Анна Миронова
Немота

Глава I

Хэмиш Винсент Фарелл происходил из древнего, пусть и не знатного рода. Его семейство веками обитало на севере Англии, где сырость уже давно пропитала как стены их фамильного особняка, так и самих Фареллов, сделав их до унылого приземленными и практичными людьми. В их доме никогда не было дорогих блюд, предметов роскоши или влиятельных гостей. Они неплохо ладили с соседями, при этом не залезая к ним в душу и не давая оказывать на себя никакого влияния. Все Фареллы были одинаково молчаливыми, спокойными и гордыми, предпочитая общественный порядок и уважение душевной близости и светским приемам, хлеб –пирожным и лен – шелкам. Их семья обладала участком земли, приносившим около тысячи фунтов в год, из которых тратилось чуть больше половины, остальное мистер Фарелл откладывал на черный день, который все никак не наступал.

Хэмиш же был в семье белой вороной. Будучи четвертым ребенком своих родителей, он появился на свет в душный летний день, когда и Фареллы, и прислуга, изнемогали от жары так, что приходилось окунать ноги в ведра с водой и постоянно обмахиваться веерами или, в случае его отца, утренней газетой.

С первых же лет жизни Хэмиш нарушил вековой семейный устой: он не терпел тишины, говорил громко, звонко и очень много, из-за чего у его старших сестер часто болела голова. Он задорно музицировал, любил конные прогулки и не мог понять, отчего его семье так полюбилась скука. Отец боялся, что непутевый сын растранжирит наследство до последнего пенни и отсыпал дочерям весьма щедрое приданое, считая их куда более рассудительными и экономными. Скромное наследство ничуть не смущало Хэмиша, на большее он и не рассчитывал.

Юноша с ранних лет проявлял недюжинный интерес к учебе, особенно выделяя естественные науки, и его с легкостью приняли в университет, который он успешно окончил, при этом заработав репутацию прилежного ученика и получив за это большое уважение со стороны преподавателей.

Он, ощущая небывалую легкость, за гроши продал дом, в котором родилось и умерло несколько поколений его предков, и, преисполнившись верой в светлое будущее, навсегда оставил те края. Бедность страшила его куда меньше, чем жизнь, полная скуки и рутины, и мистер Фарелл ни о чем не жалел.

Гостя у одного из приятелей в Лондоне, он понял, чего ему не хватало в отцовском доме. Он влюбился в городскую суету, светские приемы и ужины. Не проходило и дня, чтобы его никуда не пригласили. В театре он нередко скучал, предпочитая банкеты, скачки или же охоту, но от приглашений никогда не отказывался. В обществе Хэмиш держался уверенно, но мягко, не увлекался картами и выпивкой, всегда был приветлив и обходителен. Ему льстило общественное внимание, и он умел его получать, не прибегая при этом к лести. Люди ценили в нем доброту и острый ум, который отнюдь не портила его провинциальная простота или наивное детское восхищение прелестями большого города. Одевался Хэмиш по привычке просто, пускай и засматривался на дэнди и даже примерял схожие костюмы, но ему всегда казалось, что он выглядит в них нелепо и неказисто. «Это словно натянуть кружева на сапог!» – возмущался он, стоя перед зеркалом и тщательно рассматривая свой наряд, потом бранился про себя и вновь натягивал свой поношенный пиджак – единственное, что он забрал из родного дома.

      Чтобы выглядеть подобающе, Хэмиш отпустил усы и небольшую бородку, которую позже сбрил от неудобства, и уж слишком большое внимание начал уделять подбору подходящих шляп и часов. А позже, когда после неудачного падения с лошади, начал прихрамывать на левую ногу, приобрел себе элегантную трость с золотым наконечником.

На одном из званных ужинов он познакомился с Джейн Порксли – дочерью отставного военного, с которым был хорошо знаком. Джейн сначала не проявляла к нему никакого интереса: в начале вечера она музицировала, а потом смущенно улыбалась молодым офицерам, которые облепили ее со всех сторон. И не спроста: Джейн была очень хорошенькой молодой леди, только недавно вышедшей в свет, и тут же собравшей вокруг себя толпу восхищенных поклонников. Им нравились ее округлые мягкие черты лица, чуть вздернутый носик с аккуратными ноздрями, в ее еще детской фигуре уже проглядывались очертания женщины, и многие сулили ей еще большую красоту в будущем. А пока, она только начинала догадываться о своей привлекательности, кокетство ее было наивным и нежным, и оттого она была еще милей. Хэмиш стал все чаще появляться у них дома под разными предлогами, и наконец Джейн не смогла устоять перед его природным обаянием, и они поженились.

Джейн и Хэмиш Фареллы осели в Лондоне: Хэмиш не мог представить себе жизнь где-либо еще, а Джейн хотела быть ближе к родителям, до того была к ним привязана. Имея весьма неплохой доход, они купили дом в престижном районе и могли себе позволить до конца своих дней ни о чем не беспокоиться: несколько мясных и бакалейный лавок, открытых Хэмишем, а так же приданное Джейн, не давали им причины экономить. Супружеская чета часто появлялась на публике, не изменяя своим привычкам, и через год после свадьбы у них родился первенец, которого они назвали Остином.

Остин унаследовал непоседливость отца и артистизм матери, не проявлял ни малейшего интереса к точным наукам, но зато страстно полюбил литературу. Талантом он обделен не был, да и фамилия сделала свое дело – произведения Остина начали печатать, и вскоре он стал довольно известен в узких кругах. Он окружил себя друзьями, которые, как и слепо любящие его родители, наперебой восхищались его писательскими изысками, и уже после публикации первого сборника рассказов Остин ощущал себя непревзойденным писателем.

Критики же говорили, что его работы сумбурны и противоречивы, что автору не только не хватает опыта, но и его идеи не новы. Остин по началу не принимал критику близко к сердцу, будучи абсолютно уверенным в своем творчестве. Однако, сравнение его последней работы с дешевым бульварным романом и колоссальный провал продаж выбили мистера Фарелла из колеи.

Остин писал о том, чего не знал, но очень пытался вообразить. Героями его историй становились или искаженные отражения его знакомых, или же он сам, чего он нисколько не скрывал. Прототипами написанных им женщин часто становилась мать, вот только ее мягкость Остин превращал в неописуемый инфантилизм, который мог понравиться лишь самым романтичным натурам, романтизм которых граничил с глупостью. Себя же мистер Фарелл выставлял в лучшем свете, приписывая себе черты, редко сочетающиеся в одном человеке. Таким образом, он был чрезвычайно отважным и резким, но в то же время ранимым и чутким, говорил о высокой морали, после чего не скупился на любовные связи, словом, был воплощением того, кем хочет казаться человек, запертый в четырех стенах и прикованный к печатной машинке. Несмотря на обилие написанных им рассказов и немаленький писательский опыт, Остин был абсолютно лишен какого-либо литературного таланта. Он писал скучно и однообразно, не имея своего стиля, он, вдохновляясь новым прочитанным произведением, заимствовал слог оттуда, и тогда его произведения становились сносными или даже неплохими. Но спустя несколько дней запал проходил, и его рукописи вновь обретали посредственный и нелепый вид. Книги мистера Фарелла представляли собой хаотичное и нелепое собрание его мыслей, криво сшитых в единое пестрое полотно, которое он искренне считал воплощением своей гениальности.

Прямолинейные заявления критиков разрушали образ, который он сам себе создал, и от осознания своей мелочности и бесталанности мистер Фарелл приходил в ужас. Он перечитывал свои книги вновь и вновь, сам себя убеждая в том, что читатели правы, и, что, как писатель, он полное ничтожество. В одночастье у него открылись глаза на то, что его склонности к литературе недостаточно для создания чего-то по-настоящему стоящего, гением ему никогда не стать, и он, возвышавший себя над другими второсортными авторами, на самом деле был им подобен. Несколько лет своей жизни, которые он посвятил литературе, теперь казались ему напрасно прожитыми и лишенными всякого смысла.

      Остин не слушал никого, кто бы пытался его поддержать или переубедить, последней каплей стало его желание изъять все свои книги с прилавков, ведь он утверждал, что каждый раз, как кто-то открывает его книгу, то сразу же высмеивает несчастного автора, а терпеть такой позор мистер Фарелл был не намерен. Его нежные розовые мечты были растоптаны в прах и втоптаны в грязь, оставив Остина в полнейшей растерянности и унынии.

Обеспокоенные родители посчитали, что если Остин еще хотя бы на месяц останется в Лондоне, то сойдет с ума сам или сведет с ума их, поэтому было принято решение срочно сменить обстановку. Хэмиш Фарелл снял для сына небольшой дом на природе, в надежде, что это улучшит его состояние, и оказался прав.

Как только Остин, юная и ранимая душа, выехал за пределы Лондона и внимание его переключилось на предстоящий продолжительный отдых, он тут же смог отбросить мысли о своих прошлых книгах, сосредоточившись на придумывании новых. Будучи оптимистично настроенным человеком, мистер Фарелл не был склонен к продолжительной меланхолии и настроение его значительно улучшилось.

– Здесь просто превосходно! – всплеснул руками мистер Остин Фарелл, осматривая небольшую уютную гостиную. Это был высокий и крепко сложенный молодой человек с прямыми черными волосами и гладко выбритым подбородком. Одет он был просто, но опрятно, без излишеств, хоть и костюм его был сшит безупречно – этому он научился у отца. Мистер Фарелл постоянно находился в движении: во время беседы он активно жестикулировал, ходил из комнаты в комнату, рассматривая дом. Он не стеснялся выражать свой восторг по поводу всего, что видел, а его мимика была настолько живой, что в его возрасте на лице уже были видны мелкие морщинки. Уши его были слегка оттопырены, а нос был длинным и прямым: это сочетание нелепости и благородности в его внешности всегда его забавляло. По-женски оформленные губы ниточкой имели приподнятые уголки и нежно-розовый персиковый оттенок, которому, как и длинным густым ресницам, могла позавидовать любая леди.

Настежь распахнутые окна дома выходили на затененный сад, настолько ухоженный, что походил на сад с подарочной открытки. От ветра его прятали левое и правое крыло, так же двухэтажные, а от солнца четыре крупных дерева, растущих по периметру. Здесь же были несколько благоухающих клумб и две скамьи, стоящие в разных углах сада. Благодаря тени, утренняя роса оставалась на траве чуть дольше обычного, и в полдень воздух все еще был насыщен влагой, питающей и цветы, и деревья, и самого Остина. От зноя тут прятались различные пташки, песни которых мистер Фарелл, как городской житель, раньше не слышал, и оттого любил еще сильнее. Остин провел рукой по дубовому письменному столу, явно старому, на поверхности осталось множество засечек, которые совсем не смущали мистера Фарелла. Его больше волновали изогнутые элегантные ножки стола и кованные розы на ручках ящиков, и он рассматривал их с особенным восхищением. Тихое лето и уединенный дом на юго-востоке Шеффилда, как ничто иное вдохновляли на продуктивную и тщательную работу. Будучи натурой крайне увлекающейся, он сразу представил, как будет работать за этим столом над очередной рукописью, которая должна восстановить его репутацию писателя и задетое самомнение.

– Все нравится? – спросил стоящий в дверях тучный мужчина в костюме, поправляя круглые очки. Он был плохо выбрит и скрывал то, что начинает лысеть, серой шляпой, но все равно у него получалось производить впечатление человека мыслящего и прыткого. Мистер Норрис, коим и являлся этот мужчина, был среднего возраста и роста, хороший, пускай и старый, костюм на нем сидел туго, но сумма, которую он просил за помощь в съеме жилья, не позволяла ему одеваться проще. Было видно, что мистер Норрис не находит этот дом таким восхитительным, каким его считает Остин, но ни за что не будет его переубеждать.

– Дом безупречен! – мистер Фарелл вошел в спальню и присел на кровать, почувствовав непривычную твердость матраса. Старые, в некоторых местах слегка пожелтевшие обои, были расписаны причудливыми птицами, которые тут же привлекли внимание Остина: они были похожи цапель или журавлей, вот только меньше и с более короткими клювами. Здесь же стоял диванчик из светлого дерева, обитый жаккардом, и две тумбы по бокам, на одной стояла фарфоровая ваза, на второй – часы, – в жизни не видел домика чудеснее! Пару лет назад снимал дом на лето в близи Лестера, и за три месяца там пришлось трижды чинить крышу, ведь она постоянно подтекала. К тому же, в доме было невыносимо жарко!

– Об этом не беспокойтесь, – широко улыбнулся мужчина в очках, демонстрируя мелкие зубы, – дом в прекрасном состоянии. К слову, я сам живу в паре миль отсюда, так что, если возникнут какие-то вопросы – можете смело ко мне обращаться.

– Могу осмотреть второй этаж?

– Безусловно. – Остин поднялся на второй этаж по широкой деревянной лестнице, оставшись удовлетворенным надежностью перил. Гостевая спальня была очень похожа на хозяйскую, лишь вместо птиц обои были расписаны причудливыми вензелями. Мистер Фарелл оперся о подоконник и по пояс высунулся на улицу: ему открывался вид на небольшую рабочую пристройку и вымощенную дорогу, ведущую в небольшой лесок, дальше в поле и на холм.

– Надеюсь дом не кажется слишком маленьким? Вероятно, живя в Лондоне, вы к такому не привыкли. – мистер Норрис, последовавший за Остином, вновь оказался в дверном проеме, – как я понимаю, вы намерены проживать здесь один?

– Именно так.

– Тогда размер дома не будет вас смущать. Здесь, к слову, есть чудесная мансарда.

– Чудесно! Дом замечательный! – Остин не мог сдержать своей радости и затряс руку мужчины так быстро, что его круглые очки подпрыгивали на широком коротком носе, – именно за этим я сюда и ехал. А какие люди живут в округе?

– Всего лишь несколько семей, очень приятные люди, я со всеми знаком. До Шеффилда можно доехать на поезде за пару часов, я покажу вам станцию.

– Было бы прекрасно! Я сегодня же всех поприветствую.

– Это было бы очень любезно с вашей стороны.

– Дом и сад – само очарование. Дом обставляла ваша жена?

– О нет, мы здесь никогда не жили. Этот дом принадлежал господам, владевшим поместьем неподалеку, но они продали его, когда переехали.

– Отчего ж переехали? – мистер Норрис пожал плечами.

– От того же, отчего вы приехали. У всех дела, дела, то тут, то там. Но уезжают отсюда редко, – поспешил добавить он, – это чудо, а не место, просто райский уголок! И с домом вам очень повезло, а потому, что вы, мистер Фарелл, так мне приятны, я даже сделаю вам скидку!

– По рукам! Вы и представить себе не можете, как я рад наконец-то вырваться из города и очутиться здесь!

– Поверьте, могу.

– Не смею больше вас задерживать. Сейчас же пошлю в город за вещами, – мужчина в очках вновь пожал мистеру Фареллу руку и, дав распоряжение нерасторопному кучеру подготавливать экипаж, вышел из дома, довольно похлопывая себя по карману, в котором лежал конверт с авансом.

Через пару часов вдохновенный мистер Фарелл уже подскакивал в седле своей рябой кобылы, исследуя окрестности. Лошадь, уморенная жарой, лениво мотала головой, но молодой человек был полон энтузиазма. Один пейзаж сменял другой и ничуть ему не уступал по красоте, казалось, весь мир цвел и благоухал. Небольшая роща встретила его прохладой и шелестом листвы, которая в это время года была особенно напитана солнцем, а из-за небольшого размера парка Остин не волновался о встрече с диким зверем. Пчел, птиц и бабочек же наоборот было в достатке. Поле, благоухающее и цветущее, переходило в пологий холм, и, казалось, уходило в небо, бесконечно чистое и голубое, наполненное лишь жужжаньем стрекоз и прочих насекомых.

Остановив скакуна на вершине холма, Остин вновь всплеснул руками от восторга. Ему открывался чудесный вид на, казалось, бесконечное поле, куда большее, чем он только что проезжал, прерываемое лишь неширокой рекой, уходящей куда-то на север. Там же виднелся темный лес, судя по всему, хвойный, и где-то вдалеке слышался гул поездов. Ароматы сотен различных цветов смешивались в один приносимый ветром запах жизни и благодати, от которого у Остина уже начинала кружиться голова. Солнце медленно начинало садиться, оно отражалось в тихой реке, заставляя гладь воды сверкать и искриться. Отсюда же можно было разглядеть несколько жилых домов, разбросанных по округе: один был лучше другого, и разноцветные крыши разных форм и размеров, казались такими же естественными, как и разнообразные растущие на поле цветы. Почти сказочный пейзаж нарушало лишь старое, давно сгоревшее здание, стоявшее западнее реки в глубине поля.

Оно было достаточно внушительного размера, чтобы с высоты холма можно было без труда посчитать, сколько в близстоящем крыле окон. Серый камень, их которого был построен особняк, потемнел от пожара, а в тех местах, докуда огонь не дошел – от времени, и оттого здание казалось практически полностью черным, лишь с редкими проблесками своего настоящего цвета. Крыша в нескольких местах была обрушена, стекол в оконных рамах не было и подавно, и сквозь пустые оконные проемы едва ли можно было разглядеть хоть малую часть когда-то богатого убранства. Прекрасное поле по мере приближения к особняку высыхало и выцветало, та же участь постигла редкие деревья и кусты, и дом казался отрезанным от праздника жизни одной четкой границей. Проехав чуть дальше, Остин смог получше разглядеть главное здание. Оно было величественным и прямым с большими окнами и высоким крыльцом, парадная дверь была заколочена несколькими широкими досками, что не мешало ветру врываться в открытые окна и гулять по особняку.

Казалось, жизнь, переполнявшая и поле, и реку, сторонилась этого дома, боялась его необъяснимой скорби. Будто бы старый прогнивший гроб с разлагающимся мертвецом выкопали и поставили на свадебный стол. Лошадь отвернулась от здания и сделала несколько шагов в сторону. Мистер Фарелл успокаивающе похлопал ее по шее и, бросив последний взгляд на печальный особняк, двинулся дальше. Неприятное впечатление от увиденного тут же забылось, сменившись непреодолимой радостью от красоты здешних мест, и вскоре Остин и думать забыл о встреченном им здании.

Мистер Фарелл ехал по широкой дороге в сторону соседского дома, который заприметил, еще будучи на холме. От реки веяло прохладой, лошадь, видимо, переняла настрой всадника, и бойко стучала копытами, отвечая на похвалы и разговоры мотанием головы. К дому его соседей вела ухоженная аллея, на подъезде к зданию сменившаяся пышным садом, еще более внушительным, чем в доме, в котором остановился мистер Фарелл. Встретившая Остина в дверях соседского дома старушка-служанка в чепце убежала внутрь, чтобы оповестить хозяйку дома о госте. Лошадь мистера Фарелла тут же увели двое молодых ребят, оставив Остина стоять на белоснежной, недавно выкрашенной веранде. Здесь же стояло несколько кресел, укрытых пледами, плетеная корзина, заполненная сорванными полевыми цветами, и круглый стол. На одном из кресел лежала, нежась в лучах солнца, толстая пятнистая кошка, она с подозрением осматривала гостя, постукивая хвостом. Деревянные балки оплетал пышный плющ, из дома доносился приглушенный звук рояля, запах свежего хлеба и жареной рыбы. Наконец мистера Фарелла пригласили войти. Кошка тут же шмыгнула в открытую дверь и взбежала по лестнице на второй этаж.

Интерьер дома соответствовал его внешнему виду. Он был выполнен в светлых природных тонах, причем выполнен аккуратно и дорого. Здесь жили люди далеко не бедные, притом с хорошим вкусом и образованием: об этом свидетельствовали картины на стенах и сборники книг в шкафах, которые Остин нашел особенно интересными. Пройдя через несколько чудесно обставленных комнат, мистер Фарелл попал в небольшую гостиную, где его ждали.

Хозяйка оказалась высокой упитанной женщиной тридцати пяти лет. Светлые кудри были заколоты золотой шпилькой, но одна прядь все же игриво выбивалась из прически и спадала на высокий лоб. Глаза у нее были голубовато-серые, добрые и смешливые, словно детские, и эта детская наивность и непосредственность отражалась во всем ее лице. Она расправила подол тщательно выглаженного платья с высоким воротом и бантами на рукавах и посмотрела на гостя, заинтересованно склонив голову на бок. Несмотря на то, что вечер был теплым, в комнате тлел камин, а на ручках кресел и дивана висели плотные пледы и шали. Через открытую дверь в соседнюю комнату был виден рояль, блестящий от падающих на него лучей солнца.

– Добрый вечер, – Остин коротко поклонился, – я ваш новый сосед, Остин Фарелл. Очень рад видеть вас. Спешу выразить восхищение домом и садом.

– Здравствуйте, мистер Фарелл. Так приятно видеть новое лицо, вы недавно приехали? – ее голос был низким, а темп речи размеренным.

–Так и есть. Снял на лето дом неподалеку.

– Миссис Патриция Белл, можете звать просто Полли, – женщина с улыбкой кивнула, на ее круглых румяных щеках появились ямочки, – не смущайтесь, в наших краях все друг другу домашние, вы сами сможете в этом убедиться. Мой муж поехал за соседкой, но они скоро должны вернуться. Не хотите ли присоединиться к нам за ужином?

– С превеликим удовольствием, но я бы не хотел доставлять неудобств.

– Бросьте! Какие неудобства! – покачала головой миссис Белл и приказала служанкам накрыть стол для еще одной персоны, – откуда вы к нам приехали?

– Из Лондона, – Остин уселся в кресло напротив хозяйского, отметив, что кресла мягче этого видеть ему не доводилось, – захотел сменить обстановку.

– Вам у нас нравится?

– Очень. Я планирую задержаться на несколько месяцев.

– Это чудесно, – миссис Белл с нежностью в глазах улыбнулась, – мистер Норрис помог вам с жильем?

– Да. Вы знакомы?

– Конечно, здесь все друг друга знают. Мистер Норрис хороший человек, очень честный. Я представлю вас соседям, когда вам это будет удобно, – она вновь улыбнулась.

– Премного признателен.

– Чем вы занимаетесь, мистер Фарелл?

– Я писатель.

– Писатель? – изумилась миссис Белл, опираясь подбородком на руку. В этом не лишенном кокетства жесте было исключительно дружеское участие, но Остин все равно почувствовал себя несколько неловко, – как это чудесно! Обожаю чтение! О чем вы пишете?

– О всяком, – Остин смущенно отвел глаза. После провала своего последнего романа, он очень стыдился своих работ и в глубине души был рад, что миссис Белл не узнала его фамилию. Мистер Фарелл поспешил сменить тему, – вы давно здесь живете?

– Всю жизнь. Несколько лет, правда, мы с братом и тетей жили в Шеффилде, но потом я вышла замуж за Джона, и мы переехали сюда. Это его фамильный дом. В детстве я часто приходила сюда, ведь мы жили совсем неподалеку, здесь совсем ничего не изменилось с того времени.

– Не скучаете по городу?

– Скучать здесь не приходится, – вновь улыбнулась миссис Белл, – тем более детям лучше на свежем воздухе. Малышка Сьюзан – совсем слабая девочка, город бы точно не пошел ей на пользу. Там столько заразы, Боже упаси! А здесь самый чистый воздух во всей Англии. Да и сыновьями нужен глаз да глаз.

– Тоже болезненные?

– Резвые. Совсем не пойму, в кого они такие! Мы с мужем все детство были послушными, покладистыми детьми, а Томас и Джеффри ни минуты не могут усидеть на месте, учат друг друга плохому.

– Мальчишки.

– И не говорите! – тепло улыбнулась миссис Белл, – вы тоже были озорником?

– Не сказал бы. Хотя однажды отец выпорол меня за то, что я кинул чернильницей в учителя. Вот вам и мой самый большой грех!

– Ужасно! – рассмеялась Полли, – за что же вы его так наказали?

– Уже и не припомню, – мистер Фарелл, чуть стыдливо, но все же улыбаясь, почесал подбородок, – может, я заскучал.

– Прошу, если заскучаете у нас – не кидайтесь ничем, мы уж придумаем вам какое-нибудь развлечение.

– Конечно, прошу прощения.

– Довольно, мистер Фарелл, мы же шутим! Видели бы вы, как Томасу тяжело дается учеба – вы бы не считали себя грешником за такую шалость. Наверное, вам уже наскучили разговоры о детях, но что поделать! Я только и думаю о том, как бы их получше приструнить.

– А ваш муж?

– Джон не видит в этом надобности. Быть может, он и прав, ему виднее, как растить сыновей.

Двери гостиной отворились, и в комнату вошел невысокий мужчина лет сорока шести с короткой, но густой бородой темно-русого цвета. Он был одет в прекрасно сшитый серый костюм с жилеткой, шел немного в вразвалочку и был вполне пристойной наружности, несмотря на громоздкие и рыхлые черты лица и отекшие ноги. Завидя гостя, он расправил плечи и поправил воротник. С ним появилась пожилая худая женщина, утопающая в рюшах и бантах. Своей сухой, похожей на куриную ножку, рукой она держала мужчину под локоть, второй же придерживала подол платья. Гостья была угловатая и словно выцветшая: весь цвет ее лица давно сошел, наряды она выбирала самые яркие, и оттого казалась еще бледнее.

– Добрый вечер, – мужчина пожал Остину руку, – Джон Белл, к вашим услугам. Никак не мог знать, что вы придете, иначе бы встретил вас сам.

– Мистер Фарелл недавно приехал из Лондона, – заметила миссис Белл, помогая своей подруге сесть на диван.

– Ах Лондон! – мечтательно сказала гостья, с почти хищным интересом рассматривая Остина, – как давно я там не была! Между прочим, многие мои друзья живут в Лондоне, причем очень важные друзья, очень!

– Поспешу вам представить, миссис Маргарет Уоллес, – миссис Белл накрыла ее руку своей, – наша с Джоном давняя подруга.

– Очень рад знакомству, – кивнул Остин.

– Скажите, мистер Фарелл, – миссис Уоллес беззастенчиво разглядывала гостя, – а вы, случаем, не женат? Моя младшая дочь – прелестница, но я с ног сбилась искать ей подходящую партию.

– Маргарет, ну что вы, – одернула ее миссис Белл, – как можно такое спрашивать?

– Я сразу заметила, что мистер Фарелл статный и обеспеченный человек. Отчего бы не спросить? Оставь свою скромность при себе, дорогая, а моя Элизабет скоро прослывёт старой девой. Чтобы моя дочь и старая дева, да никогда, какой позор!

– Прошу прощения, –откашлялся Остин, – я не женат.

– А сколько вам лет? – миссис Уоллес совсем не смущал неуместный характер ее вопросов, после того, как мистер Фарелл сказал, что не женат, ее уже было не остановить.

– Мне двадцать пять.

– Я познакомлю вас с Элизабет, – кивнула Маргарет, даже не спрашивая, а объявляя это как факт.

Непринужденно о чем-то беседуя, из гостиной чета Беллов и их гости перешли в столовую, где слуги подали ужин. Мистер Белл ел молча и жадно в то время, как миссис Белл едва притронулась к еде. Одна из служанок доложила, что ее дочери стало хуже, поэтому миссис Полли, не желая обидеть гостя своим уходом из-за стола, осталась, но было видно, как ей неспокойно. Миссис Уоллес, в прочем, ничем эта новость не огорчила: она сказала, что сильный человек справится с любой болезнью, а если Сьюзан хотя бы на треть пошла в свою мать или отца, то она, несомненно, сильный человек.

– Но Маргарет, она уже третью неделю не встает с постели, как вы можете так спокойно об этом говорить? – миссис Белл посмотрела на подругу, поджав губы.

– Дорогая, на вашем месте я бы не предавала этому большого значения. Люди смертны, дети не являются исключением. Посмотри на своих сыновей: Томас в свои восемнадцать на голову выше тебя, а в плечах в два раза шире Джона. Шестнадцатилетний Джеффри падал с лошади чаще, чем открывал книгу, и что же? Здоровее него юноши я не встречала. Кто-то обделен здоровьем, кто-то умом или вкусом, мало кто способен сочетать в себе все, – она многозначительно кивнула, явно намекая на свою персону, не догадываясь, что в этом наряде выглядит как потрепанная кошкой птица, пытающаяся растопырить свои редкие перышки , – не поймите меня неправильно, Сьюзан – чудесный ребенок, и я питаю к ней исключительно теплые чувства. Но стоит ли тревожиться из-за того, что рано или поздно должно произойти. Я же права, мистер Фарелл? Вам не стоит волноваться, мы здоровы, и вам ничего не грозит.

– Я уверен, современная медицина делает все возможное, – Остин тщательно старался подобрать нужные слова, он не хотел еще больше расстраивать взволнованную миссис Белл, но и с миссис Уоллес спорить не собирался, – и я искренне надеюсь, что Сьюзан поправится.

– Поправится, а потом снова сляжет от малейшей простуды, – миссис Уоллес совсем не стеснялась икать от шампанского, принципиально не замечая того, какое воздействие ее слова имеют на сидящую рядом миссис Белл, – нечего корпеть над теми, кому жить попросту не дано. Вообще чудо, что она дожила до тринадцати лет.

– Не чудо, а тяжелая работа лучших врачей, – заметил мистер Белл. Он наконец доел и откинулся на спинку стула, довольно положив руку на живот, – миссис Уоллес права. У меня умерли две старших сестры, опустили ли руки мои родители? Нет! И я сейчас перед вами, живее всех живых. Я люблю Сьюзан, но я понял, что переживу ее, сразу как мне ее принесли после родов. Настолько хилого младенца нужно еще поискать, сначала доктору показалось, что она родилась мертвой. А до чего тяжелыми были роды!

– Джон! – вспыхнула миссис Белл, – не при госте!

– И все же медицина не стоит на месте, – попытался подбодрить миссис Белл Остин, видя, как после каждого слова ее мужа она становится все бледнее и бледнее, – я уверен, что все обойдется, – миссис Полли подняла на Остина грустный, но благодарный взгляд, а потом встала из-за стола.

– Прошу меня простить, я отлучусь. – она торопливо вышла из комнаты, миссис Уоллес лишь хмыкнула, а мистер Белл положил себе еще утки.

– Простите за это, мистер Фарелл, – добавил он, – моя жена чрезмерно тревожна, но я бы не хотел, чтобы у вас из-за этого сложилось неверное о ней представление. Она никак не может смириться, что Сьюзан попросту суждено умереть. Полли чудная мать и потому никак не может это принять. Будь ее воля, она бы поселила в соседней комнате доктора, если не двух или трех, но я не даю волю ее тревогам. Мистер Стюарт, врач из Шеффилда, и так приезжает каждую неделю, глаза б мои его не видели.

– Обдирает их до нитки, – икнула миссис Уоллес.

– Смерть ребенка – большой удар для любого родителя.

– Безусловно. Если бы Томас, к примеру, сгорел от болезни за месяц – это была бы огромная утрата для всех нас. Но поймите, если ребенок болен постоянно – к этому просто привыкаешь. Ее смерть не станет ни для кого неожиданностью, как бы Полли ни старалась поддерживать видимость того, что Сью идет на поправку – в последние полгода она едва ли выходила на улицу.

– Именно! – поддержала соседа миссис Маргарет, – я считаю, что Полли проявляет жестокость, стараясь ее выходить. Малышка так страдает! Дали бы ей отмучаться и дело с концом.

– Никак не могу с вами согласиться.

– В вас говорит юношеское стремление к справедливости, – Джон неодобрительно посмотрел на гостя, но махнул рукой, – не берите в голову. Не хотите ли еще рагу?

Желая загладить конфуз, миссис Белл пригласила Остина на следующий день на чай. Она ни словом не обмолвилась о произошедшем, была мила и обходительна, по просьбе мистера Фарелла сыграла на рояле и проявила большой интерес к его творчеству, но видя, что этот разговор Остину неприятен, перевела тему. Джон представил мистеру Фареллу своих сыновей, но они надолго не задержались и вскоре уехали верхом. Миссис Уоллес рассказала, что они вдвоем ухаживают за девушкой, живущей в Шеффилде, и не долог тот час, когда Томас, к которому она питает большую симпатию, сделает ей предложение, и тогда ссоры между братьями не избежать.

– Вот если бы Джеффри позвал замуж мою Элизабет, – ворчала Маргарет, – тогда бы он понял, что будет устроен в жизни куда лучше, чем его брат.

– Не позавидую тому, кто утром увидит с собой в одной постели Элизабет Уоллес, – сказал мистер Белл на ухо Остину и расхохотался. Маргарет сделала вид, что не услышала его подколки, и продолжила свои рассуждения.

Беззаботные вечера омрачала лишь миссис Белл. Как бы она ни пыталась скрыть свое волнение, это редко у нее получалось. Она много времени проводила с дочерью, и ее натянутая улыбка уже никого не могла обмануть. Чем хуже становилось Сьюзан, тем движения ее матери становились все более автоматическими и лишенными любой живости, она знала, какой должна быть порядочная хозяйка, и соответствовала этому образу, пускай фарфоровые чашки все чаще падали из ее дрожащих рук. Но как бы миссис Белл ни пыталась держать лицо и изображать любезное безразличие, она то и дело проговаривалась мистеру Фареллу о своих настоящих чувствах. Это происходило крайне редко и лишь в те моменты, когда у Полли настолько затуманивалось сознание от тревоги и бессонных ночей, что она, сама того не ведая, роняла обрывки фраз о своих страхах и усталости, но тут же, встрепенувшись, извинялась и переводила тему. Остин ни о чем ее не расспрашивал.

Однако, в очередной раз придя к Беллам на ужин, после которого планировалась игра в карты, мистер Фарелл не обнаружил миссис Белл за столом. Джон с Маргарет о чем-то непринужденно говорили и убедили Остина, что, несмотря на отсутствие за столом миссис Белл, игра в карты все же состоится, они уже отправили приглашения соседям.

– Очень милая супружеская чета, только Джон, прошу вас, не подливайте мистеру Уинслоу, он снова начнет говорить о политике. Может, вам с мистером Фареллом это и будет интересно, но мы с его женой его треп просто не выносим. И я крайне оскорблена тем, что вы не пригласили Элизабет!

– Маргарет, мы же хотим играть в карты, а не учувствовать в ваших интригах. У вас была возможность представить мисс Элизабет мистеру Фареллу в прошлый вторник во время крикета.

– Ну знаете ли!

– Могу ли я спросить, почему миссис Белл не придет? – осторожно спросил Остин, садясь по левую руку мистера Белла. Они с Маргарет быстро переглянулись, Джон вздохнул:

– Сью совсем плоха, жена от нее не отходит. Не переживайте, такое случается, не отменять же покер из-за этого. Но мы не много потеряли: Полли никудышный игрок. Мисс Элизабет, к слову, тоже.

Мистер Фарелл молчал. Он испытывал к миссис Белл чувство глубокой симпатии и не знал, как будет правильно поступить. Он уважал Джона и не стал бы противиться его воле в его доме, но и наслаждаться карточной игрой, пока этажом выше безутешная мать оплакивает своего ребенка, он тоже не мог. Заметя его смятение, мистер Белл, под неодобрительный свист Маргарет, предложил:

– Можете проведать Полли, если вам так угодно. Убедитесь, что волноваться не о чем и возвращайтесь к нам, служанка вас отведет. – Остин быстро поблагодарил и вышел из-за стола, предпочитая не вслушиваться в то, как миссис Уоллес отчитывает Джона.

Детская находилась на втором этаже. Остин с большим интересом рассматривал обстановку коридора, мебель, портреты семьи и их знакомых, множество мелочей, которые придавали дому особый уют и дарили ему душу. Комоды и тумбы в коридоре и в гостиной явно были из одного гарнитура, в обоях и коврах различались одни оттенки, даже запах на втором этаже был тот же: запах тепла и семьи. Здесь же висел большой семейный портрет: мистер Белл обнимает жену за талию, а та смотрит вперед веселыми, полными любви глазами. Возле них стоят два мальчика, в которых Остин без труда узнал Томаса и Джеффри, на холсте они выглядели куда опрятнее и интеллигентнее, чем в жизни: чистые, причесанные, с накрахмаленными воротничками, в темно-синих жилетках, они совсем не походили на юношей, держащих в страхе все соседские дома. Возле братьев стояла розовощекая девочка, на вид совершенно здоровая, полноватая, в пышном белом платье она походила на порцию взбитых сливок на торте. Остин с удивлением подумал о том, насколько судьба бывает жестока. А ведь Полли проходит мимо этой картины каждый раз, когда навещает дочь!

Волшебное единство дома заканчивалось в конце коридора. От двери в детскую словно веяло холодом, мистер Фарелл понимал, что та добрая сказка с непринужденными беседами, играми в карты и прочими приятными мелочами осталась дальше по коридору, внизу в столовой, а дверь, что перед ним, ведет в реальный жестокий мир, полный горечи, болезней и потерь. На мгновение Остин остановился. Стоит ли оно того? До сих пор у него не было повода навестить больную, так и теперь она может остаться для него загадкой за закрытой дверью, и он продолжит вежливо делать вид, что не замечает переживаний миссис Белл. Чего доброго, он проникнется сочувствием, и тогда скорая смерть Сьюзан станет для него личной потерей. Прежний мир казался ему таким дружелюбным и привычным, что неизвестность за дверью казалась практически отвратительной, пускай к женщине по ту сторону двери он испытывал исключительно теплые чувства. Вдруг, когда Остин переступит этот порог, он больше не сможет жить той же жизнью, что раньше, вдруг этот полюбившийся ему мир изрыгнет его, как непригодного, если он предаст его в пользу мира за этой дверью.

Мистер Фарелл уже думал развернуться и спуститься на первый этаж, сказав, к большому их удовольствию, мистеру Беллу и миссис Портер, что не посмел тревожить Полли, как услышал возню из детской. Этот звук привел его в чувства и Остин, быстро, чтобы не успеть передумать, открыл дверь, впуская теплый свет в комнату.

Большую часть спальни занимала кровать, у которой стояла давно не тронутая лошадь-качалка. Несколько кукол так же покинуто стояли на крышке сундука. Комната пропиталась едким запахом лекарств и отваров, шторы были плотно задернуты, единственным источником света в комнате была тусклая керосиновая лампа, стоящая на прикроватной тумбе. Миссис Белл стояла на коленях перед кроватью, держа за руку лежащую девочку. Она была бледной и крошечной, смотрела на мать пустыми глазами и медленно моргала, казалось, у нее не было сил, чтобы что-либо сказать или сменить положение. Для тринадцати лет она была довольно низкой и худой, с короткими руками и бледно-серым цветом кожи. Редкие тонкие волосы, такие же светлые, как у Полли, были разбросаны по подушке. Сьюзан тяжело дышала, ее рот был всегда приоткрыт, на лбу появилась испарина, а с каждым ее вдохом было слышно, как по горлу поднимается мокрота. В какой-то момент, глядя на страдающего ребенка, Остин подумал, что миссис Маргарет была права, и дать девочке отмучаться было бы милосердно. Полли, услышав звук открывающейся двери, обернулась и смахнула с ресниц слезы.

– Мистер Фарелл? – удивленно спросила она. Девочка перевела взгляд на вошедшего, но ничего не произнесла, мать так же крепко держала ее руку.

– Прошу прощения, я не хотел вам мешать, зашел поздороваться. Добрый день, мисс, – обратился Остин к лежащей Сьюзан, – меня зовут Остин Фарелл, я ваш новый сосед, рад знакомству.

– Я благодарна за заботу, но вам не стоило приходить, – миссис Белл встала с колен и настойчиво вытолкала гостя из комнаты, закрыв за собой дверь, – я понимаю, что вы человек благородный и действуете из лучших побуждений, не желая причинить боль мне или моей семье, но Сью не нужна ваша жалость.

– Это ничуть не жалость.

– Это добродетель, о которой вас не просили.

– Миссис Белл, я не представляю, через что вам приходится проходить, моя добродетель – это не жалость и не снисходительность, но я глубоко вам сочувствую, и мне бы хотелось, чтобы вы знали, что я с охотой и удовольствием поддержу вас в этот час.

– Не подумайте, что я неблагодарна, – вымученно произнесла Полли, – я крайне вам признательна, но ни мне, ни моей дочери вы помочь не сможете. Спускайтесь в столовую и не забивайте себе этим голову, – мистер Фарелл, смутившись, коротко извинился и спустился на первый этаж, Полли же вернулась к дочери. Мистер Белл и миссис Уоллес ждали его в столовой с ехидными улыбками. К этому моменту остальные гости уже подъехали, и остаток вечера прошел за игрой в карты.

– Вы хороший человек, мистер Фарелл, – признался Джон, – но вы сами можете видеть, как ревностно моя жена относится к Сью. Не принимайте ее слова близко к сердцу, и скоро вы привыкнете и к ней, и к Сьюзан, и это больше не будет вас волновать. Не хотите ли бренди?

Остин провел у Беллов еще несколько часов, после чего, душевно попрощавшись с ними, уехал домой. Миссис Белл так же вышла его проводить, она смотрела на него с чуть большим интересом, чем раньше, тепло поблагодарила за визит и заверила, что будет рада видеть его снова. Выходя из дома, Остин бросил взгляд на окна второго этажа, мысленно попрощавшись с девочкой, скрытой шторами.

С тех пор, как мистер Фарелл стал свидетелем секрета, запертого на втором этаже, скрывать от него что-либо больше не имело смысла. Сьюзан бил озноб, поэтому в доме не прекращая горел камин, Джон ворчал, но жене ничего не говорил. Он рассказал, что Сьюзан больна пневмонией, и доктор обещал, что она продержится не больше месяца, который уже вот-вот подойдет к концу. Девочка растворялась на глазах, а у миссис Белл, казалось, больше не осталось слез: она днями и ночами сидела у кровати дочери. В редкие моменты ее сознания, Сью тихо, едва слышно говорила. Она спросила у Остина, какого это – жить в Лондоне и сказала, что непременно навестит его там, когда поправится. Сьюзан любила музыку, и, когда Полли играла на рояле на первом этаже, девочка прикрывала глаза и, чуть приподнимая кончики пальцев, отстукивала по одеялу ритм – это была единственная игра, на которую она была способна. Отец к ней не заходил, братья тоже. Они предпочитали не замечать сухой кашель, доносящийся со второго этажа, с приходящим врачом ни словом не обмолвливались о состоянии Сью, вверив заботу о ней матери.

Полли хотела, чтобы Сью хотя бы иногда спускали на первый этаж если не в семье, то хотя бы недолго посидеть на крыльце, показать ей мир, спрятанный за шторами и стенами, но Джон, обычно не препятствующий жене, решительно был настроен против. Он не столько боялся заразиться, сколько не хотел видеть больную, мысленно он уже давно похоронил дочь и ненавидел, когда ему напоминали о действительности, в которой она все еще была жива. Остин помог перенести одно из уличных кресел и поставить его у окна в детской, чтобы Сью могла смотреть в окно. Утопая в подушках, девочка медленно моргала и рассматривала сад, аллею и поле вдалеке. Слабым голосом она спрашивала о том, что находится там, дальше, за полем, за лесом, за железнодорожной станцией, на ее губах появлялась легкая улыбка, и Сьюзан засыпала.

– Мне жаль, что вы прибыли к нам именно в это время, мой друг, – как-то раз сказал мистер Белл, неторопливо прикуривая сигару, – пусть судьба Сью вас не тревожит, пускай при вашей доброте это и невозможно. Нас всех ждет тяжелая неделя, после чего мы все вздохнем полной грудью. Как вы смотрите на то, чтобы устроить ужин на природе?

В один день Сью резко стало лучше. Остин впервые увидел ее распахнутые глаза, полные интереса, девочка ровно сидела и даже с аппетитом ела. Она сказала, что скучает по отцу и братьям, и хотела бы, чтобы они к ней заходили хотя бы изредка, а еще она думает, что мистер Фарелл очень хорош собой, и что ей неловко говорить с молодым человеком, пока она в ночной рубашке. Она показа Остину все свои куклы, назвала их по именам, одну звали Патриция, в честь матери, и сказала, что, когда она выздоровеет, то купит себе еще много-много кукол. Полли, казалось, помолодела, она нарвала в саду цветов и поставила их в вазу напротив кровати дочери, все упрашивала мужа прийти, но тот никак не соглашался.

Улучшение состояния было кратким, и Сьюзан Белл вскоре умерла. Вечером девочке стало хуже, ее охватило несколько приступов сильнейшего кашля, сопровождающихся жаром и судорогами. Задыхаясь, она царапала себе горло, и на тонкой бледной коже оставались широкие красные полосы. Когда она наконец смогла уснуть, то выглядела почти умиротворенно, и в один момент ее дыхание остановилось.

– Могу ли я что-то для вас сделать? – спросил Остин у миссис Белл, когда те остались наедине. Джон поехал отвозить приглашения на похороны, мальчишки шлялись невесть где, в доме было тихо и умиротворенно, про смерть Сьюзан напоминал лишь потухший камин, без нее стало холоднее. Полли стала мягче относиться к словам сочувствия, вероятно, за время их знакомства, она прониклась доверием к мистеру Фареллу и поняла, что он абсолютно с ней искренен.

– Можете. Исполните одну мою просьбу.

– Все, что угодно.

– Я уже упоминала, что какое-то время мы с братом провели в Шеффилде. Это случилось после того, как дом нашего дяди, поместье Эстерфилд, сгорел. Вы наверняка видели его по дороге сюда. Мой брат, мистер Майкл Беркли, живет к западу отсюда, он нелюдим, но в этом нет его вины. Мы многие годы не видели друг друга, но мне бы хотелось, чтобы он пришел на похороны Сьюзан. Но я боюсь, что он откажет в моей просьбе, как отказывался от встречи в течение последних нескольких лет. Если бы вы убедили его приехать, я была бы очень вам обязана.

– Конечно, миссис Белл, я приложу все усилия, – мистер Фарелл не стал спрашивать, почему Полли или ее муж не хотят пригласить мистера Беркли самолично, хотя и задался этим вопросом. Он рассудил, что на то есть причина, которую он рано или поздно узнает, а сейчас был бы жестоко по отношению к миссис Белл донимать ее лишними расспросами. Поэтому на следующий день Остин выехал в назначенном направлении, старательно подбирая слова для оповещения такой печальной новости. О Майкле Беркли он по сути ничего не знал, а его портрет был составлен из обрывков фраз, брошенными Беллами. Полли говорила о нем с грустью, Джон же с раздражением, но по всей видимости, никому из них этот разговор не был приятен, поэтому Остин тактично переводил тему.

Глава II

Дом мистера Беркли был небольшим и невзрачным. Чтобы до него добраться, с холма, который так поразил мистера Фарелла в первый день его прибывания в пригороде, нужно было спуститься к полю и, не доезжая до сгоревшего особняка, повернуть западнее. Там, заросшая полевой травой, все же была различима дорога, уводящая в небольшую рощу, постепенно переходящую в заболоченную низину. Переход этот был более резким, чем можно было себе вообразить. Прекрасное залитое солнцем поле, домики соседей и все то, что так полюбилось Остину, осталось где-то там, за поворотом, теперь же кроны деревьев смыкались так плотно, что с трудом можно было увидеть хоть маленький кусочек неба или, обернувшись назад, увидеть что-то, кроме их суровых стволов. Остин продолжил свой путь, и вскоре дорога, усеянная ямами и рытвинами, привела его на небольшой участок земли, окруженный деревьями, как самым надежным забором.

Дом, который увидел мистер Фарелл, смущал его не столько своей простотой, сколько неухоженностью и заброшенностью. Это было утопающее в старых вязах двухэтажное здание с покосившейся крышей и гниющим крыльцом, у которого плотным рядом росли кусты почти два фута в высоту, уродливые и колючие, без какого-либо намека на листья или цветы. Быть может, когда-то на них что-то росло, Остин видел нечто похожее в загородном доме своих друзей, но эти кусты, выросшие на болоте и спрятанные в тени, будто бы не были созданы для чего-то красивого. Конечно, после чудесного сада Беллов или безупречно белоснежного крыльца Уинслоу, домик Майкла Беркли доверия не внушал. Остин привык к тому, чтобы из дома доносилась музыка, запах выпечки, смех, чтобы, подъезжая к дому, лошадь уверенно шла по ровной дороге, а после стояла в удобном стойле. Чтобы слуги были такие же чистенькие и опрятные, как и хозяева дома, чтобы на столах лежали салфетки, десерты ели серебряными ложечками, за столом обсуждалась поэзия, поездки и визиты, чтобы на каминных полках фарфоровые статуэтки стояли в ряд, а полы были до блеска вычищены. К этому мистер Фарелл привык, такую жизнь он знал. И дом, перед которым он остановился, был так же далек от этого образа, как боров далек от воробья. Лишь по скрипу проседающих под его ногами ступенек крыльца, Остин понял, что это будет незабываемый визит, и пожалел, что приехал сюда в белых брюках.

После непродолжительного стука в дверь, ему открыла немолодая служанка в засаленной юбке. Она, казалось, была удивлена даже сильнее, чем Остин, и пропустила его в дом, после чего, причитая, сама пошла привязывать лошадь – больше слуг в доме не было.

Остин вошел в дом и сразу поежился: несмотря на сухость и жару, в доме было сыро, доски пола громко скрипели, и оттого каждый шаг мистера Фарелла эхом разлетался по всему дому. Грязные голые стены крошились и осыпались, мелкой крошкой забиваясь в щели между половицами. На полу не было ковров, на стенах – картин, единственным примечательным в коридоре были двери, все запертые, кроме одной – на которую указала служанка, она была чуть приоткрыта. Борясь с желанием посмотреть в щелку, мистер Фарелл постучал. Ответом ему было бессвязное бормотание и, не получив более внятного приглашения, Остин осмелился войти.

Комната оказалась небольшой и квадратной, плотные шторы глухо перекрывали два окна, и из-за этого в комнате было довольно темно. Как и коридор, комната не отличалась богатым убранством. В углу стоял самый обыкновенный комод, на вид сделанный небрежно и дешево, на нем лежали нитки, бусины и прочий мелкий мусор, а также стояла керосиновая лампа, служившая единственным источником света. В противоположном углу, напротив комода, стояли четыре стула, поставленных вразнобой, без какого-либо четкого рисунка или назначения. Стулья тоже были старыми, но даже в полутьме Остин узнал в них стулья из гостиного гарнитура Беллов: чудесный гарнитур из двенадцати обитых цветочным гобеленом стульев был главным украшением их гостиной. Оказалось, что четверо таких же стульев бесцельно простаивают здесь.

Майкл Беркли сидел у комода, его мрачный силуэт лишь немного освещал тусклый свет лампы. Он сидел в кресле-качалке, казавшемся слишком большим для его тощего и маленького тела, и был укутан в толстый клетчатый плед. Майкл сидел, съехав по спинке кресла и опустив голову на грудь. При звуке открывающейся двери он вздрогнул, его дыхание сбилось. Было в нем что-то жуткое. Будто бы вросший в свое кресло, он был похож на уродливую горгулью, украшающую фасад готического здания, замершую в самой отвратительной и уродливой позе. Он дернулся и посмотрел на гостя с подозрением.

– Кто вы? – мистер Беркли приподнял голову, и Остин наконец смог разглядеть его лицо. Кожа была неестественно стянута и покрыта многочисленными рубцами, нос был практически плоским, а кривые тонкие губы всегда оставались приоткрытыми и подрагивали, когда мистер Беркли молчал, а когда говорил – в их уголках скапливалась желтоватая пена. Майкл был практически лыс, лишь на его висках неопрятными клочьями висели седые пряди. Левый глаз был застелен белой пеленой, правый же все-таки видел. Дыхание давалось ему с трудом, мистер Беркли громко сопел и кряхтел, словно его легкие, как и весь дом, были заполнены пылью. Шрамы, уродующие его лицо, переходили на шею, дальше их скрывала рубашка, и они вновь появлялись уже на кистях рук. Остин никогда не видел ничего подобного. Сначала ему показалось, что этот человек чем-то серьезно болен, и потому встал, прижавшись спиной к двери и не решаясь пройти дальше. Когда глаза попривыкли к темноте, и мистер Фарелл смог получше разглядеть Майкла, у него не осталось сомнений в том, что его шрамы – это ни что иное, как ожоги.

– Мистер Беркли, добрый день. Меня зовут Остин Фарелл, я ваш сосед, – Остин попытался придать своему лицу беспристрастное и дружелюбное выражение, но, по всей видимости, у него это не получилось. Майкл посмотрел на него исподлобья и прошипел:

– Сосед? Нет у меня соседей, убирайтесь.

«Не удивительно.» – подумал мистер Фарелл. Будь он так же изуродован, как Майкл Беркли, то тоже бы жил там, где его не увидит лишняя пара любопытных глаз, если бы, конечно, не наложил на себя руки.

– Я снял дом на лето и живу неподалеку вот уже несколько недель, к сожалению, не было возможности представиться вам раньше.

– Не было у него возможности, – передразнил гостя Майкл, скривив и без того кривое лицо, – и какому такому чуду я обязан за ваш визит?

– Я пришел к вам по просьбе миссис Патриции Белл.

– Полли? – взгляд старика немного прояснился, мужчина немного расслабился и откинулся на спинку кресла, посмотрев на гостя несколько заинтересовано. – что же ей нужно? Или этот болван Белл подослал вас?

– Болван или не болван – не мне судить, – нахмурился Остин. «И не вам.» – хотел было добавить он, но сдержался. Ему не понравилось, с каким высокомерием этот странный человек отзывался о его новом друге, – и не вам, – добавил он, чуть подумав, – я здесь по просьбе его жены.

– И что же такого миссис Белл, – фамилию он произнес, не скрывая пренебрежения, – просила вас передать. И какие же обстоятельства помешали ей прийти самой? – он, по всей видимости, хотел добавить что-то еще, но его прервал хриплый сухой кашель, который, казалось, способен разорвать его слабую грудь.

– Миссис Белл просила сообщить, – Остин старался сохранять самообладание, несмотря на всю ту неприязнь и брезгливость, что появились у него к этому человеку за их недолгий разговор, – что ваша племянница, Сьюзан Белл, скончалась. Похороны завтра, и миссис Белл бы хотела, чтобы вы присутствовали. Выражаю свои искренние соболезнования.

– Раз так хочет меня видеть – пусть приходит сама. – лицо Майкла обрело то же неприятное выражение, что и в начале их беседы, – нечего присылать мне черт знает кого. Так ей и передайте.

– Я не смогу ей передать столь грубое сообщение. Мистер Беркли, я прошу вас, миссис Белл разбита смертью дочери, она также скучает по вам, – сказал он чуть менее уверенно, – неужели ваша нелюбовь к мистеру Беллу столь велика, что вы готовы оставить сестру в такой тяжелый час?

– Моя неприязнь к вам слишком велика, чтобы выслушивать ваши блеянья. Подите вон и передайте миссис Белл то, что я сказал.

– При всем уважении, – Остин прилагал титанические усилия, стараясь не выйти из себя, но мистер Беркли будто бы специально выводил его, – у вашей сестры только что умер ребенок, я не считаю благородным с вашей стороны…

– А я не считаю благородным с твоей стороны, сопляк, делать мне замечания в моем же доме. Приглашение ты передал, теперь можешь быть свободен, катись отсюда, пока тебя не выпроводили.

– Я бы попросил вас выбирать выражения, мистер Беркли, – сквозь стиснутые зубы прошипел мистер Фарелл, – я проделал долгий путь до вашего дома, я могу понять, что в вашем положении вы не в состоянии оказать мне теплый прием, но и хамить я вам не позволю.

– В моем положении? В каком таком моем положении? – мистер Беркли встал, трясясь, как припадочный. Плед спал на пол, обнажая тощее больное тело, на котором простой тряпкой висела засаленная рубашка и широкие протертые брюки. Мистер Беркли сделал пару неуверенных шагов по направлению к застывшему Остину и вцепился ему в жилетку, отравляя воздух зловонием полусгнивших зубов в нескольких сантиметров от его лица, практически повиснув на нем. Несмотря на такую близость, в тот момент уродство Майкла Беркли пугало намного меньше, чем его безумие, – скажи мне, щенок, какое такое мое положение?

– Отпустите, – Остин попытался оттолкнуть мистера Беркли, но слишком боялся навредить и без того покалеченному человеку, – я не преследовал цели как-то вас оскорбить, я лишь ответил на проявленное вами неуважение.

– Уважения захотел? Обратись к мистеру Беллу, от него этой показной благородности получишь с лихвой, а от меня ничего не дождешься, щенок! – плевался в него мистер Белл. Зашедшая на шум и крики служанка, бормоча извинения, сняла своего хозяина с мистера Фарелла и вновь усадила его в кресло. Мистер Беркли тяжело дышал, его челюсть безвольно висела, а ногти намертво впились в подлокотники кресла. Не дожидаясь очередной порции унижений, мистер Фарелл покинул дом, ни слова не сказав на прощание. Затылком он ощущал сверлящий его ненавидящий взгляд безумца, но так и не обернулся. Уезжал он в прескверном настроении. Будучи от природы добрым и отходчивым, Остин привык прощать людям многое, но к мистеру Беркли он испытывал исключительно отвращение, и никаких оправданий искать ему не хотел. Даже засыпая, он придумывал по отношению к мистеру Беркли самые нелестные эпитеты, чего наутро, по мягкости своей, очень стыдился.

Остину ни разу не доводилось бывать на похоронах ребенка. Честно говоря, он был крайне удивлен тому, что получил приглашение, но посчитал это не столько данью вежливости, сколько знаком расположения к нему миссис Белл. В том, что Джон Белл и знать не знал, кому рассылаются приглашения, Остин не сомневался. Он предполагал, что ни от мужа, ни от миссис Уоллес несчастная мать не получит ни сожаления, ни поддержки. Ему было безумно больно за эту женщину, и он обещал себе всеми силами помочь ей оправиться от утраты и быть рядом настолько, насколько это позволит ее траур, правила приличия и, разумеется, ее муж. Читатель может решить, что мистер Фарелл увлекся миссис Белл, но дело обстояло совсем иначе. Он испытывал к ней почти сыновьи, нежные чувства. Быть может, своей мягкостью она напомнила ему дам из романтических книг, на которых он вырос, или же ее чуткость, ее неоспоримая, но тихая сила, придавали ей схожесть с Богоматерью. Как бы то ни было, Остин был глубоко расстроен и хотел проявить к ней столько сочувствия, сколько было возможно.

Кладбище находилось западнее основного массива загородных домов, недалеко от дома Майкла Беркли, о котором мистер Фарелл старательно пытался не думать. Собственно говоря, его дом от кладбища отделял лишь пролесок, который был болотистым и темным, вне зависимости от времени суток, и, смотря на эти деревья, Остин в очередной раз про себя обругал брата миссис Белл. Какой омерзительный поступок – не прийти на похороны своей племянницы.

Стояла солнечная и мягкая погода, совсем не подходящая для похорон, и, если бы не бледная миссис Белл с выплаканными глазами и трясущимися руками, то незнающий человек и не понял бы цель собрания. Она задыхалась от жары в своем плотном траурном платье и сильно потела, протирая пот со лба тем же платком, которым только что вытирала глаза и нос. Джон поздоровался с мистером Фареллом по-деловому: он поблагодарил его за визит и справился о самочувствии. Он казался немного подвыпившим и говорил громче, чем полагается, но Остин не стал заострять на этом внимания. Миссис Уоллес о чем-то говорила с другими гостями, и до Остина долетали лишь обрывки ее фраз, из которых стало ясно, что ее раздражает эмоциональность миссис Белл, ведь своей истерикой она лишь выставляет себя полной дурой, не способной рационально реагировать на происходящее.

Она стояла в окружении уже знакомых мистеру Фареллу лиц: около миссис Уоллес стояла чета Уинслоу с двумя старшими детьми, которых несколько смущал стоящий в отдалении гроб, так что они повернулись к нему спиной и лишь изредка поглядывали назад. Семья Уинслоу жила чуть ближе к железнодорожной станции, чем все остальные, в голубом доме с флюгером в виде корабля. В семье было шестеро детей, старшему сыну недавно исполнилось семнадцать, младшей же дочери не было еще и пары месяцев отроду. С ними, как и со всеми другими соседями, Остина познакомил Джон Белл во время конной прогулки. Мистер и миссис Уинслоу, казалось, были так влюблены друг в друга и так счастливы, что даже на похоронах ни шагу не делали друг от друга и постоянно о чем-то перешептывались.

С ними говорила миссис Хэмптон, ее муж вместе с мистером Норрисом, который несколько недель назад показывал Остину дом, стоял в стороне и курил. Хэмптоны владели поместьем ближе к лесу, и имели самую большую псарню из всех, что когда-либо видел Остин. Мистер Хэмптон любил охотничьих собак, миссис Хэмптон – крохотных и домашних, которые бы без труда поместились на одной подушке. Таким образом, лай из их дома слышался не прекращаясь, а из-за запаха псины у них почти никогда не было гостей. У ног мистера Хэмптона и мистера Норриса стояла плетеная корзина с напитками – день как никак был очень жаркий, одним словом, это собрание больше походило на пикник, чем на похороны.

Здесь же были Томас и Джеффри Беллы: крепкие рослые юноши, светловолосые, как мать, и большеносые, как отец. Они оставались по обе стороны Полли, то и дело поглаживая ее по плечам и что-то шепча на ухо, чем сразу расположили к себе мистера Фарелла. Видимо, они хотели помочь безутешной миссис Белл несмотря на то, что на гроб с девочкой смотрели равнодушно. Наверное, они смирились с тем, что сестра умрет еще много лет назад, и теперь стояли здесь, с интересом поглядывая лишь на корзину с напитками и на прехорошенькую дочь Уинслоу.

Элизабет Уоллес, далеко не такая уродливая, как ее описывали, смущаясь, стояла возле матери. Она была очень худая и угловатая, с бесцветными глазами и цвета высушенной соломы волосами, но при всем этом, она была мила. Ее явно стесняла громкая, грубая и властная мать, и потому Элизабет стояла молча, посматривая на гостей из-под опущенных ресниц. Голос ее был тихим и чересчур тонким и оттого даже в те редкие мгновения, когда Элизабет Уоллес решалась заговорить, ее мало кто слушал.

– Примите мои искренние соболезнования, – Остин подошел Полли и сочувствующе взял ее за руку. Женщина приложила уголок платка к губам и благодарно кивнула.

– Ей больше не больно, – прошептала она, – муж прав, я слишком остро на все реагирую.

– Вовсе нет. Сьюзан не могла желать лучшей матери, чем вы.

– Меня не было рядом, когда моя малышка умерла, – стонала мисс Белл, стыдливо отвернувшись от мужа и других гостей, – я провела у ее постели всю ночь, не смыкая глаз. К утру мне показалось, что ей стало лучше, я попросила гувернантку сменить меня и ушла спать. Так эта дура не разбудила меня, когда Сьюзан вновь поплохело, и я увидела дочь уже посиневшую и холодную. О, я была готова убить ее на месте! Лишить меня последних мгновений с дочерью!

– Не вините себя. Вы правы, она больше не вынуждена страдать.

– Скажите, вы передали приглашение моему брату? – перебила его Патриция. Ей не хотелось вновь выслушивать слова сочувствия, тем более ничего нового мистер Фарелл сказать ей не мог.

– Передал. Прошу прощения, миссис Белл, я не думаю, что ваш брат приедет, вчера у нас состоялся очень неприятный разговор, – Полли вновь уткнулась лицом в платок.

– Вам не за что извиняться. Я очень вам признательна. Майкл бывает резок, простите ему его грубость, не сердитесь на него. Я искуплю все его грехи, его слова к вам в том числе.

Похоронили Сьюзан быстро. Перед тем, как гроб заколотили, миссис Белл дрожащими руками проводила по лицу и волосам девочки, которая выглядела здоровее и куда более спокойнее, чем при жизни. Теперь ее бледность не была признаком болезни, и ее недвижимое холодное тело казалось почти кукольным. Гроб с девочкой засыпали землей двое равнодушных широкоплечих рабочих, которые испытывали к ней столько же сочувствия, сколько и большинство здесь присутствующих. Многие выглядели до странного умиротворенно, они пришли не проститься с усопшей, а отдать дань уважения ее семье. Остин поймал себя на мысли о том, что может назвать с десяток своих знакомых, которые на его похоронах бы выглядели точно так же, и от этого был крайне расстроен.

Остин вновь подошел к миссис Белл и было собирался сказать ей что-то ободряющее, когда заметил, что ее замутненный слезами взгляд устремляется куда-то ему за спину. Развернувшись, мистер Фарелл увидел стоящий у границы кладбища старый экипаж, запряжённый двумя плешивыми лошадьми. На козлах сидел незнакомый Остину мужчина, он поднял руку, приветствуя миссис Белл, та по всей видимости, его узнала и ответила тем же. Она сделала пару неуверенных шагов по направлению к экипажу, не отрывая платка от губ. Чем ближе она подходила – тем быстрее становились ее шаги. Дверь экипажа со скрипом отварилась, и миссис Белл влетела в Майкла Беркли, крепко обнимая его за шею.

Он пошатнулся и схватился рукой за стенку экипажа, чтобы не упасть. Он с удивлением посмотрел на рыдающую ему в плечо сестру и, явно смущаясь всеобщего внимания, приобнял ее свободной рукой. Майкл был одет в поношенный костюм, который висел на нем бесформенным мешком из-за худобы мужчины, но все же выглядел сносно. Он явно стыдился своего уродства и старался держать лицо в тени, напрягаясь каждый раз, когда Полли поднимала на него глаза. Ее же внешность брата ничуть не смущала: она плакала, обнимала его, что-то быстро и неразборчиво ему говорила, а потом снова плакала.

Мистер Белл подошел к мистеру Фареллу, недоверчиво косясь на новоприбывшего:

– Как вы уговорили его прийти?

– Честное слово, я удивлен не меньше вашего. Признаюсь, вчера он был крайне груб и наотрез отказался приходить.

– Ничуть не удивлен. Мой друг, надеюсь вы не принимаете его слова на свой счет. Майкл давно не в себе, и это всем известно. Но видимо в нем осталось что-то человеческое, раз он решил приехать, – Джон сплюнул.

– Вы не представляете, как я вам благодарна, – обратилась к Остину вернувшаяся миссис Белл, – я так вам обязана. Я думала он даже видеть меня не хочет, а тут он сам приехал. Впервые за столько лет!

– Это меньшее, что я могу сейчас для вас сделать, миссис Белл, – тепло улыбнулся ей мистер Фарелл, предпочитая не замечать испепеляющий взгляд ее мужа.

– Майкл попросил вас подойти. Он сказал, что сильно перед вами виноват и хочет попросить прощения. О, Господи! Неужели ты, забрав у меня дочь, вернул мне брата! Как ты жесток, но в то же время милосерден! – Остин удивленно обернулся в сторону экипажа. По-прежнему стоящий в дверях мистер Беркли кивнул ему и исчез внутри.

– Не думаете ли вы на самом деле пойти к нему? – Джон перехватил рукав мистера Фарелла, как только убедился, что жена его не слышит, – я же уже сказал вам, что этот человек безумен, и вы сами могли в этом вчера убедиться. И вы собираетесь предпочесть общество безумца в его хижине в лесу поминкам несчастной Сьюзан? Помилуйте, наша кухарка приготовила чудный пуддинг! – Остин замялся. Ему так хотелось быть ближе к миссис Белл, но, с другой стороны, этот странный, чудаковатый, быть может и взаправду безумный человек, намерен что-то ему сказать. Кто знает, может этот проблеск дружелюбия последний, и, уйди Остин сейчас в дом Беллов, он больше никогда не сможет узнать, что же так хотел сказать ему мистер Беркли. Поэтому, извинившись, он направился к экипажу, и мог услышать лишь то, что мистер Белл раздраженно сплюнул.

– Мистер Фарелл, – откашлялся Майкл, когда Остин подошел к нему, – я вынужден признать, что мое вчерашнее поведение было неприемлемым, за что прошу у вас прощения. Я долгое время ни с кем не говорил. Я был бы вам крайне признателен, если бы вы дали мне загладить вину, пригласив вас на ужин. Мне есть, что вам рассказать, – Остин посмотрел на мистера Беркли с подозрением, но все же ему было любопытно, что скрывает этот человек. К тому же, мистер Фарелл был на редкость отходчивым.

– Я согласен.

– Благодарю, – тонкие губы мистера Беркли расползлись в почти приятной улыбке.

Семья Беллов и несколько гостей, как и планировалось, направились на поминальный ужин, а Мистер Фарелл же трясся в экипаже по дороге в дом, в который еще вчера клялся, что никогда больше не вернется.

Мистер Беркли на протяжении всей поездки что-то тщательно обдумывал и на все попытки мистера Фарелла завести разговор отвечал односложно, пускай и на удивление вежливо. Он поблагодарил своего спутника за то, что оповестил его о смерти племянницы, и рассказал, что миссис Белл пообещала навестить его на днях. При упоминании сестры морщины на его обожженном лбу разглаживались, и его лица становилось чуть менее уродливым.

– Сам я к Беллам поехать не могу, – признался Майкл, сидя напротив мистера Фарелла за ужином. Трапеза была простой, но сытной, было видно, что мистер Беркли не привык к пиршествам, – да и не хочу, если говорить откровенно. Даже не из-за этого, – он указал вилкой на свое лицо, – я слишком слаб для выхода в свет, даже сегодняшняя поездка сильно меня утомила.

– Вы знали Сьюзан?

– Нет, но, судя по всему, она была хорошим ребенком. Я видел, как ее хоронят: если мое зрение меня не подводит, то она очень похожа на мать.

– Соболезную, – мистер Беркли отмахнулся.

– Выражайте соболезнования миссис Белл, мне то они зачем.

– Что вы хотели мне рассказать? – поинтересовался мистер Фарелл, отодвигая тарелку, Майкл сделал то же самое.

– Я хотел поведать вам о том, что произошло с Эстерфилдом. Эта история не так проста, и я вряд ли смогу кому-то об этом рассказать, кроме вас. Я не так стар, как вы могли подумать, но очень болен, а потому прошу оказать мне милость и выслушать меня. Полли упоминала, что вы писатель, быть может, моя история покажется вам достойной внимания.

– Я с радостью вас выслушаю, мистер Беркли. – Майкл довольно кивнул. Пускай он и не верил в то, что история мистера Беркли окажется стоящей, но ему нравилось чувство превосходства над теми, кому она была недоступна.

– Что же, начну с самого начала, как начинают все писатели, путешественники и прочие бездельники. Наши родители погибли, когда Полли не было еще и трех лет. Не буду вдаваться в подробности их смерти, скажу лишь то, что они были благороднейшими из людей и души в нас не чаяли. Мы жили в достатке и были безмерно счастливы. Трагедия подкосила меня: я думал, что сойду с ума от горя и тоски, но тогда малышка Полли осталась бы совсем одна. Я не мог позволить этому случиться. Через какое-то время Полли перестала звать родителей, и сердце мое немного успокоилось.

Опеку над нами взял брат отца мистер Чарльз Беркли. О, как долго я не произносил этого имени! Мы переехали в Эстерфилд. Вы, вероятно, видели то пепелище, что от него осталось, но поверьте, в то время это был прекрасный и богато украшенный дом. Мы с сестрой до переезда были в Эстерфилде всего пару раз, Полли наверняка этого совсем не помнит, но уже тогда этот дом стал для меня особенным местом. Постарайтесь вообразить то, каким был Эстерфилд около тридцати лет назад. Огромное каменное здание со множеством окон, лестниц и переходов, вечерами в нем горело столько свечей, что казалось, будто звезд на небе было меньше, а убранству внутренних комнат мог бы позавидовать любой виконт. Состояние семьи Беркли преумножалось с каждым поколением, и дядя Чарльз в свои двадцать семь лет был владельцем нескольких ферм, кожевенных лавок, лесопилок и только он знал, чего еще. Дядя обожал Эстерфилд, это был не только фамильный дом, где родилось и умерло бесчисленное число наших предков: это была сокровищница, наполненная дорогими сердцу каждого когда-либо жившего Беркли вещами, и Чарльз знал о них все. Он бережно хранил все документы, дневники, рисунки, безделушки и детские игрушки, принадлежащие его родителям, двоюродным бабушкам, дядям и тетям, словом, всем, кому посчастливилось жить под этой крышей. Чарльз сохранял их так бережно, словно они были его собственные, и вместе с ними Эстерфилд будто был наполнен смехом, запахом и мыслями их владельцев. Дядя никогда не выбрасывал того, что могло было бы иметь какую-то ценность для кого-то из его родни: будь то музыкальная шкатулка с заводными птичками тетушки Люси или же старая пара туфель дяди Эшли, пускай даже они были с протертыми подошвами и поцарапанными носами. Для Чарльза такие вещи представляли особую ценность: ведь их любили больше всего. К счастью, размеры Эстерфилда позволяли хранить множество различного хлама.

Дядя Чарльз принял нас как родных, Полли сразу же его полюбила и ходила за ним по пятам, в чем он ей не отказывал. Ко мне он тоже относился с большой нежностью и любовью, но я, в силу своего характера и еще не пережитого горя, вел себя с ним отстраненно и особой симпатии не выражал. Я наблюдал за ним. Он был мягче моего отца, был немного стеснительным и тихим, предпочитал слушать, а не говорить. Поначалу меня это сильно смущало: я привык к тому, как отец без умолку о чем-то говорил, громко смеялся, хватаясь за живот, в нем с каждым днем все сильнее разгорался огонь, который смог потухнуть только после его смерти. Дядя же был совсем другим, и потому первые несколько недель мне казалось, будто он на что-то обижен или же сердит.

Друзей у дяди Чарльза практически не было, общался он в основном с малочисленными соседями и, вероятно, именно поэтому мы стали проводить много времени вместе. Ему нужен был собеседник, мне же – родитель и надежное плечо. Дядя Чарльз часто мне читал и советовал книги, рассказывал о своей жизни, пусть и не особо яркой, но все же интересной. Он был очень увлеченным человеком, в превосходстве знал греческий, французский, арабский, латынь, имел познания в химии и биологии, изучал старинные свитки и трактаты, полки его библиотеки были переполнены редчайшими книгами, написанными двести, триста лет назад! Он имел незатухающий голод до знаний, и не имело значения, будь то книга по физике или астрономии, он изучал ее с предельным вниманием, после чего убирал в шкаф, и запирал его на ключ. Пожалуй, своей библиотекой он дорожил больше, чем всей своей остальной коллекцией вместе взятой.

Мы часто устраивали конные выезды, объехали прилегающую к поместью территорию вдоль и поперек, не прекращая беседы, и в результате я сильно к нему привязался.

Дядя Чарльз казался мне человеком очень интеллигентным и правильным, я мечтал обрести ту душевную тонкость, коей он обладал, но в силу бед, настигших меня в таком юном возрасте, я стал крайне закрытым в себе человеком и не позволял себе излишней эмоциональности. Меня восхищало его внутреннее спокойствие и размеренность, он обустроил свою жизнь, изгнав из нее все, что могло вывести его из равновесия. С дядей Чарльзом всегда было спокойно, и я всем сердцем полюбил его.

Чарльз Беркли, влюбленный в живопись с самого детства, периодически ездил на различные аукционы или выставки и покупал там картины. В Эстерфилде не было ни одной стены, на которой бы не висели купленные им полотна. Быть может, страсть к коллекционированию развилась у него из-за отсутствия какого-либо таланта к рисованию или же потому, что дядя, смущаясь других людей, находил в этом свою отдушину. Этого я сказать не могу. Как бы то ни было, Чарльз обожал покупать все новые и новые картины, и в дни, когда их привозили, он любил собираться с близкими и распаковывать картины, рассказывать о них. В тот вечер за столом собрались дядя, я, Полли и мисс Маргарет Портер, Вы знаете ее?

– Если Вы о миссис Маргарет Уоллес, то да.

– Уоллес? – мистер Беркли удивленно вскинул брови, –я и забыл, что она теперь Уоллес. И как она вам?

– Довольно экстравагантная, – мистер Беркли кивнул.

– В то время дядя Чарльз ухаживал за ней. Они были знакомы с самого детства, и все только и говорили, что об их скорой помолвке. Тогда мисс Портер была совсем другой, дядя бы сильно огорчился, если бы увидел ее сейчас. Их роман протекал очень размеренно, как и все в нашем пригороде, но ни у кого не возникало сомнения в его исходе. А теперь она Уоллес, подумать только!

Так вот, мы сидели в столовой, а упакованные в бумагу и обвязанные бечевкой картины стояли у стены. Дядя Чарльз по своему обыкновению в такие моменты был взволнован и сразу после ужина снял бумагу с первой картины.

На небольшом прямоугольном холсте был изображен роскошный белоснежный особняк. Художник, писавший картину, стоял у небольшого пруда, очерченного мраморными плитами; сам же особняк находился по другую сторону водоема на небольшом возвышении. К нему вела такая же белоснежная лесенка, переходящая в обычную парковую дорожку, выходящей к пруду. Это был двухэтажный особняк с двумя ризалитами и изящным портиком над главным входом с тонкими, выглядящими почти невесомыми колоннами. На втором этаже был длинный балкон, начинавшийся от одного ризалита и доходящий до второго. По обеим сторонам дома, словно подхватывая его или обнимая, раскинулся сад, уходящий далеко за пределы холста, сад, полный нежно-розовых крупных цветов, он напоминал взбитый крем на бисквитном пирожном, коим был сам дом.

– Это дом покойного графа Челтона, картины выставил на аукцион его племянник. Как мне рассказывали, раньше особняк использовался исключительно как летняя резиденция, но свои последние дни граф провел именно здесь. Есть в нем что-то умиротворенное, не находите?

– Какая прелесть! – всплеснула руками Маргарет, – мистер Беркли, почему бы и вам не разбить такой сад? Выглядит сказочно.

– У нас уже есть сад, там растут розы, – возразил я, – и он мне очень нравится.

– Конечно, Микки, – несколько недовольно улыбнулась Маргарет, переведя взгляд на Чарльза, но тот, казалось, не заметил ее смятения.

– Если я решу обновить наши клумбы, то обязательно задумаюсь над этим. А ты что думаешь, малышка?

– Красивые цветы! – Полли согласно закивала. Ей отчего-то очень нравилась Маргарет, поэтому она всегда с ней соглашалась, даже если не понимала, о чем идет речь.

– Мне очень нравится, что он выглядит очень легким, старина Эстерфилд этим похвастаться не может, – продолжил Чарльз, – вы только взгляните на изящность этих колонн, на высоту окон, на необычайную красоту наличников, на темно-синюю крышу, словно отражающую небо так же, как и вода в пруду! Если Эстерфилд – старый рояль, то дом мистера Челтона – флейта. Не кажется ли вам, что люди, жившие здесь, были очень счастливы?

– Были! – подтвердила даже не слушавшая его Полли: ее больше интересовало то, как подол ее платья забавно шуршит, если пнуть его ножкой.

– И мистер Челтон не мог найти себе лучше места для того, чтобы умереть. Посмотрите, более умиротворенного места вы нигде не сможете найти!

– Ох, давайте не говорить о смерти! – скривилась Маргарет, – на картинах мы видим жизнь, разве не из-за этого мы их покупаем?

Дядя Чарльз снял бумагу со второй картины. Это было квадратное полотно с изображенной элегантной гостиной, по всей видимости находящейся на втором этаже того самого особняка. Стеклянные двери балкона были распахнуты, открывая вид на малиновый закат. На кушетке пузом кверху развалилась толстая болонка. Ветер, врывающийся в комнату через открытую дверь, колыхал нежные, словно сделанные из паутины, шторы и те же розовые цветы, стоящие в вазе на небольшом невысоком столике. Это была необычайно нежная комната. Все, начиная с лепнины на потолке и чуть желтоватых обоев, заканчивая аккуратной стопкой книг, лежавшей на пианино из светлого дерева, стоящем в углу, выдавало большой трепет и любовь хозяев дома. Ни одна мать так вдумчиво и кропотливо не заботится о ребенке, как заботились об этой комнате, никто не любил этот дом так, как любили его жильцы, и это нескончаемое и трогательное чувство было так отчетливо и так естественно, словно его можно было пощупать руками.

– Вам настолько нравится этот дом, что вы решили собрать его по кусочкам? – саркастично заметила Маргарет.

– Он действительно очень мне нравится, – пожал плечами Чарльз, – более того, я хотел, чтобы эти картины были дополнением к этой, – он снял бумагу с третьей картины.

Этот холст был больше предыдущих, и я заприметил его первым. Дядя, чуть более аккуратно, чем следовало, снял с него бумагу, и нашим взорам предстал портрет.

На узкой деревянной скамейке в саду в окружении цветов сидела молодая женщина. Она задумчиво смотрела куда-то в сторону, сложив руки на коленях и приподняв подбородок, два сорванных цветка, пересекаясь стеблями, лежали рядом с ней. Белоснежное платье с голубыми лентами, жемчуг на груди, легкая небрежность прически – все эти на первый взгляд очаровательные детали меркли перед мраморной белизной ее лица, длинной шеей, тонкими, чуть угловатыми плечами. Никакие украшения не могли сделать ее еще прелестнее! Ленты спадали на ее плечи и грудь со шляпки, заколотой почти у самой макушки, и от этого ее темно-серые глаза казались голубоватыми. Женщина сидела ровно, недвижимо, на ее платье не было ни одной ненужной складки, волосы, как и кожа, как и юные, почти детские, черты лица, были абсолютным совершенством. Одним словом, перед нами был портрет графини, парадный портрет. Эта хрупкая, маленькая женщина, могла бы навеки потеряться в этом множестве цветов, будь у нее вместо голубых лент розовые, и могла бы раствориться в бесконечной голубизне летнего неба, превратиться в белоснежное облако, если бы не какая-то тяжесть и властность в ее взгляде. Без сомнений, она была одной из тех женщин, одного взгляда на которых хватит для того, чтобы понять, кто это. Клянусь жизнью, если бы ее внешностью и хоть каплей ее стати обладала нищенка – любой мужчина тут же бы принялся целовать ее грязные босые ноги. Но с графиней такие вольности были непозволительны.

– Это покойная миссис Челтон, – поспешил объяснить дядя Чарльз, видя недоуменное выражение своей спутницы, – погибла в возрасте двадцати трех лет. – Полли поежилась и сжала в руке подол платья Маргарет.

– Какая трагедия! – выражение лица Маргарет стало натянуто печальным, ее и без того длинное лицо стало еще длиннее, а брови поползли вверх, – и снова вы говорите о смерти, мистер Беркли!

– Простите, не могу ничего с собой сегодня поделать. Но как только я увидел этот портрет на аукционе, я тут же решил, что куплю его, куплю даже за абсолютно неприличную сумму. Еще двое джентльменов, мистер Уоллес в их числе, так рьяно торговались за этот портрет, что мне уже и не верилось, что получится его приобрести! Как хорошо, что мистер Уоллес мой добрый друг и согласился уступить мне этот портрет. Боюсь представить, во что мне обойдется его милость, – дядя рассмеялся, – но я просто не мог оставить этот портрет! Я решил, что не хочу разделять миссис Челтон с ее домом. Посмотрите, как эти две картины будут чудесно смотреться рядом!

– О, Чарльз, какой вы обворожительный в своей доброте! Клянусь, я никогда не видела более чуткого человека! Никто бы кроме вас и не подумал о том, чтобы сохранить единство особняка и его владелицы.

– Это не доброта, – дядя Чарльз, улыбнувшись, взглянул на портрет, бережно придерживая раму, – меня поразило мастерство художника. Она кажется практически живой. Я много думал о том, как у художника получилось этого достичь, но так и не понял. Вроде бы нет ничего особенного, но эта картина ощущается необычайно реалистично. Поверьте, я это говорю, как помешанный на своем деле коллекционер, я отдал за этот портрет куда меньше, чем мог бы! Вглядитесь: на ее лице практически можно разглядеть поры, а на платье нити! Какое ужасное упущение, что художник так и остался неизвестным!

– Какой вы лирик! – промурлыкала мисс Маргарет, – клянусь, еще немного и мне придется мне ревновать к покойной миссис Челтон, – дядя Чарльз рассмеялся и отставил портрет в сторону, а я смотрел на него с открытым ртом. Мне никогда не доводилось видеть портрета прекраснее, но дядя ошибался: художник был довольно посредственным, дело было в миссис Челтон. Полли, спрятавшись за юбку мисс Маргарет, тоже внимательно рассматривала портрет. Быть может, она, как и я, почувствовала что-то странное, малышка вскоре захныкала, и дядя посадил ее к себе на колени.

Мисс Маргарет пробыла у нас еще пару часов, после чего, взяв с дяди обещание устроить прием в ближайшие несколько недель, уехала. Она обожала танцы, Чарльз же был к ним равнодушен, но по ее просьбам всегда организовывал светские вечера, приглашая знакомых из города.

В течение следующих нескольких дней не произошло ничего примечательного. Дядя, как и обещал, повесил купленные картины: две картины поменьше нашли свое место в читальном зале, портрет же миссис Челтон повесили в одном из коридоров, среди множества других портретов. Мы с Чарльзом никогда об этом друг другу не говорили, но мы оба чувствовали странное влечение к этому портрету. То было не удовольствие от лицезрения красивой женщины и даже не любовь к живописи, как это обычно бывает. Каждый раз, проходя мимо портрета миссис Челтон, я волей-неволей останавливался и, пускай на всего на несколько секунд, задерживал на нем взгляд. Дядя делал то же самое. Мы оба были смущены, поэтому молчали. Мне сейчас не описать то, какие чувства этот портрет во мне вызывал, потому что вы этого не поймете. Представьте, что вы невообразимо голодны, и вдруг вы слышите запах жареного мяса – вы тут же повернете голову к этому чудесному запаху. Вас будет тянуть к нему и, даже если вы сыты, этот запах все равно будет для вас наслаждением. Так вот, мой пример абсолютно ни в какое сравнение не идет с тем, какое влияние этот портрет оказывал на меня и Чарльза.

В ночь, события которой я вам расскажу, я никак не мог уснуть. Стрелка моих карманных часов стремилась к трем часам ночи, а я так и не сомкнул глаз. Необъяснимая тревога терзала меня все это время, и я никак не мог отделаться от этого ощущения. Чтобы согнать волнение, я принялся за чтение, но и это не помогало. Мысль о том, что дядя Чарльз тоже может не спать из-за бессонницы, которая мучала его в последнее время, несколько меня воодушевила. Я вышел из комнаты, полный решимости проверить мою догадку и, в случае ее подтверждения, остаться на какое-то время с дядей: его общество всегда меня успокаивало. Это был не первый раз, когда я приходил к нему ночью: после переезда, когда моя скорбь по родителям была особенно велика, я частенько приходил к нему и мы говорили до тех пор, пока мне не становилось легче. Или же мы могли молчать, просто сидя рядом, и это помогало мне куда лучше, чем разговоры. Дядя сказал, что я могу рассчитывать на его помощь и участие в любое время, и не дал мне ни единого повода усомниться в своем обещании.

Я вышел в длинный темный коридор, тут же стало очень холодно. «Видимо, Мэри забыла закрыть окно», – предположил я. Я двинулся дальше по коридору представляя, как буду отчитывать горничную с утра. Света свечи, которую я держал в руке, хватало лишь для того, чтобы я мог разглядеть смутные очертания картин в массивных рамах, которыми были увешаны все стены, и расстояние в пару футов передо мной. Я шел вперед, стараясь не смотреть на лица с картин, которые и при дневном свете вызывали у меня мурашки. Сейчас же, в темноте, мысль о том, что на меня устремлены десятки застывших глаз, лишь усиливала мою тревогу, я ускорил шаг и вскоре оказался у кабинета дяди, постучал – в ответ тишина. Не теряя надежды на то, что дядя может не спать в такой час, я двинулся дальше. Мои шаги глухо отражались от стен, по спине пробежал холодок, я обернулся – никого. Лишь я и картины. Спальня дяди находилась в самом конце коридора, и из приоткрытой двери лилась узкая полоска света.

Я, ускорив шаг, пошел по направлению к двери, но за несколько метров до нее остановился: из-за двери слышалась странная возня. Пламя свечи дрожало, то ли от того, что у меня тряслись руки, то ли из-за сквозняка. Я медленно, как мне казалось, абсолютно бесшумно, подошел к двери и заглянул в щель.

Дядя лежал на кровати ногами к двери, его одежда, свернутая в комок, лежала на кресле у окна. Он не заметил моего присутствия. Сверху на нем сидела женщина. Она была ко мне спиной, я отчетливо видел ее белую обнаженную спину, узкие хрупкие плечи, ложбинку позвоночника. Светлые волосы струились вдоль ее тела. Женщина казалась белым пятном на фоне мебели из темного дерева и темно-синих стен. Это не была болезненная бледность или та бледность, которую городские модницы пытаются достичь для демонстрации своей благородности. Это была мраморная, бумажная, мертвенная белизна, от которой, казалось, и исходил этот холод.

Я стоял, прислонившись виском к дверному косяку, и не дышал, наблюдая за тем, как она поднимается и опускается, не издавая при этом абсолютно никаких звуков. Лишь ритмично скрипящая кровать и ускоренное дыхание дяди доказывали, что это мне не снится. Я слегка подался вперед и случайно толкнул дверь плечом, та издала едва слышный плаксивый звук. Женщина замерла, и с ней замерли и дядя, и я. В полной тишине она повернула голову, и мои глаза встретились с ее стеклянными, широко раскрытыми, как у рыбы, глазами. Те пару секунд, что она, не моргая, смотрела мне в глаза, казались мне вечностью. Когда умерла моя мать ее взгляд до того, как священник закрыл ей глаза, был таким же. Женщина, не прерывая зрительный контакт, начала медленно подниматься.

В ужасе отшатнувшись от двери, я сделал несколько шагов назад, после чего сломя голову бросился к себе в спальню. Уже на полпути, не прекращая бег, я обернулся: женщина стояла в дверном проеме и смотрела мне в след, ничего не говоря и не шевелясь, дядя, судя по всему, лежал на кровати в той же позе, в какой я его застал. Я ворвался в комнату и захлопнул за собой дверь, меня трясло. Я зажег еще несколько свечей и забрался на кровать, обнимая себя за колени.

В какой-то момент я уже было подумал, что мне все причудилось, приснилось, но ее взгляд так четко врезался мне в память, что любые сомнения отметались. Я смотрел на дверь и боялся, что ручка начнет поворачиваться, но ничего не произошло.

Горничная Мэри обнаружила меня утром, я спал сидя, что-то бормоча и дрожа всем телом. Все свечи догорели, а к обеду меня начало лихорадить.

– Вы придаете слишком большое значение тому, что вам приснилось во время болезни, – недоверчиво покачал головой Остин, – когда лихорадило моего отца, ему снилось, будто у него на голове танцуют черти.

– Будь это сон – я бы был счастливейшим человеком на свете, – выдохнул Мистер Беркли. Видимо, ему давно хотелось кому-то об этом рассказать, и этот монолог его успокоил. Сейчас перед Остином сидел не мрачный безумец, а просто несчастный старик, – если Вас утомили мои речи – не смею вас задерживать.

– Ничуть, – это была правда.

– Что же, – продолжил явно удовлетворенный этим ответом мистер Беркли, – первое, что я увидел после пробуждения – мой дядя, сидевший на краю кровати. Он с тоской держал меня за руку. Как только он увидел, что я открыл глаза – он тут же прижал меня к себе и позвал за доктором.

– Как ты себя чувствуешь, Микки? – спросил он, поправляя свои круглые очки в тонкой оправе.

– Нет поводов для беспокойства, – я попытался сесть, но крепкие руки дяди удержали меня, – Мэри не закрыла окна на ночь, вот меня и продуло.

– Прошу прощения, мистер Беркли, – вошедшая горничная поставила на стол графин с водой и стакан, – но последние несколько дней по ночам идут сильные дожди, так что я тщательно проверяю, закрыты ли окна.

– Нет, окна были открыты, я явно ощущал сквозняк, – я вновь попытался сесть, – я вышел ночью из комнаты и замерз насмерть. – лицо дяди лишь на мгновение показалось мне взволнованным, потом оно приняло привычное мне мягкое выражение.

– Не стоит из-за этого волноваться, тебе нужен покой. Полли, как и все мы, очень волновалась.

– Можете ей передать, что ее опасения напрасны, – я уронил голову на подушки, я все еще был слишком слаб. Спустя пару дней я уже и сам был готов поверить в то, что ночное видение было ничем иным, как кошмаром, вызванным лихорадкой. Дядя вел себя как обычно и через несколько дней после моего окончательного выздоровления пригласил наших соседей на ужин.

– Позвольте я угадаю, – перебил рассказчика мистер Фарелл, – вам привиделась женщина, изображенная на картине?

– Так оно и было.

– Я вас понял, мистер Беркли, – слушавший его со скепсисом мистер Фарелл окончательно убедился в словах мистера Белла о том, что Майкл не в своем уме. История, которую он рассказывал, была, несомненно, очень для него важна, но, если бы Остин был заинтересован в выслушивании бреда сумасшедшего – он бы остался в Лондоне в окружении своих приятелей, – прошу прощения, но мне пора. Буду рад дослушать ваш рассказ в следующий раз.

– Вы мне не верите, – не спросил, а заключил мистер Беркли.

– Что вы, верю, конечно, – слукавил Остин, поднимаясь с кресла, – и все же мне пора.

– Ступайте. Мой кучер отвезет вас домой, – махнул рукой Майкл, прикрывая глаза, – и все же, я надеюсь на ваше возвращение.

В сгущающихся летних сумерках Эстерфилд выглядел практически умиротворенно: темно-оранжевые лучи уходящего солнца поглаживали его болезненный фасад, проникали сквозь пустые оконные рамы внутрь, сочились из множества дыр в стенах. Воронье, обычно восседающее на сгнивших потолочных балках, куда-то улетело или же сидело бесшумно, не придавая зданию еще более зловещий вид. Вечерний туман поднимался от влажной от росы травы и окутывал бескрайнее поле, реку и сам особняк, пряча его от любопытных глаз, полупрозрачной стеной укрыв Эстерфилд от остального мира. За все то время, что мистер Фарелл прожил неподалеку – он попривык к этому соседству, а после знакомства с мистером Беркли и миссис Белл, дом их детства и вовсе стал вызывать у Остина немалый интерес. Да, к рассказам Майкла он относился скептически, но все же Эстерфилд не выходил у него из головы. Он впился словно заноза, заставляющая человека то и дело проверять, не загноилась ли рана и морщиться от острой боли при каждом движении. Что-то неимоверно тянуло мистера Фарелла к этому мистическому памятнику старины, быть может то было развитое воображение или страсть к приключениям, но образ призрачного особняка постоянно всплывал в его мыслях.

Именно поэтому мистер Фарелл обернулся, когда проезжал мимо и одернул кучера, который уже направил лошадей, чтобы съехать с холма и отвести Остина домой.

– Не положено, – заворчал слуга мистера Беркли – было приказано довести вас до дома и сразу назад.

– Это не займет много времени, – заверил мистер Фарелл, роясь в карманах.

– Не подождать ли утра? Темень стоит такая, что хоть глаз выколи.

– С утра я не решусь.

Получив пару монет, слуга направил экипаж на северный склон по направлению к Эстерфилду.

– Не гуляйте там особо, полы прогнившие, а стены – толстые. Если провалитесь – докричаться не сумеете, – предупредил он удаляющегося мистера Фарелла, тот махнул ему рукой, в другой руке он держал фонарь.

Вблизи поместье на удивление было не таким пугающим, как издалека. Остин заметил, что он уже идет не по грязи, а по заросшей, но когда-то тщательно уложенной плитке. По обеим сторонам дороги, по всей видимости, раньше росли невысокие кусты, до которых не добрался пожар, но не пощадило время. Дальше виднелись плодовые деревья, на них еще оставались мелкие вялые цветочки, которые, став фруктами, могли бы с легкостью переломить сухие ветви. Дорогу прервала ржавая калитка, правая часть которой лежала на земле, а левая опасно накренилась, была крайне изящной работы, как и две мраморных статуи, стоящие возле нее. Статуя прекрасной полуобнаженной девушки с кувшином в руках покрылась мхом и потемнела, у ее соседа – юноши с флейтой – не было обоих ушей и носа. Мистер Фарелл двинулся дальше, прошел мимо поросшей плющом мраморной беседки, внутри которой все еще осталась лавочка и небольшой стол, а крыша изнутри была изумительно расписана, но и здесь время оказалось беспощадным, и пол беседки был усыпан отслоившейся краской и щепками. Сад был огромен. По изгибам дорожки и кое-где сохранившимся ограждениям, Остин мог предположить, где заканчивалась одна клумба и начиналась другая. Сохранилось две или три арки, в прошлом покрытые цветами, а сейчас ржавые и голые, они, словно ребра, торчали из земли недалеко друг от друга, уводя мистера Фарелла все дальше и дальше. Сад неожиданно оборвался, и вместо клумб взгляду Остина открылся участок вскопанной земли, огороженный невысоким забором. Комья земли были перемешены и покрыты мхом, но было отчетливо видно различие между этим местом и остальным садом. К Эстерфилду вела широкая лестница, разделяя особняк надвое: на западное и восточное крыло, пострадавшие от пожара сильно меньше, и оттого практически целые. Парадная дверь была крест-накрест заколочена широкими досками, как и несколько окон на первом этаже. Однако, доски за столько времени насквозь прогнили и распались напополам, стоило Остину посильнее толкнуть дверь. Так мистер Фарелл оказался внутри печально известного Эстерфилда.

Его встретил просторный холл. В нос сразу ударил запах сырости и плесени, редкий свет попадал через щели в стенах и через дверной проем, в остальном же в здании было темно, как в склепе. Каждый шаг гулким эхом отражался от прокопченных стен, с которых рваными ошметками сползали обои. Первый этаж пострадал от сырости куда сильнее, чем от огня: осталось много нетронутой мебели, Остин увидел множество стульев и кресел, большой обеденный стол и даже шкаф, наполненный книгами, совершенно не тронутыми огнем. Было видно, что дом покидали в спешке, в глаза бросались множество мелочей, когда-то наполнявших Эстерфилд жизнью, сейчас же они были лишь прискорбным воспоминанием. Мистер Фарелл с тоской осматривал стойку для зонтов, вешалки для шляп, стоящие на столах пепельницы и хрустальные бокалы, в которых скопилась многолетняя пыль. На одном из читальных столиков лежала открытая книга, Остин смахнул со страниц нападавший мусор и бережно закрыл ее. Мистер Фарелл обошел весь первый этаж, к его удивлению, многие двери оказались не заперты, и его взгляду предстала большая кухня, заваленная разной утварью, коробками и корзинами, остатки в которых подъели мухи и крысы, гостиная, обставленная множеством статуй и бюстов неизвестных Остину людей, обделанными золотом диванами и креслами, пуфиками и подушками, обшитыми шелковыми нитками. На всем этом великолепии толстым слоем лежала пыль, между досок пола пробивались сорняки и мох, а из особенно сырых углов прорастали грибы на тонких, дрожащих от шагов гостя, ножках.

Обеденный стол в соседней комнате был сервирован на две персоны, здесь же стояла закупоренная бутылка вина, на выцветшей этикетке которой ничего нельзя было разобрать. Тонкая скатерть посерела и грязными лоскутами спадала на пол, словно стыдясь, прикрывая гниющие ножки стола. На двери, ведущей в западное крыло, висел большой кованый замок, Остин дважды дернул его – тот не поддался, и исследователь отступил. Мистер Фарелл смог уловить едва различимый запах разложения по ту сторону двери и, поморщившись, пообещал себе вернуться к этой двери в светлое время суток. Он так же нашел люк в подвал, но благоразумно решил не спускаться, ведь старая лестница могла в любой момент рухнуть и похоронить Остина в жуткой темноте погреба, откуда доносился еще более омерзительный смрад.

Мистер Фарелл помнил предупреждение кучера о сгнивших половицах. Он с опаской посмотрел на ведущую на второй этаж лестницу, но все же медленно пошел по ней, крепко держась за перила. Как и рассказывал мистер Беркли, повсюду висели картины. Многие упали и лежали на полу, некоторые же оставались висеть, но были так изуродованы временем, что распознать в них что-то было крайне затруднительно. Остин смог узнать несколько довольно известных полотен, чему был неприятно удивлен. Он думал о том, что лучше бы Эстерфилд после своего краха был разграблен или сожжен до тла, уничтожен до самого своего основания, не будучи обреченным медленно рассыпаться в прах, покрываться плесенью и паутиной. Бесчисленные часы работы наилучших художников и мастеров теперь были покоились в одной могиле, и никогда не увидят ни солнечного света, ни восторженных глаз своих зрителей. С полотен, висевших на стенах, на мистера Фарелла смотрели юные леди, чьи лица поедала плесень, серьезные джентльмены, скукоженные и ссохшиеся, картины, изображающие дальний восток со слонами, тюрбанами и браслетами на ногах загорелых фигуристых женщин были скрыты под толстым слоем пыли и копоти. Проходя по длинному темному коридору, Остину вспомнился рассказ мистера Беркли, как он в своем сне так же шел, и на него так же смотрели люди с картин. Мистер Фарелл в этот момент почувствовал жалость к старику и к его дому особенно ярко, ему с трудом верилось, что это здание когда-то было любимым и дорогим чьему-то сердцу домом.

Чем дальше шел Остин по коридору второго этажа, тем страшнее были следы, оставленные пожаром: копоть расползлась по стенам и потолку, деревянная мебель была угольно-черного цвета, от штор и портьер остались лишь грязные обгоревшие тряпки. Эта участь постигла не только мебель: Остин нашел рассыпавшиеся от его прикосновения легкие дамские тапочки, стоявшие у кровати, белье и матрас которой безвозвратно сгорели, а так же множество другой изысканной и дорогой одежды, изодранной временем, пожранной молью и пропитавшейся гарью. С особым вниманием он рассматривал оставленные в спешке украшения: броши, серьги, браслеты. Некоторые из них поплавились и выглядели уныло, другие же после тщательной чистки могли были бы быть выгодно проданы. И несмотря на то, что у Остина никогда не было острой потребности в деньгах, он не мог удержаться от соблазна и положил две пары рубиновых серег в нагрудный карман.

Мистер Фарелл зашел в библиотеку, состоящую из нескольких смежных комнат, и с восторгом принялся осматривать высокие шкафы, доверху набитые книгами. Здесь было все: от детских сказок до научных исследований, от древних эпосов до сборников поэзии и анекдотов, множество книг по философии, астрономии, истории стояли на полках. Некоторые шкафы оказались заперты и, несмотря на трухлявый вид, не поддавались попыткам Остина открыть их. Он тщетно рылся в ящиках столов в поисках ключей – некоторые секреты Эстерфилда никогда не будут раскрыты.

Остин зашел в очередную комнату, в которой, по всей видимости, и начался пожар: в ней повреждения были особенно сильны. Осмотрев помещение и уже собравшись уйти, мистер Фарелл неожиданно заметил металлический блеск, пробивающийся из расщелины между выгоревших досок пола. Присев на корточки и присмотревшись, Остин убедился, что под досками что-то есть. Разломав пол ближайшим подсвечником, мистер Фарелл извлек старую бронзовую шкатулку, отделанную белым мрамором. Она практически не пострадала от огня и оставалась похороненной в забытом Эстерфилде несколько десятков лет. Дрожащими руками Остин открыл шкатулку и достал из нее толстую записную книжку, он тут же ее открыл. На первой странице аккуратным округлым почерком было написано: «Принадлежит Чарльзу Эдгару Беркли».

Глава III

Сердце Остина яростно билось в его груди, пока он трясся в экипаже по направлению дома мистера Беркли. Кучер ждал его у Эстерфилда и, казалось, совсем не был удивлен виду взволнованного Остина, прижимающего к груди потрепанный блокнот и требующего отвезти его обратно. Он кивнул и резво хлестнул лошадь, разворачивая экипаж. Мистер Фарелл так бережно, как только мог, перелистывал пожелтевшие страницы дневника Чарльза. В темноте различить отдельные буквы было практически невозможно, и Остин подносил дневник так близко к глазам, что его нос смог уловить запах пыли и гари, запечатавшийся среди страниц. Многие страницы были вырваны, у некоторых листов отсутствовала часть, некоторые были смяты и вложены стопкой ближе к середине дневника, словом, дневник представлял из себя хаотичный набор заметок, разобраться в которых было непростой задачей. Чем ближе к началу он листал, тем аккуратнее и мельче становился почерк, клякс, ошибок и вырванных листов тоже становилось все меньше, на полях появились даты, рука становилась тверже, мысли конструктивнее. На полях стали появляться забавные небольшие рисунки человечков, схематичные изображения цветов, лошадей, женские и мужские портреты в профиль, до нелепости простые и кривые. Но не записи заставили Остина ехать обратно, не желание вернуть дневник. Когда мистер Фарелл поднял дневник из тайника, тот раскрылся, и на пол выпали две фотографии.

На первой был изображен мужчина, по всей видимости мистер Чарльз Беркли, среднего роста, с вытянутым подбородком и высоким лбом. Он был немного полноват, имел тонкие, несколько выставленные вперед губы и крупный нос, одет был в хороший темный костюм и выглядел благородно, пускай и несколько изнеженно. Чарльз стоял возле двоих детей – своих племянников. Он положил руку на плечо неказистому худому мальчику лет двенадцати, девочка же сидела на высоком табурете рядом. Остин с трудом смог узнать в этом мальчике Майкла Беркли, и опознал его скорее логически: мальчик был невысок и угловат, с приплюснутой головой и оттопыренными ушами. Теперь в нем не осталось ничего, напоминающее о том, как он выглядел ранее: даже взгляд его темно-серых глаз переменился до неузнаваемости. Зато Полли будто бы не изменилась: черты и пропорции ее лица претерпели не так много изменений, и миссис Белл была очень хорошо узнаваема, даже озорное выражение ее лица осталось прежним.

На второй же фотографии была изображена стройная молодая женщина, стоящая прямо, горделиво поднимая голову. У нее были правильные и ровные черты лица, но распознать их точнее было проблематично. Девушка смотрела в объектив камеры слегка раскосыми глазами, и свет, казалось, проходил сквозь ее платье и тело, делая ее фигуру размытой и полупрозрачной. На обратной стороне ровным почерком, который мистер Фарелл потом безошибочно узнал в дневнике Чарльза, было написано: «Портрет графини Б.Ч. ноябрь 1841» Разумеется, Остин сразу же подумал о том, что фотография повредилась из-за долгого прибывания под полом, но почему тогда вторая фотография сохранилась, а мебель на втором снимке не потерпела таких же изменений и осталась четко видна? Мистер Фарелл никогда не был суеверным и в приведений никогда не верил, но волшебная таинственность той ночи, странный сумасшедший отшельник, заброшенное богатство и один большой секрет, объединявший все перечисленное и хранимый в этом дневнике, заставил его захотеть поверить в потустороннее и вернуться к дому мистера Беркли.

Самые первые записи датировались январем одна тысяча восемьсот сорокового года и содержали обычные записи, мысли, описание работы, поездок, приемов, волнение за племянников, так рано оставшихся без родителей. Остина же заинтересовали более поздние его записи, перечитывая которые он не мог поверить своим глазам:

«3 августа 1841 года

Аукцион мистера Челтона наконец состоялся! Крупнейшее мероприятие, которое мне посчастливилось посетить за последние полгода: встретил несколько старых друзей, в том числе и мистера Уоллеса, какое счастье, что его болезнь отступила, и он в добром здравии, все так же весел и даже ест весьма охотно. Другие же люди меня не особо интересовали, я знал их поверхностно, а общество мистера Уоллеса и мистера Челтона меня вполне устраивало. Мистер Челтон, к слову, превосходно образован и в высшей степени джентльмен, я был бы рад встретиться с ним еще раз. На мое приглашение навестить нас в Эстерфилде он ответил размыто, сославшись на обилие работы, связанной с продажей имущества почившего отца. Я тут же выразил ему мои соболезнования, но мистера Челтона это не особо печалило. Это или очень стойкий человек, или очень прагматичный: подумать только, с таким хладнокровием расставаться с вещами покойного!

Сам же аукцион поражает масштабом и роскошью: будь у меня чуть больше вкуса (или жена), то Эстерфилд бы выглядел не хуже поместья графа, но – увы и ах, приходится, словно сорока, тащить в дом все, что блестит. Маргарет говорит, что красоту красотой не испортить, предпочту верить ей, пусть даже ее слова – всего лишь попытка меня утешить. Но я все же подумываю над тем, чтобы избавиться от части моей коллекции или хотя бы перевести ее в другое место: из-за обилия пыли в Эстерфилде стало труднее дышать. Мои легкие, привыкшие к сухости и духоте моего кабинета, совсем этого не ощущают, чего не скажешь о детях.

Аукцион длился два дня. Один торг проиграл: мистер Брэдли выложил за антикварную статую женщины, держащей на голове чашу с виноградом, пятьсот фунтов против моих трехсот. Расстроен не сильно, торг за нее доставил мне весьма посредственное удовольствие, даже не знаю, куда бы я ее поставил, если бы купил.

Купил три картины: портрет, натюрморт, пейзаж из коллекции покойного графа. Натюрморт и пейзаж повешу в холле, что делать с портретом пока не решил. Мастерство художника поражает! Впервые вижу портрет такой восхитительной детализации, поражен настолько, что глаз не могу оторвать. Пришлось отдать за него восемьсот фунтов, какое счастье, что мистер Брэдли к тому времени уже потратил достаточно, чтобы не пытаться меня перегнать. Не без злорадства я поздравил его с приобретением статуи, портрет же достался мне.

Уезжал с чувством глубокого удовлетворения и вдохновения. Думал о портрете так много, что мне приснилась миссис Челтон. Не буду вдаваться в подробности сна, он непристоен.»

«8 августа 1841 года

Чувствую себя тревожно, думаю, переволновался из-за внезапной болезни Микки. Малыша внезапно начало лихорадить, но недуг быстро прошел. Не знаю, чем он вызван, остается лишь надеяться, что ничего серьезного он за собой не повлечет. Сегодня же прикажу убрать часть коллекции на чердак, детям нужен чистый воздух.»

«14 августа 1841 года

Мне неспокойно. Позже опишу. Майкл здоров. Я тоже.»

«23 августа 1841 года

Возвращаюсь к своим записям в приподнятом расположении духа. Недуг Микки прошел бесследно, видимо, виной тому действительно была скопившаяся пыль. Терзавшая меня тревога, из-за которой я прервал записи, тоже утихла только лишь для того, чтобы снова возобновиться с новой силой. Две ночи почти не спал: было четкое ощущение, что кто-то на меня пристально смотрит, хотя в комнате я был один. Последний раз схожее чувство я испытывал в далеком детстве, когда мой брат прятался в шкафу, чтобы напугать меня. Сейчас же я был убежден, что в комнате, помимо меня, никого нет, но что-то не давало мне покоя. Потом я стал слышать шаги, совсем тихие, больше похожие на шорох, но они преследовали меня по всему дому, лишь выехав из Эстерфилда, я избавился от навязчивых видений. Думал отругать детей за их шалости, но вовремя понял, что они не при чем. Слишком много работаю, вот и мерещится всякое. Принял снотворное, чтобы лучше спалось, завтра поеду к мисс Портер – ее присутствие всегда идет мне на пользу.»

«25 августа 1841 года

Смог немного поспать, сидя в кресле в библиотеке. Сам того не заметил, как роман и тихий треск горящего камина разморили меня. Проснулся от звука открывающихся ставней, а, когда открыл глаза, то заметил женский силуэт у окна. Ее лицо смутно кажется мне знакомым, но я никак не могу вспомнить, где же я ее видел. Она стояла ко мне спиной, вглядываясь в темноту ночи, и я сумел разглядеть только длинные светлые волосы и развивающуюся от прохладного ветра ткань платья. Поняв, что я на нее смотрю, женщина растворилась в воздухе за считанные мгновения. Всю ночь пил со страху так, что на утро еле встал, стыдно перед детьми. Быть может, то был просто сон, но я точно помню, что оставлял окно закрытым. Отчитал служанку, хоть она и уверяла, что к окну не прикасалась.

Портрет миссис Челтон тоже немало меня волнует. Вероятно, я слишком много времени провел, рассматривая его, пытаясь понять, что же меня к нему влечет, поэтому миссис Челтон приснилась мне и второй раз. Эта версия несколько успокоила меня, я не суеверный человек, но рассказы о призраках и злых духах, которые мне читали в детстве, дают о себе знать до сих пор. Сплю при свете. Микки точно что-то знает: он подолгу смотрит на портрет. Прогоняю его лишь для того, чтобы смотреть самому.»

Чтение прервал крик кучера и фырчанье лошадей: экипаж вновь остановился у дома Майкла Беркли. В темноте он выглядел еще страшнее, чем при свете дня, и если бы Остина не трясло от разрывающего его грудь интереса, то он бы ни на версту к этому дому не подошел. Служанка сильно удивилась его возвращению, но впустила Остина внутрь.

Мистер Беркли все так же сидел в своем кресле-качалке, откинувшись назад и прикрыв глаза. Он медленно раскачивался, погруженный в собственные мысли, убаюканный скрипом кресла, и на звук открывания двери никак не отреагировал. Остин окликнул его, и только тогда Майкл обратил на него внимание. Обожжённая кожа, на которой когда-то были брови, поползла наверх от удивления, а губы растянулись в зловонной улыбке.

– Мистер Фарелл? Не ждал вас так скоро, – Мистер Беркли несколько удивленно смотрел гостя, его измазанные грязью брюки, жилет, запачканный пылью и сажей, растрепанные волосы и взволнованный внешний вид говорили о том, что мистер Фарелл пережил какое-то поразившее его приключение. Остин тут сел рядом и протянул ему дневник Чарльза. Майкл недоуменно взял его и открыл на первой странице. Его лицо тут же замерло в гримасе тупой боли, превратив его всего в один изнывающий ком потери и сожаления. Мистер Беркли, крепко сжимая корешок книги, в молчаливом крике нагнулся вперед и уткнулся лбом в пожелтевшие страницы. Он вновь откинулся на спинку кресла, его дыхание было коротким и частым, истощенные плечи тряслись, а из открытого рта раздался хрип. Его припадок был настолько болезненным, насколько и тихим. В таком состоянии мистер Беркли провел около двух минут, казалось, что последняя искра жизни вот-вот покинет это обезображенное тело, но Майкл оставался жив. Он жил, и вместе с ним жила его нескончаемая агония. Наконец, придя в себя, Майкл громко выдохнул и закрыл дневник, оставив его у себя на коленях.

– Где вы его нашли? – спросил он, сверля мистера Фарелла взглядом.

– В Эстерфилде…

– Ложь! – истерично повысил голос Майкл, – я обыскал каждый угол и каждую щель Эстерфилда, и его нигде не было.

– Он был спрятан в шкатулке под половицей в комнате на втором этаже. Доски прогнили, и я смог его найти.

– Для чего вы поехали в Эстерфилд? Не терпится сломать себе шею? – Майкл по привычке огрызался, но злобы в его голосе уже не было, было лишь беспокойство и напряжение.

– Я не могу объяснить, – пробормотал мистер Фарелл, – мне стало любопытно.

– Советую выбирать для исследования светлое время суток, а также брать с собой слуг. Не говорите Полли, что вы туда ходили, не стоит ее волновать. Поместьем до сих пор владею я, и зла за вторжение на вас не держу, – старик провел рукой по обложке дневника, – Эстерфилд сильно плох? – Остин промолчал.

– Понятно, – мистер Беркли прикрыл глаза, – вы прочитали дневник?

– Не все. Вы мне сможете рассказать эту историю намного подробнее.

Майкл достал вложенные в дневник фотографии и внимательно на них посмотрел. Остин не мог распознать выражение его скрытого в тени лица, но был почти уверен, что по одной из обожженных щек пробежала слеза. Мистер Беркли долго вглядывался в фотографию дяди, провел по его лицу пальцем и бережно коснулся изображения Полли: на мальчика на снимке он смотрел скорее с жалостью, но никак ее не выразил. Эту фотографию он положил поверх дневника, и в течение своего рассказа то и дело брал ее в руки и рассматривал. На фотографию миссис Челтон Майкл смотрел не так долго и, казалось, что раздраженно, после чего убрал ее обратно в дневник.

– Вы будете меня слушать?

– Да.

– И вы поверите мне? – мистер Фарелл сел возле старика и трижды коротко кивнул.

– Отчего не дождались утра, тоже было любопытно? Любопытство не порок, а большое свинство. Вы, видимо, считаете меня отчаявшимся или сумасшедшим, раз рассчитывали на то, что я посреди ночи приму вас и продолжу рассказ. Не извиняйтесь, ведь вы правы, более того, вы вернули мне записи Чарльза, и хотя бы в благодарность за это я удовлетворю ваше любопытство, – мистер Фарелл благодарно, но все же немного виновато вновь кивнул.

– Так и быть, – Мистер Беркли, не скрывая самодовольной улыбки, вытянулся в кресле и продолжил рассказ, неторопливо поглаживая дневник своего дяди большим пальцем. В окна начал стучать теплый летний дождь, обещающий собой приход страшной бури.

– Как и обещал дядя Чарльз, пару недель спустя он устроил в Эстерфилде прием. Такие события не были частыми, но всегда покоряли приезжающих красотой поместья и изысканностью стола. Дядя любил вкусно поесть и выпить и не смел отказывать в этом гостям, поэтому во время приемов столы ломились от обилия мяса, закусок, сыров и фруктов. Слуги сбивались с ног, принося новые и новые блюда, а кухарки начинали приготовление обеда за три дня до его проведения. Для любителей сладкого они готовили кремовые пирожные с тающей карамелью и орехами, рулетики, набитые сливками и ягодами, всевозможные конфеты были высыпаны в хрустальные вазы, которые постоянно пополнялись. Мужчины, предпочитающие плотно поесть, налегали на жаркое из оленины и говядины, макая нежное мясо в брусничный соус, после чего переходили к нарезкам из трески, форели или других видов рыб. Среди женщин популярностью пользовались супы или же свежие салаты под трюфельным соусом, к которым прекрасно подходило ароматное красное вино из нашего погреба. Те, кто не боялся оставить пятно или два на своих костюмах, налегали на ребрышки и гребешки.

Маргарет была в восторге: она смеялась, порхая от одного гостя к другому, одаривала всех лучезарной улыбкой и вела себя, как хозяйка праздника, коей искренне себя считала. Одета она была по своему обыкновению ярко и дорого, ей нравилось быть в центре внимания, чего она успешно и умело добавилась. Корсет туго стягивал ее талию и подчеркивал объемную грудь, коей она беззастенчиво смущала молодых людей и вызывала неодобрительные вздохи гостей постарше. Маргарет кокетливо то поднимала, то опускало плечо, и завороженные взгляды приковывались к крохотной родинке под ее ключицей, и мисс Портер это внимание льстило. Маргарет знала о том, что она красива, а в те годы она была еще и молода, и если бы не ее любовь к Чарльзу, она бы наверняка нашла себе еще более выгодную партию, но сердце ее было занято, поэтому ее многочисленные воздыхатели довольствовались малым. Зная, что Чарльз не испытывает ни малейшей ревности, она соглашалась на танцы, тихие прогулки вдвоем, игриво выставляла крохотную ножку в нежных туфельках из-под кринолина, но при этом не давала никому себя целовать. Ей нравилось видеть иступленный желанием взгляд своих обожателей, нравилось давать им призрачные надежды на взаимность, и она всегда яростно недоумевала, когда кто-то из ее свиты начинал ухаживать за другой девушкой.

Среди гостей было множество знакомых и друзей мисс Портер, которых она познакомила с Чарльзом, сам же он не проявлял к ним никакого интереса, но общества которых любезно терпел. Он много раз признавался мне в том, что говорить ему с ними совершенно не о чем, и в их присутствии от ощущает себя серой молью возле роя пестрых бабочек.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.