бардак. И отца своего она помнила весьма смутно. И всё же она была уверена, что у её отца не было ни виноградников, ни винодельни. – Это должно быть какая-то ошибка?..

– Ошибки быть не может. – Мужчина открыл портфель и достал из него толстую пачку бумаг и протянул ей. – Вот сами посмотрите.

Виктория принялась просматривать кипу документов, а стряпчий ходить туда-сюда по комнате.

– У меня также есть распоряжение организовать ваше путешествие в Арканцию, если, конечно, вы согласитесь вернуться домой.

– Путешествие в Арканцию?..

– Да, – кивнул мужчина, – ваш батюшка уполномочил меня оплатить ваши расходы и вашу безопасность.

– По пути в Арканцию?.. – уточнила Виктория, которую гораздо больше интересовало, что такое «Арканция», а не полномочия стоящего перед ней мужчины.

– Именно, – подтвердили ей.

Виктория растерянно посмотрела на Теми, безмолвно спрашивая, что ей делать. Добрая женщина поняла её и пришла на помощь.

– Девочке нужно время, чтобы изучить бумаги и всё обдумать. Вы же можете оставить ей бумаги?

– Могу, – кивнул мужчина. – Но может было бы правильнее, если бы я объяснил Сеньорита Виктории всё, что ей не понятно? – он вопросительно посмотрел на девушку. Та в свою очередь перевела умоляющий взгляд на целительницу.

– Не видите разве, девочка устала! – строго посмотрела на стряпчего та. – Оставьте бумаги и уходите!

– Хорошо, что я ухожу, – согласился мужчина. – Сеньорита Виктория, сколько вам нужно времени на то, чтобы изучить документы и принять решение?

Ошеломленная содержанием документов девушка подняла на поверенного совершенно потерянный взгляд, увидев который Теми взяла инициативу в свои руки.

– До завтра! Приходите завтра после обеда! – ответила она стряпчему вместо Виктории.

– Хорошо, как скажете, – согласился мужчина. – Хорошо я приду завтра после обеда, – часто закивал он головой, застегнул портфель и поспешно ретировался.

Когда за стряпчим закрылась дверь, Виктория всмотрелась в цветной снимок. Белокаменный коттедж стоял на холме, а за ним, куда глаз ни кинь, виноградники. Её дом. Её виноградники. А ещё у неё есть винодельня. И всё это передал ей отец. Почему же ни что из этого не кажется ей не то, что родным и близким, но даже смутно знакомым? Виктория провела подушечками пальцев по снимку. И перевела взгляд на подошедшую Теми.

– Я не узнаю их, – прошептала она. – Я не узнаю ни дом, в котором я родилась и выросла, ни эти виноградники. Почему я не узнаю их? – спросила она.

Женщина посмотрела на неё с сочувствием.

– Никто не знает почему, – прошептала она. – Просто иногда бывает, что после травмы головы и пережитых потрясений, память возвращается, а иногда… как вот у тебя.

– Травма головы и потрясение? Точно! Вот, что я всё время хотела спросить и всё время забывала! – вдруг стукнула она себя раскрытой ладонью по лбу. За что тут же поплатилась спазматической болью где-то в глубине черепа. – Как я здесь оказалась? Вы знаете, что со мной случилось, Теми?

## Глава 3

Целительница тяжело вздохнула и призналась:

– Я боялась, что рано или поздно ты спросишь об этом, а мне уже не удастся сменить тему.

Сердце Виктории ёкнуло. Что могло с ней случиться такого, что эта добрая женщина боится ей об этом рассказать?

– Почему?

– Потому что не хотела тебя расстраивать…

– Расстраивать? – удивленно переспросила девушка. И вдруг с ужасом вспомнила, что с тех пор, как очнулась ни разу не видела себя в зеркале. – Зеркало! Дайте мне зеркало! – нетерпеливо потребовала она, обхватив ладонями лицо.

Догадавшись, что обеспокоило её пациентку, Теми поспешила успокоить её.

– С твоим лицом всё в порядке, милая, – подавая зеркало, сказала она.

Виктория не то, чтобы ей не поверила, просто ей очень уж не терпелось в этом убедиться, поэтому старинное зеркало на ручке она из рук целительницы, в прямом смысле слова, вырвала.

С лицом, и в самом деле, всё было в порядке, вот только само лицо…

С ним определенно что-то было не так.

Нет, оно было вполне симпатичное, даже красивое, если, конечно, не обращать внимание на бледную, похожую на пергамент кожу и огромные синяки вокруг глаз. Именно вокруг, а не только под глазами. НАСТОЛЬКО ОНИ БЫЛИ ОГРОМНЫМИ И ТЁМНЫМИ. В остальном же, вполне ничего, точеные скулы, огромные, слегка раскосые зеленые глаза, брови вразлёт, слегка вздёрнутый небольшой носик, пухлые губы… Потрескавшиеся, правда, и цвета всё того же пергамента.

Викторию, однако, смутила не кожа цвета пергамента и не громадные синяки под глазами, её смутило то, что она НЕ УЗНАВАЛА СВОЁ СОБСТВЕННОЕ ЛИЦО!!! И СВОИ СОБСТВЕННЫЕ ГЛАЗА!!! Хуже того, она откуда-то знала, что это определенно и точно не её лицо, не её глаза и не её волосы. Она посмотрела на завивающиеся кольцами каштановые с рыжим отливом пряди. ЭТО НЕ ЕЁ ВОЛОСЫ!!! У НЕЁ НИКОГДА НЕ БЫЛО ВЬЮЩИХСЯ ВОЛОС!!! У НЕЁ НИКОГДА НЕ БЫЛО ЗЕЛЕНЫХ ГЛАЗ!!! Она знает об этом, потому что всю жизнь мечтала о вьющихся волосах и зеленых глазах!!! Она это точно знает!!!

Виктория зажмурилась, плотно-плотно смежив веки.

Она, конечно, всё понимает. У неё амнезия и всё такое… Но настолько не узнавать своё лицо, чтобы быть уверенной, что это лицо никак не может быть её – это уже слишком!

Сделав глубокий вдох и выдох, она открыла глаза. Но чуда не произошло. Из зеркала на неё по-прежнему смотрела незнакомка.

– Это не я… – прошептала она. – Это не я-ааа!!! – не сумев сдержать истерику, завопила она во все горло.

Присев на край постели своей пациентки, Теми обняла её и прижала к своей груди её голову.

– Тшшш, хорошая моя, – прошептала она. – Тшшш… Маленькая… Тебе нельзя нервничать. Ты ведь не хочешь, чтобы у тебя опять начала болеть голова? А, милая? – ласково спросила она, нежно поглаживая девушку по голове.

– Но это не я, – плаксиво пожаловалась Виктория. – Я точно знаю, что это не я.

– Ты просто не узнала себя, такое порой случается, – ласково сказали ей.

– Нет, – захныкав от досады, возразила Виктория. – Вы не понимаете… Вы просто не понимаете… Это не моё лицо. Не мои глаза. Не мои волосы.

– Они тебе не нравятся? – спросила Теми.

– Да нет, почему же не нравятся? Наоборот, нравятся, – честно ответила Виктория и столь же честно заметила: – Просто они не мои.

– Конечно же, они твои, маленькая моя, – возразила целительница. – По-другому просто не может быть. По-другому просто не бывает, – с ласковой улыбкой заметила она.

Виктория и сама понимала, что по-другому просто не может быть, потому что по-другому просто не бывает, но она знала! Она знала, что это не её лицо! Она была в этом совершенно уверена! Хотя…

Откуда ей знать? Как она может быть в этом уверена? Если она ни в чём не уверена? Ни в чём ВООБЩЕ не уверена.

– Точно не бывает? – уточнила она у целительницы, на всякий случай. Сама не зная, зачем.

– Нет, не бывает, – тоном каким родители объясняют своему малолетнему ребёнку прописные истины, ответила ей Теми.

– Это хорошо, – кивнула Виктория. – Это очень хорошо, – повторила она и снова посмотрела в зеркало. – Значит, это всё-таки моё лицо, мои глаза и мои волосы, – сказала она сама себе и решила больше в этом не сомневаться. Вслед за чем, переведя вопросительный взгляд на собеседницу, напомнила ей: – Вы обещали мне рассказать о том, что со мной случилось.

– Вообще-то не обещала, а скорей наоборот, – мягко поправила целительница. – Но так, как продолжая молчать я всё равно заставляю тебя волноваться и… – она хотела добавить что-то ещё, но её перебили.

– Ещё как! – подтвердила Виктория.

– На ваш фиакр[2] напали разбойники… – со вздохом сообщила женщина. – По крайней мере, дознаватели считают именно так… Они считают, что лошади испугались разбойников и понесли… Но не прямо по дороге, а свернули в лес. Так как дело происходило ночью, и ночь была пасмурной и по этой причине безлунной, лошади, видимо, не сразу увидели, куда именно они несутся. А когда наконец увидели… по-видимому, испугались и резко развернулись… В результате чего коляска застряла между деревьями… Ты, судя по обширной гематоме на правом боку, выпала из коляски и каким-то чудом сбежала… И поэтому осталась жива, а твой муж… – делая между предложениями большие паузы, словно бы каждое слово давалось ей с трудом, проговорила она. Хотя почему, словно бы? Именно так это и было.

– Разбойники? Напали на фи-ии… – удивленно начала было уточнять Виктория, но тут её догнала вторая мысль: – У меня есть муж?!

Целительница отвела глаза и в очередной раз тяжело вздохнула.

Виктория тоже вздохнула. Правда, с той большой разницей, что её вздох, в отличие от доброй женщины, только прозвучал горестно, на самом же деле она испытала облегчение. Ей, конечно, тут же стало стыдно. Очень стыдно. Но не настолько, чтобы перестать испытывать облегчение по поводу того, что мужа у неё больше нет. Но только тут её догнала третья мысль…

«А вдруг я неправильно поняла?! Вдруг он жив, просто очень пострадал!»

– Он… жив? – спросила она скорее с опаской, чем с надеждой, но, к счастью, разобрать по её дрожащему, резко охрипшему голосу, что именно она почувствовал было невозможно.

– Нет, – отрицательно покачала головой целительница. – Нам не удалось его спасти. Мы нашли его уже… – она, не договорив, замолчала.

Виктория понимающе кивнула.

– А лошади? – уточнила она. – С ними всё в порядке?

И вот странное дело. Лошади ей были настолько же чужими, как и муж. Но мужа жалко не было, а лошадей очень.

– Не знаю, – покачала головой целительница. – Дознаватели нашли только застрявшую между деревьями коляску. Думаю, разбойники лошадей забрали с собой. Они, кстати, приходили вчера вечером, но старший целитель не пустил их к тебе.

У Виктории округлились глаза.

– Кто? Разбойники?..

– Нет, конечно, – улыбнулась Теми. – Дознаватели. Они надеются на то, что ты хоть что-то помнишь.

Виктория горестно вздохнула. На сей раз уже искренне.

– Зря надеются. Я ничего не помню.

Она лукавила. Совсем немножко, но всё же лукавила. Кое-что она помнила. Она помнила, как бежала по лесу, не разбирая дороги. Она помнила, что при этом она от кого-то убегала. Но это, как она понимала, дознаватели уже и так знают, а ей эти воспоминания были не просто неприятны, они вызывали в ней панический ужас. Её тошнило, бросало в пот и дрожь, едва только в её памяти всплывало увиденное в горячечном бреду. Теми сказала ей, что она убежала, но её реакция на воспоминание о пробежке по лесу говорила ей, что это не так. Кто бы ни гнался за ней той ночью, ей почему-то казалось, что он её таки догнал… и что ничем хорошим это для неё не закончилось.

– Именно так я им и сказала, – заметила между тем в ответ на её слова Теми. – Но это же дознаватели! Им нужна информация исключительно из первых уст. Поэтому, я уверена, что они и сегодня тоже появятся. Странно, что до сих пор их нет…

В этот момент, словно отвечая на её слова, постучали в дверь. И в следующую секунду, как и обычно, не дожидаясь разрешения, в проеме двери появилась худенькая девчушка, имя которой Виктория так до сих пор и не узнала, впрочем, на этот счёт пребывать в неведении ей оставалось не долго.

– Там господа дознаватели пришли побеседовать с вами! – объявила девчушка и, очевидно решив, что раз можно было стряпчему, то и господам дознавателям тоже можно, широко распахнула дверь и тут же пригласила:

– Прошу господа!

– Марита! – возмущенно воскликнула Теми сплеснув руками, которые затем упёрлись в широкие бедра. – Ну сколько тебя учить, что прежде, чем приглашать кого-то к больному у меня спрашивать нужно?! – сердито выговорила она девчушке.

– Так я думала вы всё равно разрешите! – оправдалась эта святая простота, исправляя допущенную ею ошибку в свойственной ей непосредственной манере. То есть, оперативно закрывая ею же только что распахнутую дверь, в которую уже ломились ею же приглашенные господа дознаватели, совершенно не ожидавшие подобного поворота событий. Вот странные люди! За что и получили!

Первый по носу и лбу дверью. Второй сначала в глаз затылком первого, когда тот, получив по физиономии, отшатнулся, а затем ещё и каблуком сапога первого по голени, когда тот попытался сдать назад.

Их «Твою ма-ать!» и ещё много чего многоэтажного сложно переводимого прозвучало одновременно с возмущенным возгласом Теми: «Ма-ааарита! Что б тебя! Ну что ты за бестолочь?! Ты вообще думаешь хоть иногда, что делаешь?!»

– Так вы же сами сказали! – с искренним недоумением и даже обидой в голосе возмутилась в ответ девчушка. – Как сказали, так и сделала!

Теми, разумеется, было что на это ответить, но у неё были дела поважнее. Точнее, тела. Перед которыми, во-первых, нужно было срочно извиниться, во-вторых, объясниться. А то ещё расценят данный инцидент как нападение! А они лица при исполнении! И, наконец, в-третьих, если нужно, оказать медицинскую помощь.

– Господа дознаватели, прошу прощения! – рванула она к двери. И строго в соответствии с вышеописанным планом извинилась. Затем объяснилась: – Она не хотела! Она просто бестолковая у нас! Сначала делает, потом думает! Вы уж простите её! Кстати, как вы себя чувствуете? Может льда? Или зелья противоотечного? – предложила она медицинскую помощь.

– Простите? – виновато пропищала девчушка, увидев дознавателей, один из которых потирал лоб, второй глаз.

– Спасибо, да, и лёд, и противоотечное зелье, пожалуй, не помешали бы, – не отказались пострадавшие.

– Марита?! Ты слышала? – скомандовала целительница. – И бегом. Одна нога там, вторая здесь.

– Ага, конечно, я сейчас! – закивала девчушка. И дабы продемонстрировать глубину своего сочувствия, прежде чем исчезнуть за закрытой дверью, пообещала: – Я вам ещё и обезболивающего принесу!

На что обе её жертвы согласно кивнули. Вслед за чем перевели взгляд на, в некотором роде, подругу по несчастью.

– Госпожа Виктория фон Сангедор-Луссильон? – осведомились они.

Подруга по несчастью нахмурилась и задумалась…

Обращались вроде к ней. Но в её единственном более или менее чётком воспоминании со свадьбы всё той же некоей Кожемякиной к ней обращались по фамилии «Синцова». Но тогда она не была замужем… То есть, получается, она вышла замуж за иностранца?.. Надо же!

К счастью, пока она собирала ошметки воспоминаний и обрывки полученной информации в логические цепочки, за неё уже ответила Теми.

– Как я вам и говорила, господа, с тех пор как она пришла в себя после горячки, она ничего больше не вспомнила. Даже саму себя в зеркале не узнала.

– Может всё же хоть что-то? – обратился к Виктории дознаватель, представившийся как сеньор Олик. – Нам подойдёт любая зацепка, самая незначительная! Каким бы смутным не было ваше воспоминание. Даже если это просто обрывок. Или ощущение. Или просто кошмарный сон.

Рассудив, что вряд ли дознавателей интересует свадьба Кожемякиной, Виктория рассказал им о кошмаре, который она видела в горячечном бреду. И лишь пронаблюдала за тем, как загоревшаяся было в начале её повествования в глазах мужчин надежда угасла к его концу.

## Глава 4

После визита дознавателей остаток дня она провела, советуясь с Теми, как будет правильней: провести ещё несколько дней в лекарне или же отправится со стряпчим в неизвестную ей Арканцию, в которой она родилась и выросла и которая считалась её домом. Именно считалась, потому что в душе Виктории ничто, ровным счётом ничто не отзывалось на это слово.

Теми жаль было расставаться со своей пациенткой, но она понимала, что чем быстрее та окажется в знакомой обстановке, тем больше у неё шансов на то, чтобы вспомнить свою жизнь.

– Ты всё ещё не в лучшей форме, но твоя жизнь уже точно вне опасности. Дорога не очень долгая, поэтому не думаю, что она навредит твоему здоровью. Кроме того, мягкий и теплый климат Арканции отлично подходит для лечения как физических, так и нервных, и душевных недугов. Я и старший целитель напишем вам заключение и подробные рекомендации по лечению для местного лекаря. Уверена, что у вашего батюшки есть на примете хороший целитель.

Виктория согласно кивнула. Она в этом тоже не сомневалась. В чём она сомневалась, так это в том, что в Арканции находится её дом. Ей почему-то казалось, что город, в котором она родилась и выросла, называется как-то по-другому.

«Арканция. Арканция. Арканция», – мысленно повторяла она снова и снова и… ничего. Эти звуки ровным счётом ничего ей не говорили. Как и известие о том, что она выросла в виноградарском крае.

– А если память и дома ко мне не вернется? Что… что мне тогда делать? – обеспокоенно спросила она.

– Пока рано об этом говорить, – улыбнувшись, уклончиво ответила Теми. – Но я почему-то уверена, что, когда ты окажешься в знакомой обстановке, память к тебе вернётся, – заверила она. – Возможно, конечно, на это потребуется некоторое время, но к тебе обязательно вернётся память.

На следующее утро Виктория вновь проснулась с ужасной головной болью. Она провела беспокойную ночь: ей снова снился кошмар, в котором она убегала от кого-то по лесу в кромешной тьме. Однако, несмотря на головную боль, ставшую ей почти родной лекарню она покинула ещё до полудня.

Следуя рекомендациям целителей, стряпчий заказал не экипаж, путешествие на котором позволило бы сократить дорогу практически вчетверо и примерно в столько же раз обошлась бы дешевле, а купил билеты на делающий огромный крюк вдоль побережья поезд.

Глядя в окно на машущих ей с перрона Мариту и Теми, Виктория с трудом сдержалась, чтобы не разрыдаться: да, она знала этих двоих всего несколько дней, но в тот момент никого роднее них для неё не было.

Она улыбнулась, вспомнив расставание с забавной девчушкой.

– Я так тебе завидую! Как бы я хотела поехать с тобой! Я так хочу путешествовать! – в свойственной ей непосредственной манере воскликнула она. – Я буду скучать по тебе! Ты хорошая.

– Я тоже буду по тебе скучать! – сказала ей Теми, смаргивая слезы. – Вот, я сделала это для тебя, – она открыла сумку и достала деревяную фигурку.  – Это Святая Эржина! Она охранит тебя!

– Может вы приедете ко мне в гости? – с надеждой спросила Виктория. И внезапно загорелась этой идеей. – Или может вообще навсегда переедете?! Ко мне, я имею в виду! Дом ведь мой! – дабы придать приглашению солидности, привела она аргумент. И тут же засомневалась. – Вроде бы… Как бы…

– Я хоть сейчас! – с энтузиазмом воскликнула Марита и вопросительно посмотрела на тётку.

– Ты поезжай сначала, а там видно будет! – улыбнувшись, в свойственной ей манере отвечать уклончиво, ушла от ответа Теми.

Виктория понимала, что добрая женщина не рассматривает её предложение всерьёз. Да и кто она ей такая. Это для неё Теми и её племянница – единственные во всём мире люди, которые не кажутся ей чужими и непонятными. Рядом с которыми она чувствует себя в безопасности. Поэтому она не стала настаивать. Да и разве могла она настаивать? Могла ли она приглашать кого-то в, так называемый, её дом? Который она совершенно не чувствует ни своим. Ни домом.

Виктория прижала пальцы к стеклу, чувствуя вибрацию, тянущего поезд парового котла. Фигурки Теми и Мариты все удалялись и удалялись, пока не стали совсем невидимыми. Девушка тяжело вздохнула. Всё вокруг было не таким, как должно было быть. Всё вокруг было не просто незнакомым, а слишком незнакомым! Даже этот поезд. Что-то с ним было не так. Неправильный он был какой-то!

«Не очень долгая» дорога заняла трое суток! Поскольку, за счёт скорости, путешествие на поезде занимало практически столько же времени, сколько и путешествие в экипаже, это отчасти объясняло то, почему, якобы обеспокоенный здоровьем дочери отец не приехал навестить её в лекарню.

Но лишь отчасти.

«У него дочь при смерти! – рассуждала в своих мыслях Виктория. – А он вместо того, чтобы бросить всё и мчаться, надеясь успеть застать её живой, сидел себе и ждал, выкарабкается она или не выкарабкается! Интересно, у стряпчего были инструкции и на случай, если бы она не выкарабкалась? В этом случае он бы просто привёз домой поездом труп? Или всё же отец соизволил бы приехать и забрать её хладное тело лично?»

Ответ ей был очевиден. Разумеется, стряпчий бы просто доставил её труп. Но она всё же не удержалась и к концу третьих суток-таки озвучила этот вопрос. Шутка ли, трое суток ехать в соседних купе. Как тут выдержать, чтобы не излить раздражение?

Что, однако, вовсе не означало, что озвучить упомянутый выше вопрос ей удалось так же легко, как пройти из одного купе в другое. Нет-нет, дело было вовсе не в состоянии её здоровья. Для того, чтобы дойти до соседнего купе его хватало с лихвой. Дело было в том, что господин стряпчий избегал оставаться с ней наедине! Причём делал это столь умело, что сомнений не оставалось, у него в этом деле очень богатый опыт!

Вот только, во-первых, не на ту напал! Во-вторых, обстоятельства всё же были против него: и купе соседние, и заняться Виктории, кроме как отловом стряпчего было больше нечем, и как маленькую, так и большую нужду никто не отменял.

Вот на какой-то из вышеупомянутых нужд она его и поймала. Нет-нет, не спешите думать про неё плохо: разумеется, сначала она позволила ему эту нужду справить, и только потом уже облегченного и вполне довольного жизнью поймала прямо на выходе из нужника. Лишив его тем самым возможности в процессе допроса, то есть, разговора по душам сослаться на то, что ему аж не терпится, так хочется в туалет и потому он вынужден её срочно покинуть. И снова не спешите думать о ней плохо. Насчёт того, что стряпчий может использовать нужду в качестве причины побега от неё, ей не паранойя подсказала, а опыт общения с ним же. К слову, именно этот его побег и дал ей понять, что ей не «ужасно не везёт», как она себе думала, а её наглым образом избегают.

Но, как уже было сказано выше, обстоятельства были на стороне охотницы, а не её добычи. Потому стряпчий в конце концов был пойман и, в прямом смысле слова, захвачен в заложники в его же собственном купе. Как ей это удалось? Так просто быстрей некоторым нужно было поворачиваться! К тому же эти некоторые слегка расслабились, решив, что ночью пребывающая не в лучшем состоянии здоровья охотница – спит измученная тяготами дороги. Наивный глупец! Глупец, потому что недооценил целебные снадобья Теми. Наивный, потому что предположил, что плохое самочувствие остановит жаждущую поговорить женщину, которую к тому же терзали плохие предчувствия и подозрения.

В общем, деваться наивному глупцу было некуда. Пришлось держать ответ. И вот тут-то и выяснилось, что стряпчий оказывается с её отцом не лично общался, а телеграфировал ему о состоянии дочери. И что ответную телеграмму он получил не от её отца, а от некоего Рея. И это Рей, а не её отец попросил держать его в курсе состояния здоровья больной.

– А если этот Рей не передал моему отцу, что я умираю? Кто он вообще такой?! Какое он имеет право отвечать за моего отца? И почему вы не связались с моим отцом как-нибудь под другому? (Она не знала как, но была уверена, что должны быть и другие способы связи тоже) Почему вы, в конце концов, не настояли на том, чтобы вам ответил именно мой отец?! – возмутилась Виктория.

Стряпчий на это состроил виноватую моську и признался:

– У вашего отца больное сердце. Мы не хотели его раньше времени волновать.

– Раньше времени? – часто заморгав, переспросила Виктория. – Вы сейчас, и в самом деле, сказали «раньше времени»? – с ироничным смешком уточнила она. – Раньше какого времени?! Чего вы ждали?! Пока я кони двину?! – не сдержавшись, всё же перешла она крик.

В ответ на что моська стряпчего стала ещё более виноватой. Что громче всяких слов сказало ей, что да, таки именно этого они и ждали. И только ли ждали? Может ещё и надеялись?

– Вы мне так и не ответили, – напомнила она. – Кто такой Рей?

После этого вопроса на стряпчего стало откровенно жалко смотреть.

– Вы его совсем не помните? – риторически поинтересовался он. По крайней мере, именно так восприняла этот вопрос Виктория. И потому не стала отвечать.

– Не помните, значит, – сделал явно безрадостный для себя вывод её собеседник.

Лишнее и говорить, что и на это замечание тоже она не снизошла с ответом. Если не считать ответом то, что, скрестив руки на груди, она упрямо задрала подбородок и многозначительно оперлась на дверь купе, показывая тем самым, что она обосновалась здесь надолго и всерьёз.

Разумеется, будь Мануэль Коэрли бесцеремонным и безнравственным грубияном подобный шантаж у Виктории бы не прошёл, но он был робким и хорошо воспитанным человеком, которого мысль о том, что забаррикадировавшую его дверь девицу просто можно силой вытолкать за дверь, даже в голову не пришла. Был, конечно, еще вариант стойко и самоотверженно молчать. Но Мануэль Коэрли, к его большому сожалению, не был ни стойким, ни самоотверженным, он был мягким и деликатным человеком. Он был из тех, кто всегда уступит дорогу, лишний раз не повысит голос, избегает прямого взгляда и чей голос почти всегда звучит тихо и неуверенно. Кроме того, Мануэль Коэрли всегда терялся в обществе женщин, особенно красивых и опасных, коей, по его мнению, была дочь его клиента. В их присутствии у него всегда начинали слегка дрожать руки, слова застревали в горле, а взгляд сам собой устремлялся к подолу их платья, стенам, бумагам на столе, куда угодно лишь бы случайно не встретиться с ними взглядом. Или ещё хуже не зацепить своим взглядом грудь или губы.

Поняв, что чем быстрее он удовлетворит любопытство девушки, тем быстрее он получит свободу, пленный, наконец, заговорил.

– Он сирота. Вы и Рей выросли вместе. Ваш отец нашёл его спящим. Рей укрылся от дождя под раскидистыми ветвями виноградной лозы и уснул. Он тогда ещё совсем малыш был, если мне не изменяет память, ему тогда ещё и трёх лет, кажется, не было, – глядя в окно, сообщил он.

Возможно, кому-то другому было бы некомфортно разговаривать с затылком, но не Виктории. Пока она получала ответы на свои вопросы её все более чем устраивало.

– И как же он оказался под тем виноградником? – уточнила она. – Сбежал из сиротского приюта?

– Нет, – покачал головой мужчина, слегка повернув голову в её сторону. – На обоз его отца и матери, когда они возвращались с выручкой за проданный товар домой, в горах напали разбойники. Его отец и мать были мелкими торговцами, которые занимались тем, что скупали виноград и вино у мелких виноградарей и перепродавали его на городских рынках. Отца и мать Рея убили, а его самого, возможно, пожалели сами разбойники. А, возможно, он каким-то образом сбежал. Рей не помнит, что случилось. Помнит лишь как оказался в сильную грозу в окружении виноградных лоз и спрятался под одной из них.

– И мой отец усыновил он? – скорее констатировала, чем уточнила Виктория.

– Да, – кивнули ей. – Ваш отец усыновил его.

– И какие у меня отношения с Реем? – задала следующий вопрос Виктория. – Я случайно не из-за него ушла из дому?

Собеседник впервые с начала разговора повернулся в её сторону и даже вскользь посмотрел на неё.

– Я знаю только, что именно Рей сообщил вашему отцу о вашем отъезде и уговорил его назначить вам максимально щедрое содержание, – сообщили ей, обойдя вниманием вопрос об отношениях.

И это громче и яснее всяких слов сказало Виктории, что отношения у неё со сводным братом явно не безоблачные.

– И моего отца это не насторожило? – заинтересовалась она.

– Вы не особо ладили с Девидом, вашим отцом, я имею в виду. Да и в целом вам не нравилось жить в долине… – он явно хотел что-то ещё добавить, но передумал.

В этот раз, проследив за вновь уставившимся в окно собеседником, девушка испытала раздражение: «Каждое слово из него приходится клещами вытаскивать!» Она хотела было уточнить, чем именно ей не нравилась жизнь в долине, но не стала.

«Зачем? – мысленно спросила она у себя. – Затем, чтобы услышать ответ: «Не знаю»?

Поэтому она спросила о том, на что так и не получила ответ ранее.

– А с Реем я ладила?

– Мы с вами не были дружны, поэтому я… – попытался было вновь съехать с темы собеседник. И это в который уже раз насторожило Викторию. Даже больше: не насторожило, а обеспокоило.

– Хорошо, задам вопрос по-другому, – закатив глаза и вздохнув, почти угрожающе проговорила она. – Было ли похоже со стороны, что Рей ко мне не ровно дышит? Что он меня домогается?

– Что-оо?! – стряпчий так удивился, что повернулся и впервые за всё время их общения посмотрел ей в глаза. – Ре-эй?! Чтобы Рэй домогался ва-ас?! Вы серьезно?! – в его словах прозвучали такая убежденность и изумление, что Виктория, хотя ей и очень не хотелось в это верить, заподозрила, что, возможно, дело было с точностью наоборот.

– А я его? Я домогалась Рея? – набрав в грудь побольше воздуха, спросила она со спокойствием в голосе, которого не чувствовала от слова «совсем».

Услышав вопрос, мужчина тут же отвёл глаза.

Ответ был очевиден, поэтому Виктория решила уточнить:

– Я приставала к нему у всех на глазах или всем просто казалось, что я в него влюблена?

– Сеньорита… – проговорил её собеседник и тяжело вздохнул. – Это было давно. Поэтому я не хотел бы…

– Можете больше ничего не говорить, – остановила его Виктория, мысленно «поздравляя» себя при этом: «Замечательно. Просто замечательно!»

У неё были ещё вопросы. Много вопросов. Но сейчас её слишком волновало то, чем было обусловлено её поведение. Ей очень хотелось верить в то, что она была просто влюбленной дурочкой, а не лишенной морали и комплексов особой… Вот только реакция стряпчего говорила скорее в пользу второго, чем первого. И еще она говорила о том, что ничего более определенного по этому вопросу она от него не услышит.

– Я, пожалуй, пойду, – открывая дверь купе, сообщила она очевидное.

## Глава 5

Проезжая по зеленым волнам холмов Арканции, Виктория с напряженным ожиданием рассматривала раскинувшиеся под куполом ясного июльского неба горные виноградники. Это был её дом. Она здесь выросла. И она ждала, что вот сейчас что-то внутри неё щелкнет и она почувствует родственную связь с этим местом. Она ожидала, что окружающие её ароматы горного разнотравья и винограда, шелест ветра и насыщенные оттенки окружающего её пейзажа вызовут в ней волну узнавания и теплоты, пробудят забытые воспоминания. Но вместо этого ощущала непонятное отторжение, словно она была даже не чужестранкой, а иномирянкой. Каждый шаг по этим землям, каждый вздох ветра, каждый луч солнца, вместо того чтобы согревать, лишь подчеркивали отсутствие связи, которую она так отчаянно искала. Все вокруг казалось ей невыразимо прекрасным и столь же невыразимо чужим, и каждая минута, проведенная среди зеленых холмов Арканции, лишь усиливала это ощущение. Вместо ожидаемого чувства дома и принадлежности, она испытывала лишь пустоту и странное чувство утраты. Именно утраты. Горькой и тягучей, острой и мучительной, как, если бы она теряла… себя. Вместо того чтобы напомнить ей о прошлом, мир вокруг лишь углублял и расширял пустоту в её душе.

Из терзавших её душу переживаний её вырвал голос стряпчего.

– Видите вон ту вершину? – мягко прозвучал его голос, когда он указывал на север, туда, где склоны гор, казались, соприкасались с облаками. – Там начинаются владения вашего отца, то есть уже ваши. Если присмотреться, уже можно даже разглядеть очертания вашего замка, возвышающегося над этими владениями.

Виктория подалась вперед, сосредоточенно вглядываясь в каждую деталь открывшегося её взору внушительного строения. Увенчанное многочисленными башнями оно царственно возвышалось над живописной долиной.

И снова, кроме восхищения и в этот раз ещё и удивления, поскольку замок явился для неё полной неожиданностью, она ничего не почувствовала. Ни гордости, ни всплеска узнавания, ни тёплой волны принадлежности, которая должна была бы охватить её, глядя на родовой замок. Её РОДОВОЙ ЗАМОК! А она ничего не чувствует. Ровным счётом ничего.

Возможно дело в том, что она смотрит на него издалека? Может быть, чтобы ощутить с ним связь, она должна прикоснуться к его стенам, пройтись по его залам, услышать эхо своих шагов в тишине его коридоров?

Ободренная этой мыслью, приближаясь к замку по извилистой дороге она с затаенной надеждой наблюдала за тем, как солнечные лучи, отбрасывая тени от высоких башен, играют на его каменных стенах, как ветер ласкает зеленые ветви деревьев в долине. Однако… чем ближе она подъезжала, тем яснее она осознавала, что восхищение красотой и величием замка не перерастало в затрагивающее её сердце и душу переживание.

Наконец, миновав извилистый, длинный подъездной путь, экипаж остановился возле массивных кованных ворот.

– Добро пожаловать домой, – сказал ей Мануэль Коэрли.

«Домой ли?» – хотелось спросить ей, но она спросила о другом:

– Вы не против, если я немного просто посижу, посмотрю на свой… дом?

– Конечно, – заверил стряпчий. И проявив такт и понимание, добавил: – Я попрошу, чтобы вас пока не беспокоили. Вам полчаса хватит?

Виктория благодарно кивнула.

– Вполне.

Как только стряпчий ушёл Виктория во все глаза уставилась на замок. Теперь она могла видеть не только его очертания, но и детали, ускользнувшие от её взгляда ранее.

Стены замка украшал пышный клематис, обрамляясь волшебным цветочным водопадом, а у центрального его входа, подобно величественным стражам, располагались симметрично подстриженные кипарисы. Фасады замка украшали изящные рельефы и фризы, изображающие, как она предположила, мифических существ и сцены, в которых рыцари сражались со сказочными чудовищами.

Из множества башен выделялась одна особенно величественная – высокая и изящная. Её узкие, стройные арки придавали ей особый шарм, а на вершине возвышался изысканный балкон. По всей видимости, с этого балкона можно было наслаждаться видом на простиравшуюся внизу долину.

Виктория закрыла глаза и прислушалась к своим ощущениям. И снова не почувствовала ничего. Кроме разве что тёплого дыхания летнего ветерка на своем лице.

Тяжело вздохнув, Виктория выбралась наконец из экипажа.

Пришла пора встретиться со своим, так называемым, отцом и, так называемым, братом…

Сердце её колотилось в предвкушении и тревоге. С каждым шагом, что приближал её к кованным воротам волнение нарастало. И стало почти непереносимым, когда она увидела спешащего навстречу ей молодого человека, чьи волосы играли оттенками золота на солнце. Одежда его была простой. Однако эта простота лишь подчеркивала его статус хозяина и достоинства его сильного, привычного к тяжёлой физической работе хорошо сложенного тела. Идеально чистая, белоснежная рубашка идеально обтягивала его мускулистый торс, подчёркивая широкие плечи и загорелые сильные руки. Выполненные из качественного материала тёмного цвета брюки сидели на нём как влитые, подчёркивая стройность его длинных ног. Его талию подчеркивал кожаный пояс с небольшой, но стильной пряжкой, на котором висели инструменты, необходимые для работы в виноградниках.

Когда мужчина подошёл ближе, Виктория, готова была поклясться, что ощутила лёгкий аромат винограда и земли, однако тут она посмотрела в его тёмные, словно небо безлунной ночью глаза и… в ту же секунду, будто бы перенеслась в самый разгар чудовищной в своей ярости грозы. Настолько жгучей ненавистью и нетерпимостью полыхал его взгляд.

– Тебе всё же хватило бесстыдства приехать?! – в его голосе прозвучало столько презрения и даже брезгливости, что Виктория, еле сдержалась, чтобы тут же развернуться и со всех ног побежать прочь. Остановило её лишь то, что ей некуда было бежать.

Остановило и разозлило.

Возможно, она в прошлом и домогалась этого надменного красавчика. И возможно, делала это так, что заслужила его презрение и даже ненависть. Возможно, она поссорила его с его любимой девушкой. Возможно, пыталась женить его на себе, прикинувшись беременной. Или того хуже, забралась в его постель без приглашения, надеясь, что это заставит его на ней жениться. Возможно, она пыталась поссорить его со своим отцом. Возможно, даже обвинила в изнасиловании. Возможно, очень многое, вот только… Только ей категорически не верилось, что она на всё вышеперечисленное способна. Виктория не знала, откуда она почерпнула столь богатый выбор возможностей, но почему-то была уверена, что не из собственного опыта. Не в её это характере. Не в её характере домогаться мужчину! Не могла она опуститься до подобного, как бы сильно она ни была влюблена. Или что там ещё могло ею руководить? Ей казалось, что она, наоборот, из тех девушек, чей девиз: «Я вам не нравлюсь, вы мне не надо!» И, даже более того, она была из тех, кто никогда сами не делают первый шаг, а ждут его от мужчины. Вот это ей было близко. Это она понимала. Такое поведение не вызывало в ней отторжения. Был, конечно, вариант, что вместе с памятью она утратила также и личность, которой была, но ей почему-то в это не верилось. Чувство собственного достоинства и моральные принципы они либо есть, либо их нет. А у неё было и первое, и второе. А потому сам собой напрашивался только один вывод: взиравший на неё с ненавистью и презрением красавчик был мерзким и беспринципным интриганом! Который сделал всё, чтобы она ушла из родного дома! Не просто дома, а замка! Всё дело в наследстве! Решила она. Он хотел заграбастать всё себе! Алчный мерзавец! Её отец вырастил его как родного и наверняка дал ему всё то же, что давал и ей. Но этого ему показалось мало, и он решил лишить её законного наследства! И это ему почти удалось. Он почти лишил её всего: отца, дома, земли её предков! Вот уже ж сволочь! И к тому же умная! Очень умная и расчётливая! Иначе б ему не удалось выставить её из дому. Иначе б ему не удалось заставить всех поверить в то, что она его домогалась. Вот только удалось не до конца. Мысленно усмехнулась она. Я вернулась! И не просто вернулась, а вернулась наследницей всего! Так вот с чем связана твоя ненависть, дорогой братец! А в том, что перед ней стоял именно её сводный брат, Виктория не сомневалась ни секунды с того момента, как увидела его, идущим по направлению к ней. Так вот почему ты так взбешен! Что ж, как говорится: «Game on!»[3] Она не помнила, где так говорится, но это было не важно, важно было то, что она так чувствовала.

Виктория распрямила плечи и гордо задрала подбородок.

– Прошу прощения, я вас знаю? – с вызовом в голосе спросила она, похвалив себя за то, что несмотря на страх и неуверенность, которые, несмотря на весь свой боевой настрой она продолжала чувствовать, голос её не дребезжал от волнения, а звучал спокойно и с достоинством.

Красавчик фыркнул, его взгляд стал ещё более ледяным и подозрительным. Хотя, казалось бы, куда уж больше?

– Продолжаешь прикидываться, что ничего не помнишь? – скорее не сказал, а выплюнул он. – Зря стараешься! Я слишком хорошо тебя знаю! Хотя не могу не признать, что потеря памяти была продумана и разыграна тобой на «отлично»! Ты смогла убедить в том, что ничего не помнишь, не только простака Мануэля, когда прошла его дилетантскую проверку, но и целителей! Но повторяю, со мной ты зря теряешь время! Ибо в отличие от них всех я знаю, насколько ты талантливая актриса!

– Прошла проверку Мануэля? – удивленно переспросила Виктория, поскольку не могла припомнить ничего подобного. – Какую проверку? – и тут её осенило: «Дом! На снимках, которые стряпчий оставил ей для изучения в лекарне, был дом, а не замок! И рассказывая ей о наследстве, он снова же упомянул дом, а не замок, она это точно помнила. Так вот почему снимки дома лежали сверху! Он хотел увидеть её реакцию! Он проверял её!

– Задумалась? Молодец. Умная девочка, – между тем продолжал изливать на неё своё презрение алчная сволочь и мерзавец. – И была бы ещё умней, если бы прямо сейчас вняла гласу разума, а не своих хотелок, и отправилась бы назад в свою змеиную нору, из которой ты выползла.

Прозвучавшая в его словах угроза была столь очевидна, что обретенная было уверенность в себе вновь покинула девушку. Она почувствовала, как её вновь начинает сотрясать дрожь. Чтобы справиться с ней, она сильно сжала кулаки. Так сильно, что ногти впились ей в ладони и она, чтобы не вскрикнуть от боли, закусила губу. Это помогло ей взять себя в руки. Она сделала три или даже четыре шага вперёд, подойдя практически вплотную к поджарому телу своего визави и, задрав голову вверх, посмотрела прямо ему в глаза.

– У меня нет никаких хотелок! Я вернулась домой! Просто вернулась домой, – спокойным, исполненным достоинства голосом сказала она. – Хотя нет, не просто, – покачала она головой. – Я приехала, чтобы жить в МОЁМ замке и на МОЕЙ земле! И в этот раз ты ничего, ровным счётом ничего не сможешь сделать, чтобы заставить меня уехать из моего дома. Я приехала НАВСЕГДА!

Лицо её противника исказилось в презрительной усмешке. Он открыл было рот, чтобы хлёстко ей ответить, но его опередили…

– Ману, где Тори? Ты уверен, что она всё-таки приехала?! Где она, Ману? – раздалось обеспокоенное из-за его спины.

Виктория сделала несколько шагов назад диагонали и увидела, что по подъездной дороге идут двое мужчин. Уже известный ей стряпчий Мануэль Коэрли и высокий жилистый мужчина в годах. Последний был одет в рубашку защитного цвета из мягкой ткани и иссиня-черные штаны. Рукава рубашки были закатаны, открывая взору его загорелые, сильные руки. Штаны были заправлены в добротные кожаные сапоги. На голове у мужчины покоилась широкополая шляпа, защищающая его лицо от солнечных лучей.

Когда мужчина подошел поближе Виктория смогла рассмотреть под шляпой его обрамлённое седыми прядями загорелое, морщинистое, несмотря на возраст, всё ещё привлекательное лицо.

Виктория не узнала мужчину, но от взгляда на его доброе, улыбающиеся лицо, у неё сразу же улучшилось настроение.

– Тори, девочка моя! Ты всё-таки приехала! Какая же ты стала красивая! Совсем, как мать… Ох, прости старика… – тут же спохватился он. – Я так рад, что ты приехала!

– Я тоже рада, – не зная, что сказать, ответила Виктория.

Пожилой мужчина стянул с головы шляпу, смял её в руках и, неуверенно переступая с ноги на ногу, спросил.

– Можно я тебя обниму, дочка?

– Конечно, папа, – неожиданно севшим голосом прошептала девушка и, раскрыв объятия, сама сделала шаг навстречу.

Они обнялись. После чего счастливый отец, слегка отодвинувшись, взял лицо дочери в колыбель своих рук и долго его рассматривал.

Виктория чувствовала себя не очень комфортно при этом, но возражать не решилась. Поэтому лишь глупо улыбалась. По крайней мере, ей казалось, что на её лице сияет улыбка аля деревенский дурачок.

– Моя доченька, – наконец проговорил он. – Моя ненаглядная доченька. Как же я рад, что ты вернулась. Он вдруг снова обнял её, слегка приподнял над землёй, и закружил…

Опешившая Виктория сначала взвизгнула, затем заливисто рассмеялась, после чего, как её вновь вернули на землю, прильнула к мужчине и поцеловала в щеку.

– Пойдём в замок, – предложил разом помолодевший лет на двадцать мужчина. – Думаю, ты устала и, наверное, проголодалась?

– Да, чуть-чуть устала и очень-очень проголодалась! – принимая предложенную ей руку, с улыбкой ответила девушка.

Миновав массивные кованные ворота, они направились к замку, идя по усыпанной гравием дорожке, что вилась между ухоженных клумб. Шелест листвы аккомпанировал пению птиц, сладкий аромат жасмина, наполнял воздух. Виктория вглядывалась в каждую клумбу, каждое дерево, вслушивалась в шелест листьев и пение птиц и с каждой секундой всё отчетливее понимала… что видит всё это впервые. Как, впрочем, и отца. Точнее мужчину, который выдаёт себя за её отца. Или может это она выдаёт себя за его дочь? Да, скорее она. Потому что из них двоих неискренней в своих чувствах была именно она.

## Глава 6

Войдя в замок, Виктория ощутила приятную прохладу. Высокий потолок поддерживали несколько резных балок из темного дуба, освещенный проникающими сквозь оконные проемы лучами солнца мраморный пол играл тёплыми оттенками, красивая деревянная лестница вела на второй этаж. Изготовленная из всё того же дуба она обращала на себя внимание удивительной работой резчика: поддерживающе поручень балясины были украшены удивительной красоты орнаментами флористических мотивов.

– Тори, я думаю, тебе приятно будет узнать, что твоя комната осталась такой же, как ты её и оставила, – вдруг раздался за её спиной вкрадчивый голос сводного брата.

Его тон был аж настолько вкрадчивым, что Виктория сразу же заподозрила подвох, правда, пока не могла понять, что он задумал.

# Примечания

1

Апостольник – предмет одежды православной монахини. Представляет собой головной платок с вырезом для лица, ниспадающий на плечи и покрывающий равномерно грудь и спину.

2

Фиакр – наёмный четырёхместный городской экипаж на конной тяге, использовавшийся в странах Западной Европы как такси до изобретения автомобиля.

3

Game on! – В переводе с английского «Начнем игру» или «Игра началась».