# Золотые пески Аравии

Валентина Маршалович

Десять лет назад, когда мой самолет приземлился на святой для мусульман земле, я не знала о Джидде ничего. На улицах Королевства нельзя было фотографировать, женщинам не разрешалось водить машину, в стране не проходили концерты, а новогодние елочные игрушки таможенники забирали на границе.

Я была дочерью чужой земли. Иногда я писала о шумных местных на набережной субботним вечером, о пронзительной тишине опустевших во время молитвы торговых центрах, о бирюзовом теплом море на закрытом пляже.

И постепенно я начала видеть истории за каждым поворотом в этом городе. За грустными глазами упаковщика в супермаркете, приехавшего из Пакистана. За пышными ресницами сирийской модели на закрытом показе мод. За тяжелым дыханием маникюрши из Филиппин в салоне красоты.

Из таких заметок, крошечных как песчинки, родилась моя книга о Саудовской Аравии. Это те бусины, которые год за годом я нанизывала на цепочку – из крошечных наблюдений, из умения замечать новое, из радости сегодняшнего дня.

Моему сыну Максу

## ПРЕДИСЛОВИЕ


Десять лет назад, когда мой самолет приземлился на святой для мусульман земле, я не знала о Джидде ничего. На улицах Королевства нельзя было фотографировать и снимать видео, женщинам не разрешалось водить машину, в стране не проходили концерты, не было кинотеатров, употребление алкоголя было запрещено, а новогодние елочные игрушки суровые таможенники забирали на границе.

Прибрежная Джидда была городом, скрывавшим свое лицо под черным никабом, как и тысячи его жителей. Городом, в котором хотелось кутаться в темную абайю, никогда ее не снимая. Городом, в котором мое чувство страха перед неизвестностью, новой культурой и непонятными мне законами было обострено как никогда.

Я была дочерью чужой земли, и Королевство золотых песков учило меня быть гибкой и открытой для нового и неизвестного, смотреть в глаза страхам и знакомиться с ними. Чтобы даже самая сильная боль со временем превратилась в сакральный и полезный урок.

Когда поток мыслей уносил меня на другой континент, где снежинки укрывали ели у кирпичного дома, я останавливалась и просто смотрела. На белоснежные минареты мечети, волны Красного моря, разбивающиеся о валуны, на крошечных крабов на камнях, усталые пальмы, склонившие листья от невыносимой жары. Наблюдала за новым миром – совершенным для женщин, с ног до головы укрытых черными одеждами, и таким несовершенным для меня. Я искала в этом городе свое место, старалась проникнуть в его душу, изучала его язык, культуру и просто наблюдала.

Иногда я записывала обрывки фраз о стране вечного солнца, которые могли исчезнуть в мгновение. Я писала о шумных местных на набережной субботним вечером, о пронзительной тишине опустевших во время молитвы торговых центров, о бирюзовом теплом море на закрытом пляже за высоким забором и вышками с охраной. И постепенно, благодаря спокойному наблюдению и приятию, я начала видеть истории за каждым поворотом в этом городе. За грустными глазами упаковщика в супермаркете Дануб, приехавшего из Пакистана. За пышными ресницами сирийской модели на закрытом показе мод. За тяжелым дыханием маникюрши из Филиппин в частном салоне красоты.

Из таких заметок, крошечных, как песчинки, родилась моя книга о Саудовской Аравии. Это те бусины, которые год за годом я нанизывала на цепочку – из крошечных наблюдений, из умения замечать новое, из радости сегодняшнего дня.

## ЧАСТЬ 1

### ГЛАВА 1. ВЗАПЕРТИ


СМЕРТЬ КОРОЛЯ


Я впервые шла по той улице от метро «Парк Культуры» к Зубовскому Бульвару, 13. Стоял январь, выл ветер, и я пряталась в воротник бежевой шубы. В пятиэтажном бутик-отеле на западе столицы меня ждал небольшой серый чемодан с синей наклейкой в виде самолета. Внутри аккуратно были сложены джинсовые шорты с яркими майками, солнцезащитный крем, любимые книги и маленький сиреневый кролик, купленный в порту Марселя у улыбчивого дедушки.

«Здесь, на улицах российской столицы, вновь пишется моя новая история», – думала я, открывая дверь фирмы, в которой меня ждал паспорт с визой в страну, недоступную для большинства жителей земли.

Я вспомнила, как в свои три года я останавливалась в Москве на ночь между перелетами, перед вечной сменой дома – с сурового северного полуострова Рыбачий со снежными сопками и вечной темнотой на нежный и благоухающий первой сиренью Минск. Вспомнила, как в свои двадцать один я получила здесь американскую визу, чтобы уехать работать на круизные лайнеры, которые стали моим домом на долгие три года.

А сейчас я готовилась уезжать в страну запретов и золотых песков. Открывать для себя неизведанные просторы аравийских дюн. Готовилась вдыхать раскаленный воздух самого закрытого в мире Королевства и бродить по набережной Джидды, наблюдая за одинокими моряками, смотрящими вдаль Красного моря. Но в отличие от десятка городов, застывших в сердце и стучавших с ним в унисон, Саудовская Аравия не была в списке моих must visit стран. Я ничего не знала о ней, а в интернете не было ни информации, ни фотографий Королевства. Муж, который получил рабочий контракт в стране вечного солнца, лишь загадочно говорил мне, что это не Дубай.

В тот день я получила отказ в визе. В стране песков за тысячи километров от снежной Москвы был объявлен траур. У королевского госпиталя в Эр-Рияде был разбит шатер, где молились сотни саудовцев. 23 января 2015 года умер Абдалла, шестой Король Саудовской Аравии.

Смерть правителя всегда приводила к конфликтам между разными ветвями королевской династии. Все они были потомками Абдул-Азиз ибн Сауда, основавшего Саудовскую Аравию в 1932 году. После смерти основателя страной правили лишь его сыновья, каждому из которых на момент смерти шестого Короля было уже за 70 лет. И вопрос витал в воздухе – кто из сотен внуков Абдул-Азиза больше всех достоин престола?

Тогда никто не подозревал, что с приходом к власти Короля Салмана, изменением схемы престолонаследия и назначением наследником престола его сына, кронпринца Мухаммеда ибн Салмана, в стране начнется эпоха перемен. Двери Королевства откроются для туристов, блогеры будут показывать красочные фото Мадаин-Салих, на северо-западе страны начнет строиться город будущего Неом, а местным женщинам будут предоставлены права, о которых они мечтали десятилетиями.

Но в ту весну, спустя несколько месяцев после отказа в визе, когда я прилетела в Джидду впервые, это все еще была консервативная, религиозная и закрытая от внешнего мира страна, на улицах которой не было ни одного туриста.


СТАМБУЛ – ДЖИДДА


«Город на двух континентах вдохновлял. В нем было что-то волшебное, неуловимое, яркое. С утренним ветром с Босфора, со стаей голубей у мечети, с запахом каштанов и кукурузы у уличных торговцев. На пыльных улицах Стамбула, в ярких витринах со сверкающими на солнце разноцветными лампами, в звуках музыки из турецкого кафе возле трамвайных путей – там жила любовь» – эту цитату из моей первой книги о работе на круизных лайнерах, которая разлетелась по многим пабликам и постам блогеров, я написала за угловым столиком кофейни в последний день весны. В аэропорту Ататюрк, ожидая посадку на рейс Стамбул – Джидда.

Странный кофе, больше похожий на какао из местной кофейни, суетящиеся вокруг люди и белые полосы от самолетов в небе над аэропортом – ничто не могло отвлечь меня от воспоминаний о городе на Босфоре. В мыслях были чайки, кружащиеся над водной гладью, сладости из ресторана у Голубой мечети и неумолкающий гул Гранд-базара.

На этом рынке, теряясь в сказочных разноцветных платках, перебирая звонкие серебряные украшения, вдыхая запахи восточных специй, перемешанные со сладким кальяном, я купила золотой блокнот с шелковой закладкой – нежное солнечное воспоминание моей двадцать шестой весны.

Этот блокнот позже стал моей летописью дней в стране запретов и жгучих песков. Маяком, который хранил воспоминания и простые будни, из которых складывалась моя жизнь в Саудовской Аравии.

На том же рынке была куплена и первая абайя – платье из черной ткани, закрывающее все тело до пят. Лишь примерив, мне захотелось сразу же сбросить ее с себя. «Она делает женщин Востока безликими», – подумала я. Позже, уже в Джидде, я узнала, что подобно мусульманкам Дубая из фильма «Секс в большом городе», которые прятали четырех знаменитых героинь и показывали им свои наряды под темными абайями, женщины Аравии были похожи на ярких экзотических птиц. Птиц, скрывающих под черными безликими платьями образы с последней недели высокой моды.

«Начинается посадка на рейс S567, следующий в Джидду». Я оторвала глаза от ноутбука и стала наблюдать за людьми, которые занимали очередь на посадку. Это был коктейль из шепота, громкого смеха, песен на незнакомом языке. Шумные толпы пакистанцев и индусов, саудиты в национальных одеждах с женами в черных никабах, робкие филиппинские няни, пытающиеся уследить за разбегающимися в стороны детьми. Люди с разными судьбами, проблемами, достижениями. Люди с абсолютно разным достатком. Это был туман чужих эмоций. Наследные принцы и их горничные, дети и индонезийцы, накопившие деньги на паломничество. Хаос и калейдоскоп настолько разных судеб и людей, которых я не встречала ни на одном рейсе. Ни в одном аэропорту мира.

«Ваше место 13С», – тихо проговорила стюардесса на входе в самолет. Сев, я не могла отвести глаз от колоритной толпы, в которой смешались разные языки и культуры. Сзади была та самая филиппинская няня, которой никак не удавалось усмирить троих детей-погодок. «Где их родители?» – подумала я. Но через секунду меня заняла другая мысль. Мои глаза встретились с глазами молодой девушки. «Зачем она летит в Аравию?» А потом с еще одной, от которой веяло приторно-сладкой летней Эксадой с запахом малины. Ее глаза были ярко-синие, подведенные черной подводкой. Я хорошо запомнила их, потому что из-под черного никаба я больше ничего не могла разглядеть.

Рядом сидел мужчина в темном костюме, перебиравший бумаги с сотнями цифр. Я думала, когда самолет оторвется от земли, он достанет свой серебристый макбук и начнет набирать на нем текст для очередного отчета. Мне вдруг показалось, что все мы здесь, в самолете Стамбул – Джидда, следующем рейсом S567, не случайно.

– Первый раз в Джидду? – тихо спросил мужчина с американским акцентом. Мы проговорили с Шоном все пять часов полета. И говорим до сих пор. Иногда так, в небе, на высоте тысячи километров от земли, рождается вполне земная дружба.

Он рассказывал мне про могилу той самой библейской Евы, о существовании которой историки писали еще в первом тысячелетии нашей эры. В 1928 году по приказу принца Фейсала гробница Евы была уничтожена. Пришедшие к власти ваххабиты боролись с любыми практиками, которые напоминали поклонение идолам. Спустя еще полвека место, где находилась могила, сровняли с землей и забетонировали.

– Сейчас там обычное кладбище с безымянными могилами. Но легенда живет в его названии – Уммуна Хава. Да и в самом имени города Джидда.

– Почему?

– Оно переводится с арабского языка как «бабушка».

Когда Шон рассказывал мне о могиле Евы, я вспомнила, как во времена работы на кораблях, в переполненном crew bar, я услышала мусульманскую легенду. После изгнания Адама и Евы из Рая на землю они оказались в разных местах. Адам, по различным мифам, попал то ли на остров Цейлон, то ли в Йемен, то ли в Мекку. Но во всех легендах сходилось место, куда попала Ева – в Джидду. Тот самый город, которому суждено было стать моим домом.

Во время посадки я наблюдала, как ко мне приближается пустыня. Самолет сделал круг, и я увидела самый высокий в мире фонтан короля Фахда, мощные струи воды которого поднимались в небо на высоту более 312 метров.

Лишь шасси коснулись земли, Шон сказал фразу, которая показалась мне странной. Но уже меньше чем через час я поняла ее.

– Готова? Ты привыкнешь.

Я лишь кивнула в ответ, впервые надевая и застегивая непривычную для себя национальную одежду для женщин. При выходе из самолета меня окутала удушающая жара и раскаленный июньский воздух, смешанный с запахами бензина и восточной амбры. «Я не смогу здесь дышать», – пронзила меня первая мысль о земле, жемчужине арабского Востока, на которой мне предстояло прожить долгие три года.


ДОМ С РЕШЕТКАМИ


Шумный рынок в Багдаде, корабль Синдбада-морехода, роскошные гаремы и мерцающие на восточном солнце камни. Запах мирры и ладана, шелковые платья Шехерезады и сладкие финики. Темные глаза принцессы Жасмин из сказочной Аграбы, караваны верблюдов и золотые пески Руб эль Хали, звенящие золотые браслеты и сказки «Тысяча и одной ночи». Это был мой Восток – тот самый манящий и сладкий, сказочный и недосягаемый. Но этот Восток из моих снов не имел ничего общего с реальностью.

Я была одна в огромной квартире с запахом арабского кофе и видом на шумные улицы города, не поприветствовавшего меня, не протянувшего руку и не обнявшего. Города, которому не было до меня никакого дела. Города, встретившего меня холодным молчанием в самую палящую жару.

Джидда была занята тысячами паломников, направляющихся в Мекку. В ее расписании были ежедневные призывы к молитве и разбивающиеся о прибой волны Красного моря, которое я с трудом могла разглядеть из окон квартиры на верхнем, пятом этаже. На тех окнах были тяжелые железные решетки – идеальный атрибут, чтобы почувствовать себя как в тюрьме.

Это были просторные апартаменты со странной планировкой. В отдельном помещении была ванна, а в другом – душевая, причем находились они рядом, у самого входа. Попасть в туалет можно было только из спальни. Причем второй, гостевой, в которой мы с Адамом сгрузили наши вещи и чемоданы. Через пару недель мы планировали переехать из этой временной квартиры в другую, в районе Andalus.

Дорожек для прогулок и пешеходных переходов в той части Джидды не было. В первый день я спустилась на лифте в просторный холл с золотыми обшарпанными колоннами и, поприветствовав соседа из Ливана, вышла на улицу. Я тяжело вдохнула раскаленный воздух, осмотрелась по сторонам и поняла, что идти просто некуда. Старенькие машины проносились с бешеной скоростью, поднимая пыль с песчаной дороги. Впереди была бескрайняя пустыня, справа – шумный рынок, слева – обшарпанные бетонные здания с толпой бездомных облезлых котов. И запах моря.

Я поднялась обратно в стерильную квартиру и сквозь решетку стала наблюдать за жизнью нового города, стараясь впустить его в себя. Стараясь объяснить своей душе, что я привыкну, пойму и открою сердце для новой и непонятной мне культуры. За окнами местные громко обсуждали что-то на арабском, смотритель нашего здания кормил у входа тех самых бездомных котов, а на углу, у входа в знаменитую забегаловку Аль Баик, выстраивалась очередь мужчин, ждущих открытия кафе после окончания молитвы. Во время молитвы в стране закрывалось все – магазины, кафе, торговые центры, офисы. Улицы пустели и затихали. Позже у меня даже появилось приложение на телефоне, предупреждающее о ее начале. Так, в шумном молле, я садилась в кафе и успевала сделать заказ, чтобы не гулять между закрытых магазинов.

Вечером мы выбрались в Red Sea Mall, один из крупнейших торговых центров на западном побережье Королевства. В четверг он был переполнен. Пятница и суббота были выходными днями, а привычное нам выходное воскресенье – первым днем рабочей недели. Мы гуляли в шикарных бутиках, и, выбрав платье, я поняла, что примерочных в магазинах просто нет. «Еще одна странность, к которой придется привыкнуть», – сказал Адам, улыбаясь.

Выходя из магазина, я впервые увидела мужчин в черной униформе – религиозную полицию, или мутаву. Она возникла в 1940 году, когда был основан «Комитет по поощрению добродетели и удержанию от порока». Какое-то время представители мутавы обладали безграничными полномочиями: они могли потребовать доказательства родства между мужчиной и женщиной, которые шли вместе. А в День влюбленных совершали рейды по магазинам и изымали плюшевые игрушки и сердца, которые казались им олицетворением западного праздника. Но ни в ту первую встречу, ни в последующие годы я никогда не видела, чтобы представители религиозной полиции к кому-то подходили. В основном они медленно прогуливались по торговым центрам, занятые разговорами между собой.

Так пролетела первая неделя в Королевстве. Я выучила десяток арабских слов, запомнила имена всех соседей, мы с Адамом купили в дом первый цветок, изучили местную кухню и даже научились готовить молохею – национальное египетское блюдо из зеленого травянистого растения, которое называют «египетским шпинатом».

Днем я наблюдала за единственным автобусом, который видела на этих улицах, развозившим пакистанских работников. Почему-то я не задумывалась тогда, что в городе нет ни остановок, ни общественного транспорта. А вечером писала дневники.

«Я ушла в свою тишину. В вечную зиму в сердце, разгребать сугробы и согревать их первыми лучами весеннего солнца. В сердце жили предрассветные сны, туманные мелодии моей двадцать шестой весны, воспоминания о море и тысячи осколков. Моя тишина проникала в меня. Индийскими мантрами, переплетениями слов из книг, бокалами финикового сока и фразами из рукописи. В Королевстве золотых песков для меня не было ничего родного. Я искала, но не находила». Перечитав эту запись в золотом блокноте с шелковой закладкой, я поняла, что мне надо что-то менять. Единственное, что я могла изменить тогда – свое отношение к месту, где находилась. Единственное, что могло помочь мне в этом – мое море.


CORNICHE


Там поют среди серых камней,

В отголосках причудливых пен —

Переплески далеких морей,

Голоса корабельных сирен.

Александр Блок


Когда-то, казалось в другой реальности, я касалась волн Красного моря, ласкала его своим взглядом и провожала в Александрии, чтобы через годы встретить его вновь. Уже на другом берегу – в пыльной Джидде.

Мимо меня проходили женщины в черных одеждах, мечты которых были погребены под аравийскими песками. Местные дети играли на набережной в шашки. Только шашками им служили косточки от фиников. Пакистанский рабочий в белой одежде сметал песок с грязной набережной. Несколько женщин расстилали на траве яркие одеяла и расставляли маленькие чашки кофе с кардамоном, а мужчины несли из машины раскладные стулья. Для многих местных пикники на набережной были единственным развлечением. Jeddah Corniche жил своей размеренной жизнью. Без музыки из близлежащих кафе. Без вспышек фотокамер. Без алкогольных коктейлей с дольками ананаса.

Я впервые ступила на эту шумную набережную 18 июня, после заката солнца и трапезы ифтар, в первый день священного для мусульман месяца Рамадан, девятого месяца исламского календаря, используемого мусульманами для определения дат религиозных праздников. Именно этот календарь и использовался как официальный в Саудовской Аравии до 2016 года. Летоисчисление в нем велось от Хиджры – даты переселения пророка Мухаммеда и первых мусульман из Мекки в Медину.

В священный месяц город не спал, он жил в ином ритме, словно день и ночь поменялись местами. Работа у местных на протяжении Рамадана начиналась не в привычные девять, а в одиннадцать утра. Ночная Джидда, укрытая покрывалом звездной ночи, пахла сладостями из небольших сирийских магазинчиков, терпким арабским кофе и финиковым соком, который в священный месяц продавался повсюду. Королева ночного неба – луна светила ярко, закрывая своим светом сотни маленьких огоньков на небе. Все магазины и рестораны закрывались после полуночи, а пробки на улицах рассасывались только к двум ночи.

Огни Джидды мерцали и отражались в Красном море. Современные небоскребы с пятизвездочными отелями соседствовали здесь со старинными зданиями мечетей, построенными десятки лет назад. Одной из них была плавающая мечеть с бирюзовым куполом с белыми минаретами, находящаяся в северной части набережной. Я никогда не подходила к ней близко, лишь наблюдала исламскую святыню издалека, будто боясь прикоснуться не к своей религии. Мечеть поражала меня, даже на расстоянии в ней чувствовалась магия. Аль Рахма так четко вписывалась в морской пейзаж и даже сливалась с ним, ведь построена она была на сваях. Во время прилива казалось, что святыня парит над волнами Красного моря.

Мы купили замороженный йогурт с жидким шоколадом и кокосовой стружкой и сели прямо на траву на набережной. «Что будет завтра?» – спросила я себя, глядя в темноту, в бескрайние морские просторы. И перевела взгляд на филиппинского рыбака, который смотрел вдаль с таким спокойствием и безмятежностью, что к этому захотелось прикоснуться. Он не ждал, что рыба клюнет на его удочку. Он не ждал, что волны принесут из-за горизонта сказочный корабль. Он просто жил мгновением, не стремясь опережать жизнь.

Я знала, что будет новое завтра. Придет новый день, и солнце будет ярко светить над Арбатом, а огни Бурж Халифы будут освещать неспящий Дубай. На острове Богов Бали стремительные волны будут носить по своей глади австралийских серферов, а на другом конце света город из детских снов на восточном побережье США будет медленно просыпаться, стряхивая свой сон. И мне вдруг там яростно захотелось жить, не теряя в жизни ни единой секунды. Захотелось наблюдать за незнакомым для себя миром и проникать не только в свою пустоту, но и в боль каждого иммигранта, оказавшегося в чужой стране, но оставившего сердце на родине. Подобно Люси.


ВТОРАЯ ЖЕНА ШЕЙХА


Я познакомилась с Люси в доме шейха Эяда, где она работала. Сам шейх владел несколькими магазинами и фабриками по пошиву женской одежды в Джидде. Но его единственной любовью всегда оставались арабские лошади. Мой муж, работавший с этими грациозными животными, проводил много времени на ферме шейха на окраине города.

– Смотри, это самый высокий флаг в мире! – сказал Адам, когда мы ехали по трассе к дому шейха, указывая вдаль. Вдали, на флагштоке длиной в 171 метр, развевался насыщенно зеленый флаг Саудовской Аравии, что было символично для страны с бескрайней пустыней. По легенде, зеленый цвет был связан с Фатимой, дочерью Пророка, и был выбран ваххабитами еще в конце XVIII века, когда они начали свою кампанию по объединению Аравийского полуострова.

На улицах стояла духота, мы ехали в центр Джидды, в район Аль-Равда, где за высокими заборами отдыхали у бассейна местные саудовцы.

Такие дворцы, как у шейха Эяда, с фирменными вензелями на заборах я видела только в фильмах. Нас встретила широкая аллея с финиковыми пальмами. Вымощенная дорожка вела к главному входу, возле которого стояли скульптуры, напоминающие творения в парке Гуэль. Позже я узнала, что парк на западе Барселоны – любимое место Мариам, второй жены шейха. И сад, который так и остался незаконченной мелодией маэстро архитектуры Антонио Гауди, нашел свое место за тысячи километров от города, где творил знаменитый архитектор.

– Какие колонны! – изумилась я.

Благодаря фонтанам, выложенным разноцветной мозаикой, ярким скульптурам и округленным аркам их сад казался мне волшебным местом, зеленым оазисом посреди необъятной пустынной Джидды. Мне казалось, что мы шли по этому саду вечность – фонтаны сменяли друг друга, а павлин медленно прогуливался у клетки с кроликами. Мне было сложно оторвать взгляд, пока на пороге не появилась она.

Звенящие золотые браслеты и тонкий запах восточной амбры – в этом была вся ее женственность, ее непоколебимое достоинство и неиссякаемый источник женской силы. Она была одета в шелковое длинное платье цвета слоновой кости, расшитое бисером и мелкими пайетками, играющими на жарком солнце. А в длинные черные волосы, раскиданные по плечам, были вплетены косички с такими же бусинами, как на платье.

Я читала, что женщины в Королевстве не могут сделать практически ничего без согласия мужа. Им было не разрешено одним выходить на улицу, принимать решения по поводу своей учебы, работы или детей. Они вынуждены были жить в безмолвной покорности и молчании, склоняя головы и опуская длинные черные ресницы. Изоляция, стены родной крепости и безмолвный страх сопровождали в то время многих саудовских женщин. Но точно не ее.

Мариам, сирийка по национальности, из древнего города Алеппо, который многие считают истоком цивилизации, была радостна и улыбчива. Она была хозяйкой этого дворца, в котором, казалось, смешались все культуры мира. Мариам была второй, любимой женой шейха, на которой он женился по истинной любви.

– Пойдем, я покажу тебе дом! – взяв меня за руку, мягко сказала она.

Я бродила с ней по дворцу, как по музею. Облако из пряностей, пудры и благовоний закружили меня в медленном танце. Картины европейских мастеров, китайские фарфоровые статуэтки, клетки с морскими свинками, зимний сад с хвоями – все это казалось несочетаемым, но почему-то в этом доме все было на своем месте, все слилось в едином ансамбле.

– Когда-то мама Эяда привезла с гор Сирии маленькую хвою. Спустя много лет дерево выросло. Его мамы уже нет, но есть тонкий запах хвои, круглогодично летающий по дому. Запах с гор ее и моей родины.

Мы подружились с Мариам мгновенно. С той первой минуты во дворце. Мы пронесли нашу дружбу сквозь пески пустыни и волны Красного моря, сквозь кровавые закаты и шторма. Мы болтали ночами и посвящали друг друга в детские мечты. Казалось, дружбу, рожденную в тех стенах в начале саудовского лета, ничто не могло разрушить. Но спустя пару лет лишь один запрет шейха общаться со мной из-за увольнения моего мужа лишил меня, как мне тогда казалось, верной подруги. И знаменитая арабская поговорка заиграла для меня новыми цветами и смыслами. «Люди подобны стеклу. Обращаясь с ним неправильно, можно пораниться».

Но в тот, пятый день Рамадана, сидя на кожаных диванах, мы пили кофе с кардамоном и болтали о Гауди, романах Дюма, обучении английскому детей, рецептах имбирного печенья. Кофе для арабов – символ щедрости и гостеприимности. Это то, что в первую очередь предлагают гостю. Я не любила арабский кофе, но знала, что отказ может оскорбить хозяев, поэтому с улыбкой взяла фиджан – маленькую круглую чашечку без ручек.

– Попробуй! Это особый сорт, он продается только в Рамадан, – указала Мариам на поднос с финиками, который принесла Люси.

Королевство было самым большим поставщиком фиников во всем мире. Конфет пустыни насчитывалось около трехсот разных сортов, а некоторые были настолько эксклюзивные, что продавались только на аукционах. Согласно легенде, Аллах сотворил финиковую пальму из остатков той глины, из которой вначале вылепил человека, вдохнув в него жизнь.

– Финики здесь – отдельная любовь! Аравийцы даже сравнивают достойного человека с плодоносящей финиковой пальмой, – сказала Мариам, допивая третью чашку кофе.

Спустя несколько минут Люси позвала нас ужинать. На столе в столовой стояла кабса – национальное блюдо Саудовской Аравии, баранина с рисом, в которую добавляется ароматная смесь пряностей: кардамон, корица, тмин, гвоздика, мускатный орех, кориандр. Стол был заставлен традиционными блюдами – хумусом, виноградными листьями. Стоял и джариш – одно из старейших блюд в Королевстве, которое готовится из измельченной пшеницы, лука, риса, мяса, бульона и специй.

Когда Мариам поднимала бокал с саудовским «шампанским» – так здесь, в стране, где был полностью запрещен алкоголь, назывался яблочный сок, смешанный с газировкой, среди звенящих золотых браслетов я увидела символ вечной любви и узнаваемую сквозь века классику – Cartier Love. Знаменитый браслет с отверткой был создан итальянцем Альдо Чипулло еще в 1969 году, но и по сей день он символизирует неразрывную связь и взаимозависимость двух людей. Помню, как подумала тогда, что я тоже хочу получить в подарок тот самый неразрывный символ вечной любви и преданности, носить его не снимая и всегда помнить – любовь рядом.

После ужина под светом звезд в их саду мы курили фруктовый кальян, рядом бегали дети, периодически появлялась Люси с разными подносами арабских сладостей, а я слушала нежную историю любви одного из саудовских королей.

– Летом 1932 года будущий король Фейсал путешествовал в Турцию. Услышав, что саудовский принц приехал в Константинополь, молодая девушка обратилась к нему с вопросом о собственности в Саудовской Аравии, принадлежавшей ее покойному отцу, – рассказывал Эяд. – Говорят, что принц мгновенно влюбился в нее, помог ей вернуть собственность, а позже они сыграли свадьбу. Девушку звали Иффат ас-Сунайян. Став женой Короля, она прилагала все усилия для улучшения саудовского образования, основала первый колледж для девочек в стране.

Вечер пролетел как в восточной сказке. Я унесла с собой десятки историй о любви и верности и мозаику фраз, которую мне еще предстояло собрать воедино.


FASHION SHOW


– Это семейный дом Эяда, в котором когда-то жил его дедушка, известный в Джидде банкир, – рассказывала мне историю ее дворца Мариам, когда мы встретились с ней на закрытом показе мод спустя несколько дней.

Десятки лет назад им принадлежала семья рабов-суданцев. Паломники из Судана, совершавшие хадж в Мекке, иногда продавали детей богатым саудовцам, чтобы получить денег на обратную дорогу. Одной из таких детей и была Люси. В 1962 году король Фейсал отменил рабство и освободил рабов. Но Люси, не имея связей с родственниками в Судане, осталась в доме. Чтобы быть рядом с семьей шейха и служить хранительницей дворца уже более полувека.

В тот вечер в огромном зале пятизвездочного отеля слепило глаза от вспышек фотокамер и ярких платьев девушек. Для меня это был первый выход в свет. Помню, как, стоя в том зале, ко мне пришло понимание, что и здесь есть мероприятия с откровенными разговорами, гранатовым соком, заменяющим красное вино, и профессиональными фотографами.

За несколько минут до начала показа Мариам познакомила меня со своей подругой Радой. История, которую рассказала мне эта хрупкая девушка с длинными белокурыми локонами и пушистыми ресницами, очаровала меня. Там же, сидя на первом ряду и смотря на худых девушек моделей, вышагивающих по подиуму, я открыла заметки и записала слова: «Что мне важно по жизни?»

Новолуния сменялись полной луной, и так продолжалось сотни раз, пока спустя годы я не нашла эту заметку и не вспомнила тот день. С узкими хрустальными бокалами, с платьями из последних коллекций, с полными грусти глазами Рады, утонченными девочками моделями из Восточной Европы на подиуме и роскошью, витающей под сводами зала отеля в тот летний вечер.

«Что мне важно по жизни?» На том фэшн-шоу молодая саудийка рассказала мне об одном летнем дне, перевернувшем ее жизнь. Я запивала эмоциональный рассказ безалкогольным мохито и благодарила за осознания, которые приходили по мере того, как разворачивалась история Рады.

– В момент, когда муж сестры позвонил мне и сказал, что София попала в аварию, я спросила себя: «Что мне важно по жизни?» – и четко ответила себе «нет» на три вопроса. Позвонила бы я сейчас мужчине, с которым была в отношениях? Нет. Коротала бы драгоценные часы жизни в пыльном офисе на окраине Джидды? Нет. Звонила бы тем, кого называла подругами? Нет. Я бы пришла к дочери. Обняла ее и сказала: «Дочка, я люблю тебя». Приехала бы к маме, которую не видела много месяцев. И обняв, сказала: «Мама, прости за все. Я люблю тебя». Взяла бы билет до столицы, чтобы навестить папу, и сказала бы: «Ты самый лучший папа. Люблю тебя».

Помню, как в том шикарном зале отеля, окруженная блеском платьев и звоном бокалов, мир для меня вдруг сузился до размера песчинки. Я будто увидела то, что всегда было перед глазами. Услышала то, что всю жизнь говорили.

Выбирать себя. Выбирать жить полной жизнью. Ценить свое время. Перестать тратить жизнь не на тех людей и не на то дело. Начать жить по-настоящему в эту самую секунду.

Я не помню самого показа. Помню лишь, что сидела и смотрела сквозь моделей на подиуме. Сквозь бархатную брошюру, на которой черными арабскими вензелями была написана программа вечера. Сквозь время и расстояние. Вспоминала себя в разные моменты, в разных местах, с разными людьми и мысленно спрашивала: «Что мне важно по жизни?»

– Какое твое любимое место в этом городе? – спросила я Раду, когда после показа филиппинский помощник у выхода из отеля подавал мне абайю.

– Сейчас покажу!

Она открыла галерею в телефоне, начала быстро ее листать, а потом указала на картинку со старинным городом с резными балконами.


AL-BALAD


На западе Джидды есть место, сложенное из историй бедуинов, мифов, шепота ветров, резных дверей и запаха кардамона – живописная историческая часть Аль-Балад, что в переводе с арабского означает «город». Эта местность основана в VII веке и когда-то была центром прибрежного городка. Через него проходили все торговые пути, а ароматы специй и благовоний заполняли шумные улицы. В древний город вели двое ворот, построенные в Оттоманском стиле, – Мекки и Медины.

Мы приехали в Аль-Балад с Хлоей, девушкой с яркой восточной внешностью и тысячей историй за плечами. Стразы на ее темно-синей абайе блестели на саудовском солнце. Узкие улочки и древние здания окунали в атмосферу древней Аравии с бедуинами, верблюдами и шатрами. Мы гуляли, рассматривая архитектуру хиджази, деревянные окна Рошан и изысканные балконы. Смотря на колоритные здания, мои глаза вдруг остановились на одном месте. На той вековой стене в старинной части Аль-Балад была нацарапана фраза на русском.

Я стояла и смотрела сначала на буквы, а потом будто сквозь них – в душу девушки, которая когда-то оставила их здесь. Что двигало ею? Какая боль была в сердце? Она все еще с этим мужчиной или давно в своем родном снежном городе, за сотни километров от Джидды?

– Что здесь написано? – отвлекла меня Хлоя.

– Что она любила его, – тихо ответила я.

Мы завернули за угол и увидели самое знаменитое здание Аль-Балад – каменный особняк с отделкой из кораллов. Это был дом Нассиф, построенный в 1881 году для богатого торговца Омара Нассифа Эфенди. В 1925 году здесь была резиденция Абдул-Азиза ибн Сауда, который позже стал первым королем Саудовской Аравии. В доме с резными окнами и высокими потолками находилось сто шесть комнат и дорога, по которой прямо на кухню могли заходить верблюды, перевозящие продукты. Внутри был организован музей, а с крыши открывался невероятный вид на старый город.

Вокруг дома Нассифа стояли белые невысокие здания с деревянными ставнями, украшенными резьбой ручной работы.

– Видишь на окнах деревянные загородки? – спросила меня Хлоя. – Они называются «мешрабийа».

– Для чего они?

– Чтобы женщины могли наблюдать за уличной жизнью, оставаясь при этом незамеченными.

Хлоя достала блокнот с выгоревшими страницами и стала быстро записывать туда слова на испанском. Спустя два года из этих слов сложилась ее поэма о древнем персидском городе.

Я даже не знала, откуда она родом. Хлоя без акцента говорила на английском, испанском и арабском, у нее была яркая арабская внешность, манеры француженки и знания всех матерных итальянских слов. Хлоя была взрывом, вспышкой, которая появилась в моей скучной и размеренной саудовской жизни. Она жила в горах Перу, изучала культуру кумари в Непале, обучала детей из бедной африканской деревушки английскому по волонтерской программе, а затем на несколько лет залегла на дно в городе, который никогда не был и так и не стал ей родным.

Это был город с двориками с развешанным бельем, так напоминающий сицилийский Палермо. Город с узкими улочками, где торговцы продавали яркие магниты и загадочные холсты, точь-в-точь повторяющий турецкую Анталию. Город с небольшими переулками с колоритными кафе, расположенными как в испанской Малаге. Город с бездомными собаками и полуразрушенными домами, расписанными граффити, как в египетской Александрии. Когда Хлоя говорила мне об этом месте, мне рисовалась мозаика ярких воспоминаний и забытых моментов с улиц совершенно других городов. Этот город в ее рассказах был для меня напоминанием об историях, которые когда-то уже случались со мной. Много лет спустя мой самолет все же приземлился в многоликом Тбилиси, и он оказался именно таким, как в рассказах загадочной девушки на улицах старой Джидды.

Мне нравились наши с ней разговоры – иногда поверхностные, иногда глубокие. Мы могли начать с цвета туфель, а закончить размышлениями об ангелах, которые слышат нас и ежедневно помогают.

– Чтобы построить что-то новое – надо разрушить старое, – говорила она. – Представь, что ты живешь на острове и там все застроено. Некоторые здания уже старые и ветхие. А ты хочешь построить новое, но строить негде.

– Надо снести старые постройки, – ответила я, допивая матчу с невероятным цветом морской волны.

– Да!

– Или просто взять и переехать на другой остров, где все пусто, и начать строить заново.

– То есть реинкарнироваться? – и мы рассмеялись.

Мы проходили вдоль домов, построенных из кораллового известняка, привезенного прямо с Красного моря. Эти здания были удивительны и уникальны, ведь такой архитектуры не было больше нигде в мире. В 2014 году ЮНЕСКО признало историческое значение Аль-Балад, внеся его в список Всемирного наследия.


ПРОПАСТЬ


Если смотреть на Красное море с порта Джидды, где-то очень далеко, на другом конце голубой зари, можно увидеть порт Судан. Услышать тихое эхо страны, которую на протяжении десятилетий раздирают войны и голод. Всего лишь другая сторона одного моря, но там нет былой роскоши особняков арабских принцев. Нет сладости фиников на тарелках с золоченой вязью и горечи обжигающего кофе. Нет шумных торговых центров с летящими платьями из последних коллекций.

Перед моими глазами всплыл кадр, который был на первых полосах The New York Times и за который фотограф Кевин Картер был награжден Пулитцеровской премией. В один из жарких дней он сделал свой знаменитый снимок ужасающей реальности, на котором изображен худой, заморенный голодом ребенок и огромная птица стервятник, ждущая свою добычу.

Когда я думала о жарких от взрывов землях Судана, поток мыслей унес меня в город на другом континенте, но с такой же болью. Город, где было опасно выходить на улицу с сережками в ушах, потому что их могли вырвать. Город вечного лета, цвета которого – однотипные бетонные здания и разноцветные трущобы, выстроенные на склонах гор, а звуки – выстрелы, крики на испанском и гул мотоциклов. Помню, по приезде в Каракас я спросила Марию, пожилую владелицу крошечной забегаловки на углу улицы, почему здесь так развита преступность. «Они делают это для того, чтобы прокормить свою семью. Людям не хватает базовых продуктов, а ничто не приносит столько денег, как грабежи. Агрессия появляется на фоне голода», – тихо ответила она.

И вновь вспышкой перед глазами пронеслись пейзажи райского острова с багряным закатом, разделенного надвое. Когда я работала на круизных лайнерах, каждые две недели наш корабль причаливал к частному порту круизной компании – Лабади. Это райское место с водой, переливающейся всеми оттенками синего, находилось на острове Гаити, одной из самых бедных стран мира, которая жила своей размеренной жизнью, каждый день сражаясь с голодом, перестрелками и бедностью. Совсем рядом с роскошным американским курортом.

– Какой брать кофе? Ты слышишь меня? – похлопала меня по плечу Хлоя. Я перевела глаза на подругу. Осмотрелась и увидела толпы людей, покупающих на прилавке в старом городе свежие овощи. Я вернулась из мыслей о войне и голоде в реальный мир тех, у кого есть время, энергия и деньги. Вдохнула раскаленный воздух, и внутри огромной волной поднялась глубинная благодарность. В тот день в старой части Al-Balad я осознала: «Мне не на что жаловаться. Мне следует благодарить».


НАВСТРЕЧУ МОРЮ


Каждому городу – свое время. Мне пришлось проститься с мечтой о городе небесных небоскребов на восточном побережье США, помахать рукой утопающему в зелени азиатскому Сингапуру и похоронить на дне души мечты о холмах Тосканы. Я открыла свое сердце стране, о которой ничего не знала. Джидда была для меня городом, перед которым не хотелось обнажаться. В котором хотелось кутаться в черную абайю, никогда ее не снимая. Но он проник в душу, видел мои раны, вытирал мои слезы, и мне даже казалось, что Джидда смогла принять и полюбить меня. Так прошли жаркое лето и три месяца моей жизни в стране аравийских песков. В конце августа на такси, в котором пахло шоколадными конфетами, мы с Адамом приехали в аэропорт.

Самолет поднялся в небо с опозданием. Я смотрела в иллюминатор, как аэропорт Короля Абдул-Азиза уменьшался в размерах. Улыбчивая стюардесса в синей шапочке с прикрепленным к ней платком предложила напитки.

Я сидела у окна с улыбкой, словно ребенок в ожидании праздника. Прошло два года с момента, как я навсегда покинула круизные корабли, навсегда простилась с холодными серыми коридорами экипажа, униформой работника казино и желто-голубым бейджиком компании Royal Carribean с моим именем, страной и должностью. И вот я снова летела навстречу морю. Навстречу круизному кораблю, который ждал меня у берегов Афин. Чтобы увидеть его с другой стороны – не как работник, а как гость.

Город легенд, где на священном холме Акрополь хранятся мифы древнего мира, встретил меня жарким солнцем. Я нашла ресторан с полосатыми скатертями, где шумное семейство готовило ароматный гирос с соусом дзадзики – греческую шаурму. Тот самый, в который ходила каждую неделю, когда мой корабль Grandeur of the Seas причаливал в порт Пиренеи.

Поднявшись на борт круизного корабля, я расплылась в улыбке. Вот gangway и толпы нетерпеливых туристов. Вот улыбчивые работницы спа раздают листовки, а хостес казино рассказывает о предстоящих турнирах. Все как тогда.

Когда корабль отчалил от берега, я зашла в казино. Оно только открылось, и дилеры скучали за пустыми столами. Мне так хотелось вновь прочувствовать ту атмосферу. Те дни и ночи, которые я проводила в таком же шикарном зале с багровыми коврами и золотыми статуями. Те звуки никогда не засыпающих автоматов в вуали сигаретного дыма. Запахи яблочного мартини и крепкого виски, звуки поцелуев, понятные только работнику игровой индустрии. Ночи без сна, просмотр камер и десятки отчетов. Ту атмосферу роскоши, которая царила в зале, когда женщины в вечерних платьях и мужчины в пиджаках шли через казино в театр.

Тихо проходя рядом с игровыми автоматами, я вспомнила темную ночь и едва различимую дымку с моря. Завешенные окна казино и бесконечная BVA – последняя ночь круиза на корабле, который в то время был самым большим в мире – Oasis of the Seas. В ту ночь я открывала каждый из 675 автоматов и доставала из него железную коробку, чтобы открыть ее и пересчитать всю выручку казино за прошлый круиз. Я не понимала, откуда брала тогда силы – работая целый день и ночь до шести утра, идя на завтрак, а после в порт Майами, чтобы в 16:00 вновь встречать новых гостей на очередном круизе.

На следующий день лайнер кинул якорь в море, недалеко от острова чудес Санторини. Все, кто побывал на острове, сотканном природой из симфонии хаоса, обжигающей лавы и вулканического пепла, навсегда оставляют там частичку себя. Моя часть осталась рядом с острыми скалами Белого пляжа. В уединенной бухте, где песок выглядит как снег, подтаявший на солнце. В этом месте в воздухе повисали важные вопросы, ответы на которые приходилось искать, преодолевая годы и километры пути.

На острове была тихая кофейня с ароматным капучино и свежими пончиками, спрятанная недалеко от ветряной мельницы Милос. Она принадлежала пожилой паре, которая готовилась передать ее по наследству внукам. Владелица, итальянка Роза, каждое утро гладила все розовые скатерти, лично здоровалась с каждым гостем и находилась в кафе с утра до вечера.

Там, сидя за круглым столиком и смотря вдаль несколько лет назад, я написала себе письмо, которое хотела бы прочитать в будущем с заметками о чудесных мгновениях настоящего. То письмо, написанное на этом острове, объездило со мной полмира. Оно пылилось в темных кабинах для экипажа, его обжигало жаркое итальянское солнце, трепал холодный петербургский ветер, освещали огни Бурдж Халифы. Оно прошло со мной сквозь годы и километры, затерявшись в переездах, как мне казалось, навсегда.