Ирина Муратова
Гречанка из Пентикопоса

Гречанка из Пентикопоса

Вступление

Уважаемый читатель!

Фантастическую повесть «Гречанка из Пентикопоса» не стоит просматривать "по диагонали" или читать непоследовательно, отрывочно, выборочно, ибо не будет понятно, почему произведение относится к фантастике. Читайте от начала и до конца.

Эта повесть о том, как спустя десятки столетий повторился код человеческого ДНК, то есть в начале ХХI в. естественным путём появился «двойник» человека, жившего в античное время. Автор фантазирует. Но на то мы и художники…

Таинственная фотография

Профессор физики Степан Фомич Ельников застыл над фотографией, которую он только что проявил в фотолаборатории Института Н.

Проявленная фотография была необычна: она получилась из специальной плёнки под шифром 6739, поставленной для снимков в аппарат с ультрафиолетовой прослойкой. Над конструкцией аппарата Степан Фомич трудился много лет, и вот, наконец, изобретение прошло апробацию.

Неудивительно, что Ельников претерпел лёгкий шок, когда увидел изображение на фотоснимке. Глаза профессора расширились настолько сильно, что, казалось, глазное яблоко заняло территорию век. Толстые губы разомкнулись, образуя что-то вроде окружности, а на внутренней стороне нижней губы еле держалась, сгорая, сигаретка, готовая вот-вот свалиться на пол. Красный густой свет, наполнявший лабораторию, подчёркивал  контуры жёстких и торчащих скрученной проволокой объёмных волос на темени профессора, отчего весь его вид напоминал не человека, а сомнительного представителя потустороннего мира.

Громкий телефонный звонок, давно разносившийся  из-за двери настойчивым дребезжанием, к счастью, разбудил Степана Фомича. Он как-то легко для своего веса прыгнул к дверной ручке, не выпуская мокрого снимка из своих пухлых пальцев-сарделек, дёрнул её изо всех сил, пнул ногой дверь обратно и очутился в прилегающем к лаборатории предбаннике, у звонящего телефона.

– Слушаю, слушаю, кто это там? – закричал Ельников, бросив мимолётный взгляд на своё отражение в тускнеющем на стене зеркале. – Мама родная, ну и зенки!.. Нет, это я не вам! Кто?! А, Евграфий! Ты что, экстрасенсом заделался? Да потому что мысли мои угадываешь на расстоянии! Я вот-вот собирался тебе звонить. Приезжай немедленно! Срочно! Отговорки не принимаются! Немедленно! Ты ошалеешь, когда увидишь то, что я хочу тебе показать! С ума сойдёшь! – и без промедления швырнул трубку.

Степан Фомич немного успокоился, вошёл в лабораторию, отключил красный свет и раздвинул тяжёлые маскировочные шторы на окнах. Через стекло ослепило его солнце. Июньский день стоял в разгаре. Небо чистым голубым полотном застелило что-то там наверху, и по центру его плавился громадный шар, окружённый ободом пожара. Ельников положил ещё не высохший до конца снимок на широкий, жёлтый от солнца, подоконник и досконально разглядывал фотографию вернувшимися на место умными глазами. Так он простоял, водя зрачками по всем точкам фото, наверное, долго, пока его снова не разбудил звонок, но уже не телефонный, а входной.

На пороге фотолаборатории оказался давнишний товарищ Ельникова, тоже профессор с именем, но не с такой фартовой судьбой учёного, какая была у Ельникова.

– Графинчик, погляди, – таинственным шёпотом, как змий, прозвучал Степан Фомич, – получилось!

Надо отметить, что Ельников не виделся со своим другом вот уже четыре года, с того самого момента, когда друг, ни больше ни меньше, предал профессора Ельникова: Графинчик отказался от совместной с ним работы, уверовав в бесперспективность, а главное, в абсурдность Ельниковских идей. Но сейчас несмотря на то, что Графинчик в своё время струсил, Степан Фомич говорил с ним так запросто, будто предательства и разобщённости между ними никогда не было. Многие годы взаимной тишины исчезли сами собой, стянулись до минимума времени, словно оба учёных мужа только вчера расстались после очередного спора и вновь встретились на следующий день, – ночь стёрла все недопонимания и противоречия.

Графинчик (таковым было студенческое прозвище профессора, имеющего разношёрстное имя  –  Евграфий Апполинарьевич  Графф) поднял фотографию к выпуклому носу, на котором в дорогой английской оправе восседали крупные очки. Изучал он её в молчании, скрупулёзно, несколько минут, в течение которых шевелились его брови  –   хмурились, расправлялись, вскидывались и возвращались в исходное положение,  –  потом снял с носа английскую оправу и победно, будто открытие принадлежало ему самому, посмотрел в лицо Ельникову. Степан Фомич понял, что опыт удался.

– И что теперь? Куда ты с этим? – недоумённо спросил Евграфий.

– Теперь я смогу не только выдвигать гипотезы, но делать научные выводы, – примитивно-буднично ответил Ельников. –  Благодаря изобретённому мной аппарату, я смогу подтверждать выводы видимыми доказательствами. А эти историки и представители смежных балабольских наук мне спасибо скажут! Они не только будут предполагать, как складывались исторические события, Графинчик, они (и мы, конечно) увидят их собственными глазами, как наяву, как киноленту из стоп-кадров. Мы проникнем в прошлое! – распалялся Ельников.

– Да тебя обвинят в банальном фотомонтаже! – прервал его Графф.

– Чепуха! Даже самый искусный фотомонтаж сегодня вполне разоблачаем современными компьютерными технологиями. Графинчик, а ты отстал от практики! Какой фотомонтаж, дорогой?! Любая молекулярная экспертиза подтвердит обратное! И потом, мне совершенно безразлично общественное мнение! Мне важен МОЙ труд, МОЯ правда, и, если всё же мнение, то однозначно тех людей, которых я   с а м, лично, ценю! Понятно?!

– Понятно, чего уж тут непонятного.

Евграфий Апполинарьевич вновь с интересом притянул к английской оправе фотоснимок.

– Стёпа, изумительно, невероятно! Я уже и думать перестал, что всё-таки можно это сделать!

– Ты видишь, да? Видишь? Я моментально выезжаю в Дивноморск, – неповоротливо засуетился тучный Степан Ельников, – у меня непочатый край работы! А мне не верили! В м е н я не верили! А я прав! Я прав! А они говорили, что я умом тронулся! Они уличали меня в чертовщине! Изменники! Ренегаты! –  возмущённо кричал в чей-то «их» адрес Степан Фомич.

Графф виновато отводил глаза, приписывая и свою персону к перечню тех ренегатов и предателей, которые недавно ещё считали, что Ельникову место в психиатрической клинике. Глаза же Ельникова, наоборот, возгорались странным, пугающим огнём. Он переваливался в своей радостной пляске, как неуклюжий медвежонок, с одной слоновьей ноги на другую, размахивая фотоснимком в воздухе.

Евграфий сочувствовал другу всей душой. Это было одновременно и доброе, и печальное сочувствие. Доброе – понятно, почему: друг всё-таки. И как здорово, что упрямый Ельников добился того, о чём мечтал, да что там мечтал – бредил этим в последние годы своей жизни! А печальное… Графф знал не на словах, а на собственной шкуре, как тяжко отстаивать  собственное открытие и, уж тем паче, продвигать его, и ещё как кажущаяся сумасбродной идея легко может свести  с ума даже стойкого духом человека.

Все научные деяния Стёпы являлись до сего дня совершенными, но обыкновенными. Значимыми, но не представляющими собой ничего сверхъестественного.  А тут  Графф обнаружил, что глубоко роющий ум Ельникова, его фантазийная  изобретательность и дарование, его бычье упрямство достигли какой-то такой черты, когда его открытие, его изобретение станет для заурядного человеческого общества чем-то невозможным, вплоть до мистики, будто это открытие в действительности граничит чуть ли не с чертовщиной!

Сколько  страданий, препятствий, искушений может принести Стёпе его изобретение. А он мягок, как пластилин! Так думал Графф о своём товарище, не понимая, что он сильно ошибается, и ошибка касательно друга характеризует его не с лучшей стороны. Слабым и негодным был он сам – нытик, когда-то прекративший опыты по выявлению памяти поля! Слабак, испугавшийся долгов, которые росли вместе с расходами на новые и новые исследования! А простодушный тюфяк Ельников шёл напролом! И вот результат упорных трудов – на руках, доказательство правоты Ельникова  –  перед носом Граффа.

 «Пластилинчатость»  и «тюфяковство» Ельникова –  кажущиеся, напускные. Его сдобная внешность обманчиво порождала в людях мнение о нём как о слабохарактерном толстячке-простачке. На самом же деле Степана Фомича будто нарочно выплавили изнутри специальным сплавом, не поддающимся никакому распаду: ни коррозия его не брала, ничто поганое и убивающее не губило. Никто не мог предположить, что в Степана Фомича, конечно же, вселился черт! То-то горели его глаза тем нехорошим огнём! Именно бесовский-то дух бесстрашного проказника и безобразника, который презрел всякие установки и правила, подвёл его к своему открытию. Бесовский дух и превратил Ельникова, причём, уже давно, в человека сильного и могущего всё преодолеть! Абсолютно всё!

Что же изображалось на фотографическом снимке Степана Ельникова? Город. Современный приморский курорт. Набережная. Справа – кусок лазурного моря, слева – не то санаторий, не то гостиница, на фасаде – редкий парк с небольшой чистенькой площадью посередине. Эта «декорация» составляла второй план снимка, его фон. В центре же фотографии, на первом, ближнем плане, можно было видеть раскоп – остатки древнегреческого города Пентикопоса. Часть незакрытых раскопок была в свое время превращена в музейный экспонат под открытым небом. Всё это на самый первый, самый невнимательный взгляд. Но, присмотревшись более тщательно, на что потребуется тридцать-сорок дополнительных секунд, зритель вдруг обнаруживал ещё один снимок, будто подложенный под первый, теперь выглядевший прозрачным. Прозрачная плёнка с гостиницей, парком и раскопом словно приклеена сверху на основную картину. Когда пристальнее вглядываешься в снимок, то добавочно изображаемое под «плёнкой» зрительно выходит на поверхность, затмевая собой сфотографированную современность. Страшная картина! Современные развалины старинного города восстановлены в невысокие дома, но дома эти в жутком огне. Один из домов уже сгорел дотла, стены другого полуразрушены – летят вниз обгорелые деревянные перекрытия. Центральная улица полна народу. Люди бегут, сшибая друг друга, где-то вдалеке вздыбилась лошадь, таща за собой опрокинутую колесницу. У всех искорёженные от страха лица.

Густой дым возлетает к небесам! А на переднем плане возле обгорелого кустарника, чуть в стороне от главной улицы, стоит девушка-гречанка. Она темноволосая, волосы растрёпаны, лицо испачкано сажей. Светлые одежды местами порваны и испачканы тоже. Но видно, что девушка красива. Она протягивает руки куда-то вверх, наверное, молясь так о спасении. Глаза расширены, полны мучения, и взгляд её, возведённый к небу, выражает обречённость. Но во всём её молодом теле, обтянутом испорченной в бедствии одеждой, обнажается стойкость, жест исполнен мужества. И она вселяет в того, кто смотрит на неё, энергию, сопротивление, стремление бороться до самого конца и не сдаваться беде.

Оба учёных застыли в глубокомысленном молчании, которое прервал Графф:

– Стёпа, я потрясён! Как ты сделал аппарат? Тебе помогали? Кто с тобой остался в тот год?

– Ты удивишься, но мне приснилось. Подобно тому, как великому Менделееву приснилась его таблица, мне приснился мой аппарат, его полная конструкция. А я, Графинчик, раздобыл-таки в Институте Солнца, у этих жадин, ультрафиолетовые капсулы ФЛ-4. И попробовал применить. Формула сработала. А плёнку химики сделали. Каштанова знаешь? Ну, как тебе его не знать! Вот он, милый мой, вывел загуститель. Он гений! Я на прошлой неделе смотался в Дивноморск. Там более двух тысяч лет назад стоял греческий город Пентикопос – один из ведущих морских портов Боспорского царства. Взял аппарат, да и попробовал. Вот и получилось. Длины плёнки хватает всего-то на десять кадров. Так что времени терять нельзя! Эх, Графинчик, ты прозяб со своими теориями напрочь, – с укоризной вздохнул Ельников, – сидишь, дятел, за столом в кабинете и ни шиша не разумеешь, что надо действовать! Привык учебнички стряпать. А у тебя ведь ум не для учебничков! В грязи-то кто будет копаться? А? Еду, еду в Дивноморск! Музейные тётки в Пентикопосе умрут от зрелища, которое я им предоставлю! –  Ельников достал из широкого кармана огромный носовой платок и вытер им лоб и шею сзади. – Разволновался, ух, как разволновался! Ну, чего ты, жердь, потупился?! Скоро кино увидим, всем кино – кино! Ты уж прости мне грубую лексику. Я любя, честное слово.

– Да нет, Стёпа, это ты меня прости, что я бросил тебя тогда, не поверил. Ты не держи зла, – сказал грустно Графф. – Удачи тебе! От всего сердца желаю. Ты в этом деле один – король. Если издание понадобится, то я к твоим услугам. Признаюсь, я горд тем, что я твой современник, дружище!

– А ты чего это мне звонил? – неожиданно вспомнил Ельников. – Никто, кроме тебя, о чудо-снимке ни сном, ни духом не ведает, я ведь его только сегодня проявил.

– Интуиция, друг, – Графф улыбнулся и пожал плечами, – не знаю, что-то стукнуло в сердце, я взял и позвонил. Может, с тобой что стряслось, а я не в курсе, потом век себе не прощу. Давай пять!

Графф скрылся за порогом лаборатории. Степан Фомич чего-то там себе было подумал, но не стал расслабляться, а тут же кинулся собирать кой-какие научные вещички. Он намеревался отправиться на Черноморское побережье любым видом транспорта, и чем скорее, тем лучше.

Приём у психотерапевта

Сегодня последним пациентом психотерапевта Шумеловой Юлии Борисовны являлась молодая женщина, впервые записавшаяся на приём. И слава Богу, что она – последняя. О, эти женщины! Ранимые, слезливые натуры! Как они порой невыносимы! Юлия Борисовна чересчур устала: воистину выходит на практике, что пока разбираешься с больным, сам в него рискуешь превратиться. Юлия Борисовна – человек, преданный своему «психическому» делу, но и у довольных собственным делом людей иногда наступает предел, когда опасно переборщить, когда вовремя надо уступить слабости и отдохнуть. Пора в отпуск!

– Присаживайтесь. Фамилия, имя, отчество, год рождения, адрес, пожалуйста,  –  вежливо  поинтересовалась Юлия Борисовна.

– Екатерина Николаевна Павлова…

Доктор оформила первые графы «протокола» и воззрела на Екатерину Николаевну.

– Я вас внимательно слушаю, –  начала взаимодействовать психотерапевт с пациентом-клиентом, но всё же в интонацию голоса пробилась надоевшая усталость.

Юлии Борисовне, однако, хватило буквально нескольких первых секунд, чтобы профессионально определить: перед ней личность психически здоровая, в том смысле, что этой личности нужна психологическая помощь, не более того. Личность, вероятно, «вляпалась» в историю и потеряла душевное равновесие. И Юлия Борисовна в очередной раз приготовилась терпеливо выслушивать рассказ из частной жизни пациентки. О, эти женские любовные трагедии, от которых голова кругом идёт! Но слушание пациентов – её долг, и, естественно, она собралась его добросовестно выполнить.

– Понимаете, я долго готовилась приехать, потому что не решалась…   Мне порекомендовала вас моя приятельница, которая живёт в этом городе, но вы её не знаете…   А я из Северска. Ей рассказала о вас приятельница её мамы…   В общем…

– Прошу прощения, давайте, Екатерина Николаевна, не будем говорить о моей популярности. Ближе к делу. Расслабьтесь, снимите с себя напряжение. Всё, о чём вы расскажете, останется в пределах этих стен, безусловно. И чем быстрее вы сделаете это, тем быстрее я смогу вам помочь, – Юлия Борисовна заставила себя улыбнуться.

«Симпатичная особа из Северска, гм…  С большими глазами и, отметим, синими. Глаза у неё слишком чистые, какие-то «несегодняшние». Ну-ну, и что же поведает нам сия барышня с редкими глазами?»  –  тем временем болтал внутренний голос психотерапевта.

– В общем, это началось со мной давно, лет семь назад. Я дружила с парнем, однокурсником. Нет-нет, вы не беспокойтесь, моя история не о банальной любви.

Юлия Борисовна остановилась в удивлении: «Посмотрите, пожалуйста, словно мысли мои читает. Не о банальной любви… Ишь ты! Интересная особа, весьма, весьма. А она мне, понимаете ли, нравится!»

– Екатерина Николаевна, вы заметили мою негативную реакцию после того, как употребили выражение «я дружила с парнем», не так ли?

– Да.

– А позвольте спросить, почему вы думаете, что я чего-то заранее опасаюсь?

– Я предполагаю, что к вам часто обращаются девушки, которые считают, что они больны из-за переживаний по поводу несчастной любви или предательства любимого человека. И вы, может быть, решили, что и я из их числа. А вам всё это надоело! Ведь так? Но моя история не про то, не про любовь. Вернее, не без любви, конечно. Но любовь – не основное здесь. Я не знала, к кому обратиться за помощью, вот, рискнула чуть-чуть пооткровенничать с подругой, и она дала мне ваши координаты.

Юлия Борисовна вдруг почувствовала, что от девушки веет чем-то, что принято сейчас называть «энергией», и резко ощутила, что усталость-то как рукой сняло. Кто кому из них помогает, вопрос.

– Скажите, мне можно называть вас просто по имени?

– Конечно, можно.

– Так, Катя, продолжайте.

 Катя вняла.

– Парень, Сергей, он очень хороший человек. Мы с ним крепко подружились. Мне даже кажется, что дружба нас объединяла сильнее, чем чувство, которое бывает между юношей и девушкой. Совпадали интересы, увлечения. Мы пропадали в библиотеке, готовились вместе к парам, ходили в театры. Он всячески поддерживал моё хобби, я занималась художественной самодеятельностью в институте. Я не пропускала его шахматные турниры. Не разлей вода, короче. Я была знакома с его родителями, они во мне души не чаяли. И мои родители отлично знали Серёжу. Такая, понимаете ли, полудетская-полувзрослая дружба-любовь. Он не признавался мне пока в этой самой любви, но я остро чувствовала, что он жить без меня не может. Я же ни о чём не задумывалась. Мне было легко и свободно рядом с ним. Хоть иногда имели место мелкие разногласия (их даже и ссорами не назовёшь), но потом мы мирились. Было хорошо. В отношении к нему я испытывала, наверное, что-то смешанное из любви девической и сестринской. И всё же наступил момент, когда Сергей осмелился говорить о своих чувствах. Вы можете представить моё душевное состояние? Я была на вершине счастья. Меня любят, мне в этом признаются, меня просят стать женой. О таком счастье мечтает каждая девушка! К тому же мне нравился Серёжа, очень нравился! Так вот, в тот вечер его родители уехали в гости к знакомым. Так мы оказались вроде бы близки, – Катя вздохнула грустно, – но не до конца.

– То есть?

– Тут-то впервые со мной и началось…  Он, как водится, стал проявлять себя, и я была всей душой открыта ему. Но когда я приблизилась к его лицу в темноте (вы не обращайте внимания, я буду сейчас… потекут слёзы), – Катя подняла руку к глазам, – когда я хотела ответить…, я ведь вся горела, всего желала, – то вдруг передо мной встало мужское лицо. Чужое, не Серёжино. Зависло в воздухе чужое лицо, понимаете? Живое лицо! Мне стало страшно! Я дико закричала, так дико и безумно, что Сергей насмерть перепугался. И если он вновь приближался ко мне, то между мной и Сергеем опять появлялся другой мужчина, как наяву! У меня сейчас вновь мурашки по коже…  Извините…

  Мужчина был красив, просто изумительная внешность. Темноволосый, карие глаза, ласковая улыбка, взгляд, полный любви. Молодое натренированное тело просвечивало сквозь странную одежду, она напоминала, знаете, одежду античных греков. И похож он был то ли на грека, то ли на турка. В общем, не славянской внешности. Как-то постепенно, далеко в сознании я начала понимать, что узнаЮ его. Образ его выплывал медленно из моей памяти, будто из колеблющегося тумана: да, я его очень хорошо знаю.

– Вы раньше когда-нибудь встречали это лицо в  жизни?

– В том-то и дело, что нет. Он вроде как привидение, но в то же время я твёрдо знаю, что он существует в действительности, он живой… Опять: как только я приближаюсь к Сергею, фигура красивого грека встаёт между нами. Он ничего не говорит, а лишь смотрит. Я со страхом в груди (сердце в пятки!) выдерживаю  его взгляд и внезапно совершенно узнаЮ его, вплоть до его имени! Представляете, этот человек – грек, античный грек и одновременно он тот, которого я, оказывается, люблю всю свою жизнь. Его зовут Димитрис Макропулос. Выходит, что я в его присутствии (а присутствие явное, поверьте мне), то есть в присутствии любимого – любви всей, так сказать, своей жизни – намереваюсь изменить! Извините нескладность моей речи, это ужас, это чёрте что!

 Тут зажигается электричество, и видение пропадает. Передо мной взволнованный и растерянный Серёжа. Свет зажёг он. Сергей трясёт меня, спрашивает, что случилось, а я смотрю на него и не понимаю, откуда этот Серёжа вообще взялся? Где я? Что это за жилище? Что за платье на мне? Всё не моё, чужое. Передо мной глаза любимого Димитриса.

Я испытываю, понимаете, физически испытываю томление, тоску, любовь. И ничегошеньки не понимаю, потому что в одно мгновение опять становлюсь прежней Катей, прихожу в себя и начинаю узнавать Серёжу и всё вокруг. Видите, я разом была как бы двумя людьми, и этот юноша-грек пришёл из моей действительной памяти.

Я точно помню, что кое-что нас с ним связывает (или связывало), но что конкретно, воспроизвести не могу на тот момент. В то же время я здраво определяю, что не было такого парня у меня, до Серёжи никого никогда не было. Это галлюцинации какие-то!

  У меня разболелась голова. Серёжа подошёл ко мне, взял за руку, но, удивительно, мне его прикосновение стало противно. Как будто стеной какой нас разделили в одночасье. Я в замешательстве схватила сумку и бросилась вон из квартиры. Меня преследовал страх. Уже ночью, когда я осталась с собой наедине в своей комнате, я подумала о том, что свихнулась.

Утром позвонил Серёжа, мы встретились в институте как ни в чём не бывало. Он не задавал вопросов, не лез в душу, держал себя исключительно тактично. После занятий мы отправились в «читалку», сели в конце зала, возле окна, в наш укромный уголок, набрав нужных книг. Какое-то время молча конспектировали, испытывая некое неудобство по отношению друг к другу. А потом…

Катя и Серёжа

…Сергей выбрал минутку и, преодолев неудобство, ласково обнял любимую девушку. Он не хотел ни в коем случае доставить ей неудовольствие, наоборот, пытался осуществить этот жест по-дружески, по-товарищески. Невероятно, что с ней вчера случилось? Может, она перенервничала, испугавшись того, что должно было между ними произойти? Но слишком сомнителен, странен был её испуг, не из той серии.

Катя, его любимая Катюша, вела себя так, будто ей мешали не её стыдливость и девственный страх, а то, чего он не знал, – её прошлое. Именно так. У Сергея сложилось впечатление, что Катя имеет какое-то прошлое, которое жутко напомнило о себе. Но что за чепуха!  Он же её, как облупленную, с первого курса знает! Его всегда покоряла Катина искренность, её простота, скромность, – качества, которые сейчас так редко встретишь в людях, особенно в девушках. И всё-таки…  Всё-таки… Нет, он не ошибался: чего она испугалась? «Пойму, что я у неё не первый?! Боже, какая мерзкая гадость! Как это не похоже на неё!» – терялся в догадках юноша, которому самому становилось противно от собственных скабрезных мыслей.

Признаться, ему было некомфортно на душе от вчерашней ситуации. Ещё он уловил в себе некоторые изменения: он испытывает чувство, напоминающее чувство брезгливости. Правда, оно спряталось куда-то далеко-далеко вглубь, но изредка пощипывало. Серёжа, не обращая внимания на свои чувствования, ещё крепче прижал к себе Катю.

– Катюша, милая, что с тобой? А?

Но ему стало не по себе: под его рукой, обнимавшей любимую, находилось совершенно незнакомое существо – Катина противоположность. В отличие от Кати, от этого незнакомого существа женского рода с Катиным лицом, Катиными руками, веяло отнюдь не Катиным внутренним холодом, – замораживающим, белым холодом. Она повернула к нему синие, но пустые глаза. В них не осталось теплоты, а плавало одно равнодушие. По коже Сергея пробежал озноб.

Существо с Катиным лицом сняло его руку со своих  плеч и презренно сказало:

– Никогда больше не подходи ко мне, даже на  миллиметр.

Сергей так и остался сидеть, как приклеенный к стулу, открыв рот то ли от бесконечного изумления, то ли от досады. А Катя (или не Катя), собрав со стола книги, немедленно встала и пошла между рядами столов, ни разу не обернувшись. Неожиданно книги, что были в её руках, свалились на пол, и она протянула освободившиеся руки вперёд. Он заметил сбоку, что по её нежной щеке разлился алый румянец, обрели глубокий цвет синие ожившие глаза, тело затрепетало. И она двинулась к выходу из читального зала, забыв про брошенные книги. Она глядела куда-то перед собой, как завороженная, с лаской, с негой. Сергею на миг показалось, что Катя смотрит целенаправленно на кого-то, что вроде перед ней стоит кто-то (в никуда так не глядят). Катя с очарованием смотрит на конкретный предмет или на конкретного человека. Но Сергей, проглядев все глаза, так ничего и никого не увидел в пространстве перед нею. Чрезвычайно странно! В порядке ли она?!

– Девушка, – позвал её один из студентов, – вам помочь донести?

Студент быстро поднял с пола книжные томики. Тут Катя мгновенно среагировала на призыв, словно вернулась из другого измерения, бормоча:

– Ой, извините, помогите, пожалуйста. Спасибо.

Сергей видел, как она подошла к библиотечной стойке, сдала книги и, не оборачиваясь, покинула читальный зал.

Сергей и Катерина учились на одном курсе, но на разных потоках. Поэтому они практически больше не виделись. Катя перестала играть на сцене институтского клуба в художественной самодеятельности, перестала отвечать на звонки Серёжиных родителей. А дома сказала, что, когда Сергей сделал предложение выйти за него замуж, она отказала ему, так как никогда его не любила, поэтому и оборвала разом все отношения, чтоб было меньше боли.

Через год она перевелась на заочное отделение. Работала на одном заводе. Окончив институт, уехала из родного городка на Север, не слушая увещеваний обеспокоенных родителей. И, собственно, превратилась в достаточно безэмоционального до чёрствости человека. По крайней мере, всем окружающим она виделась именно таковой.

Сергей со временем остыл немного, но про Катины странности никому не рассказывал, решив, что, возможно, всё же  в Катиной жизни когда-то что-то было такое, во что она не хотела его посвящать. Как ни больно, но насильно мил не будешь. Сергей сильно страдал определённый срок, зато жизнь взяла своё. Перетерпев разлуку, он начал жить дальше. Как потекла его жизнь и куда она потекла, теперь уж Кате не было известно…

А Катя?..   Она надумала обратиться к врачу: может, она психически нездорова? Но позже вдруг отказалась от этой мысли, так как «видения» и «воспоминания» об античном греке почему-то перестали её тревожить, больше не приходили, как бы она ни пыталась напрячься. Она успокоилась, уж не стала циклиться на кошмаре, который с ней приключился.

Кажется, притупилось и то томление, и та искрящаяся любовь, которую вызвало в ней «привидение» в образе грека  (даже имя откуда-то надумала  –  Димитрис Макропулос, смех да и только), как  судьбе стало угодно познакомить её с  инженером из морского порта. Катин отдел занимался разработкой агрегата, который устанавливали на торговые суда. Таким образом, жизнь завела её в морпорт.

Калиопи Павлидис и Димитрис Макропулос

Катя замолчала. Юлия Борисовна выдерживала паузу, как положено великой актрисе, не собираясь волновать вопросами пациентку, видела, что женщине нужен временный перерыв, чтобы сконцентрировать силы для продолжения своего рассказа. Юлия Борисовна выбрала роль слушателя, так быстрее она заполучит расположение Кати.

– Вот, – наконец, тяжело вымолвила Катерина, – когда у нас дошло дело, так сказать, до проявления чувств (вы меня понимаете?), кошмар повторился!!! Но мой инженер – далеко не любящий Серёжа. Инженер напугался до такой степени, что обозвал меня идиоткой. По-моему, он испытал ко мне отвращение. Вполне возможно, что я ему представлялась в те минуты кем-то вроде ведьмы с того света. Он просто-напросто сбежал от меня, струсив, не пытаясь разобраться, что происходит со мной. Может, мне необходима помощь…

Я живу в Северске, в служебной маленькой квартирке, предоставленной судоремонтным заводом. При заводе существует небольшое КБ, которое занимается усовершенствованием, а иногда и разработкой некоторых технических машин для судов торгового флота. Первоначально квартирку я делила с коллегой, тридцатилетней Машей, которая, слава богу, вышла замуж за капитана дальнего плавания и уехала с ним в даль далёкую. Я считала, что мне крупно повезло с жильём. Хоть оно служебное, но не приходится маяться по квартирам. Ко всему завертелся роман с инженером, а он проживал в общежитии, так что моя квартира пришлась кстати.  Я в тайне надеялась, что инженер позовёт меня замуж. Вот глупая!

  Увы! Катя сидела в тёмной комнате одна, освещённая вместе с комнатной пустотой уличными блёклыми фонарями.  Пухла голова от множественного роя воспоминаний, которые одолевали её после бегства инженера. Но она ещё и специально, усиленно старалась вызвать их в сознании. Она сидела смирно и настраивала в тишине свой организм на те ощущения, которые претерпела тогда, во времена дружбы с Сергеем. Воспоминания приходили всякие, разные, но они смешивались в неразборчивом переплетении, в сущем беспорядке.

Например, припоминаемые ею сцены из детства или отрочества внезапно сменялись иными, наистраннейшими картинами, которые она никоим образом не могла выдумать, прилагая фантазию. Они приходили в голову как настоящие воспоминания о вполне реальных событиях. Она находилась в таком состоянии, когда человек абсолютно уверен: то, о чём вспоминаешь, случалось с тобою в действительности, только давно. Она лишь не могла вспомнить время, когда именно это всё с ней происходило: какой это год, или век  –  какая дата?!

Если Катя, к примеру,  точно помнила, что пошла в школу, в первый класс, 1 сентября 19… года и ясно видела этот праздничный день, выбирая его из памяти, прокручивая со всеми мелкими подробностями (она идёт с мамой, папой и младшей сестрёнкой, завистливо глядевшей на её огромный букет из пёстрых астр, с белыми бантами в чёрных тугих косах, в белом,  накрахмаленном мамой переднике), то она с таким же успехом и так же до подробностей ясно видела дом из жёлтого камня с невысокими круглыми колоннами, внутренний дворик, выложенный широкими каменными плитами; в центре дворика -фонтанчик, и она, Катя, собственной персоной возле него.

Её рука расплёскивает прозрачную воду, обнажая дно розового мрамора. Кате шестнадцать лет, она определённо это знает и помнит. На ней удлинённый хитон персикового цвета из полумягкой натуральной ткани, собранный драпировочными фалдами выше талии, серебряные сандалии на ногах, волосы частью распущены, частью собраны наверх деревянными узорчатыми заколками, а по лобной части головы протянута тонкая нить диадемы.

Издалека доносится шум морского прибоя. Да, да, точно так. Это волны набегают на камни и откатываются назад. Море! Южное море! Ведь Катя никогда его не видела! Она живёт на море, да. Но это северное море, совсем не такое, как то, в воспоминаниях. А уж в шестнадцать лет сегодняшняя Катя никак не могла видеть море, разве что на картинках или по телевизору!

Она ещё раз шлёпнула рукой в браслетах по струящейся воде и услышала, как её зовёт женский голос. Только почему-то зовут её не Катей, а другим именем, и она бежит на этот зов! Но речь! Речь вроде бы чужая, а Катя безо всякого труда понимает её. Бежит на увитую пахучим виноградом терраску, с которой рыжие каменные ступеньки ведут вниз, к морю.

Вот оно – южное море, шуршащий рокот прозрачной волны: шир-шир, шир-шир. Терраску окрутил красный виноград, от его плодов веет пьянящим ароматом.  Перед ней женщина в длинном светлом хитоне – её мать. Но у Кати другая мама! Однако Катя сейчас знает, что женщина на терраске всё же её мать. И, Бог мой, что-то общее есть в чертах её лица с чертами лица настоящей Катиной мамы – неопределённый, но заметный налёт безусловного сходства. И зовёт она её странно: «Калиопи, ндо фтас?»  Что за язык? Но Катя откликается на имя и великолепно понимает речь. Мало того, она сама начинает говорить на этом красивом, певучем наречии.

Мама пожурила Калиопи за то, что та не принесла вовремя в дом воды, вручила ей кувшин, и Калиопи помчалась по каменным ступенькам вниз, к роднику, легко и быстро, как горная козочка, водрузив кувшин на плечо. Нет, это не кувшин, ну, не такой кувшин, не современный, какой Катя привыкла видеть. Это греческая амфора для воды  –  на чёрном лаке сосуда нарисованы человеческие фигуры в терракотовом  цвете. Вот точно такая, как в краеведческих музеях, только целая, новая, годная для употребления – "действующая" посуда.

В следующий миг Катя отошла от воспоминаний, обнаружила себя одиноко сидящей в полумраке комнаты. «Наваждение или сон, что это? Мне страшно. Какая-то гидрия для воды…, – съёжилась Катя, – я и видеть не видела в жизни таких кувшинов. А если я и вправду сошла с ума? Ведь я не создаю эти события искусственно, воображением, а вспоминаю. Я ничего не выдумываю, мне само приходит не память то, что якобы было на самом деле".

– Вот, смотрите,  –  заговорила она вслух, как будто в комнате, кроме неё, находился ещё кто-то, её слушавший,  –  смотрите: вчера я в шесть часов встала из-за чертёжной доски, пошла домой. В семь мне позвонил Кирилл, он предложил поужинать в кафе. Мы встретились у остановки, шли по ул. Шмидта… До этого я полезла под душ, высушила волосы феном, оделась, – бормотала она, – …   шли по ул.Шмидта, вошли в кафе с этим затёртым названием – «Девятый вал». Кирилл заказал ужин…   Официант ещё был такой худой и прыщавый…  Ну, вот же, вот, вчерашний вечер. Я прекрасно его помню. –  Катя заплакала беззвучно.  –  А теперь смотрите, – обратилась она к незримому слушателю, ища поддержки, – я вижу: одна из комнат в большом доме. Стены из каменного блока, высокие потолки. На окнах раздвинутые портьеры из натурального хлопка, естественного серо-молочного цвета. Комната просторная и служит для занятий, напоминает школьный класс, потому что я сижу за низким деревянным столом, который смахивает на школьную парту довоенных лет. Возле моего стола ещё один такой же стол, а перед ними – не очень высокая, массивная кафедра.   Рядом, у блочной стены, стоит музыкальный инструмент. Это арфа!

  Арфа бесподобна, как современный антиквариат. Дерево не тяжёлое, всё испещрено декоративным рисунком, инструмент невелик по размеру, как раз для подростка.

В класс входит молодая женщина в хитоне тёмного цвета, волосы её гладко убраны, на голове косынка, ни одного украшения на теле. Это моя учительница и…, представляете, она рабыня моего отца! Но я её очень люблю, испытываю к ней уважение и почитаю её. Зовут рабыню-учительницу Эленика. Она обучает меня музыке и поэзии. Эленика приглашает меня жестом пройти к инструменту. Я сажусь на табурет простой формы и начинаю из струн арфы извлекать чарующие звуки…, – Катя посмотрела на свои пальцы: неужели она когда-то играла на арфе?! Какой фантастический кошмар!  –  Этого мало, я начинаю петь, и пою тем же голосом, что и теперь. Впрочем, я и разговариваю в воспоминаниях своим нынешним голосом.

Вдруг я спотыкаюсь, допуская фальшь в музыкальной фразе. Но Эленика, подхватывая такт, перепевает его, указывая тем самым на мою ошибку. Голос учительницы сочный, округлый, идущий из глубин её организма, сквозь тело, вверх, и оглушительно вылетает  из невидимого отверстия в голове, будто там помещается раструб, усиливающий звучание её бесподобного, богатого меццо-сопрано. Но ведь это всё было так же явно, как и похождение в кафе с Кириллом!"

Катя легла на диван, укрылась пледом, свернувшись в комок, и затряслась от нарастающего страха: «Ничего не понимаю, я больна, я сошла с ума». Через пару часов её измученное сознание ушло в небытие. Катя спала очень глубоко, словно мёртвая, не просыпаясь до рассвета, потому что снился ей сказочный сон. Она видела Димитриса Макропулоса, как Золушка своего драгоценного принца. Но и она во сне была не Катя Павлова, а Калиопи Павлидис, старшая дочь купца Никоса Павлидиса, зажиточного торговца из города…, города…   К сожалению, во сне никак не припоминалось ей название города.

С точки зрения человека, живущего в XXI веке, город являл собой великолепие. Он был райским уголком на берегу моря – Понта Евксинского. Все жители так именовали море. Хотя Катя знает из истории, что  оно есть не что иное, как Чёрное море.

Почивая на диване под пледом, Катя не могла войти в курс того, что вовсе не сон ей  снился, а это память в воспоминаниях вернула дорогие её сердцу эпизоды из жизни.

Калиопи шестнадцать лет. И она влюблена в юношу Димитриса, который действительно красив, как Олимпийский Бог, строен и силён, как горный олень, смел и мужественен, как героический Геракл. Димитрис сам потерял голову от любви к нежной и прекрасной Калиопи, «пулим», как называл он её частенько, что значит «моя маленькая птичка».

Кате снилось (или мнилось), как она – Калиопи – бежит, подобно быстроногой серне, по берегу тёплого моря, заливаясь звонким смехом, спасаясь от своего «преследователя». Пенящаяся мягкая волна обнимает её загорелые ножки, персиковая одежда почти до бёдер мокра от солёной воды, волосы треплет проказник-ветер. Но Димитрис делает последний рывок, догоняет "пулим" и прижимает к горячему сердцу. Их никто не видит, потому что они ушли за высокий выступ скалы, где берег образовал маленькую бухточку.

– Как хорошо, Димитро, что мы живём в мире. Я читала в пергаментах о том, что наша земля много лет тому назад была охвачена долгой войной. Я ни за что не вынесла бы твоей смерти на войне!

– Калица, конечно, хорошо, что нет войны. И хотя я участвовал в состязаниях, когда наместник призвал юношей, и могу десятерых сразить метким ударом меча, но война – не моё ремесло, я ненавижу оружие, которое убивает. Я люблю землю. А сила мне нужна не для кровопролитных боёв, а чтобы  вырастить богатый урожай винограда и хлеба  на своей родной земле ну, и для того, чтобы защитить её в страшный час от нашествия безбожников.

Он прикоснулся губами к её пушистой щеке.

– Смотри, Димитро, вон там, на скале, витой виноград,  –  вырвалась козочка из объятий,  –  смотри, как переливаются его крупные гроздья на солнце,  –  воскликнула Калиопи.

– Сейчас я тебе их достану!

– Что ты! Сорвёшься!

Но Димитрис, скинув сандалии, ловко и прытко, как дикий зверь, вскарабкался по камням к площадке, где росла резная лоза. Через пять минут Калиопи наслаждалась кисло-сладким вкусом солнечных ягод дикого винограда и кормила ими любимого, как птенца.

– Я намереваюсь идти к Никосу, чтоб просить руки твоей, Калица. И мой отец тебя примет. А ты? Ты хочешь, чтоб мы никогда не расставались?

  Катю  головокружительно тревожил вкус мужских губ во сне, и она слышала свой голос:

– Да.

Она открыла глаза. Бледное северное солнце просвечивало в утренней дымке. Пора вставать. Но Кате стало сладко, тепло. Она пригрелась и не желала выползать из-под пледа. Сколько-то минут она лежала, не отойдя ещё от ночной сонной неги. Но внезапно нахмурила лоб и мгновенно уселась, свесив ноги с дивана. Оглянулась. Всё та же комната. «Это был сон? Нет, какой же это сон? Это происходило со мной, когда? В каком году? Шестнадцать лет, стало быть, 19…  год, XX-й век, и я училась в школе. Я-то видела себя в древнем мире. И он, он – Димитрис Макропулос? Опять?

Я помню, что он сын владельца земельных угодий за городом, городом…  Ах, не могу вспомнить название города, – шептала Катя. – Тихо-тихо-тихо!  –  скомандовала она себе.  – Сны в такой подробности, в тончайших мелочах не запоминаются. Даже если и помнишь непродолжительное время канву сюжета, то подробности стираются за считанные минуты.

Но я сейчас помню абсолютно всё, до мельчайших деталей. Я в состоянии повторить каждое слово, каждый жест, я чётко представляю его лицо, лицо юноши-красавца по имени Димитрис. Человек обычно не способен детализировать события сна. Только события реальности! И потом, речь! Я говорила на том наречии, – Катя сдвинула брови к переносице, – сейчас воспроизведу. Это не сон! Это не сон! Боже, где я побывала вновь?! Что это со мной?! И сердце моё болит, ноет, трепещет и тоскует! Какой ужас! Я люблю несуществующего античного грека! Где же он? Куда он пропал?

А почему я, собственно, боюсь? Бояться же нечего! Если в мою голову лезут непонятные по происхождению, но захватывающие вещи, то, видимо, нужно изо всех сил напрячься и ещё что-нибудь вспомнить, так я сумею добраться до конца, узнать, где же этот легендарный Димитрис, который настолько сильно в меня влюблён. В меня?.. В неё?.. В Калиопи?!»  – с сумбуром в голове Катя направилась в ванную.

Она уставилась на своё отражение в зеркале. Нет, надо умыться. Умылась, натёрла полотенцем лицо, расчесала волосы, вот так лучше. Отражение было точь-в-точь вылитое повторение призрачной девушки Калиопи Павлидис, только видом постарше.

Катя долго вглядывалась в своё отражение, до того состояния, когда получалось, что вроде бы Катя взирает не на себя самоё, а на стоящую напротив живую Калиопи. Смугловатая кожа, чистая, гладкая (при длительном взгляде появилась мутная пелена перед глазами, и оттого помятости вокруг глаз стали незаметны, и возрастные огрехи лица стёрлись).

Огромные синие глаза, в центре их озера – чёрный островок зрачка. Катя немного усмехнулась, и глаза повеселели, а озорные они…  Чёрные смоляные волосы густо обрамляют овал лица. Она зажмурилась и постаралась вернуть ощущение сна, когда к её щеке прикасались губы Димитро. Наваждение!

С этого дня начались натуральные любовные мучения Катюши. Она любила несуществующего человека! Его образ поселился в её сердце, которое изнывало от любовной тоски по призраку! Никакие Сергеи и Кириллы вместе взятые не соперничали с чудесным юношей Димитрисом Макропулосом, будто являющимся ей из сказки.

И она, наконец, разобралась в том, что призрак Макропулоса просто-напросто не подпускал к ней никого, возникая в её представлении моментально, точь-в-точь тогда, как только к Кате приближался кто-нибудь из мужчин, – охранял её от зряшного сближения, от кажущейся, обманной любви.

Маленькая бухточка

– Настало лето. Знаете, северные города летом наполовину пустеют. Люди, как перелётные птицы, перебираются в "тёплые края", чтобы пополнить организм недостающими витаминами, а душу порадовать экзотикой юга. И я решила "порадоваться" экзотике. Я заняла денег у родителей и купила в профсоюзе путёвку в Дивноморск, на Кавказ, в дом отдыха. Мне очень хотелось к южному морю, оно меня притягивало на расстоянии. Я с удовольствием наметила отдохнуть, сменить обстановку, так как обстоятельства последнего времени выбили меня из колеи основательно. Почему я выбрала этот город, не знаю – ведь были и другие предложения… Дело в том, что кульминация всех моих "странностей" произошла в Дивноморске!

– А воспоминания? Опять ушли? – не сдержалась Юлия Борисовна, прерывая Катю.

– Нет, они никуда не делись. Они вообще больше не покидают меня с того времени. Я много чего увидела. Если эти "воспоминания" логично сложить, то получится целый сериал, куда интересней телевизионных выдумок. Я постепенно расскажу. Вы скоро всё поймёте. После поездки в Дивноморск я и решилась обратиться к вам: или я шизофреник, или моя дорога к учёным, может, я феномен, почва для открытий?

Дивноморск действительно дивный городок. Скорее большая, но уютная курортная деревня. Чистенький, с туями, каштанами, акацией разных сортов, хурмой, инжиром. Виноград оплетает местные дворики. И море! Но я пока опущу рассказ о впечатлениях.

В городе две набережные: новая, недавно построенная, в самом центре, и старинная, – она расположена на возвышенности, как бы на отшибе: тротуар в трещинах, барьеры – штукатурка на поржавевшей арматуре. И тротуар, и барьеры – всё было построено в середине ХХ века, после войны, поэтому трескается, рушится, подлежит реставрации.

Некоторые участки ограждены щитами с надписями, что проход опасен. В общем, людей там и не бывает почти, иногда лишь можно встретить редкие парочки, которые отважились уйти в безлюдное местечко над морем. А если идти от старинной набережной в глубь берега, где расположен зелёный сквер, то выходишь к археологическому музею.

Юлия Борисовна насторожилась, но перебивать не стала. Набравшись терпения, она увлечённо слушала дальнейший рассказ Кати.

Катя вышла на веранду. Она только что полдничала в столовой. Подали сок, тёплые булочки и фрукты в вазе. Катя жила в Дивноморске с неделю, но ещё не привыкла к своему новому положению отдыхающей, когда с плеч спущено бремя некоторых жизненных забот. Знакомых она не заводила, ей и не хотелось вовсе, гуляла особняком. Она немного освоилась в городке, купила билеты на пару экскурсий в ближайшие дни, этого ей пока было достаточно.

Середина июня. Лето ещё не вошло в свой зенит, ночи прохладные, вода в море освежающая. Катя, чуть поразмыслив, спустилась на пляж: она взяла за правило бродить у моря в предзакатное время. Вот уже седьмой день её не покидало тревожно-волнительное ощущение. Она не столько купалась в море, сколько слушала его звук, – звук мелкой волны, набегающей на гальку и скатывающейся обратно, когда волна захватывала с собой гладкие, стучащие в водном хрустале камешки: шир-шир, шир-шир. Похоже! Этот звук как будто Кате был хорошо знаком, он был родным, из детства. Когда Катя ехала в Дивноморск, она предвкушала то особенное движение души, которое должно быть вызвано впервые увиденным морем, его неохватным простором, огромностью силы, его освежающим запахом, успокаивающим шелестом прибоя. Но когда она, весёлая, бросив сумку на застеленную кровать, распахнула балконную дверь номера, подскочила к перилам балкона, откуда открывался великолепный и величественный вид на полукруглую аквамариновую гладь, то никакого восторженного движения души не произошло.

Было как-то легко, невесомо свежо, бодро, но… привычно. Катя не задохнулась от непомерного восторга, от долгожданной встречи с морем, свободным, притягивающим к себе, влекущим созданием природы! Она вдыхала чистый, не изуродованный цивилизацией воздух и ловила себя на тусклой мысли о том, что подобное с ней уже было и что такое "море", ей достоверно известно. Да, ею владеет приподнятое настроение, однако удивления – ноль: моря я, что ли, не видела? Да я ж родилась на море, выросла здесь!

Шир-шир, шир-шир… Вода лизуном обдаёт ноги… Это прикосновение так знакомо! Катя пошла назад, поднялась по ступенькам деревянной лестницы и неожиданно направилась в сторону заброшенной набережной. Пройдя немного, она удостоверилась, что идти далее не представляется возможным – берег осыпался, тротуар местами сильно прогнулся, и возникала вероятность провалиться или застрять между камнями.

Она постояла на месте, ища глазами безопасную дорогу и размышляя, может, всё-таки вернуться, как вдруг заметила, что справа, с возвышенности шёл к морю удобный спуск. Она подошла к краю и увидела: так и есть – протоптанная людьми тропа сквозь каменные выступы и кустарник вела к морю. По этой тропе, помогая друг другу спускаться, двигались молодые люди – он и она.

Катя, следуя вниз, сначала не замечала, что береговая возвышенность на небольшое расстояние уходит в море. Когда же она спустилась, то обнаружила, что возвышенность теперь стала стеной и загородила вид на морское раздолье. Тут она услышала смех, разговор, видимо, тех двух молодых людей, которые шли впереди неё. Она побрела по берегу, на звук человеческих голосов, пытаясь обогнуть возвышенность.

Ей казалось, что если завернуть за скалу, то вновь откроется морская бесконечность. Но когда Катя обогнула высокую скальную стену, то не увидела морскую бесконечность, – она очутилась в маленькой-маленькой бухточке, так как впереди был ещё один скалистый выступ берега. Молодые люди, заметив её, весело побежали дальше, за вторую скалу, и через пару минут их голоса пропали. Катя осталась одна-одинёшенька на пустынном берегу. Жутковато! Но через мгновение – как обухом по голове, как электрическим разрядом по телу! Боже мой! Сон! Тот сон! Вот же она, эта самая бухточка! "Любимая наша бухточка! Мы с Димитрисом здесь часто гуляли! Что я говорю?! Кто "мы"?? Не может быть!" – Катя нервно оглядывалась, всматривалась.

Вроде скалистые выступы гораздо ниже! Ну конечно, ниже, сколько лет прошло! А сколько лет? Катя пробежала по воде. Да, да, именно так! Но нет, невозможно! Это просто морской берег! Таких скал и бухточек есть сколько угодно на длинном побережье огромного моря! Катя отошла как можно дальше в воду, чтобы всецело охватить глазами бухточку. Она закрыла синие глаза, воспоминания вновь навязчиво полезли в голову.

– Димитро, гляди, виноград!.. – издалека, из растворившегося в веках прошлого прозвенел колокольчиком голосок шестнадцатилетней Калиопи.

Катя резко открыла глаза и посмотрела на скалу слева. На склоне не рос искрящийся на солнце виноград. Но рельеф скалы!.. Площадка, куда вскарабкался Макропулос в её сне, – была! Слёзы возникли в синих глазах. Катя чуть не упала в воду, задетая очередной волной. Она расплакалась от ужаса и страха или ещё от какого щемящего чувства и, опять обозрев бухточку и берег в её пределах, всё же честно узнала местность.

Если идти дальше, то берег чуть снизится, станет пологим, и можно будет подняться прямо к широким массивным ступеням, ведущим наверх, где в окаймлении можжевеловых деревьев стоит величественный храм Посейдона. Если же пойти в противоположном направлении по берегу, то можно выйти к морскому порту.

Катя стояла ни жива ни мертва. Но в глубинных ходах её внутреннего мира зародился и уже был в дороге азарт! Катя ринулась вправо.  Она прошла второй скалистый выступ и издалека увидела, что берег действительно превратился в более пологий. Катя почти помчалась по галечному пляжу, не сводя глаз с каменистого берега, но никаких, конечно же, ступеней, ведущих к храму, не нашла. Ну да, ну да… Какие могут быть ступени, какой храм, если она вознамерилась отыскать их, бывших в древности, сейчас.

Однако она очень быстро увидела тот удобный подъём, по которому можно без особых усилий попасть с пляжа наверх. Может, тут и были когда-то выработаны ступени?!..

Катя преодолела подъём и очутилась на земной плоскости. Сквер остался слева. По правую сторону уходила на юг горная гряда. Катя же стояла посреди небольшого пустыря с какой-то начинающейся стройкой (лежали блоки, кирпичи, песок). Метров через двести возникали частные жилые строения с серыми безликими шиферными крышами и с грецким орехом в зелёной зоне этих домов.

Катя повернулась лицом к морю, затем снова лицом к пустырю. Сердце отбойно колотилось, пот каплями выступил на лбу. Как из раздвигающихся слоёв волшебного тумана, перед нею в видении появилась громадная в диаметре площадка. В центре площадки возвышался многоколонный храм. Стоящий на высоком берегу, вблизи гавани, храм Посейдона был виден издалека со стороны моря и служил прекрасным ориентиром для кораблей, держащих курс к порту.

Любимый Пентикопос

Страх пропал. Он как-то незаметно, сам собой перерос в обыкновенный познавательный интерес. С момента, когда Катя узнала место расположения храма Посейдона, она стала воспринимать то, что с ней творится, как волшебное приключение, поход в сказку. Она готова была совершенно верить в то, что она – девушка по имени Калиопи из древнегреческого города… города… Да как же его название, Господи Боже мой!

Катерина направилась в сторону современного городского сквера. А память тем временем рисовала свои картины: от храма Посейдона до древнего города вела насыпная дорога, которую сопровождала лесополоса из каштана, акаций, можжевелового кустарника. Под каменным берегом растянулось во все концы света синее море с гребными судёнышками рыбаков, а в бездонном небе играло ослепительное солнце.

Раньше в воспоминаниях Кати не присутствовало много людей. Теперь же она воспроизводила в памяти облик жителей этой приморской местности, их устную речь, какие-то незначительные по содержанию житейские эпизоды.

Катя приблизилась к скверу и замедлила шаг. Снова что-то знакомое. Вот здесь заканчивалась насыпная дорога и начиналось… Что? Катя упорно пыталась выловить из пространства и поставить на место то, что начиналось… А! Ворота! Вторые ворота, запасные! Центральные ворота в город – с востока, мощная стена, построенная из морского камня, обносила город с трёх сторон, северная сторона охранялась морем. Катя вновь нырнула в воспоминания.

Неподалёку от ворот стоят две сварливые тётки: перебивая друг друга, они перемывают кому-то косточки. А лица-то знакомые! Вот эта, с корзиной в руках, с повязкой на седой голове? Экономка из соседнего дома. А вторая, тараторящая, будто работающий пулемёт? Двоюродная сестра матери, тётя Киля!

Катя потрясла головой, как собака, вылезшая из воды. Фу, напасть какая! Тётя Киля! Откуда у неё в роду тётя Киля – гречанка из города…города…?

Увидев Калиопи, обе тётки расплылись в искусственной сахарной улыбке, при этом их воровские глазки бегают из стороны в сторону, не зная, куда спрятаться от встречных синих открытых глаз двоюродной племянницы.

– Калимера, кирия Киликсия.

– Калимера, ризам, калимера!

Калиопи – своей дорогой, а тётки тут же зашушукались ей вослед. Сплетницы несчастные!

Катя, вернувшись в реальность, увидела под ногами тротуарную плитку парковой аллеи. Сквер курортного городка. Цветут розовыми метёлками развесистые лапы ленкоранской акации. Тянется ряд летних киосков с сувенирами. Из кафешек пахнет шашлыком. Гуляют отдыхающие в шортах и коротких юбках.

Морской горизонт начинает краснеть – солнышко прощается с миром людей и напоследок покрывает небо парадным алым шёлком.

Когда Катя покинула пустырь и дошла до сквера, цепь событий в воспоминаниях прервалась, картины растаяли, память перестала "рисовать" местность. Деревья отгораживали её от моря, парковые дорожки, постройки сбили её с толку. Катя "заблудилась". Она, измотанная нервным напряжением, помятая, с головной болью, отдаваясь поглощающим землю дымящимся сумеркам, мучилась постоянным, непроходящим ощущением того, что когда-то она бывала здесь, на этом самом берегу Чёрного моря, в этом городе, который раньше выглядел по-другому. Это слишком утомляло её.

Также Катя мучилась вопросом: почему кусочки воспоминаний, эпизоды связаны с греками? Почему не с каким-нибудь другим народом? Откуда всё это в ней?

Какой там отдых на море! Катя окончательно потеряла покой! Утром следующего дня, только забрезжил рассвет, она понеслась в городской сквер, к археологическому музею, думая, скорее предчувствуя, что там она отыщет зацепку. Катя вышла на ту аллею, где вчера прервалось её маленькое путешествие, миновала ряды пустующих ранним утром киосков. Так… А вот и археологический музей – раскоп, оставленный на обозрение туристам. Вход закрыт. Музей откроют только через три часа. Катя подошла к металлической решетчатой ограде и заглянула внутрь.

Фундаменты старинных домов… Табличка на воротах: "Археологический музей "Пентикопос". Слава Богу, наконец-то! Катя от радости захлопала в ладоши! Вспомнила! Вспомнила! Город Пентикопос! Пеникопос!!! Катя ударила себя по щеке, затем по второй щеке. "Опомнись!" – крикнула она, прилагая последние усилия, чтобы отогнать это видение, как сон. Но воспоминания больше не прерывались. Она "вспоминала" ту, вторую жизнь, настолько детально и красочно, будто всё происходило вчера. Каждый следующий шаг, который она совершала по Дивноморску, порождал очередную вереницу "воспоминаний".

Ожидая открытия музея, Катя прогулялась в сторону моря и, дивясь своей уверенности, могла достоверно описать путь к древнегреческому морскому порту и сам порт, который вмещал когда-то до сотни судов и был в числе ведущих портов древнего Боспорского царства. Катя в смятении закрыла глаза, перед ней тут же возник один из причалов порта, он принадлежал отцу Калиопи – Никосу Павлидису. Слышался из отдалённых-отдалённых слоёв времени и пространства портовый специфический шум, плеск волн, говор людей, запах рыбы, какой-то стук…

Павлидис торговал в основном хлебом и вином, иногда удавалось вывезти в Средиземноморье деликатес – солёную понтийскую рыбу, иногда приторговывал кожаными изделиями пентикопейских мастеров. Рабы таскали на его галеры пифосы, наполненные ядрёным зерном и матовые амфоры с вином из местного винограда.

По одной амфоре управляющий Костас приказывал оставлять на палубе: амфору с вином по традиции спустят в водную пучину, когда галеры выйдут в открытое море, так моряки задобрят подарком Посейдона, и тот не допустит шторма, пока суда будут идти по Понту, а торговля станет удачной и принесёт много денег.

Калиопи любила бывать в порту. Перед отплытием она приносила работникам еду – лахана или фасулаки, а заодно и чистейшей воды из родника. Ко времени отплытия из порта появлялись на причале мать и младшая сестрёнка Микрула. Мать с отцом по-своему прощались, что-то говорили друг другу, чего не слышали их дети. И долго потом три женщины разного возраста стояли на причале, провожая глазами отцовские суда – до того момента, пока галеры не превращались в малюсенькую точку.

Катя вошла на территорию бывших археологических раскопок.

– Можно, я спущусь вниз, где камни? – спросила она у смотрителя.

– Вообще-то, не положено. Но так и быть, вы одна, пущу побродить.

Катя спустилась с металлических подмостков и попала на широкую, метров в восемь, древнюю улицу. Она пробежала по выложенной мощными известняковыми плитами древней мостовой к остаткам ворот. Вот они, центральные городские ворота! И развернулась так, будто вошла в город через них. Пускающее в дрожь состояние охватило её. Подобное состояние испытывает человек, который через много-много лет волей судьбы оказывается в том же месте, где прошли его молодые годы, особенно детство. Чувство это сродни светлой грусти. Печально, может быть, тоскливо, но эта щемящая печаль всегда легка, даже приятна.

С того дня, как Катя поселилась в Дивноморске, как её осенило прозрение, что она попала в тот самый город, благодаря совершению каких-то внешних законов, недоступных человеческому разумению, законов, которые отождествляются с мистикой, волшебством, – творящиеся с нею необъяснимые вроде бы вещи потихоньку стали ей нравиться. Они, таинственные, неизведанные в своей первопричине, вызывали удивление и неподдельный интерес, увлекали Катю, как малого ребёнка. Катя бурно теперь уносилась в другую жизнь, перевоплощаясь в симпатичную девчушку из античности, принимая её обличье, переносилась мыслью в иное временное измерение, словно какой-то знаток специально отправлял её туда при помощи фантастической машины времени.

Параллельно с захватывающими "сюжетами из прошлого" Катю безостановочно преследовала убеждённость в том, что всему происходящему, безусловно, имеется определённое и вполне разумное объяснение. Мистики и волшебства не существует, есть лишь наличие незнания о причинах, обусловливающих Катины приключения.

Катя прошла несколько метров по мостовой. Справа и слева вылезали из земли позеленевшие каменные фундаменты домов древнего города. Виднелись остатки подвалов со ступеньками. Рядом с подвальными помещениями лежали круглые колодцы. У Кати в голове снова заработала какая-то машина – бум-бум-бум, и перед глазами всплыло: точно такие же колодцы были в доме Никоса. Одни работники опускают товар в колодец, соединённый с подвалом специальным ходом, другие принимают товар на дне и проталкивают его в глубь подвального помещения. Удобно.

Катерина шла дальше и продолжала вспоминать. Ей, получается, была хорошо знакома мостовая. Это – центральная улица города, она тянулась мимо восточного квартала, где жили ремесленники, к агоре – большой, главной площади, которая являлась общественным центром Пентикопоса. Впрочем, все античные города имели агору, Катя знала это из уроков истории.

Путешествие по древней мостовой подходило к концу: мостовая упиралась в каскад современных металлических коротких лестниц, ведущих с территории древнего города наверх, на экскурсионную площадку. И вот тут Катя снова застыла в изумлении. Она остановилась возле очередного фундамента. "Боже мой, я ведь отлично знаю и помню этот дом!" – Катя, расширив глаза, настойчиво вглядывалась в кладку из огрубевших от времени блоков, покрытых оранжево-чёрным налётом.

Она боязливо, с ноющим волнением в груди спустилась по каменным ступенькам, ведущим на земляное дно фундамента, и стала ходить по отсекам: "Здесь жил гончар Алексис. У этой стены работала печь, а это – кладовка, она всегда была набита посудой. Я ведь сама выносила отсюда горшки и миски…"

– Девушка, вы чего сами с собой разговариваете?! – услышала Катя голос смотрителя.

Он направился к ней, спустившись по лестнице. Катя обратила к нему синие глаза, и смотритель увидел в них слёзы.

– В этом доме жил гончар, – тихо сказала она.

Смотритель удивлённо поднял брови:

– Верно, здесь была гончарная мастерская. Это ремесленный район Пентикопоса.

Катя, как бы не слушая смотрителя, перебила его:

– Алексис погиб одним из первых. Огонь охватил можжевельник возле дома, вон там он рос, и перекинулся на черепицу.

– Какой ещё Алексис?

– Ну, гончар. Он делал нам посуду на заказ. Чашки, миски, кувшины… Он мастерил прочные пифосы, лепил нам статуэтки Деметры, а мы приносили их в храм… Однажды Алексис подарил мне глиняную шкатулку в лаке. Ни у кого из девочек не было подобной…

– Девушка, что с вами? Вы в своём уме?!  – оторопел старик.

– А?! – Катя встрепенулась, как ото сна, и растерялась.

– Давайте-ка, поднимайтесь наверх, – приказал смотритель.

Катя выходила из ворот музея под глуповатым взглядом музейного сторожа, а перед её глазами в мираже всплывал, точно из курящегося, движущегося тумана, прекрасный город Пентикопос, с его улочками, домами, храмами, агорой, портом, людьми… Катя шла далее, по набережной, к центральной гостинице Дивноморска. Между музеем и гостиницей лежал утопающий в зелени и цветах проулок – бывшая агора. Катя просто могла пальцем ткнуть в ту или другую точку и сказать, какое градосооружение находилось в этом месте во время существования Пеникопоса.

У восточного крыла сегодняшней гостиницы высилось когда-то большое здание храма Афродиты Навархиды – покровительницы моряков. Агору окружали статуи боспорских правителей, а также плиты с высеченными на них надписями: царские декреты, списки граждан Пентикопоса, посвящения богам и, конечно, боспорским царям.

Здесь же высились портики и обозначались места собрания местных политиков. Самым вкусным и весёлым местом на агоре был рынок. Торговцы продавали съестные припасы и ремесленные изделия. Если Калиопи и Димитрис совершали прогулку по агоре, то торговцы с прилавков, принадлежащих отцу Макропулоса, обязательно угощали Калицу чем-нибудь особенным.

В Катины уши влетали потусторонние звуки, слышался человеческий шум не сегодняшнего дня. Она обхватила голову обеими руками, зажав уши, так как голова наполнялась ворвавшимися в сознание из прошлого голосами пентикопейцев, говорящих на древнем наречии, и какого-то бурлящего человеческого площадного движения.

Выше площади раскинулись кварталы состоятельных жителей Пентикопоса: красивые дома, украшенные мрамором, привозимым в город из заморских стран. Дома полукругом окаймляли площадь с тыла. Катя пошла по этой невидимой теперь улице, которая привела её к современному крошечному морскому порту, от единственного причала которого отходили прогулочные катера.

– Я дома, – прошептала Катя.

Она узнала кусок земли, где стоял дом с внутренним двориком, окружённый колоннами, и виноградной терраской. На месте прежней террасы возвышалось двухэтажное узкое здание морского вокзала. Именно отсюда вели к морю каменные ступеньки, по которым в своё время Калиопи сбегала вниз, чтобы набрать воды из родника, бьющего из скалы.

Катя и не заметила, как её сознание переступило грань "Катя – Калиопи" и ассимилировало эти две человеческие сущности. Нынче, имея в виду Калиопи, Катя говорила о ней "я", и выходило это как само собой разумеющееся, словно только так и должно быть.

– Юлия Борисовна, я могу ещё столько рассказать… Рассказать о том, как погиб город Пентикопос… Я вижу страшное зарево огня, и кожа моя покрывается холодным потом, а волосы встают дыбом и леденеют ноги. Мужчины пытались утихомирить огонь, но он был такой мощи, такой силы, что одолел их. Многие сгорели заживо, – округлённые синие глаза Катерины застыли в одной точке. – Мной владеет странное чувство: я скучаю по этому городу. Понимаете? Я хочу туда вернуться. Боль, тоска, ностальгия. Когда я очутилась в музее, на раскопе, меня посетила радость такого рода: наконец-то я дома. А когда вернулась в Северск, стала испытывать ощущение, что мне недостаёт чего-то, бесконечно дорогого сердцу – моего родного города. Я полюбила древний Пентикопос. В общем, всё. Что это, а?

Юлия Борисовна, до сих пор завороженно слушая и по-своему изучая такую необыкновенную пациентку, неторопливо ответила:

– Катя, должна констатировать, что всё, о чём вы поведали, – нонсенс. Похожего в моей практике не наблюдалось. Я всё же проведу вас через пару тестов, но хочу вам сказать однозначно: патологии с точки зрения моего профиля я не нахожу. Здесь, дорогая моя, другое.

Она задержала на Катерине задумчиво-испытующий взгляд, анализируя что-то про себя, ещё раз прокручивая вопросы.

– Вот что, Катюша, есть у меня один знакомый. Это своеобразный тип, но не суть. Он замечательный учёный. По-моему, именно он нам поможет. Мне пришла в голову одна дерзкая мысль. Кажется, я догадалась, что с вами происходит. Однако же я не стану забегать вперёд беспочвенно, а вдруг ошибаюсь?  Если в итоге я окажусь права, то в таком случае вы – редкое явление, и это взорвёт науку. Сейчас успокойтесь. Вы здоровы. Вы не шизофреник, точно.

– Хоть на этом спасибо!

– Завтра я жду вас к себе на тестирование, и вот ещё, – она взяла листок-бланк, ручку и набросала быстрым почерком рецепт, – попейте перед сном. Послушайте, ни в коем случае не лишайте себя радости, которую порождают в вас эти, так сказать, "воспоминания", получайте от них удовольствие, даже если среди них есть тяжёлые и болезненные для вашей души. А первоначальный страх к вам больше не вернётся. Вы его преодолели. То, что с вами происходит, не может быть заболеванием. Если бы вы были неадекватны, то не имели бы способности оценить свое состояние, то есть не умели бы отделить в сознании реальность истинную от ложной реальности, то бишь от того, что на сей момент не является истинной реальностью. У больного человека явное и неявное перепутано, сгружено, смешано воедино, а вы вполне определённо понимаете, что вас, живущую в сегодняшнем мире, посещают воспоминания из мира не сегодняшнего.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.