Теневой
Проклятие книжного бога. Город Ирий

Я не увижу конца. Но он уже близко. Вы построили свою башню на костях… и думали, что вечность принадлежит вам.

– Организация падёт. И слова, которыми вы хотели сдержать мир, станут его гвоздями.– — А Книжный Бог… Он уже перелистывает страницы.

Глава 1. Где книга?

Холодный, пронизывающий ветер октября, казалось, проникает в самые сердца старого дома. Он, не спеша, подкрадывается к деревянным рамам окон, обвивает их своими ледяными пальцами, заставляя каждую щель тихо скрипеть. В комнату, где тепло, уютно, а воздух, несмотря на сырость, полон покоя, вторгается этот осенний холод, но не слишком решительно, так что приходится лишь немного прижаться к толстому, туманному стеклу и почувствовать, как его ледяная поверхность тянет к себе твою кожу. М. невольно прикоснулась лбом к стеклу, почти растворяясь в этом хрупком моменте. Взгляд был устремлен в темноту за окном, где дождь, словно художник, рисовал свои необъяснимые узоры. Они были изогнуты, нежны, почти невесомы, но в своей странной динамике они отражали не только внешний мир, но и какие-то скрытые, почти забытые эмоции.

Каждая капля, медленно катившаяся по стеклу, излучала тусклый свет керосиновой лампы, стоящей на столе. Этот свет отбрасывал мягкие, плавные тени на стены, где они танцевали, завораживая своим плавным движением. Оно было таким спокойным, но в то же время тревожным, будто в доме живет какой-то незримый, но ощущаемый полумрак. Запах сырости, пропитавший деревянные стены, словно поглощал все звуки, делая их мягкими, едва слышными. Но вместе с этим в воздухе витал и другой, теплый, почти домашний запах жареной картошки – мать только что поставила на стол кастрюлю, приготовив ужин. Он был как забытое воспоминание о простых радостях, как оазис в пустыне будней, который всегда возвращался в моменты особенного уюта, когда весь мир замедлял свой бег и ты могла на мгновение расслабиться, наслаждаясь каждым дыханием.

За спиной М. раздавалось тихое позвякивание металла – старый отец, в своем неизменном положении у верстака, снова окунулся в работу. Каждое его движение было продумано, выверено, как у мастера, который не терпит суеты. В его руках, словно сам собой, создавался очередной часовой механизм. Рабочий стол – это было царство мелких деталей, инструментов, разноцветных винтиков и полуразобранных часов. В этом беспорядке было что-то удивительно спокойное – здесь не было ни места для хаоса, ни чувства спешки. Все было на своем месте. И даже среди этого рабочего беспорядка стояла маленькая фотография в деревянной рамке – едва заметная, но неотъемлемая часть этого мира. Счастливое лицо молодой семьи, радостное, живое, три года назад. Тот момент, когда они были еще неразделимы, когда мир казался ярким и полным надежд, а впереди, казалось, не было ничего невозможного.

Но вот прошло время, и все изменилось. Перемены, как осенний дождь, застигли их врасплох. И хоть никто не говорил вслух, все знали, что это было время, когда всё пошло не так, как хотелось. Печальные тени, которые теперь легли на стены, подчеркивали не только физический холод, но и нечто более глубокое, сокрытое, что тронуло каждого, кто еще верил в тепло былых дней.

Тем не менее, дом продолжал жить своей жизнью. Уют был в этом мгновении, в тени керосиновой лампы, в тихом, почти неуловимом позвякивании отцовских рук, создающих новый механизм, в запахе картошки, в свете, что отражался на стекле. Всё это оставалось, несмотря на изменения, и как бы ни менялся мир, этот маленький уголок был неким убежищем, где всё, хотя бы на короткое время, было так, как должно быть.

– Пап, смотри! – голос девочки звучал с ноткой волнительной надежды, почти как у человека, который сделал что-то важное и ждал, что его поймут. Она осторожно повернулась, держа в дрожащих руках старинные карманные часы, чье стекло было треснувшим, а корпус покрыт мелкими потертостями, как если бы каждая царапина рассказывала свою историю.

Отец, сидящий за верстаком, медленно поднял голову. В его серых глазах, которые обычно отражали усталость и тяжесть прожитых лет, мелькнула неожиданная искра тепла. Было что-то особенно трогательное в том, как взгляд, который почти всегда был затуманен заботами и тяжелыми переживаниями, вдруг стал ясным, как чистая весенняя вода. Его лицо, покрытое глубокими морщинами, слегка разгладилось, и уголки губ приподнялись в редкой, но такой родной улыбке.

– Ну-ка покажи, зайка, – его голос, полный усталости и забот, звучал мягко, как теплое одеяло, которое готово окружить и защитить. Он протянул свою руку – крепкую, но немного дрожащую, с тонкими прожилками на запястье, что было заметно, когда он вытянул ее навстречу дочери. М. заметила легкий тремор в его пальцах – едва уловимый, но все же заметный, словно нервный дрожь, который появился после последнего запоя. Он больше не был тем уверенным и сильным человеком, каким был раньше, но в его взгляде и жестах оставалась та самая, почти забытая любовь, о которой она все еще могла мечтать.

Он взял часы с аккуратностью, присущей только истинному мастеру. В его руках старинный предмет казался чем-то хрупким и ценным. Он повертел их в руках, щелкнул крышкой, и звук этого щелчка был, как подтверждение того, что несмотря на все сложности, все еще можно найти моменты гармонии. Механизм тикал ровно, без сбоев, как тихая, но твердая уверенность в том, что даже в самых трудных ситуациях можно найти нечто стабильное.

– Молодец, – его голос звучал хрипло, но в нем была необыкновенная мягкость, как будто он не просто хвалил дочь за умение, но и за ту частичку его собственной души, которую она вложила в этот момент. – Все шестеренки на месте, пружина заведена правильно. Ты настоящий мастер.

Его рука, тяжелая и усталая, потянулась к ее голове. Он нежно провел шершавыми пальцами по ее волосам, которые были такими мягкими и теплыми, как само утро, которое он когда-то мог встретить с радостью. Его прикосновение было легким, но в нем была целая история. Это был тот самый жест, который она помнила с детства – так он всегда успокаивал ее, когда мир казался слишком жестоким и непонятным. После его прикосновения оставался запах машинного масла, металла и чего-то еще – того самого родного аромата, который М ассоциировала с редкими моментами счастья, когда отец был рядом и мир казался не таким уж страшным.

– Ты всегда все исправляешь, – прошептала она, и в ее голосе звучала не только гордость, но и нежность. Она чувствовала, как его присутствие наполняет дом теплом, как даже в его усталых глазах она видит тот свет, который был, когда они были молоды и счастливы. – Ты как всегда все правильно сделал.

– Ты тоже, – ответил он, и на его губах заиграла та же редкая улыбка, как в тот момент, когда она была маленькой девочкой, и он мог часами держать ее на руках, не уставать и всегда верить, что все будет хорошо. – Мы с тобой, как часы. Порой скрипим, но всегда работаем.

Его рука осталась на ее голове еще немного, словно пытаясь удержать этот момент, зафиксировать его в памяти. М. ощущала его прикосновение, как бальзам на свои раны, как тихую поддержку в мире, где все кажется таким переменчивым и хрупким. И в этом маленьком, тихом моменте было что-то большее, чем просто любовь – это была та самая сила, которая позволяет людям преодолевать все, несмотря на все испытания судьбы.

Но уже через час атмосфера в доме изменилась. М заметила первые признаки, когда мыла посуду после ужина. Отец начал беспокойно ходить по комнате, его пальцы нервно перебирали что-то в кармане жилетки. Он несколько раз подходил к буфету в углу, открывал дверцу, заглядывал внутрь, затем с раздражением захлопывал.

Прошло всего несколько часов, но атмосфера в доме уже изменилась до неузнаваемости. Время, как и всегда, тянуло свои нити, но оно стало иным, тяжелым, как будто воздух сгущался, становясь вязким, тяжелым и почти ощутимым. М. почувствовала перемену первой – тихие и едва заметные признаки, которые она как-то интуитивно улавливала, хотя и не могла точно объяснить, что же происходило. Это было нечто невидимое, но абсолютно осязаемое. Ей пришлось вытереть пот со лба, когда она, стоя у раковины, мыла посуду после ужина. Каждый звук, каждый шорох в доме стал каким-то искаженным, неестественным. М. не могла избавиться от ощущения, что воздух стал каким-то слишком густым и тяжёлым, словно накрывал её невидимой пеленой.

– Где… – его слова, едва ли звучавшие вслух, были произнесены с какой-то странной обреченностью, с тенью отчаяния, которую никто не мог бы игнорировать. – Должна быть…

М. почувствовала, как её сердце сжалось, будто замерло, когда услышала эти слова. Её взгляд невольно скользнул на мать, сидящую за столом и занимающуюся штопкой носков. Мать, как всегда, была поглощена своей работой, но в этот момент её тело, как будто на интуитивном уровне, напряженно напряглось. М. увидела, как её пальцы сжали иглу немного сильнее, и вдруг ей стало ясно – что-то было не так. В этот момент было достаточно этого едва заметного жеста, чтобы почувствовать всю тревогу и беспокойство, пронизывающее этот дом.

– _ – прошептала мать так тихо, что это было едва ли слышно. – Там ничего нет. Я вылила.

Эти слова повисли в воздухе, как тяжелый камень, под ногтями которого все начинают сжиматься и утопать. Отец резко обернулся, его лицо искажалось, превращаясь в гримасу, которую М. знала слишком хорошо. Это была та самая гримаса, которая когда-то мелькала в его глазах, когда он был в гневе, в отчаянии, когда скрывал в себе боль и не знал, как с ней справиться. В тот момент, когда этот взгляд упал на мать, в доме будто замерло время. М. почувствовала, как её дыхание стало тяжёлым и резким, как будто она с каждым вдохом пыталась оттолкнуться от чего-то страшного, что вот-вот разверзнется в воздухе.

М. поспешила, не думая, спрятаться под столом на кухне. Она знала, что это была единственная возможность спрятаться от того, что могло случиться дальше, единственный способ не быть в центре этого бурного вихря, который всё сильнее и сильнее накрывал их дом.

– Ты… что? – слова отца вырвались с такой яростью, что казалось, они могли разорвать всё вокруг. Губы были сжаты, а зубы стиснуты, как будто каждый его звук – это было продолжение самой боли, которую он чувствовал. Его глаза пылали в темноте, и М. почувствовала, как эти пламя пронзают её, даже если она пряталась.

Мать не подняла глаз от своей работы. Она не смотрела на него, не пыталась успокоить его, не делала ничего, что могло бы облегчить его гнев. В её голосе звучала дрожь, но она говорила с ним так, как будто уже давно приняла неизбежность.

– Вчера. Когда ты уснул, – её слова были едва слышны, но в них была тихая решимость, несмотря на слабость, которая все равно просачивалась сквозь голос. – Все бутылки. Все вылила.

Отец замер на месте. Его тело сжалось, как будто все силы ушли из него, оставив только оболочку, стоящую перед ней. В комнате повисла гнетущая тишина. М. могла слышать, как тикают дедушкины часы на стене, словно каждый их удар был отдельным напоминанием о том, как все меняется, как эти изменения навсегда оставляют свой след. Тиканье стало таким громким, что она не могла вытерпеть его, и внутренне пыталась «выключить» его, но не могла.

И вот, после этой долгой тишины, отец медленно подошел к вешалке у двери. Каждое его движение казалось лишенным силы, словно его энергия таяла с каждым шагом. Он достал из кармана своего пальто кошелек и задумчиво сжал его в руке. М. почувствовала, как в воздухе повисло новое напряжение, но уже не из-за страха – скорее, от осознания, что дальше все будет только хуже. Всё стало настолько реальным, настолько неотвратимым, что даже мысли о побеге не давали облегчения.

– Тогда сбегаю, – его голос звучал совершенно неестественно спокойным, как будто это был уже не тот человек, что ещё недавно сидел в кресле, обнимая её.

– _ – тихо сказала его жена. – Сегодня же воскресенье. Магазин закрыт.

М. почувствовала, как мир снова стал холодным и пустым. Этот мир, который они когда-то создали вместе, теперь рушился с каждым словом, с каждым взглядом. И несмотря на все, что происходило, она знала одно: это было только начало.

Это была правда – единственный алкогольный магазин в их районе не работал по воскресеньям. М. уже давно запомнила этот факт, потому что каждое воскресенье было похожим на все остальные: в воздухе всегда витала тягучая, почти осязаемая тишина, в доме не было того привычного гула, который приносил с собой его запах – запах водки, табака и печали. В такие дни все становилось затянутым, как будто время само по себе замедлялось. Но сегодня было иначе.

Отец замер на месте, не в силах сдержать прилив ярости. Его глаза, которые всегда были тусклыми от усталости, сейчас сверкали чем-то пугающим и незнакомым. Он резко швырнул кошелек на пол. Пластиковая застежка при ударе раскололась, монеты с грохотом рассыпались по полу. Каждая монета звучала как удар молота по железу, и звук этот отдавился в ушах, словно сам воздух сотрясался от напряжения.

– Черт! – прорвался его голос, полный разочарования и гнева. Он ударил кулаком по столу. Детали, аккуратно разложенные на нем, подпрыгнули, звякнув, и на мгновение все в доме затрещало, как будто само время сжалось от напряжения. – Черт, черт, черт!

Мать вскочила с места, от чего корзина с бельем выскользнула из ее рук и упала на пол с громким звоном, как отголоски разорванной тишины. М. инстинктивно прижалась к стене, чувствуя, как ее сердце застучало быстрее, как будто оно хотело вырваться из груди. Каждое биение было как больное предчувствие. Она знала, что будет дальше. Этот сценарий повторялся уже слишком часто, и она, как никогда, боялась того, что должно было произойти. Боялась, но в то же время знала, что ей не уйти. Это было неизбежно.

Скрип пола, приглушенный стук тяжелых шагов – и вот он снова стоял, как угроза в воздухе. Его глаза, полные безумного отчаяния, не находили покоя. Он не знал, как успокоиться. Он снова перевернул все, что было вокруг, и снова искал.

Но вдруг он замер. Внезапное изменение в его поведении было настолько резким, что М. почувствовала, как холодный страх окутывает ее все сильнее. Его взгляд упал на старый сервант в углу, который стоял там с тех пор, как они переехали в этот дом, огромный и угрюмый, как древний монумент, спрятанный среди пыльных вещей. Сервант был массивным, с дубовыми дверцами, изрезанными временем, и с вонючими отпечатками давно прошедших лет. Этот сервант был почти таким же, как их жизнь – хранил в себе все, что было скрыто от чужих глаз. Но теперь он стал центром их раздора.

– Нет, – прошептала мать, быстро понимая, что он задумал. Ее голос дрожал, но в нем была отчетливая нотка паники, как будто она пыталась остановить неминуемую катастрофу. – Нет…

Но отец уже двигался к серванту. Его шаги были тяжелыми и решительными. Он с грохотом отодвинул старую мебель от стены. М. не могла оторвать глаз от его лица, из которого исчезла вся человеческая теплота, оставив только холодную решимость.

В пыльном углу за шкафом он наткнулся на то, что искал – маленькую бутылку, покрытую слоем пыли. На ее стекле, которое было мутным и потертным, отчетливо проступали следы времени, как если бы эта бутылка уже давно ждала своего часа. М. сразу узнала ее. Она помнила, как дядя М. принес ее полгода назад на поминки дедушки. Это было тогда, когда все казались счастливыми, когда еще не знали, что старые воспоминания – это всего лишь иллюзия.

"Самогон" – мелькнуло в голове у М. Она не могла забыть это слово, которое было связано с тем временем, когда папа казался другим человеком, когда еще был похож на того, кого она когда-то любила. Но теперь все изменилось.

Отец, словно победитель, торжественно поднял находку к свету, и в этот момент весь мир вокруг стал тусклым, как старые фотографии, где уже не видны лица. Жидкость в бутылке была грязно-желтого цвета, с каким-то осадком на дне, что добавляло еще большей тревоги. М. почувствовала, как сердце сжалось от страха.

– Это же… – начала мать, делая шаг вперед, но уже не так уверенно, как раньше. Ее голос дрожал, и каждый звук казался ей чуждым. – Это же технический спирт! Дядя говорил, его для…

– Заткнись! – его слова прорвались с яростью, как если бы он не мог больше держать в себе этот огонь. Он рявкнул и оттолкнул мать. Она с глухим стоном упала на пол, не успев удержаться. М. почувствовала, как зажатое дыхание вновь охватывает её грудную клетку. Она хотела бежать, скрыться в темном углу еще больше, но не могла. Это было невыносимо.

Отец быстро открутил крышку с бутылки, и в этот момент в комнате разнесся резкий, едкий запах, как химический раствор, который проникал в легкие, заставляя их болезненно сжиматься. Этот запах был ядовитым, невыносимым, и М. почувствовала, как у нее пересохло во рту, а нос и горло стало будто обжигать от этой химической вонь. Она закашлялась, но не могла успокоиться. От запаха перехватывало дыхание, а голова начала кружиться.

Отец, не обращая внимания на происходящее, залпом выпил прямо из горлышка. Он был как дикий зверь, который утоляет свой голод любой ценой, не осознавая, что делает. Через мгновение его лицо покраснело, а он закашлялся, его горло дернуло, но его рука снова тянулась к бутылке. Он не мог остановиться. Он не хотел.

– Ты с ума сошел! Это же яд! – мать бросилась к нему, хватая его за руку, пытаясь отнять бутылку, но он лишь оттолкнул её, как если бы она была незнакомым человеком. М. видела, как мать, упав, схватилась за бок. Она, наверное, ударилась о край стола, но в этот момент никто не обратил на неё внимания.

– Надо разбавить. Сделать нормальную водку, – сказал он, не замечая боли, которая отражалась в глазах матери.

Он направился на кухню, и М. сразу почувствовала, как в воздухе изменился запах – резкий, чуть кисловатый, как если бы ночь сжала пространство в доме. Звук шагов отца, скрип пола, – она услышала каждое движение, словно оно отдавало эхом по всей комнате, с каждым шагом приближая неизбежное. Она прижалась к стене, вжимая голову в холодный угол, надеясь, что этот момент пройдет незаметно для него. Но она знала: он уже почувствовал ее присутствие. Он всегда чувствовал, когда она была рядом, когда она не могла уйти.

М. слышала, как он открывает кран, наливает воду в стакан, потом что-то перемешивает. Звук металлической ложки, постукивающей по стенкам стеклянного стакана, резал тишину. Он был напряжен, сконцентрирован, будто это был последний ритуал перед чем-то важным, чем-то решающим. И вот, когда он повернулся, в руке у него была та самая рюмка – маленькая, с синим узором по краю, из того самого набора, который подарили на свадьбу родителям. Она помнила этот набор. Помнила, как отец гордился им, как все казалось тогда – светлым и новым.

Он сел за стол, и с каждым его движением комната становилась все более тесной. М. почувствовала, как её сердце сжалось, когда его ноги почти коснулись её, а она, как в каменном теле, не могла пошевелиться. Она пыталась не дышать, словно это хоть как-то могло её спрятать, скрыть от его взгляда. Он пил медленно, смакуя. С каждым глотком его лицо изменялось. Глаза теряли фокус, взгляд становился пустым, а его черты становились все более грубыми, как каменные. М. знала этот процесс. Она мысленно называла его «исчезновением папы». Она наблюдала, как настоящий отец, тот, кто когда-то рассказывал ей истории, играл с ней, пропадал, растворяясь, оставляя за собой пустое место.

Теперь, сидя перед ней, он был уже не тем человеком, кого она помнила. Он был как чужой – какой-то темный силуэт, которому не было места в их доме. М. старалась смотреть в другую сторону, но не могла. Она видела, как его руки, слегка дрожащие, поднимали рюмку, и как жидкость в ней исчезала с каждым движением. Она слышала, как он задыхался, как его горло урчало от этого глотка, а потом, как тяжело опускал руку, вновь и вновь. Но что-то было в его взгляде, что заставляло её кожу покрываться мурашками.

Сначала М. думала, что кошмар вот-вот закончится. Она уже заметила, как он встал из-за стола, как его тело, которое раньше казалось таким крепким и стабильным, теперь стало неуклюжим и сбивчивым. Но когда он начал судорожно искать что-то по всему дому, переворачивая вещи и с силой дергая дверцы шкафов, страх вернулся. Он был неукротим, как буря, и не знал, что искать, кроме того, что в этот момент ускользало от него.

– Где книга?! – его голос прозвучал хрипло, с каким-то зловещим отголоском. Он стоял посреди комнаты, раскачиваясь на месте, его движения были похожи на те, что бывают у животных перед атакой. Пустая бутылка валялась у его ног, словно символ его внутреннего разрушения. Он был потерян, но ничего не мог с собой поделать.

Мать, услышав его вопрос, отрицательно покачала головой, как если бы она пыталась вытолкать из себя все воспоминания о том, что происходило. Она сделала шаг вперед, пытаясь что-то сказать, но его слова звучали уже не как просьба, а как приговор.

– Какая книга, милый? – её голос был тихим, почти невидимым, как если бы она говорила не с ним, а с его тенью, которая забрала все в доме.

Отец резко развернулся, и в ту же секунду он оказался прямо перед ней. Удар был мгновенным, резким и страшным. Мать вскрикнула, её тело дрожало, когда она прижала ладонь к раскрасневшейся щеке, которая мгновенно посинела. М. слышала, как её мать, пытаясь найти опору, не могла даже стоять на ногах, её руки бессильно тянулись к чему-то, что могло бы дать ей силы. Но силы не было.

Глава 2. Пробуждение

М. замерла под столом. Она не могла двигаться, не могла кричать. Тело было, как парализованное, а дыхание перехватывало всё сильнее. Слез не было. Только холод. Невыносимо холодный воздух, который заполнил её грудную клетку, проникая в самые глубины. С каждым ударом отца, с каждым всплеском его ярости, внутри неё возникало что-то тяжёлое. Она чувствовала, как оно раздувается, растёт, как будто это что-то огромное и темное начало пробуждаться, медленно расправляя свои холодные когти внутри её души. Это было то чувство, которое она не могла распознать, то невыразимое пустое пространство, куда исчезал свет.

В такие моменты, когда отец становился другим, она хотела исчезнуть, раствориться, как он, стать частью чего-то бессмысленного. Она не могла избавиться от ощущения, что этот кошмар длился уже целую вечность, что они застряли в бесконечном цикле разрушения, в котором не было конца. Она видела, как он, вроде бы возвращая себя, пытается найти следы своего былого «я», но его взгляд оставался всё более пустым, всё более мертвым.

В трезвости отец был совсем другим. Он мог часами объяснять ей, как устроены механизмы, как собираются часы, мог читать вслух старые книги, показывать созвездия, искать новые горизонты на своем самодельном телескопе. Это был тот человек, которого она когда-то любила и которого, кажется, потеряла. Но после первой рюмки всё менялось. Его лицо становилось каменным, глаза тускнели, как у мертвеца. Внешне он был всё тем же, но в тот момент М. почувствовала, как его ненависть буквально ощутимо витает в воздухе, как тяжёлое облако, которое давит на грудь. Он схватил мать за волосы, но это было что-то большее – что-то невыразимое, что сводило его с ума. Он не верил ей. С каждым его словом она становилась всё более отдалённой, превращалась в нечто чуждое ему.

Ты всегда врешь! – его голос был низким, хриплым, и в нём была такая боль, что М. ощущала её физически.

Она почувствовала, как её грудь сжалась, и дрожь пробежала по всему телу. М. зажмурилась, вжавшись в угол, почти не дыша. Сердце билось так громко, что казалось, его удары можно было услышать на другом конце дома. Она слышала, как отец хрипит, как тяжело дышит, как слова выходят через стиснутые зубы. Она слышала мать, тихо всхлипывающую, но самые страшные звуки шли не от них. Это был шёпот в её голове – едва уловимый, но невыносимо настойчивый.

Останови его, – шептал голос. Ты можешь остановить его.

Она сжала зубы, пытаясь избавиться от этого голоса. Он стал всё громче, как если бы кто-то всё сильнее давил на её сознание, внезависимости от того, как она пыталась сопротивляться. Она ощущала, как это навязчивое присутствие пытается овладеть ею, контролировать её действия, её мысли. Неужели она должна всё это остановить? Не слишком поздно ли?

В коридоре снова послышались шаги. Отец вошёл в ванную, всё ещё держа мать за волосы, и она слышала, как глухо захлопнулась дверца. Вода побежала по трубам. Странные звуки – бульканье, резкие возгласы – затихли, но М. не могла понять, что произошло. Не могла понять, насколько всё плохо.

Почему её сердце не билось ровно? Почему каждый её вдох был как борьба?

Она сидела, не двигаясь, стараясь понять, что делать, но даже думать было невозможно. Холод обхватывал её, проникал в кожу, как бы не было возможно избавиться от этого внутреннего холода.

Время потекло слишком медленно, а тишина становилась всё тяжелее. Казалось, что её тело с каждым моментом становилось менее способным к действиям, что оно просто не выдержит этой тяжести. Она чувствовала себя парализованной.

И вот, когда отец снова появился в кухне, его руки были заняты чем-то другим. Топор блеснул в тусклом свете, когда он повертел его в руках, будто выбирая момент. Всё происходящее было настолько неестественным, что М. не могла поверить, что она всё это видит. Всё, что он говорил, всё, что он делал, казалось отчаянной попыткой вернуть что-то утерянное. Он не был настоящим собой. И это пугающее искажение изменяло всё вокруг.

Он подошёл к столу, его глаза потемнели, взгляд стал пустым, но именно в этом взгляде было нечто страшное, что заставляло её почти терять разум. Она знала, что не может больше оставаться в этом доме. В доме, где всё, что она любила, исчезало, где все эти воспоминания разрывались на части. М. посмотрела на топор, как будто он был единственным предметом, способным вернуть ей контроль над ситуацией.

Её сердце забилось быстрее, когда она поняла, что ей нужно просто уйти. Должна уйти, но как? Она почувствовала, как её адреналин ударяет в голову. Это было как в замедленной съёмке, когда тело инстинктивно реагирует, а разум пытается поймать момент.

М. толкнула стол. Вспышка звуков, громкий скрежет, как грохот падения. Она побежала наверх, не думая, не анализируя. В её голове только один единственный импульс – убежать. Бежать и не оглядываться. В то время как её отец, будто потеряв остатки рассудка, с топором в руке следовал за ней. Он был как тень, ускользающая, но не дающая покоя.

Её ноги скользнули по какому-то вязкому веществу, и она почувствовала, как теряет равновесие. Вода? Кровь?Она не могла точно понять, что это. Но это не имело значения. Главное было добраться до безопасного места, выйти из этого ужаса, который сжимал её душу, перекрывая дыхание.

Она упала. Голова ударилась о твёрдую поверхность. Всё потемнело. В глазах мелькали яркие вспышки, а тело как будто отказывалось слушаться. Страх, словно вечная тень, нависал над ней.

М. не могла дышать. Кровь стучала в висках. Всё, что она хотела – это исчезнуть. Хотела, чтобы этот кошмар, эта безысходность, наконец, прекратились.

Всё стало тёмным.

Когда она распахнула глаза, отец с топором был уже совсем рядом, нависая над ней. Его глаза, мутные и пустые, сверкали в полутьме. Руки и ноги вдруг одеревенели, будто скованные невидимыми цепями. М поползла назад, спина ударилась о стену – дальше отступать было некуда.

Голос отца был уже не тот. М. почувствовала, как его звуки проникают прямо в её голову, как будто что-то жуткое и искажённое взяло власть над его словами. Этот голос больше не был тем, который она так хорошо знала. Тот, что раньше приносил успокоение, в котором было тепло и любовь. Теперь он был… другим.

Он звучал так, словно не принадлежал этому телу, так, будто кто-то натягивал старую кожу на чужие кости, пытаясь подражать человеческому звучанию. Это был не голос её отца, а скорее пародия на него, искаженную карикатуру. Он был как скрежет, как треск, как звук, который издают старые, ломкие предметы, когда их тянут с огромным усилием. Но в его голосе, как будто, сквозь слой обычной реальности, проникло нечто другое – нечто шершавое, неуловимое, что заставило её сердце замереть. Голос был темным, потусторонним. Он как будто проникал прямо в её мозг, заставляя её слушать его зловещие слова, против которых невозможно было встать. Это шёпот. Это было нечто более опасное. Каждое слово отзывалось у неё в голове, как стон заклинания, которое невозможно было бы разрушить. И каждое слово было наполнено угрозой. Она не могла не слушать, хотя хотела бы сбежать от этого ужасного звука. Шёпот стал громче, почти как реальный голос, который был заперт в её голове, и этот голос не умолкал.

Она дергается, пытаясь подняться, но руки предательски подкашиваются. Ладони шлепают по липкому линолеуму, размазывая темную жижу – слишком густую для воды, слишком темную для чего-то иного. В носу стоит медный запах, а пальцы выглядят чужими, вымазанными в ржавых разводах. Веки налились свинцовой тяжестью, ресницы слиплись от влаги – слезы? пота? Еще одно усилие – и глазные яблоки пронзает белый свет ночника. Мир плывет, как в испорченной кинопленке, но она заставляет зрачки сфокусироваться.

Сначала было ощущение. Это было не физическое чувство, скорее – психическое. Кажется, что на границе сознания кто-то нежно тянет тебя за собою, но ты не можешь увидеть, кто это. Ты чувствуешь только безмолвное присутствие.

Затем это ощущение стало теплом – но не тем, которое согревает, а тем, которое заполняет твою грудь, как горячий камень, втиснутый в сердце. Каждая клетка казалась расплавленной, иссушенной, заполнившейся этим зловещим жаром. Это было не просто тепло, это было тепло, которое выжигало изнутри, как кислота, разъедая всё, что раньше было живым.

Тот момент, когда она впервые почувствовала, как тень просыпается в ней, был ужасным. Голос, который не был её собственным, что-то темное, холодное, разложенное на атомы боли и ужаса, сказал:

– Давай поиграем.

Глава 3. Монстр в подвале

Когда сознание медленно возвращалось, всё было чужим. Холод, вонючая липкость, невозможное молчание. Дождь, который когда-то стучал по окнам, теперь затих, оставив за собой странную пустоту, тяжёлую и мерзкую. Вокруг всё было таким же, но изменённым. Она не могла понять, где она, как будто мир вокруг неё оказался в другом измерении, где время и пространство не подчиняются законам, а всё, что когда-то казалось реальным, теперь сжалось в тугую, гнилую массу.

Голова М болела, как будто от неё оторвали часть, а теперь пытались приклеить обратно. Внутри всё было холодным, но не от холода, а от чувства… потерянности. Она не могла вспомнить, что произошло. Не могла вспомнить, что она делала. Почему всё вдруг стало таким? Почему воздух был таким густым, как смесь гари и старой плесени?

Она открыла глаза. Тьма перед ней всё ещё не исчезала. Тусклый свет, пробивавшийся через окна, не мог растерзать ночную бездну, скрывавшую всё вокруг. И вдруг она почувствовала что-то холодное под собой, как ледяной камень. Она приподняла голову, её волосы прилипли к лбу, шершавые и влажные. Руки её были липкими от чего-то, что было не дождём, а чем-то более тяжёлым. Она дернула их в стороны, и тёплая жидкость стекала по пальцам, как будто они были погружены в густую кровь. Больничный, знакомый запах металла, который словно проникал в каждый вдох, теперь казался частью воздуха.

М её взгляд пробежал по комнате и застыл на теле, лежащем неподвижно в углу. Она не могла понять, почему тело не двигалось. Почему она не слышала дыхания, привычного, тяжёлого, из которого она когда-то находила утешение. Её взгляд соскользнул на лицо. Отец. Он лежал, распростёртый на полу, а кровь медленно вытекала из его головы, заливая пол в тёмный багровый поток. Его глаза были открыты, но они больше не видели. Они смотрели в пустоту, но не видели. Как его лицо стало таким? Как его тело оказалось здесь, перед ней?

Что это было? Почему она не чувствовала его, не слышала его голос, который всегда мог раздуть даже самые тёмные углы дома? Почему сейчас всё, что оставалось от него – это эта безжизненная масса на полу, забытое тело, растекающееся в кровь и пыль?

М не могла думать. Слова не приходили, и только в её голове твердил какой-то странный голос – не её. Он был чужим, не её собственным. Он говорил как-то тихо, но так отчётливо, что М не могла его игнорировать.

– Мы сделали это.

Она вздрогнула. Этот голос был знакомым, но в то же время чуждым. Его слова звучали не в ушах, а где-то внутри, как будто она слышала его на уровне самых глубоких частей себя. Он не принадлежал ей, но он был частью неё. И это ощущение заполнило её, поглотило. Она ощущала, как что-то внутри её головы бурлит, рвётся наружу. Это было не просто ощущение, это было осознание того, что не она контролирует своё тело. Она была частью чего-то другого.

– Теперь мы свободны.

Свобода. Её дыхание сбилось. Она пыталась поверить этим словам. Она чувствовала, как эта свобода разрывает её изнутри, как холодный ветер, ворвавшийся в её грудь и сдавивший сердце. Свобода? Она не могла понять, что это значит. Как можно быть свободной, если свобода – это не выбор? Это не её выбор. Это было вынуждено, насильственно, как холодный нож, пронзающий всё, что она когда-либо знала.

Она опустила взгляд на свои руки, и от этого взгляда её сердце чуть не остановилось. На руках были следы крови, они покрыты ею полностью. Она увидела, как кровь капала с её пальцев, не чувствуя ничего, кроме этого чуждого тепла, от которого её кожа побелела.

– Это я? – с ужасом подумала она. – Это я сделала это?

Её собственное тело казалось чужим. Она не могла понять, как она оказалась здесь. И что происходило. Она пыталась вспомнить, что было до этого, но перед её глазами стояли только тени. Лишь обрывки воспоминаний, порой слишком яркие, порой исчезающие, как страшный сон.

Она почувствовала, как её тело начинает сотрясаться. Не от страха – нет, она уже не была в состоянии бояться. Она чувствовала, как её разум разбивается на тысячи осколков. Это не было замешательством – это было поглощение. Словно её жизнь была разорвана на части, и теперь каждую её часть тянуло в разные стороны. Все мысли, все чувства стали как тяжёлые камни, которые она не могла удержать в руках.

– Мы сделали это… Мы освобождены… – повторял голос в её голове, и каждая фраза казалась всё более отчуждённой, как если бы он не принадлежал ей. Как если бы он был шепотом тени, темного, жуткого существа, что обитает в её душе.

Она отшатнулась от тела отца, стоя на коленях среди крови. Это была уже не кровь. Это была смесь её страха, её души и её греха. Она не могла понять, что происходит. Тень внутри неё продолжала тянуться, вытягивая её наружу, к своему, чему-то ещё более темному. Её глаза застилает пелена, но она видела его лицо. Оно всё ещё было перед ней, но теперь оно не имело смысла.

М подняла руку и смахнула пот с лба. Всё было мокрым. Она пыталась встать, но не могла. Как будто что-то тяжёлое, невидимое, удерживало её. Всё вокруг было туманным, как в кошмаре. Она чувствовала, как внутри неё растёт нечто чуждое и страшное, нечто темное, что шептало ей, что все будет правильно.

Самое страшное было то, что она чувствовала облегчение. Это ощущение не покидало её, будто где-то глубоко внутри, в самой бездне её души, разверзлась бездна пустоты, но она не боялась. Наоборот, было как будто что-то освободилось, как будто что-то тяжелое и беспокойное исчезло. М будто бы избавилась от какого-то огромного бремени, которое не осознавала до конца.

Она стояла, обмякшая, её тело почти не слушалось, но не было боли, не было страха. Тень внутри неё уже не была чуждой. Она была частью её, как вторая кожа, сжимающая душу. Тень говорила, и её слова становились всё более уверенными, сильными, проникающими в каждый угол её сознания.

Она почувствовала, как дыхание стало ровным, как её сердце вновь взбилось, но теперь не от страха, а от… удовлетворения. Она не могла понять, как это возможно, как она могла почувствовать облегчение от того, что произошло, от того, что она сделала. Но что-то глубоко внутри тянуло её к этому ощущению. В этом было что-то неестественное. И именно в этом неестественном она теперь находила свою силу.

Но это было непозволительно. Это было как будто жизнь и смерть переплелись в одном моменте, и теперь она не могла отделить одно от другого. Она не понимала, что было настоящим, что она вообще делала. М не понимала, что произошло. Все чувства и мысли, которые она когда-то ощущала, теперь казались пустыми и далекими. Она стояла посреди разрушенной реальности, наблюдая за тем, как мир вокруг неё медленно скользит в безумие.

Она обернулась, и её взгляд зацепился за фигуру матери. Она сидела на полу ванной, её глаза были широко раскрыты, губы дрожали, а руки пытались подняться, но не могли. Всё тело матери было в крови. В её волосах висели красные пятна, лицо и руки были покрыты кровью, которая не переставала стекать с её тела, заполняя пол вокруг. Мать сидела, не двигаясь, словно не в силах понять, что происходило, что она только что видела.

– Мама… – прошептала М, её голос не был её, он был чужим, как будто кто-то другой говорил из её уст.

Она сделала шаг вперёд, но её ноги подогнулись, и она чуть не упала. В воздухе висел запах крови, а по стенам ванной стекали красные струйки. М наблюдала, как её мать не двигается, как она смотрит на неё с пустыми глазами, полными страха и непонимания.

М подошла к ней, её пальцы тянулись к матери, но они были липкими, как если бы кровь всё-таки не отпустила её, даже если это было не её собственное дело. М их так и не коснулась.

– Ты… ты видела что произошло? – М задала вопрос, не ожидая ответа. Она уже знала, что она увидела, она почувствовала её страх. Но что это значило?

Мать, наконец, с трудом подняла глаза. В её взгляде не было ни ярости, ни осуждения, только пустота и шок. Глаза матери, полные тревоги, метались по комнате, но на секунду их взгляд остановился на её дочери, на М.

Она сдержанно вздохнула, её губы шевельнулись, но не было слов. М смогла прочитать это выражение: Ты убила его. Не было обвинений, не было истерики. Всё, что её мать могла почувствовать – это ужас и холод.

М внутренне почувствовала пустоту. Понимание того, что она только что сделала, не дошло до неё. Она ничего не чувствовала по поводу того, что произошло, ни вины, ни страха, ни жалости. Просто облегчение. Тень внутри неё шептала свои слова, и она следовала им, не осознавая, куда её вела эта тень.

М подошла ближе, не осознавая, как это происходит, не замечая, как её собственное тело двигалось, как её пальцы протянулись к матери.

Но мать, по-прежнему сидя на полу, схватила её за руку. Её рука была холодной, но держала её крепко, с отчаянной силой, которая была почти неестественной для такого состояния. Глаза её матери наполнились слезами, но это не было состраданием, это был страх.

Мать открыла рот, но слова так и не появились. Она просто смотрела на неё, как на чужое существо, а затем её взгляд переместился на топор, который валялся поодаль. М почувствовала, как её взгляд сам потянулся к этому топору, словно сама тень внутри неё уже знала, что нужно сделать.

*Когда курица оказывается перед вами, ее необходимо аккуратно разделать. Начните с того, что подготавливаете рабочее место – доска для разделки, острые ножи, бумажные полотенца для удаления лишней влаги. Курицу следует развернуть грудкой вниз.

Первым делом, подрежьте жир с боков и по возможности снимите одежду. Затем возьмите нож и аккуратно отсоедините руки, срезая суставы и оставляя мясо чистым. Далее, ножом прорежьте вдоль бедра, разрезая соединение с туловищем. Важно не поспешать, чтобы не повредить мясо и не упустить косточки.

Если хотите разделить на более мелкие части, аккуратно срежьте грудку, следуя за ребрами, а затем разрежьте пополам вдоль позвоночника. Каждую часть можно дополнительно разделить на филе, отрезая мясо от костей. Промойте руки и рабочую поверхность, убирая все следы крови и жира*

В воздухе висела невыносимая тишина.

М, не отрывая взгляд от матери, сжала кольцо отца в ладони, холодное и твердое. Это было всё, что у неё осталось от того, что когда-то называлось семьей. Вся жизнь теперь лежала в этом единственном, холодном и молчаливом символе. Казалось, что даже самые легкие звуки, шорохи, треск старых половиц были утоплены в этой тишине.М медленно подняла руку и мягко провела пальцами по кольцу. Она знала, что оно больше не будет тем напоминанием, каким было раньше. Тот момент, когда её отец был еще жив, когда была эта незащищенная, уязвимая семья, исчез. Многое исчезло с ним, но это кольцо оставалось. Правда, теперь оно было неким символом, не больше, а может даже и не меньше.

Мать все еще не могла понять, что с ней произошло. Она просто стояла, чувствуя, как сердце стучит в ушах, как напряжение и страх сжимаются в груди. Она пыталась найти слова, но их не было. Вся ее жизнь была не более чем обрывками того, что оставалось после всех этих лет, потери и боли.

М тем временем смотрела на неё так, как если бы все видела, всё знала. Ее взгляд был тупым, полным чего-то темного и давящего. И в этот момент мать почувствовала, что всё, что было в её жизни, – это просто жалкая попытка обмануть саму себя.

Мать не поднимала глаз, пытаясь скрыть свой страх и неуверенность. Все происходящее казалось ей ужасным, но не настолько реальным. "Это просто кошмар," – думала она, едва сдерживая слёзы. Она не могла поверить, что это было настоящим, что её дочь могла сделать нечто подобное.

М внезапно шагнула ближе к ней, как будто тихий вихрь, который её почти не касался. Она остановилась совсем рядом, глаза матери были непонимающими, пугающими.

Мать резко подняла взор, и в этот момент их взгляды встретились. Тот момент, когда она впервые заметила изменения – что-то холодное, что-то нечеловеческое в глазах дочери.

– "Ты…" – мать едва могла выговорить слова, её голос дрожал, но внутри, под всей этой тревогой и гневом, пробивалась дружелюбная маска. Она всё ещё надеялась, что это был какой-то инцидент. Но под маской скрывалась растерянность и, может быть, страх, который ей пришлось скрывать даже от самой себя.

– "Ты убила его."

Звук этих слов ударил по девочке, словно ножом.

М замерла. В её груди что-то сжалось, стало трудно дышать, как если бы она вдыхала не воздух.

– "Это была не я!" – её голос, казалось, рвался на части. Он был наполовину выкрик, наполовину рыдание. В глазах её стоял ужас, который давно уже поселился внутри её разума.

Мать резко схватила М за руки, и теперь уже не была способна увидеть в дочери ту самую беззащитную девочку, которой она её всегда считала.

И вот в этот момент произошел переход. Мать почувствовала, как в её душе, как черный лед, что-то трескается, что-то ломается. Тот самый предел. Чего-то внутри её не хватало, что-то ушло, и от этого было страшно, как будто её разум тоже разрывается на части. В этом чувстве было что-то зловещее, что-то нечеловеческое.

"Лжешь," – произнесла мать, и её голос был больше не просто обвинением. Это было приказом, как если бы она приняла это как непоправимую истину. Тот страх, который мать пыталась скрывать, прорвался, теперь она не могла отречься от мысли, что её дочь не просто виновна – она поглотила что-то, неведомое и ужасное.

Мать схватила М за плечи, сжала так сильно, что, казалось, вот-вот сломает. Слабые пальцы дочери судорожно цеплялись за её руку, но от этого боль становилась только острее. "Ты чудовище," – прошептала мать. И её слова больше не звучали как обвинение. Они стали признанием.

Затем произошёл еще один переломный момент. Мать сделала шаг назад, её взгляд стал диким и далеким. Она вдруг осознала, что это не просто её дочь, это что-то другое. И это «что-то» было в ней с самого начала.

– "Ты не контролировала себя…" – тихий, испуганный шепот, который М могла только почувствовать, а не услышать. И мать сделала решающий шаг, понимая, что что-то подсказывает ей: «Моя дочь уже не человек».

– Я должна тебя запереть. Ты не видишь, но я вижу. Ты становишься… другой. Я… я должна защитить нас. – Эти слова казались ей, наверное, правдой, но они всё равно звучали, как приговор. Её лицо исказилось. У неё не было больше силы бороться с этим, не было выбора.

М не успела ничего ответить. Мать потащила её за собой, резко потянув за руку. М было страшно, но в то же время холодная волна оторванности, пустоты, прошла через её тело. Этот момент, словно в замедленной съемке, обрушился на неё, как удар молнии.

– Нет, не надо меня туда! – М задыхалась от ужаса. – Мама, я не могу быть там, не могу! Я не могу это вынести!

Но мать уже шагала по лестнице вниз, словно не слыша её, словно её крики не имели значения. Их шаги эхом отдавались в пустых стенах, и каждый шаг, который они делали, всё глубже уводил их в темноту, в место, откуда не было пути назад. Шум шагов растворялся, и оставался только глухой, бескрайний звук сердца, которое не знало, будет ли оно биться, если это продолжится.

Как только дверь подвала захлопнулась за ними, М почувствовала, как её душу охватывает ледяной страх. Кол вонзался в сердце, а ладони становились липкими. Но, несмотря на этот страх, её тело словно перестало слушаться. Она была сжата в этих четырёх стенах, словно терялась в чём-то бесконечном, мрак охватывал её и душил.

Мать поставила её на колени в углу. Всё было настолько тихо, что казалось, что подвал поглотил все звуки, оставив лишь тот хриплый, неспокойный шепот внутри головы М.

Она увидела цепь.

Грубая, ржавая цепь лежала на полу. Словно оставшаяся от былых времен, от мучительных стращных ритуалов. На ней был тяжелый ошейник, и он был направлен прямо к ней, как смертельная ловушка. М замерла.

Мать молча подошла к ней, её руки казались неестественно холодными.

– Ты будешь в безопасности, – прошептала мать, из её глаз смотрела та же пустота, что раньше.

– Я… я не могу, мама, я не могу это сделать, я… – слова ломались в её горле. В её руках дрожали крошечные остатки силы, но они не могли сдержать того, что она ощущала.

Мать резко схватила её за плечи. Тот ужас, что скрывался за её глазами, теперь стал осязаемым. М чувствовала, как эта тяжесть начинает сдавливать её тело, затруднять дыхание.

– Ты не оставишь меня. Ты не оставишь меня. – Мать говорила это не как просьбу, а как угрозу, почти как наказание. В её голосе не было любви, только отчаяние, потерянность, чувство абсолютной беспомощности.

Девочка пыталась оттолкнуть её руки, но цепь уже была на её шее. Щелчок замка был страшным и окончательным, как последний приговор.

Мать отступила, и в тот момент всё вокруг затмило тьмой. Казалось, что воздух стал густым, тяжёлым, а сама темнота стала живым существом, поглотившим её.

"Не оставляй меня…" – М услышала в своем сердце, в своей голове, а потом эти слова прозвучали за её спиной.

Но мать уже была у двери, её шаги отдавались в тишине. М пыталась встать, но ощутимый груз на шее, железный и холодный, не позволял ей двигаться.

Слова матери эхом отдавались в её голове, а мир вокруг становился всё более чуждым. Стены подвала, его запахи, цепь на её шее – всё это стало чем-то внешним, как будто бы она больше не была частью этой реальности.

***

М сидела на холодном полу, обхватив колени, будто пыталась защитить себя от невидимой угрозы, которая, казалось, исходила от самой её души. В подвале было тихо, но в этой тишине было невыносимо много. Её взгляд был пуст, а глаза, как два безжизненных зеркала, отражали только стены и темные пятна плесени.

Тень не отставала. Она все время была с ней, сжимающая её сознание, как железные тиски, безжалостно и постепенно перекрывая дыхание. Голос Тени, глубокий и искажённый, проникал в разум, обвивая её мысли, как хищная змейка.

"Ты думаешь, что ты можешь избавиться от меня?" – голос звучал насмешливо, как будто Тень находила в её беспомощности что-то забавное. "Ты не понимаешь, М, я с тобой. Я была с тобой всегда. Ты не можешь избавиться от меня."

М ощущала, как её сердце бешено колотится в груди, а руки трясутся от страха и бессилия. Она пыталась бороться с этим, но осознавала, что все ее усилия тщетны. Она уже не могла жить без Тени.

"Но ты не хочешь, чтобы я убивала твою мать, не так ли?" – Тень задала вопрос, будто она уже знала ответ. И, конечно, М не могла ответить иначе, чем в согласии.

"Я не хочу этого," – прошептала она, даже не веря, что это её собственный, искаженный голос. Но Тень уже знала, что она будет говорить.

"Тогда давай заключим сделку." – голос Тени стал мягким, почти ласковым, но в нем было что-то демоническое, что заставило М вздрогнуть. "Ты не хочешь больше крови на своих руках, верно? Ты боишься того, что я могу с ней сделать. Я могу забрать твою мать или оставить её в этом мире, если ты выполнишь одно условие."

М почувствовала, как холодное чувство страха и сомнения сжалось в её груди. Она понимала, что это был момент, когда её жизнь могла повернуться навсегда.

"Какое условие?" – её голос звучал дрожащим, но в нем была какая-то решимость, которую она не могла объяснить. Она не знала, что будет, если она скажет "да", но не сказать "да" означало утратить то, что осталось от её человечности.

Тень ответила, и её голос стал всё более низким и искривлённым, как шорох металлической фольги.

"Ты не хочешь быть убийцей. Ты не хочешь терзать свою мать. Так вот, я оставлю её в живых. Но… каждую ночь, когда ты уснёшь, я буду приходить к тебе в сны."

М почувствовала, как её дыхание стало учащённым. Этот момент был решающим. Каждую ночь. Как бы страшно ей не было, она понимала, что выбор был сделан за нее, и теперь не было пути назад.

"Я буду приходить в твои сны и делать с тобой всё, что захочу. Ты будешь моим пленником, и твои кошмары будут настолько реальными, что ты не сможешь отличить их от настоящего мира. Ты будешь страдать. Но зато твоя мать останется жива."

М ужаснулась. Но какое у неё было право отказываться? Если она откажется, Тень всё равно уничтожит её мать. Она сжала зубы и выдохнула.

М медленно кивнула, даже не понимая, что она делает. Страх снова охватил её. Возможно, она выбрала худшее из возможных путей.

"Ты будешь моей," – Тень прошептала это слово с жуткой ласковостью, как обещание, от которого не было спасения. "И теперь ты никогда не будешь одна."

Тишина снова заполнила подвал, но в этом молчании было нечто более зловещее. М почувствовала, как её тело словно застывает на месте, не в силах пошевелиться. Все звуки, которые когда-то были обычными, теперь звучали как далекие эхо. Печальный, но неизбежный факт: Тень теперь была частью неё.

М не могла уйти от этой мысли. "Каждую ночь." Этого было достаточно, чтобы её разум окончательно сломался.

Время пришло. И вот, когда ночь достигла горизонта, её глаза медленно закрылись, и она оказалась в этом аду, где Тень была её повелителем. Сначала она ничего не заметила, но затем – она почувствовала, как мир меняется. Все стало реальным. Боль, страх и темные силуэты, что подходили всё ближе и ближе.

С каждым сном она начинала понимать, что её мир больше не будет прежним.

***

Мать сидела в своей комнате, прижимая ладони к ушам, но звуки из подвала не умолкали. Это были не просто крики. Это были ужасающие, искривленные звуки, полные боли, страха и отчаяния. Иногда они переходили в смех, но этот смех не был от радости. Он был пустым, искажённым, глубоко зловещим. Мать пыталась не замечать этого. Это было проще, чем думать о том, что на самом деле происходит. Ведь, если она начнёт думать, воспоминания снова вернуться. Она знала это.

Ночью она всё чаще прибегала к снотворному. Только так удавалось выжить в этом доме, где каждое шевеление в темноте заставляло её сердце замирать. Она выпила таблетку, а затем и ещё одну. Запила это водой, и попыталась забыться в пустом сне. Но в момент, когда её глаза уже начали терять фокус, она услышала его.

Тот голос.

– "Мамочка… мне больно…"

Голос был чистым, ясным, с каким-то детским отчаянием, что врезалось в её душу. Она прижала ладони сильнее, но он всё равно проникал. Было невыносимо слышать его. Это был голос М. Но это не могла быть её дочь. Нет. Она была уверена, что это невозможно. Её дочь была в подвале. Её дочь умерла в ту ночь, когда убила отца. Это была правда. Это была реальность.

Но крики продолжались.

– "ПОМОГИ МНЕ! МАМА"

Её тело будто сковало от страха. Женщина встала с места и пошла к шкафу. Там, среди пустых таблетниц, она нашла бутылку. Закрыла глаза, заливая раствор снотворным, выпила, и в тот же момент пыталась убедить себя, что это всё не важно. Понимание того, что она творит, вызвало у неё тошноту, но она зажмурила глаза, словно пытаясь заткнуть свои внутренние чувства.

Она снова легла в постель, взяла бируши и вставила их в уши. Тишина. Внешний мир исчез, и теперь ей оставалось только погрузиться в сон. Через несколько минут она почувствовала, как её тело становится тяжёлым, а глаза постепенно закрываются. Внезапно, всё исчезло.

Она заснула. И с каждым мгновением, когда её сознание поглощало тьма, она пыталась убедить себя, что всё правильно. Она поступала правильно. Если она не будет слушать, если она закроет глаза и уши, то сможет избежать правды. Это было легче, чем столкнуться с тем, что её дочь – это не она. Она больше не была её дочерью. Чудовищем. Чудовище должно быть в клетке.

Глава 4. Книга смотрит на меня

Третий день.

Третий день, как дверь наверху осталась закрытой.

Металл цепи уже давно стёр кожу до мяса – теперь каждый вдох уже не жёг, М привыкла к этой боли. Запах ржавчины и гнили витал в подвале, как призрак. М лежала на боку, изогнувшись в неестественной позе, и считала капли, медленно падающие с трубы на бетон.

Кап… кап… кап…

Иногда казалось, что это отсчёт её жизни.

Тишина наверху была не просто тишиной – это была мёртвая пустота. Ни шагов. Ни звона чашки. Ни шороха. Даже холодильник, казалось, затих. Дом будто вымер.

"Может быть… она мертва?" – пронеслось в голове.

"Нет," – отозвался голос, её голос. Или уже нет? – "Ты бы почувствовала запах."

И в тот момент – словно в ответ – стены подвала зашевелились. Тени, безликие, обрели черты. Сначала неуловимые, как морок: едва заметное движение в углу глаза. Потом – ясные. Явные.

У стены вытянулась длинная чёрная рука, упираясь в потолок. Её пальцы растекались, как масло, цепляясь за воздух. Из темноты выдвинулась шея. И следом – лицо.

Безглазое. Рот до ушей. Улыбка шире, чем должна быть.

"Она забыла тебя," – прошипели тени, сливаясь в одно дыхание, похожее на шорох дохлой листвы. – "Сначала она боялась. Потом – стыдилась. Теперь – просто живёт. Без тебя."

М сжалась. Попыталась закрыть уши руками, но звуки лились прямо внутрь. В голову. Под кожу.

"Ты ей – напоминание. Твоя кровь на её руках. Твоя боль – её зеркало."

Где-то наверху глухо что-то упало. Может, стакан. Может, она снова напилась. Может… ей просто всё равно.

Тени стали ближе. Они обвили её ноги, медленно поднимаясь вверх, как корни древнего дерева, готового поглотить.

"Ты – ошибка. Ты – проклятие. Но…" – один из голосов изменился. Стал чуть тише, но глубже. Бархатный. Опасный. – "…ты – сила."

М не шевелилась. Только губы задрожали. Слёзы начали течь вновь. Они стекали в рот, солёные, противные.

"Ты ведь уже знаешь, что можешь управлять ими. Помнишь?"

М зажмурилась. Но перед глазами – вспышки. Воспоминания. Первое – как в темноте, во сне, тень коснулась её руки. Второе – как в ярости она сжала кулак, и лампочка на улице взорвалась.

"Ты не просто пленница. Ты – хозяйка."

Тени хором засмеялись, и их смех был глухим, как раскат грома под землёй.

М подняла руку – дрожащую, испачканную засохшей кровью и грязью – и потянулась к ошейнику. Пальцы не слушались. Тело было измотано. Но внутри что-то трепетало. Что-то неугасшее.

"Я не хочу быть чудовищем…" – прошептала она.

"Ты уже им стала," – ответила тень, обвивая её запястье. – "Но чудовище может быть свободным."

Она сжала цепь. Из раны потекла кровь. Капля упала на металл – и цепь завибрировала. Лёгкий звон, едва слышный. Тени заволновались, закружились, как стая ворон.

"Я не могу," – прошептала М. – "не могу …"

Почему? Потому что хорошие девочки сидят тихо? Потому что ты заслужила это?" – засмеялись тени. Их смех был похож на треск ломающихся костей, на хруст ногтей, сдираемых до мяса.

М судорожно вжалась в бетон, будто могла исчезнуть внутри него. Внутри груди что-то выло, застряло между горлом и сердцем. Переставай плакать. Ты должна быть сильной.

Но что значило "быть сильной"? Смириться? Терпеть? Молчать?

«Я не хочу…» – прошептала она. Шепот утонул в плесени и холоде. – «Я не хочу быть… этим».

Но темнота вокруг зашевелилась. Она не просила. Она не приказывала. Но всё равно они пришли.

Тени. Сгустки мрака, чернее ночи, плотнее воздуха. Они тянулись к ней, как ручейки ртути, собирались в пальцы, в лица, в глаза, которые не мигали.

«Ты уже одна из нас», – сказали они, и голос их был в ней. Не рядом. Внутри. Как заноза, как игла под ногтем.

М отвернулась. Закрыла глаза ладонями, но даже сквозь них видела их силуэты. Она вспомнила. Всё. Три года назад – первый раз. Тогда она просто разозлилась. Тени пришли по зову её боли. По крику, который она не произнесла.

И они сделали это.

Сломали собаку. Маленькую, злую псину, которую мать притащила, чтобы она "охраняла подвал". Её лай сводил М с ума. В ту ночь она только хотела тишины.

Она не приказывала.

Но тени… сделали всё за неё.

После этого – каждый раз, когда в ней рождалась злость, обида, страх – тьма отвечала. Всегда. Готовая. Сильнее с каждой ночью. Голоднее.

«Ты боишься себя», – прошептала одна из фигур,сползая вниз у самой стены. Губы её были ниточками, чёрными, как обугленные вены. – «Боишься, что тебе понравится».

М утопала в рыданиях. Слёзы жгли глаза, как кислота. Она сжала ладонями лицо, пытаясь выцарапать из себя всё это. Всё. Всю тьму. Всю злость. Всю себя.

«Я не монстр…» – хрипло выдохнула она. – «Я просто… я просто хотела быть любимой…»

Смех – тянущийся, эхом, как цепь, волочащаяся по полу.

«Любимой?» – произнесли тени в унисон. – «А когда ты была любимой, М? Когда тебя целовали в лоб, когда пели колыбельную? Или когда тебя посадили в цепь и закрыли за дверью? Где тогда была любовь?»

М закричала. Закричала так, что голос разорвался, как старая ткань. Она схватилась за ошейник, застывший на её шее, как клеймо. Кровь сочилась между звеньев. Под пальцами пульсировала боль.

«Нет!» – закричала она в темноту. – «Я не буду… Я не позволю вам…»

«Но ты уже позволила», – сказала другая тень, склонившись к ней. Из чернильного силуэта вытянулась рука – её пальцы касались шеи М, будто ласково, будто утешая. – «Ты позволила нам расти. Каждый раз, когда тебя предавали. Каждый раз, когда ты кричала в пустоту. Мы – единственные, кто слушал».

Тело дрожало. Мысли лопались одна за другой, как мыльные пузыри.

М подняла глаза.

«Я просто хочу… свободы…»

«Значит – выбирай»

«А если… если я откажусь?»

Тьма затаилась. А потом – вспышка. Воспоминание.

Отец. Его синий, перекошенный рот. Его глаза, мёртвые, как лед в проруби.

«Ты знаешь», – произнесли тени. – «Ты знаешь, что будет, если скажешь "нет"».

Металл затрещал.

Ржавый хруст. Сдавленный крик. Потом – щелчок.

Ошейник упал на пол, оставив на шее глубокий, кровавый след. Глухой металлический звук, как последний удар колокола, возвещающий конец чего-то великого… и начало чего-то более страшного.

М сидела на холодном полу, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. М вцепилась пальцами в кожу на груди, проверяя: действительно ли она дышит сама? Не сквозь хрип стальных колец, не прерываясь на всхлипы. Её руки обвисли, шея болела, пульсировала, будто теперь, когда исчез груз, тело отказывалось верить в свободу.

Она прижалась лбом к холодному полу. Его шероховатость обжигала, как лёд. Пальцы дрожали. Лопатки ныли.

Свобода.

Но не облегчение.

А страх.

Всё, что держало чудовище взаперти, теперь исчезло. Всё, что удерживало ЕЁ – рассыпалось. А тьма внутри ликовала.

«Ты свободна», – прошептали тени, обвиваясь вокруг щиколоток, как змея, как напоминание. – «А теперь… иди.»

Она почувствовала, как внутри что-то рвётся.

«Мама…» – выдохнула М, и губы сразу треснули от сухости. – «Мне нужно… к маме…»

Грудь сдавило. Боль в рёбрах была невыносимой.

Но она знала: уже третий день мать не спускается. Уже третий день наверху тишина. И в этой тишине – страшнее всего.

М оттолкнулась руками. Руки подогнулись под весом тела, как гнилые ветки. Её мышцы были как резиновые жгуты – дрожащие, безвольные.

Но она поползла.

Один дюйм. Второй.

Тени хихикали. Но не мешали. Они просто смотрели. Ждали.

Каждое движение было агонией. Колени стучались о бетон, кожа рвалась, обнажая багровую мякоть.

«Ты глупая», – шептал внутренний голос. – «Ты могла бы позвать нас. Мы бы подняли тебя за один миг…»

«Нет», – сквозь стиснутые зубы. – «Я должна… сама…»

Она не верила в себя. Не верила, что найдет там наверху мать живой. Но она не могла не идти.

Каждая ступень была как скала. Грубая, покрытая плесенью и пылью, холодная, будто выточена из зимы.

М цеплялась пальцами за кромки ступеней. Пальцы сдирались в кровь. Кожа лопалась. Кровь оставалась за ней, как след.

– «Мама…» – прошептала она снова, на пятой ступеньке.

Темнота сзади зашептала: – «А если она не хочет тебя видеть?» – «А если она рада, что ты сгниёшь здесь?» – «Ты всё равно виновата, помнишь?»

М зажала уши ладонями. Заплакала. Но не остановилась.

– «Ты… моя мама…» – выдохнула она, – «Ты… жива…»

Шестая. Седьмая.

Тошнота накатывала волнами. Она чувствовала, как тело сдаётся. Но что-то – нечто – держало её в этом адском ползке.

Не страх. Не надежда. Любовь.

Глупая, больная, обречённая.

Она хотела убедиться. Увидеть. Хоть одним глазом. Жива ли та, кто был последней связью с человечностью.

Восьмая ступень. М дышала , как загнанный зверь.

– «Мы можем помочь», – шептали. – «Мы можем сделать тебя сильной. Можем дать тебе сильные ноги. Можем вырвать дверь. Сломать всё…»

– «Нет», – выдох. – «Я… не… чудовище…»

Девятая. Десятая.

Слёзы уже не текли – глаза пересохли. Мозг плыл. Казалось, ступеньки движутся под ней, как эскалатор, только в обратную сторону.

Одиннадцатая. Один рывок – и нога соскользнула. Она ударилась подбородком. Звёзды в глазах. Железный вкус крови.

Но ладони схватились за край. Она зацепилась. Подтянулась. Как зверёныш.

Последняя. Двенадцатая.

Дверь. Ржавая. Тяжёлая. Почти глухая.

М приложила ухо.

Ничего.

Потом – скрип. Наверху. Едва слышный. Но был.

Сердце забилось.

Она застонала и вытянула руку. Рукоятка. Холодная. Едва дотянулась. Дёрнула.

Щелчок.

Дверь отворилась. Щель. Свет. Осторожный. Как рассвет после многолетней ночи.

М на секунду зажмурилась. Свет резал глаза, как нож.

Пол под ногами казался живым. Он дышал, пульсировал – каждый шаг отзывался в теле, будто по венам вместо крови текла ртуть. М вскарабкалась из подвала – точнее, выползла, как раненое животное. Она почти не чувствовала ног, их больше не было – только онемение, судороги и липкое месиво крови и плоти. Но М уже не замечала этого. Её грудь сдавило от предчувствия, будто вся тяжесть подвала теперь перекочевала в воздух, наполняя каждый сантиметр дома липкой, душной тревогой. М едва держалась на ногах, но всё же добралась до кухонного проёма, опираясь на стены, как на старые кости. Пальцы скользили по обоям, оставляя за собой следы крови и грязи. Наконец – она дошла. Остановилась на пороге.

Кухня.

Та же, и совсем другая.

Свет тусклой лампочки качался под потолком, словно привешенный на виселице. Пол в пятнах. Не то ржавчина, не то… она не хотела думать, что. Воздух был густой и пах плесенью, пеплом и чем-то тёплым, гниющим.

Мать сидела за столом.

Слишком прямо.

Слишком неподвижно.

Лицо – белое, как вымытая кукольная маска. Губы высохли, потрескались. Глаза не моргали.

М подалась ближе, дрожа всем телом. Что-то в воздухе било по коже – невидимыми плётками, как статическое электричество. И тогда она увидела.

У матери не было глаз.

Из глазниц прорастали стебли – живые, зелёные, тяжёлые от зёрен. Пшеница колыхалась, будто дышала сама по себе. А внутри зёрен что-то шевелилось. Словно они были не растениями, а яйцами. Глазами. Ожидающими.

М всхлипнула. Шагнула назад – но взгляд упал на стол. На его поверхности – царапины. Сотни. Нет – тысячи. Они пересекались, накладывались, создавали узоры, похожие на древние руны.

Но посреди хаоса – слова. Вырезанные чем-то острым. Ровные. Повторяющиеся. Как мантра.

«Книга смотрит на меня»

В груди всё сжалось. Она понимала. Что-то случилось. Слишком долго она была внизу. Слишком поздно.

Мать дернулась.

Голова наклонилась набок – рывком, неестественно, как у сломанной куклы.

Из раскрытого рта послышался смешок. Сухой. Глухой. Словно старые листья шуршали в гортани.

«Маааааа…»

Голос был не её. Не человеческий.

М отшатнулась, ударившись лопатками о дверной косяк.

Тени за спиной зашипели:

– Сожги это место. – Очисти огнём. – БЕГИ.

М дрожала. Слёзы лились по щекам, скапливаясь на подбородке.

Она не хотела. Она любила свою мать. Даже если та бросила её. Даже если оставила гнить в темноте. Даже если…

Но это было уже не она.

Не человек.

М развернулась к ящику стола. Дёрнула.

Спички.

Всё дрожало в руках. Первая – не зажглась. Сломалась.

Вторая – вспыхнула и обожгла пальцы. М вскрикнула, выронила её.

Третья…

Тень наклонилась к её уху:

– Пожалуйста.

М взмахнула рукой.

Пламя прыгнуло. Будто ждавшее.

Оно вцепилось в занавески, как в плоть.

Полыхнуло.

Огонь побежал вверх, облизал потолок, двинулся по стенам, как дикий зверь. Воздух загудел – старый дом начал дышать, кашлять, стонать.

Мать не кричала.

Она смеялась.

Громко. Дико. Как будто внутри неё поселился хор.

Пока пламя лизало её лицо, пока волосы сгорали, а кожа трескалась, она не молчала.

И только тогда М смогла сдвинуться с места. Не по своей воле – просто ноги вдруг поддались, мышцы напряглись, и она бросилась прочь.

– Я бегу? – удивилась она, даже не веря себе.

Каждый шаг был словно удар молотом по стеклу – по её слабым суставам, по иссохшим мышцам. Но она двигалась. Быстро. Слишком быстро.

Слишком нереально.

И только когда вылетела за порог, споткнулась, упала в мокрую траву, вдохнула холодный воздух – только тогда поняла: это были они.

Тени. Опять.

Они вложили силу в её ноги. Они повели её телом. Они вытащили её – не ради неё, а потому что хотели сохранить сосуд. Инструмент.

– Я не хочу быть их частью… – простонала она, прижимаясь щекой к земле.

Позади трещал дом, и в пламени, казалось, слышался шёпот – не матери, нет. Их.

– Ты выжила. Потому что мы этого хотели. – Ты теперь одна. Но не совсем…

М закрыла глаза.

Слёзы катились по щекам, смешиваясь с грязью.

Она выжила.

Но свобода пришла не по её воле. Её тело горело от ожогов, мышцы слабы, дыхание прерывистое. Сердце колотилось в висках, кровь не спешила нести жизнь – только боль и холод.

Глава 5. Добро пожаловать в ОБМ

Когда она очнулась, мир казался чужим и холодным. Пахло больницей, а тело было обездвижено. М не могла встать – слишком много ожогов, слишком слабые мышцы, и ужасная усталость.

Свет внезапно вонзился в глаза, а моргание казалось пыткой – один раз, второй… Веки слипались, словно налитые свинцом, а тело гудело болью, будто тысячи ржавых гвоздей вонзились под кожу, не давая ни вдохнуть, ни пошевелиться. Каждое движение было словно удар об стену, но даже попытка шевельнуться оказалась тщетной.

Металл холодный и жесткий впился в запястья – тяжелые наручники, ледяные на ощупь, безжалостно сковали руки, прикованные к железным перилам кровати. Холод полз по венам, наполняя пульсирующей тоской.

Голова раскалывалась на тысячи осколков, сознание плавилось, а губы жгло, будто по ним провели раскалённым железом – они были потресканы, сухие, будто выгоревшая земля под палящим солнцем. Язык казался запекшимся, жестким и пересохшим.

Палата вокруг казалась чужой и безжизненной. Белые стены, покрытые трещинами и пятнами от старой краски, казались будто бы отдалённым эхом прошлого, выхолощенным и холодным. Сквозь маленькое оконце за решёткой пробивался тусклый солнечный свет, но он не согревал, а только усиливал ощущение пустоты и заброшенности. В углу стоял металлический столик с ржавым подносом, на котором лежали стерильные инструменты, чьи формы казались чуждыми и угрожающими.

Воздух был тяжёлым, пропитанным смесью антисептика и чего-то жгучего, почти неуловимого – то ли гарью, то ли страхом, что нависал над этим местом. Непонятное тревожное ощущение, словно время здесь течёт иначе, а стены слушают и запоминают все звуки, в том числе и те, что исходят из глубин сознания.

В полумраке палаты перед глазами мелькали смутные образы – пылающие языки пламени, родные черты матери, колосья золотой нивы и детский смех. Они лились, словно вода через треснувшую плотину, натыкаясь на барьеры забвения и боли.

В углу комнаты стояли двое. Один – в строгой форме, с холодным, неподвижным взглядом, другой – в штатском, но с уверенностью и властностью, которая говорила больше, чем простая одежда. Это были полицейские. Следователь и оперативник. Тени, которые пришли сюда не для утешения, а для решения вопросов, от которых нет спасения.

Один из них сделал шаг вперёд, его тень удлинилась и застыла прямо перед ней. Сердце М забилось так громко, что казалось – оно рвётся вырваться из груди, удары отдавались эхом в висках. Холодный страх прокатился по телу волной.

– Доброе утро, Марианна, – произнёс один из них. Голос – не сочувственный, не враждебный. Просто холодный. – Нам нужно задать тебе несколько вопросов.

М не ответила. Только медленно повернула голову. Боль прошила позвоночник, но она ничего не сказала.

– Ты находилась в доме, который сгорел. Одно тело. Подозрение на поджог.

Он сделал паузу, чтобы посмотреть на неё внимательнее.

– Ты помнишь, как начался пожар?

М молчала. Кольцо на её пальце – кольцо отца – было странным образом холодным. Как будто оно знало, что произойдёт дальше. Но М молчала,не зная с чего начать… что она убила отца? Или с того ,что ей управляют тени? Или со странной надписи на столе?

– Если ты нам не поможешь, ты сама знаешь, как это закончится. Дело серьёзное. Против тебя – всё. Улики. Свидетели. И огонь. Ты одна осталась в живых.

М снова закрыла глаза. Сердце билось как у загнанного зверя.

В этот момент в палату вошла медсестра. Молодая, с гладко зачёсанными волосами, лицо почти кукольное. В руках – лоток с лекарствами.

– Простите, господа, – сказала она мягко, – но пациентке нужно ввести обезболивающее. Очень срочно. Её состояние критично.

Полицейские переглянулись. Один из них кивнул:

– Хорошо. Но мы вернёмся через полчаса.

Когда они вышли, медсестра закрыла дверь.

Повернулась к М и вдруг наклонилась к самому уху:

– Если хочешь выжить – не говори больше ни слова. Ты нам нужна.

М едва успела приподнять брови. Что?

В уколе, который медсестра молниеносно ввела в вену, было что-то другое. Что-то, что сразу же начало затуманивать сознание.

Глаза потемнели, шум крови стал глуше. Последнее, что она увидела – белый халат. И тень – как будто за спиной медсестры вырос кто-то в чёрном.

Перед тем как провалиться в забытьё, она услышала:

– Всё будет хорошо. Мы рядом. Всё, что тебе осталось – это принять свою роль.

М очнулась в тишине, которая звенела, как натянутая проволока.

Сначала пришли звуки: капля воды где-то в темноте, глухой скрежет, будто коготь чертил по камню. Затем – тяжесть тела. Оно было словно чужое. Горячее в одних местах, ледяное в других. Она медленно разлепила веки. Мир качнулся, как плохо пришитая занавеска в ветреный день. Потолок был каменным. Неровным, с белыми прожилками, похожими на вены. Он дышал.Или это просто она дышала. В нос ударил запах влажной земли, крови и старого металла. М попыталась пошевелить рукой. Кожа на предплечье тянулась странно – будто бы новая. Ожоги? Они зажили. Но не до конца. Боль осталась – приглушённая, как будто проходила сквозь вату.

Где я…?

Попыталась подняться. Не смогла. Тело не слушалось.

М сидела, облокотившись о стену пещеры, камень под спиной был холодным и неровным. Пальцы дрожали. На ней – бежевая форма, грубая, как мешковина, с пустой нашивкой на груди: ни имени, ни номера. Чужая. Обезличенная. На ногах тяжёлые армейские берцы, будто в насмешку над её обожжёнными ступнями.

Перед ней – два мужчины.

В той же камуфляжной бежевой форме. Тела крепкие, лица закрыты очками и масками. Они были – чистыми. Без запаха. Без лиц. В руках – оружие. Один держал пистолет, направленный прямо ей в грудь. Другой – стоял чуть дальше, но смотрел с тем же спокойным, холодным вниманием, каким смотрят на дикое животное, которое могут приручить… или застрелить.

М вздрогнула. Сердце заколотилось.

– Ты очнулась— сказал один, голос низкий, глухой. Как будто говорил не из горла, а из глубокой шахты.

М пыталась заговорить, но во рту пересохло. Казалось, язык стал деревянным.

– Что… что происходит…?

Первый из мужчин шагнул ближе. Он говорил без эмоций, ровным тоном, как будто зачитывал инструкцию из операционного протокола.

– Ты находишься в секторе 4-B организации ОБМ.

Ты была доставлена сюда из госпиталя №19 после пожара.

Состояние: критическое. Вмешательство требовалось немедленно.Теперь ты стабильна.

М попыталась оттолкнуться от холодного камня, но ноги предательски отказались слушаться. Она едва удержалась, скатившись на колени, и резкий вдох сорвался с губ, сбив дыхание на частые, неровные удары.

– Нет… Подождите… Я… Я просто… Я ничего не делала, – голос дрожал, срывался, словно предательски вырываясь наружу страх и отчаяние.

– Твой отец работал с нами, – произнёс второй, его голос был глухим, словно отдалённым эхом через толстое стекло. – Твой отец – Агент T-37. Знак подтверждения при тебе.

Они оба посмотрели на неё, затем один из них указал пальцем в сторону её руки. М взглянула туда, и сердце словно остановилось.

Кольцо.

Серебряный круг, слегка потемневший от времени, но всё ещё сиявший холодным блеском. Оно всегда было с ней – пережило и цепи, и огонь, и ледяной холод одиночества. Оно было последним связующим звеном с прошлым, с отцом, с тем, кем она когда-то была.

– Сними кольцо, – холодно и резко прозвучал приказ.

– Что? – голос срывался, руки непроизвольно затряслись, пальцы задрожали так сильно, что М пришлось прикусить губу, чтобы не выдать всю дрожь.

– Сними кольцо, – повторили они в унисон, без капли сомнения.

М медленно потянулась, дыхание словно застряло в груди. Её пальцы, дрожа и неуверенно, коснулись кольца. Под подушечкой пальца почувствовалась шероховатость, которую она раньше не замечала – скрытый механизм. Щелчок – и сердце сжалось от ужаса.

Металл медленно раскрывался, словно устрица, обнажая внутри крошечную, едва заметную гравировку: T-37.

В этот момент М почувствовала, как холодный мороз пробежал по всей спине, заставляя кожу покрыться мурашками. Руки дрожали всё сильнее – пальцы, которые только что неуверенно коснулись кольца, теперь будто отказывались подчиняться. В груди росло тревожное, болезненное ощущение, будто что-то невидимое, но неумолимое, сжимало её изнутри.

Гравировка словно открыла дверь в неизведанное, заставив М осознать, что это кольцо – не просто семейная реликвия, а знак принадлежности к чему-то гораздо более страшному и необратимому. В этот момент весь мир вокруг как будто сузился до этого одного, холодного металла и надписи, что так тяжело ложилась на душу.

– Номер агента, – сказал второй, голос его звучал холодно и отчётливо. – Твой отец был одним из нас. Одним из лучших. Но он… ушёл после инцидента, – продолжил первый, глаза его сузились. – Самовольно. Стер все следы. Мы почти перестали его искать.

Мерцание паники вспыхнуло в груди М, словно огонь, разгорающийся в сухой траве. Её дыхание сбилось, сердце забилось в бешеном ритме – каждый звук казался оглушающим ударом. В голове закрутились мысли, тяжёлые, как камни, – что же это за инцидент? Почему отец исчез, почему стер следы? Она чувствовала, как внутри что-то рвётся, как будто почва уходит из-под ног.

– А потом начались проявления, – первый наклонился ближе, и холод его голоса пробежал по спине. – Не у него. У тех, кто был рядом. Ближайших.

Слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые, словно приговор. М почувствовала, как всё внутри сжалось, и страх – глубокий, первобытный – заполнил её сознание. Сердце будто остановилось на миг, а потом забилось с удвоенной силой. Глаза расширились, губы дрогнули, и в голове застучал тревожный набат: «Что со мной? С кем я рядом?» Её руки непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в кожу – тело будто требовало найти опору, но опоры не было. Внутри разливалось холодное одиночество, и тень отца казалась теперь ещё более далёкой и таинственной.

– Проклятие, – сказал он почти буднично, – не уходит. Оно растёт. Расцветает внутри тех, кто был связан с носителем.

Слова упали на М, как ледяная вода – резкий холод пробежал по позвоночнику, вызывая дрожь, от которой трудно было сдержать мелкую дрожь в руках. В голове всё путалось, сердце сжималось от тяжести этой истины.

– Ты хочешь знать правду, девочка? – другой прошёлся вдоль пещеры, не глядя на неё. – Он знал. И всё равно остался с вами.

Голос прозвучал словно приговор, безжалостно и решительно. М чувствовала, как внутри что-то ломается, как будто фундамент её мира рассыпается в прах. В глазах наворачивались слёзы, но она не могла их выпустить – гордость и страх сковывали грудь.

– А теперь ты – следующая.

Это прозвучало словно обречение, холодный ветер, что пронизывает до костей. Мерцание отчаяния и ужаса сжало грудь, дыхание перехватило, ноги подкосились.

– Это ошибка, – пробормотала она, голос едва слышный и дрожащий, как тонкая нить на ветру.

– Если ты уйдёшь, – холодно произнёс один, – тебя найдём не мы. Оно. То, что отец запустил, когда нарушил порядок.

Страх стал почти физическим – словно невидимая рука сжимала горло, не давая дышать. В голове раздался звон – яркий, пронзительный, как звон разбитого стекла.

– Это не магия, не религия. Это вирус. Только другой природы. Мы не можем вырезать его. Но мы умеем… держать его на поводке.

М почувствовала, как по спине пробежали мурашки, тело охватил холод, а сердце стучало в бешеном темпе, будто предчувствуя надвигающуюся бурю.

– Я не хочу! Я не должна! – закричала М, голос сорвался, наполненный паникой и сопротивлением, слёзы наконец ринулись по щекам.

– Ты думаешь, можешь быть свободной? – прошипел один из них, глаза сверкали холодом бездушной силы.

– Выбор – формальность, – отрезал второй, голос его прозвучал холодно и безжалостно, словно приговор, от которого не уйти. – Ты засветилась. Полиция официально числит тебя подозреваемой в поджоге с убийством. Мы подчистили за тобой. Один раз. Второго не будет.

Он приблизился, шаги отдавались глухим эхом в пустой пещере. Наклонился, лицо оказалось совсем рядом, дыхание холодным ветром коснулось её щёк.

– Мы знаем, что ты не просила этого. Что не выбирала быть проклятой.

Её сердце бешено колотилось, дыхание сбилось. Казалось, в воздухе повисло напряжение, словно время замерло. Каждый мускул тела напрягся, и пальцы сжали кольцо так сильно, что оно врезалось в кожу.

– Но выбор был сделан за тебя в ту ночь…

Слова упали тяжёлым грузом, и М чуть вздрогнула, словно от удара. Кольцо на пальце словно ожило, стало невыносимо тяжёлым, давило и обжигало.

– Он тоже думал, что сможет уйти. Убежать.

Голос звучал неумолимо, холодно и беспощадно.

– Но проклятие не уходит. Оно уже в тебе.

Внутри будто разгорелся пожар, жгучая боль и страх слились в панике. Её губы дрожали, а в глазах плескалась горькая тревога.

– Если ты уйдёшь, ты не выживешь. Мы не позволим. И оно не позволит.

– А если останешься… Научим жить с этим.

Тон стал ещё жёстче, без права на возражения, как железные кандалы, сомкнувшиеся на её душе.

– Или умри сейчас. Здесь. В этом лесу.

Слова звенели последним предупреждением, от которого не скрыться. В этот миг в её душе разлилось отчаяние и безысходность.

– Выбора у тебя нет. Не теперь.

Медленно, почти невесомо, слова агентов эхом отдавались в пустоте её сознания. М села на холодный камень, опираясь на руки, и закрыла глаза. В голове начинался хаос – пульсирующий, неумолимый, словно море штормило в глубине её разума.

«Проклятие… Оно уже во мне», – подумала она, и холод пробежал по позвоночнику. Но, в отличие от страха, появилась странная искра любопытства.

Что, если это – не просто бремя, а ключ? К чему? К тайнам, которые отец боялся раскрыть? К теням, что шептали ей в темноте? Может, именно это объясняет, почему когда в последний раз она видела мать – это не просто пожар и крики, а нечто куда более зловещее.

В воспоминаниях всплывали отрывки: отец, который всё чаще уходил в запои, говорил о книге – древней, запретной, где будто хранилась сила и проклятие одновременно. Его глаза блестели безумным светом, он шептал о «виновных и искуплении». Почему он в ту ночь, когда пытался убить её, был не самим собой? Может, проклятие сжигало его изнутри, управляло им, словно злой хозяин?

М открыла глаза, и в них застыл страх, смешанный с решимостью.

– Если проклятие уже во мне, – прошептала она себе, – может, я смогу понять, что оно хочет

Тени на стенах пещеры будто откликнулись – шепоты усилились, как если бы приветствовали новый уровень сознания.

Но вопросы остались – кто она теперь? Кем был её отец на самом деле? И кто мать, которую она видела в огне – была ли она тоже пленницей этого проклятия?

Размышляя, М поняла, что страх перед неизвестным не покинет её, пока она не узнает правду – и это знание может стать её силой или её гибелью.

М подняла глаза на лицах, окружавших её, на холодные, но одновременно не без капли сострадания взгляды.

– Я согласна, – произнесла она тихо, но решительно, голос дрожал, но в нём было непоколебимое твердое решение. – Если это единственный путь…

Наступила пауза. Взгляды мужчин встретились, словно подтвердив внутреннюю тяжесть момента.

– Тогда, добро пожаловать в ОБМ. Ты – часть нас теперь. И вместе мы справимся с тем, что живёт в тебе.

Вокруг словно взметнулись невидимые тени, расправляя свои темные крылья. М ощутила, как мрак и свет переплелись в одно – холод и тепло, страх и надежда, конец и начало.

Это было начало нового пути, полного опасностей и тайн, но и надежды – надежды на контроль, на силу, на выживание.

Глава 6. Город Ирий

Они медленно спустились к берегу подземного озера, скрытого в самой глубине древней пещеры, словно забытый мир, спрятанный от солнечного света и времени. Вода в озере была непроглядной и темной, почти черной, как будто сама тьма собралась здесь, чтобы жить. Ее поверхность лежала неподвижно, словно зеркало, отражая лишь тусклый, дрожащий свет старых факелов, которые казались жалкими отблесками в этом царстве мрака. Каждый шаг по влажным камням отдавался эхом, словно разрывая тишину, но за этим эхом таилась куда более страшная тишина – безмолвие, наполненное чем-то древним и зловещим.

Перед ними стояла старая лодка, сколоченная из темного, почти гнилого дерева, с мхом, который словно пророс в нее сам по себе, обвивая борта тонкими зеленоватыми нитями. На поверхности лодки, по ее деревянным стенкам, были вырезаны рунические символы – древние обереги и заклинания, что, по словам агентов, должны были защищать путников от тех, кто обитает в глубинах. Но защита казалась хрупкой и жалкой перед тем, что скрывалось под водой.

Они все уселись в лодку. Холод пронизывал до костей – не только от воды и сырости, но от ощущений необъяснимого ужаса, что проникал в саму плоть и кровь. М чуть не задрожала, обхватив руками свои колени, чувствуя, как ладони становятся холодными, словно ледяные перчатки. Её сердце бешено колотилось в груди, словно предупреждая о чем-то страшном, что скоро должно было наступить.

Лодка медленно тронулась с места и покачнулась на волнах мутной воды. Вода вокруг них была непрозрачной и густой, словно густой чернилами растворенной тьмой. Лишь слабый свет факелов отражался в ней, мерцая и дрожа, подобно живым глазам чудовищ, затаившихся в глубинах. Под ногами ощущалась зыбкая поверхность воды, а вдоль стен туннеля, покрытых древними рунами, проплывали темные пятна и очертания. Каждое движение воды отзывалось в душе страхом.

Агент, сидевший напротив, тихо заговорил:

– Этот туннель – древняя тропа между мирами, – его голос был низким и спокойным. – Здесь живут духи и монстры из древних славянских легенд, сущности, которых забыть невозможно. Это не просто мифы – это реальные существа, что охраняют проход и питаются страхом тех, кто осмеливается пройти.

М смотрела на стены туннеля – руны светились тусклым зеленоватым светом, словно дышали собственной жизнью. В каждом символе угадывались древние слова, которые когда-то произносили жрецы, чтобы управлять силами природы. Но теперь они казались проклятием, ловушкой, которая сжимала её разум и душу.

Сначала шепоты были еле слышны – словно ветер сквозь листья, едва различимые и незаметные. Но с каждым километром, пройденным по туннелю, шепоты становились громче и яснее. Слова – непонятные и странные – вкрадывались в сознание, переплетаясь с воспоминаниями и страхами. Иногда они звучали как плач детей, то как смех безумца, а порой – как шепот предательства.

М чувствовала, что разум начинает сдавать позиции. Её голова кружилась, мысли расплывались, словно туманные силуэты в темноте. Она пыталась сосредоточиться, но тени вокруг были живыми. Иногда в мутной воде мелькали неясные очертания, фигуры с длинными черными волосами и безликими лицами, похожие на древних водяных русалок из легенд, которые манили и пугали одновременно.

– Ты слышишь их? – спросил один из агентов, заметив её дрожь. – Эти шепоты – духи, что живут здесь с незапамятных времен. Они питаются страхом и слабостью. Если ты не будешь сильной – они тебя поглотят.

Лодка скользила по воде, и холодный ветер проходил сквозь туннель, словно дыхание самого ада.

– Организация, – продолжил агент, – использует технологии, чтобы удерживать этих существ на границе. Они – не просто легенды, они реальные опасности. Мы боремся с ними, но они сильнее, чем кажется.

Шепоты становились все зловещей и настойчивее. М слышала, как в голове словно что-то шевелится, будто тонкая паутина, которая сжимается с каждым звуком. В эти моменты её сознание теряло грани реальности, и она могла лишь цепляться за обрывки собственных мыслей.

– Ты понимаешь, – сказал другой агент, – что если ты потеряешь контроль, эти силы уничтожат тебя изнутри. Эти существа не просто так будут преследуют тебя – они часть проклятия, что живет в твоей крови с отцовской стороны.

Её сердце сжалось. М впервые осознала всю глубину ужасов, которые обрушились на её жизнь. Она вспомнила последнюю встречу с матерью, те странные колосья, что проросли из глазниц, и пламя пожара, который поглотил дом. Всё это теперь обретало новый смысл.

Лодка покачивалась, и холодная вода била по борту, словно предупреждая: впереди нет спасения, только мрак и страх.

М закрыла глаза и попыталась найти опору внутри себя, но шепоты окружали её со всех сторон – они становились голосами из самых темных уголков разума, манили, пугая и обещая безумие.

С каждой минутой становилось всё яснее: она оказалась в ловушке древних сил и современной борьбы, где судьба – это борьба с тем, что живет в ней самой.

Лодка медленно покачивалась на темной воде, а за стенами туннеля не происходило ничего – казалось, они просто плывут, окружённые холодом и мраком. Но в сознании М началось нечто ужасное – тонкая грань реальности стала плавиться, и холодные, липкие тени проникли глубоко в её разум.

Сначала она услышала шёпоты – будто голоса, несущиеся с далёких берегов. Но голоса эти не принадлежали живым. Они были пустыми, бездушными, искажёнными эхо забвения. Словно тысячи губ шептали в унисон, пелена разума разрывалась на тысячи нитей.

– М… М… – звучал голос, мягкий и нежный, одновременно ласковый и жуткий. – Ты забыла нас… Ты одна… Ты с нами…

В темноте пещеры вдруг выросли холодные ветви деревьев – черные, как смерть, их колючие ветви цепляли М за кожу, как будто пытаясь впиться в плоть. Она чувствовала, как от этих ветвей исходил ледяной холод, пронизывающий до костей, и запах сырой земли с гнилью.

Перед глазами всплыли лица – искажённые, покрытые трещинами, с пустыми глазницами, из которых сочилась тьма. Это были лица её матери и отца, но искалеченные, как будто пожираемые чем-то нечеловеческим. Они шептали ей проклятия и угрозы, вырываясь из бездны прошлого.

– Ты не избежишь… – звучало одновременно из всех углов, как хор теней. – Проклятие живёт в тебе. Оно растёт. Оно – часть тебя.

М пыталась дышать, но грудь будто сдавливали невидимые руки. Сердце стучало, сбиваясь в бешеный ритм, а разум тонул в бездонной тьме. С каждым вдохом она всё глубже погружалась в этот кошмар.

Внезапно один из агентов схватил её за руку и тихо произнёс:

– М, это галлюцинации. Они пытаются тебя сломать, но мы рядом. Сосредоточься на моём голосе.

Но голоса и тени были неумолимы. Лодка оставалась на месте, но для М она мчалась в бездну, среди водоворотов и теней, которые рвались к ней с каждой волной.

– Ты должна бороться, – шептал второй агент, – мы включаем защитный генератор.

Он нажал на маленькое устройство на своём браслете, и вокруг М возникла лёгкая голубоватая аура – энергетический барьер, который должен был удержать её сознание на грани реальности. Но всё было слишком сильным.

– Она почти потеряна… – произнёс агент, наблюдая, как глаза М становятся пустыми, блестят безумным светом, а губы шевелятся в беззвучном диалоге с тенями.

– Мы не можем позволить её поглотить… – голос первого стал тверже. – Если она уйдёт сейчас – мы потеряем её навсегда.

М изо всех сил цеплялась за обрывки реальности, слыша, как зов теней всё громче, их голос становится плотным и давящим, как удушающая паутина.

Внезапно она почувствовала, как кто-то мягко коснулся её плеча – это был один из агентов.

– М, вспомни, кто ты. Ты не одна. Мы с тобой.

И в этот момент сознание начало дрожать, как тонкий лёд под ногами. Память всплывала, словно мутные обрывки света: лица, слова, тепло. Её страх и ужас перемешивались с каплей надежды.

Но вокруг всё ещё были тени – они не отступали, они ждали своего часа, прячась в глубинах сознания, готовые вырваться вновь, как только она ослабнет.

Её руки словно расплывались, тело стало чужим, а разум отказывался слушаться. М перестала видеть реальность – её мир превратился в кошмар, где холодная вода медленно обволакивала и душила, где щупальца невидимых созданий щекотали и жгли кожу, втягивая в холодные объятия бездны.

Агенты пытались удержать её, но их слова скользили мимо, как капли дождя на стекле. Она была уже почти потеряна.

– Усиливаем воздействие, – скомандовал старший агент, доставая из ремня устройство с пульсирующими электродами.

На М наложили ободок с встроенными генераторами – не для сдерживания тела, а для контроля сознания. Электрические импульсы били в её виски – резкие, пронизывающие, болезненные, словно иглы, впивающиеся в мозг. С каждой дозой боль казалась невозможной, но она словно пробуждала мозг, разгоняя тьму.

М закричала, её тело изогнулось в судорогах, глаза вытаращились и закатились, но голоса начали стихать, отступая на границу сознания.

Второй агент начал тихо шептать заклинания, выученные у языческих мудрецов, в древнем забытом языке, смешивая технологии и магию. Их голоса сливались с холодным эхом туннеля, создавая невыносимое напряжение, которое, казалось, ломало тьму на части.

– Держись, новобранец! – кричал агент, пытаясь связаться с её разумом. – Ты не одна! Мы здесь!

Её тело продолжало биться в агонии, но глаза медленно возвращали прежний блеск. Слёзы текли по щекам – смешанные с водой и солью, она попыталась схватить воздух, словно вынырнув из ледяного плена.

Наконец, на горизонте туннеля замаячил тусклый свет – выход. Лодка вышла из подводного лабиринта и причалила к скрытому причалу в глубине. Воздух был густым, пропитанным запахом хвои и гниющей земли.

– Мы добрались… – тихо сказал агент, поддерживая М.

Но в глазах девочки всё ещё плясали тени – холодные и голодные.

Лодка шумно причалила к белокаменному пирсу, который словно вырос из самой скалы – массивный, холодный, без единого признака жизни вокруг, кроме слабого мерцания фонаря, качающегося на ветру. Ветер пронёсся между каменными глыбами, издавая свист, похожий на зловещий шёпот. У пирса стоял высокий страж в чёрном мундире – лицо скрыто под капюшоном.

– Гой еси – его голос прозвучал низко и монотонно, словно эхо из бездны.

М почувствовала, как сознание начало проясняться. Голоса в её голове стихли, словно их кто-то приглушил, и вдруг – глубокий вдох, полный свежего воздуха, который будто вселил в неё новую жизнь. Её тело впервые за долгое время расслабилось, и она ощутила, как уставшие лёгкие наполняются силой.

Агенты, стоявшие рядом, обменялись короткими кивками и приветствиями. Один из них, высокий и худощавый с проницательным взглядом, тихо сказал:

– Она новобранец.

Без лишних слов группа направилась к массивным воротам, вырезанным из того же белого камня, что и пирс. Ворота были покрыты древними заклинаниями – руны переливались слабым голубоватым светом, словно живые, дышащие сущности, готовые ожить в любой момент.

Когда ворота медленно, с глубоким скрипом, раздвинулись в стороны, перед глазами М открылось нечто невероятное.

Раскинулся Ирий – город, вылепленный из самой земли и ночи. Длинные, словно осколки ископаемых, глинобитные постройки каскадом взбирались вверх, этаж за этажом, являя собой чудо древней архитектуры. Дома, как раны на древнем теле вулкана, покрыты сетью трещин, но все еще держатся под тяжестью времени, а вырезанные на них узоры шепчут истории, забытые богами. Лабиринт узких улиц и глиняных переулков, словно капилляры, опутывал Ирий, скрывая его истинную сущность от случайных глаз.

Над городом, подобно огромной ране, зиял кратер дремлющего вулкана – единственный источник света в этой каменной утробе. Луна, подобно серебряному осколку, застрявшему в зубчатой ране кратера, залила Ирий своим призрачным светом. Она, словно лезвие ножа, прорезала черное небо, омывая Ирий призрачным, серебристым светом. Свет и тьма сплелись в танце теней, превращая улицы в лабиринт, где каждый угол таил свои секреты.

В эту ночь Ирий дышал тихо, как зверь, погруженный в тяжелый сон. Но в каждой глиняной стене, в каждой трещине теплилась жизнь. Робкие огоньки в окнах, словно заблудшие светлячки, выдавали присутствие жителей. Закутанные в военные плащи из вулканической шерсти, словно тени, скользили они по улицам, лица скрыты капюшонами, а в глазах, словно в глубине шахты, – отражение пламени, что вечно горит в сердце вулкана. Каждый камень, каждая тень, каждый вздох в Ирие пропитаны историей, тревогой и памятью.

М задумалась. Ирий – идеальное укрытие. Её глаза, привыкшие к вечной тьме подвала, не готовы к яркому солнечному свету. Здесь она могла спрятаться от зловещего дневного сияния, от яркости, которая разрывала ее душу на части. В этом мрачном убежище, среди древних стен и холодного лунного сияния, ей предстояло понять, что значит жить с проклятием – и, возможно, найти способ его укротить.

Легкий ветерок коснулся кожи М, словно дыхание самого города, когда она переступила порог древних ворот. И в тот же момент её внутренний шёпот – эти навязчивые голоса и тревожные мысли, что всё это время преследовали её – начали затихать, как будто растворяясь в густом воздухе города. Казалось, что вместе с мутной водой туннеля и мраком, что её окружал, этот шум внутри неё испарился. Наступила непривычная тишина, и вместо страха пришло странное облегчение. Шёпот… тот самый, постоянный, беспокойный, пульсирующий изнутри… – исчез.

Они пересекли мост, где вода внизу казалась чёрной, как нефть, и миновали каменные арки, заросшие мхом и увитые корнями, в которых угадывались странные формы – словно древесные жилы тоже знали об этой организации. Густой воздух плотной пеленой окутывал кожу, одежду, даже мысли. Казалось, с каждым шагом исчезало всё, что было раньше: дом, детство, мама… огонь. Оставалась только она.

Два агента остановились у массивных дубовых дверей, вырезанных так тонко и плотно, что казалось – сами узоры дышат. Лунный свет выхватывал из них древние символы: переплетения глаз, когтей, спиралей и капель. Эти формы будто наблюдали.

– Здесь мы с тобой расстаёмся, – сказал один из них. Его голос звучал мягче, чем прежде, но в нём по-прежнему была сталь. – Дальше ты сама. В общежитии тебя ждут другие новобранцы. Там всё начнётся по-настоящему.

Второй посмотрел прямо в глаза. Его зрачки были почти чёрными, как сама ночь.

– Не бойся. Тебя не оставят одну. Но многое тебе придётся понять самой.

М едва заметно кивнула, чувствуя, как в груди нарастает странное ощущение – будто стоит на краю чего-то древнего, огромного. Непонятного. Смесь страха, тревоги… и пульсирующего любопытства. Что-то звало её внутрь.

Двери открылись почти беззвучно, и холод изнутри обдал кожу, как напоминание – здесь всё иначе.

Внутри было прохладно. Воздух стоял неподвижно, как будто здание держало дыхание. Длинный, узкий коридор уходил в темноту, его стены были облицованы гладким чёрным камнем, в который вплавлены светильники – не электрические, а будто живые, переливающиеся янтарным светом. Он отбрасывал по стенам мягкие, колышущиеся тени, будто огонь внутри ламп дышал.

По обе стороны коридора висели старые гобелены – выцветшие, потрёпанные временем. На них сцены, от которых бросало в дрожь: фигуры, заключённые в цепи, странные символы, расплывшиеся лица. Некоторые из них будто двигались краем глаза – но стоило приглядеться, как всё замирало.

Пол под ногами – гладкий, отполированный до зеркального блеска. Она шла, слыша собственные шаги как удары сердца. Пульс в висках. Мягкий гул в ушах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.