# Роман с невинностью

Валера Бакланов

Конец 2000-х. Глебу немного за двадцать. Он живёт в пригороде Петербурга и не понимает, как подступиться к разрешению своей невинности. Увлечённость Элей вытягивает Глеба из родительского дома. Отправляясь с ней вдвоём путешествовать автостопом по Европе, он возлагает на неё, 18-летнюю девушку, сверхожидания.

При этом Глеб – инфант с заразительным образом мышления – так мастерски и поэтично переизобретает реальность, что есть соблазн начать наслаждаться эскапизмом вместе с ним.

«Роман с невинностью» – пронзительная интеллектуальная проза о взрослении, утрате иллюзий, боли и красоте, спрятанной в неуверенных жестах.

> Посвящаю Юрию Клепикову

> Все персонажи и события в этой книге являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными событиями – случайны и непреднамеренны.


## Пролог

Я подсчитал: мое обаяние действует только пять дней. Во всяком случае, в течение такого времени я могу его источать в адрес одного человека, – но не знаю, подействовало ли оно на эту восемнадцатилетнюю девушку. Тем более, что мы вместе уже больше трех недель.

Она вновь выпачкала белый провод от наушников в меду. Сейчас будет слизывать. Мед – это добыча из очередного хостела. Подрезали у кого-то. Теперь это происходит на автомате. Незначительное воровство – признак хорошего тона. Как-то у меня даже хватило наглости обозлиться на то, что похищенные киви оказались несколько уставшими и отдавали ацетоном.

Когда я увидел ее перед поездкой, испытал сильнейшее чувство тревоги. «Теперь нельзя допустить, чтобы она не стала моей». Но, видимо, уже тогда я ощутил грандиозное давление опыта, подсказывающего, что ею я так и не овладею. В ней было что-то слишком юное. Будто я еще не мог морально позволить себе сближение, которое обычно происходит между мужчиной и женщиной. Возможно, дело в моем росте. Если прилизать волосы (эти заросли покинут меня уже лет через пять, так было со всеми мужчинами в нашей семье) – то ровно два метра. А может, дело в том, что с детства отовсюду намекают: в тебе сидит злостный и крайне кровожадный маньяк, который только и думает о том, чтобы растерзать женскую плоть? Ты перемещаешься по этому миру и каждый раз, оказываясь с девушкой на небольшой дистанции или в одном пространстве, пытаешься адвокатствовать за свою мужскую суть, ищешь оправдания.

Ладно, я слишком разболтался. Вернемся в хостел.

* * *

За все время нашего путешествия я так и не услышал ее запаха: она прятала его от меня, будто он мог разоблачить. Каждый раз, прислушиваясь, я натыкался на пафосное сопротивление обманной отдушки, дезодорантулы. Может, в этом выборе каким-то образом содержится отражение ее истинного запаха? Ведь есть причины, которые заставляют людей выбрать тот или иной аромат. Кто-то обожает морские, кто-то – ярко-сладкие, приторные, я вот ненавижу запах жасмина, а кто-то от него тащится. Может, у этих людей, которые предпочитают определенный аромат, есть что-то общее и в запахах тела?

Честно сказать, я помешан на запахах. Еще в детстве я понял, что если перед смертью я буду чувствовать аромат розмарина, – значит жизнь сложилась как надо.

Но сейчас пахнет гадким сигаретным дымом. Я сижу на кресле, сложившись, как кузнечик, прижав согнутые ноги к груди, и курю. Ноги уже прилично подзатекли. Она ненавидит, когда я курю, мне тоже это не очень нравится, но нужно. Одна из причин – я люблю ее раздражать. Она в долгу не остается.

* * *

Итак, мы в хостеле в Будапеште, наше несчастное путешествие по Европе автостопом подходит к концу. Моя спутница все еще изящна, и движения ее грациозны. Но я хочу убедить себя, что это лживая пластика. Лживая! В самом начале ее очарование тоже действовало на меня, но сейчас я выработал антитела.

О, вот! Она глядит на меня враждебно. Почувствовала, что я больше не ее заложник, и поспешила унизить. При мне стала снимать лифчик. На секунду остановилась там, где нужно засмущаться, но, вспомнив, кто я, подняла глаза – «чуть не забыла, что ты не мужчина» – и доделала то, что начала. Аккуратная грудь, светлые, розоватые, разморенные жарой соски. Невыносимо уничтожающее открытие. Я ответил симметрично. Разделся донага и сел в кресло. Она даже не кинула взгляда в мою сторону и вышла из комнаты. Вслед за ней заглянул неврастенический итальянец, который тут же вылетел обратно.

Не могу сказать, что чувствовал себя мужчиной. В тот момент я вообще перестал себя кем-либо чувствовать. И оголенный вид мой был весьма андрогинным. Да, у меня не было пола. Только эхо мужской ярости гудело во мне.

## Часть I. Начало

Началось все два года назад, в 2006 году, в двух тысячах километров отсюда. В моем родном поселке Лумиярви, недалеко от Петербурга. Если вы думаете, что за этим финским чудесным названием не скрывается сказочное содержание, то вы ошибаетесь.

У нас есть лютеранский приход Вистамо на взгорье (в советское время внутри был храм кино), столетний горбатый мост, берег Балтийского моря (ладно, это Финский залив), улица художника Серова. У нас жила богема с конца девятнадцатого века, а дубы, которые до сих пор там стоят, писал сам Шишкин. Правда, один из них беспардонно гол – но такова жизнь после смерти.

Также есть склеп восемнадцатого века, в котором нынешние владельцы устроили кожевенную мастерскую (предварительно пригласив батюшку с необходимой жидкостью для примирения с пространством), огромная непонятно откуда появившаяся голова, вырубленная из дерева, и исполинский камень, к которому девушки приходят просить детей. Стоит поселок на уступе Литоринового моря, существовавшего на протяжении тысяч лет. Перед нашим кирпичным домом с черепичной крышей есть озеро, образовавшееся из карьера (раньше там добывали голубую глину для кирпичного завода царских времен). В этом озере тонут только мужчины. Женщин оно не берет.

Разве этого мало?

* * *

И вот представьте себе конец лета. Это нарастающее беспокойство от чего-то нереализованного, от вновь упущенного. Лето, которое в июне опьяняло своими обещаниями, к августу не сдержало ни одного.

Мы внезапно получили известие о том, что в соседнем доме затевается развод. Семью, с которой мои родители дружили в течение двадцати лет, с которой праздновали каждый Новый год, разрушал курортный роман. Новость была максимально свежая, и просочилась она через третьих знакомых. В тот же вечер дядя Алик – которого в нашем доме прозвали Шостаковичем за роговые очки и привычку после пары рюмок вспоминать на рояле «Собачий вальс» – прославившийся еще и обстоятельным подходом ко всему, соорудил в огороде костер из первых попавшихся вещей жены.

Через несколько дней дипломатических усилий тетя Кира с дочкой Настей вернулись домой, предусмотрительно захватив с собой из Анапы гостью – подругу дочки. На время их визита дядя Алик, согласно договоренностям, должен был пожить в петербургской квартире.

В первый же вечер после приезда они понесли оставшиеся вещи из своего бывшего дома в наш, как на перевалочный пункт.

Алена – так звали приехавшую девочку. Нет, я не могу врать, иначе все последующее повествование окутает тонкая сетка лжи. Звали ее Эльвира. Почему такое татарское имя? В ней не было ни капли от татарки (ну разве что карие глаза). Даже под желтыми фонарями – очень белая кожа. Внимательный взгляд, припухлость юности. Из-за брекетов – чуть выпирающие губы (будто для поцелуя).

Я вызвался помочь. Помню, как мы нагрузили телегу мигрирующими шляпами и под полновесными августовскими сумерками везли их через всю улицу – сквозь все это кипение насекомой живности, особенно деятельной под конец лета. Мы дружелюбно перебрасывались фразами, как и полагается воспитанным людям. Было в этом что-то нелепое. Мимо проехал велосипедист с приклеенным к заднему колесу язычком-трещоткой, по-своему передразнил хор цикад, и Эля удивилась, что у нас стрекочут так же, как у них.

Потом переносили книжки и платья. На душе было игриво, все-таки не наши семьи рушились. Вещи мы несли бережно, и смех наш совсем не касался личных драм их хозяев. Это был смех дружелюбия и симпатии.

Стемнело, нагретая за день земля начала остывать, и возник туман. Я поглядел на фонари и сказал: «Фонари стали как одуванчики». Она посмотрела на них и улыбнулась. Эта улыбка и стала пропуском в мою душу. Значит, она может видеть то же, что и я.

* * *

Прежде чем описать следующий день, мне придется сделать ретроспективную вклейку.

> Весь срок, который я мотал в школе, я ненавидел ее, со всеми этими глянцевыми, неряшливо покрашенными до середины стенами, в пупырышках от усердия школьников, отбывающих летнюю повинность. С этой вонью из столовой и жалкой радостью добыть оттуда кусок хлеба на урок, чтобы скоротать время. С фальшиво отеческим отношением учителей (первые девять классов проходили в небольшой школе), со всеми ее КВНами (бездарные маленькие эксгибиционисты) и прочими мерзостями. С потливыми мальчишками с вулканическими прыщами, издающими самый отвратительный звук на земле – смех подростка, у которого ломается голос…

> Вообще со школой у меня сразу не задалось. Первое сентября первого класса я благополучно пролежал с гриппом, пропустив все торжество этой натужной, фальшивой радости, которое должно было втереть очки детям и убедить, что школа – это праздник. Придя на уроки числа десятого и увидев детсадовских потухших коллег, под бременем новых забот я сразу начал вырабатывать антидот: мои творческие мощности стали работать в противоход всему этому новому, несимпатичному и неизбежному. Вероятно, родители сразу просекли мой настрой и тоже отнеслись к этому с креативом.

> Достаточно взглянуть на общую фотографию из первого класса. Присмиренные дети в синих костюмах с белыми воротниками, кто-то просто рассеянно смотрит в камеру, кто-то (мой будущий друг) – свирепо сверлит взглядом фотографа, в руке сжимая расческу. Возможно, я угваздал свой школьный костюм или мне его еще не успели пошить, но среди всех этих ребят я стою в бежевом пиджаке. Взгляд мой не направлен на фотографа – он обращен на люстру или что-то еще более интересное (возможно, на спичку, прижженную к потолку). Классная руководительница держит меня за руку. Требование перестать «витать в облаках» было достаточно частым, чтобы перестать его воспринимать и продолжать свое «витание».

> Природный ум позволял мне парить на бреющем полете в статусе троечника. И даже перейдя из одной школы в другую, я сохранил свою приверженность оценке «удовлетворительно».

> Но десятый класс вдруг стал озарен такой нежной влюбленностью, что я наконец обрел весомую причину, чтобы приходить в школу. Алина. Так звали маленькую девушку с карими глазами, с умилительно проблемной кожей на щеках и очень закрытым характером. Моя главная ошибка заключалась в том, что я поставил ее на более низкую ступень в школьной иерархии, что могло бы позволить мне, новичку с проблемным прикусом, рассчитывать на взаимность. Сейчас, через всю толщу дней и секунд (из тех, что запоминаются), не прорваться к тому чувству. Есть только воспоминания о нем. След стихии, владевшей пятнадцатилетним мальчиком, у которого даже голос еще не начал ломаться. А мне в те годы казалось, что, когда у меня наконец изменится голос, – придет абсолютно все: деньги, женщины, власть.

> При упоминании ее имени в моей душе возникал карнавал, праздник существования другого человека.

> Она не находила вульгарным усесться ко мне на колени и начать что-нибудь болтать.

> – Хочешь, нарисую дракона?

> – Хочу.

> На моем запястье появлялся овал, затем его перерезает ломаная линия.

> – Жди, когда вылупится.

> На информатике нас посадили вместе. Это были блаженные минуты симбиоза, когда моя надежда крепла, нахально жирела. Стоило Алине наклониться через меня, чтобы сказать что-то своей тогдашней подруге, – а без касаний это было сделать невозможно, – как во мне взрывался чувственный снаряд. Я попадал в стратосферу наслаждения.

> Через полгода у нее случился роман с одноклассником (у того уже росла щетина, как у мужчины), закончившийся вместе с выпускным.

> Спустя еще год я попытался ухаживать за ней, приезжая к институту, в котором она училась. Я провожал Алину от института практически до дома. И в один из таких моментов я не удержался и обнял ее прямо перед дверями маршрутного такси, на что услышал крайне холодное: «Глеб, что ты делаешь?» После этого я отпустил ее в переполненную маршрутку уже навсегда.

> Главное проклятье этой безответной любви заключалось в том, что я сравнивал чувства к каждой новой девушке, появляющейся на горизонте, с чувствами к Алине. Сверял и разочарованно засовывал образец обратно в сферический тубус своего сознания, бешено крутящегося на одном месте. Но с Элей моя несовершенная природа поступила по-своему деликатно.

* * *

Со школы прошло уже пять лет. За это время я встретил Алину пару раз. Но в тот август мои встречи с ней стали более прогнозируемы.

Дело в том, что в то лето она устроилась работать на местный целлюлозно-бумажный завод, путь к которому шел мимо моего дома. Часов в шесть вечера я позволял себе выйти во двор, чтобы погладить нашего пса Джека, начесать его шерстяные жабры и заодно проводить взглядом Алину, помахать ей рукой, как бы говоря: «Ты ходишь на работу, а я лодырь, который больше не любит тебя, пока!»

Глаза мои к тому времени уже были близоруки, однако я продолжал ходить без очков. В тот день, уже немного заждавшись и сняв с Джека все сосновые иголки, я наконец увидел в отдалении голубое пятно – фигуру девушки со знакомыми очертаниями. Оставалось лишь дождаться, когда она пройдет мимо моего дома, уточнившись в чертах, но вдруг Алина повернула в сторону озера. Есть такой эффект в видеомонтаже – размытие, когда две склейки растворяются друг в друге и получается плавный переход. Тогда это случилось в моей голове.

Я забрался на крышу еще недостроенного соседнего дома. Зрения хватало для того, чтобы распознать в озере туши щук, греющихся на солнце, – они были похожи на маленькие занозы. Но понять, что за расплывчатая девушка забралась на остатки бетонных укреплений, мне не удавалось (даже когда я сформировал для фокусировки маленькую ромбовидную дырочку из кончиков четырех пальцев). Я только смог разобрать, что она постелила на землю что-то красное.

Я сходил за фотоаппаратом и сделал снимок. Затем вернулся домой и на компьютере оценил результат. До того момента голубое пятнышко жило с душой другого человека, но, увеличив резкость, я увидел Элю. Удивительно было то, что вместо укола разочарования я почувствовал прилив радости. Очевидно, в то мгновение Алина была полностью изгнана из дома моих надежд и упований.

В каком-то авантюрном предвкушении я помчался на карьер. Порыв был несколько притушен перезрелым камышом, стукнувшим меня по лбу. Убирая пух с переносицы, я поинтересовался у Эли, можно ли к ней присоединиться. Она дружелюбно кивнула.

Ей тогда было шестнадцать, а мне двадцать один год, и я чувствовал громаду лет, разделяющую нас. Я считал, что должен испытывать к ней, так сказать, отеческие чувства. Но их не было. Она сидела на своем красном худи. Сеял мелкий дождь.

– Вы когда-нибудь здесь купались в грозу?

– Да, много раз, хотя родители запрещали.

– И чего, не страшно было?

– Довольно страшно, но и маняще до жути. И красиво, и вода теплая. Когда дождь капает, как не искупаться?

– А вот интересно. Это правда, что в этом озере женщины не тонут?

– Ну да, считается, что оно забирает только мужчин. Возможно, это потому, что женщины пьют осторожнее.

– А если вдруг, пока все плавают, молния ударит прямо в озеро, что тогда?

– Кирдык тогда.

– Только мужчинам или женщинам тоже?

– Вопрос интересный, ведь убивает в данном случае не вода, а электрический разряд. Так что озеро будет ни при чем, если вдруг это произойдет.

– Ну… Это не совсем так. Ведь если бы молния ударила на суше, тогда их можно было бы спасти.

– Тогда, видимо, озеру пришлось бы всех ударенных женщин подогнать к берегу.

Эля кивнула, и я продолжил:

– Но так-то на этот случай дедушка недавно соорудил оберег.

– Оберег?

– Ага. Не для этих целей, но ты, наверное, видела антенну на доме?

Эля обернулась в сторону поселка.

– Теперь видела.

– Дедушка – радиолюбитель и часто мастырит антенны. Нам в дом уже один раз попадала молния. Тогда это была антенна, снятая с какого-то БМП или чего-то в этом роде. На нее были насажены металлические бляшки, как шашлык на вертел, и, когда молния ударила, они разлетелись по всему двору. Мы до сих пор их находим иногда в огороде. Считаем, что это на удачу.

– И это все последствия?

– Ну еще телевизоры стали показывать другим цветом на какое-то время. А уж ущерб для нашей психики не поддается подсчетам.

– Знаешь, мне кажется, что мой папа всегда хотел стать таким человеком, как твой дедушка, – спроектировать и построить такой огромный дом, сделать так, чтобы все жили вместе. Но ему чего-то всегда не хватало.

– А кто он по профессии?

– Анестезиолог.

– О, у таких людей с терпением все должно быть хорошо.

– Наверное, но у нас вся квартира в каких-то его бумагах, рисунках, набросках проектов… При этом ни один не доведен до конца. Он говорит, что его посещает муза, только когда пациент спит.

– Этого времени недостаточно?

– Достаточно, чтобы потом «мастырить», как ты говоришь, какие-то проекты, чертежи.

– Может, в этом и заключается его главный кайф?

Эля погрустнела, задумалась.

– Не знаю. Если так, то это ужасно.

– Ну, если он получает от этого наслаждение, может, не так и ужасно?

Она решила не развивать тему.

– Еще мне сказали, что тут на дне карьера трактор остался, это правда?

– Не уверен, но, по нашей семейной легенде, это произошло потому, что дедушка боролся с обрушением участка и ночью насыпал в двигатель трактора сахар.

– А зачем?

– До того, как карьер заполнился водой, тут раньше добывали глину для кирпичного завода, а так как карьер расширялся, был большой риск, что наш участок обрушится. Вот дедушка и вспомнил свое военное прошлое и стал совершать диверсии. От сахара двигатели подыхают.

– Хорошая легенда.

– Героическая. Но когда водолазы периодически исследуют дно этого карьера, они говорят, что никакого трактора там нет.

– Получается, скрыл улики?

Меня это предположение насмешило, и я почувствовал какую-то новую близость с Элей.

– Такая вода спокойная… Не то что наше море, – сказала вдруг Эля с неожиданным сожалением.

– Это еще не спокойная… Вот когда она становится как зеркало, у нас говорят: «Вода натихла».

* * *

Когда мы расстались в тот день, так приятно было мысленно продолжить этот разговор наедине с собой, что я заранее влюбился в идею нашего дистанционного общения.

Впрочем, она еще не уехала.

Поскольку гостям нужно было показывать не только наш поселок, но и сам Петербург, мы попросили знакомого художника, чтобы он провел экскурсию по Русскому музею. Я решил присоединиться к делегации. Иосиф Александрович водил нас от картины к картине, подробно углубляясь в детали техники написания полотен и в знаковые моменты биографий авторов. Иногда мы сидели на диванчиках. В эти моменты я сокращал расстояние между собой и Элей до микроскопического – такого, что чувствовал ее тепло, как от парного молока. Когда это происходило, я замирал и пытался пережить нечто потустороннее, что могло бы вынуть меня из Русского музея. Прости, бог культуры.

Помню, в момент, когда я остался с Элей наедине, от незнания, что ей сказать, я достал из кармана штанов активированный уголь и предложил с формулировкой: «Не хочешь закинуться?»

* * *

Видимо, пришло время немного объясниться. Дело в том, что я рос в мальчишеской своре, состоящей из братьев и соседских приятелей. Старших сестер, которые могли бы обучить науке взаимоотношений с девушками, у меня не было, если не брать в расчет кузеншу, страдающую шизофренией. А правящая элита нашей своры так тщательно выбирала окружение, что за время ее существования к нам не присоединился ни один новый человек. Да, мы были токсичны. Что уж говорить о контактах с девушками.

Лет в десять я пытался завести дружбу с какой-то приезжей дачницей, но тут же был подвергнут бойкоту со стороны своих товарищей.

Несмотря на сопротивление среды, каждое лето, избавленное от школьной повинности, мне лично обещало лирическое приключение, которое каждый раз сужалось до каких-то примитивных кадетских радостей.

Одним из главных развлечений было купание в озере, благодаря которому дом наполнялся запахом озерной тины. Контакты с девушками на пляже не запрещались, но, учитывая полное отсутствие опыта, даже старшим из стаи приходилось надевать маску надменности, чтобы избежать сближения.

Следом шли турник и поедание даров сада. Тут нужно оговориться, что незрелость плодов в июне вовсе не останавливала нас. И даже предсказанная взрослыми оракулами диарея не влияла на решительность.

С годами правящая верхушка разделилась. Один из них, так и не открыв в себе интереса к женщинам, с нарастающим вниманием и затаенным страхом присматривался к особям своего пола. Другой же, устланный прыщами, судя по слухам, принялся неумело искать взаимности у бывших врагов – даже среди своих ближайших родственниц, конечно же, не включенных в свору. Я же, почти самый младший из них, смотрел на все это глазами обманутого дольщика.

Мне кажется, что именно в связи с этим, в двадцать один год, я все еще принадлежал к могучему, но тайному братству девственников.

Оно было столь тайным, что даже сами члены этого общества друг о друге ничего не знали – до тех пор, пока кто-нибудь не покидал его. Наше братство всегда стабильно велико, и те понурые ребята, что только вступают в переходный возраст, с завистью смотрят на потные затылки счастливцев, выходящих из позорного клуба. В нашем братстве медалей за выслугу лет не дают – скорее чем дольше ты в общине, тем ниже твой социальный статус.

Никто не совершает каминг-аута. Членство – это черная метка, которая всегда с тобой. Да девственник это и сам прекрасно понимает. Он никому не сообщает о своем статусе, а сам меж тем чувствует себя человеком, лишенным полноценного права состоять в человеческом обществе. Девственник двулик, и в момент неудобного вопроса он всегда готов что-нибудь наврать о недавнем соитии.

Кстати, в социуме девственность у женщин – это маркер чистоты и высоких свойств души, говорящий об утонченном чувстве прекрасного и изысканной избирательности. Мужская же девственность в обществе воспринимается как человеческая несостоятельность, заслуживающая лишь осторожного сострадания, о ней принято молчать – или же, если ты романист или киношник, высмеивать. Говорить серьезно на эту тему не принято. Только девственник знает, насколько мучителен его статус.

Но, что самое удивительное, несмотря на все эти характеристики, душою поздний девственник, как правило, гораздо интереснее лихого юноши, рано разобравшегося со своей проблемкой. Здесь я заканчиваю эссе и возвращаюсь к своей истории.

* * *

После Русского музея память вклеивает воспоминание о моем дне рождения.

Столы расположились под отяжелевшими августовскими яблонями. День был сух и прохладен.

Настя с Элей зашли во двор, у Насти в руках был самодельный пирог, а Эля, несмотря на неутихающий лай нашего пса, подошла к нему и протянула два кулачка. Джек смолк, и, после дежурной процедуры обнюхивания, сел и принялся бешено вилять хвостом, взбивая пыль.

Обе девушки подвели глаза: Настя желтым, а Эля голубым карандашом – под цвета своих свитеров. Они будто еще только нерешительно нащупывали способы, с помощью которых женщины украшают себя, пытаются стать более желанными. В волосы подруги вплели луговые цветочки, вот только Эля, как городской житель иного климатического пояса, не знала, что самые красивые колокольчики вянут быстрее остальных.

Вечером, испытав невероятный прилив нежности, я помог вынуть один из них и оставил себе. Честно сказать, пах он весьма неприятно.

Ближе к ночи я предложил всем забраться на плоскую крышу недостроенного дома. Согласились те, кому было меньше или около двадцати лет. Дедушка сначала тоже подошел к недострою, подержался руками за лестницу – и передумал. Озеро было тихим, гладким, еще вспоминало закат желтыми разводами. С одного боку торчало доросшее до второго этажа дерево сливы, больше напоминавшее куст. Миша, кантор местной лютеранской церкви, сорвал сливу, обиделся на незрелость плода и швырнул его в озеро. Слива не долетела и приводнилась в осоке, не дав нарушить озерную гладь.

Рома, мой старший брат, стал показывать, как махать двумя жестянками «по-македонски», преуспевая в разгоне мошкары. Эле стало интересно, как это – «по-македонски», и Рома без церемоний зашел ей за спину, взял ее руки в свои и стал водить ими нужным образом. Эля довольно быстро выскользнула из этих преподавательских объятий и подошла к нашей стайке, состоящей из меня, младшего брата Леши, кантора Миши и моего школьного друга Димы.

– Теперь вода точно «натихла»? – спросила Эля.

Миша удивленно поднял брови. Мол, откуда ты, иноземная девчонка, знаешь наш фольклор?

– Теперь точно натихла, – подтвердил я, и брови Миши опустились.

– Однако, – многозначительно сказал Миша, указав на Настю – та пошла по металлической балке, выступающей из торца дома в сторону озера метра на три. Пока мы затаенно ждали, чтобы, не дай бог, не спугнуть Настю, Эля тоже решила пройти – по параллельной балке, предвещающей террасу. Но, дойдя до половины, она пошатнулась и, испугавшись падения, присела. Нам пришлось спуститься и подставить лестницу, чтобы она слезла.

Эта совершенно непрошенная удаль юных девушек не была оценена, так что уязвленная смелость Эли заставила ее встать на руки и, опершись ногами о кирпичную стену дома, отжиматься от пола.

– Никогда так не делал, – заметил я.

– Ну так попробуй, – пропыхтела раскрасневшаяся Эля.

Я тоже встал на руки, опершись о стену, но понял, что отжиматься таким образом совсем не просто. Хватило двух попыток, чтобы понять, что в эту ночь, в этом состоянии и с этой физической подготовкой мне пора закругляться.

– Добро пожаловать в клуб побитых девчонками, – улыбнулся Дима и приобнял меня.

– Ты там президент?

– Резидент, а президент у нас новый, – сказал он, подмигнув.

– Почетная должность в день рождения.

– У нас в клубе только так. Что ж, я хочу поднять тост за слабых мужчин, – объявил он, потряхивая бутылку с вином.

– Сплошная гордость, – сказала Настя.

– Ну, если нет силы, стоит гордиться слабостью, не так ли?

– Вот уж не знаю.

– Ладно, следующий тост за вас, смелые и безрассудные!

Потом мы переместились в дом. Те, кто пил вино, продолжили пить (добывая выпивку из самых неочевидных уголков дома и то и дело путая с яблочным уксусом), остальные принялись за чай с тортом. Все это происходило на нашей огромной веранде с лестницей, ведущей на второй этаж. В порыве алкогольной чувственности мне очень хотелось рассказать про новогодние праздники, которые мы отмечали здесь в детстве с той семьей, которая теперь разводится. Но были и другие, отвлекающие заботы, поэтому я могу только надеяться, что Эля прочла все это в моем заторможенном взгляде.

> Дешифровка взгляда:

> Конфетти было принято использовать многократно. Однажды запущенные с балкона, они потом подбирались между танцами в прозрачные шелестящие пакеты либо файлики. Производилось это нашими детскими руками, иногда шваброй, поэтому в пакетики помимо самих конфетти, попадала пыль, кошачья шерсть, а также кусочки пола, раздробленного каблуками взрослых в процессе неистовых танцев. Потом мы поднимались кто на лестницу, кто на балкон, ждали музыку и запускали собранное на веселые макушки танцоров. Процедура повторялась многократно. Предлагаю представлять все как в замедленной съемке.

> Ох уж этот параллельный мир взрослых.

> Наши женщины не успевали убирать дом, разве что помыть посуду и сменить платье. Учитывая непрекращающийся поток гостей, убирать было почти бесполезно. Дней через семь, вместе с Рождеством или, лучше сказать, на правах рождественского чуда, приходили депрессия и отчаяние. Взрослые чувствовали, что перетусовались. На мужчин допинг действовал уже как-то не так. Мама, подозревая во мне тонкую душу, знакомила меня со всеми оттенками отчаяния. Я ее внимательно выслушивал и возвращался в свою стаю, которая легко адаптировалась к новым условиям. Более того, мы совсем не нуждались в обычных днях. Нам повезло. Хороший взрослый – пьяный взрослый.

> Фраза, ставшая канонической для дома: «Егор, возьми баян».

> Последний бал был вкуса горько-кислого, вкуса гнилого мандарина. Не все дольки, но нет-нет да нарвешься.

> Елка (а вместе с ней и праздничное настроение) добывалась так. В лес шли двое взрослых и пара детей. Если елка нужной двухэтажной длины не находилась уже поваленной, то ее срубали. Потом одному из детей вручалось орудие убийства. Он прятал топор под куртку и шел с братом, обгоняя взрослых метров на сто, – на случай, если встретится милиционер. Когда встречался милиционер, детям положено было идти до дома самостоятельно и там ждать елку вместе с веселой историей про то, как удалось одурачить правопорядок.

> Конец дешифровки.

После чайной церемонии, набившись в комнату под названием «лаковая», мы сыграли безумное буги-вуги. У всех было по инструменту.

Мои братья Леша и Рома играли на рояле в четыре руки, я на огромной балалайке, всем остальным раздали ложки и прочие бубны. Буги-вуги всем прощает отсутствие точности. Музыкальность нашей семьи для Эли оказалась в новинку, и она была совершенно очарована ею. Позже я узнал, что музыкального слуха у нее нет.

В тот вечер она вдруг сказала, что моя фигура и фигура ее отца схожи. Что бы это могло значить на женском языке? И в конце концов, кто же из нас ей больше понравился – Рома, Леша или я?

На следующий день Леша сказал: «Да, девочка очень хорошая, только полоска у нее на шее, будто леской душили». Я тогда на него обиделся, одновременно приободрившись: минус конкурент.

* * *

В день Элиного отъезда мне нужно было топить баню, сооруженную папой в военном доте времен Второй мировой. Очень хорошо помню то грустное и прекрасное чувство, с которым я выполнял эту работу. Острый запах дыма (дрова закончились, и пришлось топить досками с какой-то пропиткой) и синяя от солнца мгла дота, в которую нужно было шагать и в которой растворяется мое воспоминание об этом лете…

* * *

В сентябре я перешел на следующий курс университета, где изучал прикладную математику и процессы управления. То, что я добрался до второго курса, было чудом. Чудом моей дипломатии. Благодаря своей бездарной учебе к концу семестра лучше всего я освоил искусство передачи разных подарков преподавателям. Вот уж реально нужный навык, который мне потом очень помог в жизни – с получением водительских прав, справок о несуществующих болезнях для отгулов на работе и прочих бумажек, так необходимых для жизни в России. Вообще меня даже самого удивляло, насколько я оказался дипломатически элегантен. Если бы в этом виде спорта ставили баллы за «работу с предметом», «выразительность и артистизм», «хореографию», я определенно шел бы на золотую медаль.

Жаль, мой талант во взяточничестве нельзя было перенести на общение с девушками. Впрочем, стоит заметить, что на технических факультетах их не так уж и много, и в большинстве своем девушки были весьма специфические – выпускницы математических интернатов и школ, вышедшие замуж за учебники аналитической геометрии.

По плохо освещенным, давящим коридорам ходила легенда о студентке, что однажды решила выучить весь сборник формул, всю книжку из 350 страниц. У нее это получилось, но она сошла с ума.

Университет находился недалеко от моего дома, и какой-то веселой студенческой жизни – или о чем там еще вспоминают старики? – у меня не было. Да и что можно о нем сказать, если место, куда мы ходили обедать, студенты между собой называли «мавзолей»?

* * *

Весточку от Эли принесла моя тетя, побывавшая в Анапе с мужем. Они случайно встретили ее на улице, и Эля сказала ей: «Когда начинается дождь, я вспоминаю Глеба». Этого упоминания мне хватило, чтобы наполнить счастьем целый день безликого, но холодного сентября.

В один из вечеров я гулял с органистом Мишей. Я вспоминал Элю, а он рассуждал о красоте человеческой, говорил, что она – проклятье и гадость невозможная. Он мог бы претендовать на объективность, если бы сам не обладал весьма спорной внешностью. Иногда он переключался на предмет своей любовной одержимости, но использовал слово «человек», что выдавало в нем любителя мужчин.

Мой добрый младший брат как-то предположил, что Миша – из породы тех людей, которые становятся красавцами к старости.

Когда мы дошли до кирхи, он ловко отключил сигнализацию и пригласил подняться на второй этаж, где стоял орган. Я не успел даже дойти до него, как Миша обрушился на инструмент, воскрешая песню трех мушкетеров о дружбе.

Уж не знаю, сколько в его исполнении было иронии, намека или чего-то еще, но играл он гениально. Я же думал о том, что Эля идеально выбрала время для своего появления и исчезновения.

Она, наверное, и не догадывалась, что застала один из самых комфортных сезонов у нас дома – с уютными вечерами, яркими кострами и песнями под баян.

Когда наступали холода, котел включали не сразу: в начале было принято не замечать понижение температуры. Это считалось дурным тоном. Просто каждое утро возникал новый парад чудовищ. Бабушка могла выйти из своей спальни в собачьей шкуре и шортах поверх штанов, кто-то, борясь с утренним окоченением, судорожно находил халат с начесом, впитавший все запахи дома за время полугодичной ссылки, кто-то мастерил из чего попало утеплительный клобук на голове (который мог потом сигануть в утреннюю кашу). Откуда-то доставались новогодние носки с выпуклыми оленями на пальцах и носились вместе со шлепками (тапки их не вмещали). Перед завтраком папа, глядя в пол, начинал разминать конечности, стыдливо пряча пар изо рта, а дядя, ответственный за котел, будто не замечал красноречивых взглядов женщин.

– Егор, ты не находишь, что кофе слишком быстро стынет?

– Совсем нет, – отвечал Егор, примерзая нижней губой к чашке.

Если находился человек, который говорил прямо и даже лихо, с авантюрной ноткой в голосе: «А давайте включим котел?» – он тут же подвергался травле. Обвинялся в «мерзлявости» и разгульном, расточительном образе жизни. Подозревался в телесных пороках и бесполезном проживании своей жизни.

Главные фразы дома в этот период: «Еще чеснока?», «Опять пробки вылетели…», «Кто обогреватель включил?»

Но когда котел наконец включали, шкуры сбрасывались – и дом наполнялся забытыми запахами – подсохшей плесени, сушеных грибов, нагретой пыли и шерсти кошек. Так к нам приходила осень. Так произошло и в год знакомства с Элей.

Ничего этого не увидел наш дедушка, который тихо умер в одной из местных больниц. В ночь перед его уходом по его просьбе я привез в больницу электрообогреватель: в палате было очень тепло, но дедушка постоянно мерз.

* * *

Через полгода после Элиного отъезда нам пришло два письма – мне и Леше. Рома, старший брат, был отбракован. Видимо, он не прошел тест на здравомыслие. Девочку в шестнадцать лет сложно покорить рассказами про свой исторический клуб с ролевыми играми.

> Привет, Глеб!

> Я все еще не могу оправиться от путешествия в ваше милое и гостеприимное село, хотя и прошло уже столько времени! И, представляешь, я так хотела написать вам, но будто не могла найти повод. Это так странно, знаешь. А когда я узнала, что вашего дедушки не стало, не написать я уже не могла. Это как будто напомнило мне о том, что все очень зыбко и что даже тот прекрасный мир, который я увидела у вас, может исчезнуть. Однако я так благодарна судьбе за то, что успела познакомиться с Романом Александровичем!

> В августе, когда я вернулась в Анапу, на меня обрушилась куча дел, связанных с подготовкой к школе. Я вновь поняла, что этот «барьер» из пятерок, который я себе выставила в конце прошлого учебного года, должен быть снова преодолен. Да, я не идеальная отличница, но у меня есть один трюк: за неделю до 1 сентября я начинаю изучать предметы, обкладываюсь учебниками. Родители не настаивают на этом, но они дают мне понять, что одобряют это дело. Периодически мама даже тихонечко преподносит мне дары в виде мороженого или «Баунти». И все же. Каждый раз, когда я зарывалась в учебники, каждый раз, когда я уставала и в отчаянии падала лицом в очередную книгу (те, что постарее, пахнут дешевым шоколадом), я вспоминала ваше село, ваш дом. Даже от воспоминаний о треске костра, один из огоньков которого все же прожег мне юбку тогда, мне становилось хорошо.

> А музыкальная ночь стала для меня просто подарком! Ты даже не можешь представить, насколько счастлива я была в тот вечер.

> И вот прошло уже полгода, а я по-прежнему вспоминаю вас всех.

> Так что любая весточка с вашей стороны будет для меня праздником.

> Эля

В ответе я не решился писать о своих чувствах и переживаниях, зато написал о дедушке.

* * *

Вот это небольшое письмо-некролог.

> Дедушка все делал по-своему. Выкладывая белые (от муки) рыбьи тельца на сковородку, он получал такой рыбный блин, который дважды переворачивал. Рыбу полагалось есть с костями, потому что в них фосфор. Я не забуду его остекленевший взгляд. Тот самый, когда кость решала остаться посередине гортани и своим изящным кончиком постепенно протыкала ее стенки. Тогда сбегалась вся семья. Этот процесс назывался «кохать». Дедушка кохает. То есть производит выдворение косточки таким, что ли, сухим отхаркиванием. Мы, дети, от смеха давились по углам (боялись возмездия). Бабушка бегала вокруг, на каждое кохание вскрикивала: «Ух, зараза!» Но дедушке было не до чепухи. Его взгляд выбирал точку где-то между декоративной тарелкой и репродукцией Шмелева и замирал. Потом, держась за эту точку, дедушка производил серию «кохов». После стандартно благополучного исхода дедушка, под проклятия бабушки, спокойно принимался за оставшиеся 1433 кости, скрытые в теле рыб.

> Бабушка запрещала нам, детям, пробегать мимо или пугать дедушку чем-то внезапным, потому что у него «реакция». Под этим подразумевался способ мгновенного умерщвления, основанный на рефлексе, выработанном еще на войне.

> В моей памяти дедушка уже теряет некоторые человеческие черты. Черты низкоуровнево-бытовые.

> Его деспотизм очень хорошо уживался с великодушием. Его никто никогда не называл стариком. Он был человеком, всю жизнь практически не замечавшим строя, в котором живет. А если тот чинил ему препятствия – например, нельзя строить дом выше одного этажа, – то он находил возможность их обойти. Нельзя двухэтажный, но можно пристроить веранду, а к ней – двухэтажную мансарду.

> Наверное, потому что по складу он был не советский, а какой-то древнегреческий человек.

> Он автор разных афоризмов, например: «Не загорай на солнце специально, можешь проснуться трупом». Он говорил в лицо все, что хотел. Как-то он сказал одному севастопольскому подводнику, двадцать пять лет отдавшему служению на Черном море, что «Крым нужно защищать от военных», на что гость издал звериный рык: «ЫЫЫЫЫЫЫЫ».

> У него были огромные руки.

> В одну из ночей из его бежевой «копейки» вытащили аккумулятор. Но воры признали его слишком старым и бросили неподалеку. После этого происшествия он подавал на машину повышенное напряжение через трансформатор. Чтобы у воров не было шансов.

> «А можно вора ранить, а не убить?» – интересовался я. – «Нет. Надо убить», – смеялся дедушка.

> Я, конечно, не столько о ворах, сколько о своей судьбе справлялся. Когда в гараж, в самую глубь, закатывался мячик, которым мы играли, нужно было туда лезть.

> Как и положено ребенку, высунув кончик языка, я стелился по тыльной стороне гаража и шел приставными шажками, спиной задевая пустые канистры, масляные воронки желтого цвета и завороженно глядя на гладкую бежевую машину смерти. Сверху на все это смотрели лыжи. Из старых лыж полагалось делать луки.

> Он говорил: «Больше всего на свете я боюсь скучающих людей».

> И мы не скучали.

На этом письмо заканчивалось, но было и то, что я не мог ей рассказать. Что иногда, несмотря на его деспотичность, я чувствовал особенно короткую дистанцию. Я был в том возрасте, когда еще не знал, что я троечник, однако я мог порассуждать с ним, например, о подсознании или сновидениях. Мысли маленького Глеба о мирах, сокрытых в нас, он великодушно поддерживал кивком (глубоким, до появления второго подбородка). Также от него я узнал житейские тонкости: «Не хочешь чистить зубы с утра – съешь яблоко», «Вкусное – значит опасное».

А еще дедушка был ответственен за частичную ликвидацию нашей половой безграмотности.

У него, как и у любого сверхчеловека, было особое отношение к тому, что другие считали потаенным. Однажды случилось так, что мы, два брата (одному десять, другому одиннадцать), сидели за столом, и вошел 75-летний дедушка с другом Виталием (тот гостил у нас летом) и начал делиться своим впечатлением дня с бабушкой Любой.

– Любочка, представляешь, мы с Виталием идем по пляжу, а там стоит куча народа. Мы подошли поближе, а оказалось – эти люди обступили совокупляющуюся пару!

Любочка попыталась как-то сгладить непоправимое.

– Рома, не неси чушь, перестань!

– Да нет, это правда! Виталий, подтверди!

Подошел Виталий. Кудрявый старичок, почесывая пузо, с восторгом подтвердил, не обращая на нас внимания:

– Да, Люба, все именно так и было! Они лежали на лежаке, и он вводил свой член ей во влагалище, богом клянусь!

Мы смотрели на них, ловя каждое слово, чтобы потом смеяться до спазмов в животе, периодически беря самые высокие ноты.

Дедушка был единственным взрослым, который понимал, зачем мы с младшим братом смотрим телевизор в общем зале после двенадцати и почему резко выключаем его при появлении взрослых. Заходя в комнату, он говорил: «Можете включать обратно». По НТВ показывали хоть и достаточно цензурированную, но все же эротику. Дедушка пояснял, что женское тело прекрасно, и порой нет никакого смысла скрывать это за тряпками.

Еще однажды дедушка поехал забирать нашего старшего брата из школы. Мы с Лешей подсели в его машину, легкомысленно желая прокатиться по городу и заодно разграбить его бардачок. Там иногда встречались какие-нибудь завалявшиеся сладости, выгодно отличавшиеся от дешевых конфет, бессменно стоявших дома на кухонном столе и призванных символизировать изобилие. В этот раз были найдены чупа-чупс и кокосовый батончик. Пока мы с Лешей делили награбленное и ждали Рому из школы, дедушка решил, что настало время нам узнать о проститутках в Америке. Он рассказал, как его коллега по научной работе однажды проговорился в курилке, что необходимо хоть раз в жизни попробовать переспать с темнокожей женщиной. Коллега аргументировал это тем, что груди у темнокожих холодные при любой температуре окружающей среды. Так что дедушка, оказавшись в США в жару, гонимый духом исследовательского интереса, кинулся искать девушек для удовольствия с темным цветом кожи.

– И как, холодные? – спросил я, предварительно вынув чупа-чупс.

– Холодные, – подтвердил дедушка.

– А как же бабушка? – поинтересовался Леша.

Дедушка пояснил, что если мужчине долгое время ни с кем не спать, то случится страшный спермотоксикоз, от которого мужчина может просто умереть. Так что он был вынужден воспользоваться услугами проституток, чтобы спасти себе жизнь – в том числе и для бабушки.

Раз уж были подняты такие острые темы, я решил уточнить, кто такие голубые. Дедушка ответил, что это мужчины, которые любят друг друга, и тут же привел пример:

– Ну вот, например, мы с Виталием – голубые.

Дедушка был склонен к гиперболизации, и едва ли их физический контакт был возможен. Но именно в силу такой категоричной подачи мы с детства выработали у себя толерантность.

Бабушкину сестру, в то время очень увлекшуюся политиком Гайдаром, дедушка осаживал, утверждая, что Гайдар ей «нравится сексуально».

От того щеки семидесятилетней сестры начинали трястись, и эта милая бабушка, которую мы очень любили, убегала в свою комнату, чтобы не обрушить на него свой праведный гнев.

Но дерзости на сексуальную тему были свойственны не только самому дедушке – в конце концов, у него были дети и внуки. Когда он нашел два очень старых телефонных аппарата и сделал связку между своей комнатой и бабушкиной – для изолированных бесед и экстренных вызовов, – Рома назвал это изобретение «секс по телефону».

* * *

Впрочем, даже несмотря на то, что значительную часть я утаил, Эля была достаточно сильно тронута моим письмом. С него и завязалась переписка. У меня – более продолжительная, чем у брата. Леша в том году нашел свою будущую жену. С ней он первым же летом съездил в Анапу и с ней же посетил наших друзей, одну из половинок семьи, теперь уже основательно поселившихся в южном городе. Оттуда и привез новость о странностях в Элином поведении. Он сказал, что когда она вошла и увидела его с девушкой, в ярости выбежала и со всей силы хлопнула дверью.

Говорило ли это о том, что у Эли были виды на Лешу? Что она за ту поездку влюбилась в него? Может, она выслала два письма – мне и брату, чтобы закамуфлировать свои чувства к нему?

Наша переписка бумажными письмами заставляла меня перепачкать кучу черновиков, текст с которых я вбивал в программу Word, чтобы обнаружить очевидные ошибки. Только после этого я мог начинать писать начисто.

Но особое наслаждение я получал, когда приходило письмо от нее. Это случалось внезапно и, что меня больше всего радовало, не зависело от событий моей петербургской жизни. Просто в какой-то момент в окошке нашего самодельного почтового ящика вдруг начинало что-то белеть. Это был цвет моей радости.

Впрочем, длилась она до тех пор, пока я не начинал читать письмо. Убористый почерк был настолько труден для восприятия, что после краткого наслаждения наступали мучительные часы расшифровки. Каждый раз этот труд сопровождался чувственными метаниями, так как при подборе вероятных слов всплывал разнообразный ворох версий и возможных поворотов в повествовании. На третьей странице мои глаза превращались в пупки, и тогда я падал навзничь на ковер и клал письмо себе на лицо, вдыхая запах бумаги и чернил.

* * *

Следующей весной, когда мое отчисление из университета стало неминуемым (в связи с принципиальностью сразу нескольких преподавателей), я задумал не дожидаться всех этих унизительных испытаний в виде коллоквиумов и экзаменов, а просто поехать в Анапу (на взятые в долг деньги), пожить у друзей, посмотреть на море и передать письмо Эле лично.

Если быть точным – то довлюбиться в нее. Я спросил: «Что тебе привезти из Питера?», и она написала: «Привези мне подарок».

Я был счастлив от этих слов. Несколько дней ломал голову. Решение было найдено. Нужно привезти ей зонт с изображениями нашего города – это будет гроссмейстерский ход. Я вновь хотел проверить ее чувственную отзывчивость. Ведь это не просто зонт – я объясню ей, что это прибор, который позволит обратить анапский дождь в петербургский, достаточно взглянуть наверх.

Теперь, если она не полюбит меня, решил я, значит она моей любви не стоит.

Из окна поезда я наблюдал метаморфозу пробуждения природы. Следил, как голый, грязный питерский апрель двигается к пышному анапскому. Менялся даже асфальт платформ, он становился мягче, делался доступным для обоняния. Полноценная поздняя весна явила себя в три часа ночи. Я вышел на платформу. Фонари освещали лишь часть деревьев, но даже этой зелени было достаточно для моего восторга. Затем подул ветер, и я услышал позабытый шум листьев, сообщавших о величине своих владельцев. Договорившись с помятым таксистом, я доехал до дома Эли, где также жили наши общие друзья, и оставил у них вещи. За разговором рассвело, и, прежде чем направиться к Эле, я решил еще немного насладиться предвкушением встречи.

Я прошел до моря под стрекот анапских цикад, потом повернул обратно, и где-то на выходе с набережной меня остановила фраза:

– Мне доложили, что ты приехал. Но почему ты сразу не пришел?

Эля была в нежно-голубых джинсах, розоватом худи и белых кроссовках. Я не нашел сразу, что ответить.

Я подошел и обнял ее. Благодаря тому, что Эля стояла на камне, она была всего лишь на голову ниже меня.

– Не поранилась?

– Ты про что?

– Мои ключицы остры.

– Я вообще обниматься не очень, – сказала она.

– А что ты любишь?

– Паркур.

– Любишь обниматься со зданиями?

– Больше, чем с людьми.

– Ну извини.

– Ничего.

Мы сидели на пыльном бордюре. Я вручил Эле подарок, тут же пытаясь считать ее реакцию. Она, будто заранее знала, что я привез, сказала теплое, но нейтральное «спасибо».

Потом мы дошли до моря, до дикого пляжа. Эля развернула зонт и скрылась под ним. Я хотел ее сфотографировать, но она пряталась от меня. Все превратилось в игру.

Затем я подсел к ней на очень колкий пористый камень и тут же понял, что, пока мы будем говорить, мне придется часто елозить задом. Но Эля внезапно сказала:

– Слушай, извини, мне нужно бежать. Спишемся!

Ее уход сильно меня обескуражил. Было ли это связано с ее внезапной потерей интереса ко мне? Или с какими-то другими, физиологическими делами? Может, у нее болела голова?

Я вспомнил Горького, который описывал свое первое свидание с возлюбленной. Под конец встречи он случайно уколол себя большой булавкой, которая держала штаны, и, истекая кровью, не сдвинулся с места – вместо того, чтобы проводить девушку. Может, и тут что-то такое? А может, от меня так сильно несло девственностью, что в моем обществе сложно было находиться?

Но, может, все еще проще и хуже: на своей территории она чувствует и ведет себя иначе. Не будешь же в гостях демонстрировать всех своих демонов. Тогда, на озере или у нас дома, ей сложно было внезапно убежать, а здесь у нее свой распорядок и все такое. Видимо, мне нужно менять тактику общения. Нужно задавать больше вопросов о ней (вопреки моей нарциссической природе), чтобы она наконец почувствовала мой интерес.

* * *

Следующие несколько дней я провел в одиночестве, путешествуя по окрестностям с тетрапаком розового вина в маленьком рюкзачке из-под кед. Эля была слишком занята своими школьно-дворовыми заботами, и я, испытывая некоторую обиду, посетил кипарисовую аллею на озере Сукко. Картинки из интернета обещали парадоксальное для местных широт зрелище: огромные деревья, стволы которых будто состоят из сплетенных змеиных тел, вырастают прямо из воды. У меня был план арендовать лодку, доплыть до деревьев и, улегшись в нее, как в фильме «Мертвец», болтаться между стволами, глядя в небо (я даже взял надувную подушку для путешествий). Но на деле оказалось, что озеро за весну так и не заполнилось водой, и по сухому потрескавшемуся дну его бродили пестрые стайки туристов. Слава богу, я был немного пьян и, с блаженной улыбкой выпивохи присев где-то в корнях одинокого кипариса, нашел убогое утоление своих ожиданий, прикоснувшись макушкой к его стволу. Я подумал об Эле, которая не слишком-то старается со мной увидеться, и вдруг почувствовал сильнейшее желание снова обнять ее.

* * *

На следующий же день я решил взять все в свои руки. Сидя на лавочке, я дождался, когда Эля выйдет из дома. Мы вместе прошли метров триста, за которые она встретила пару одноклассниц. Очевидно, ей было лестно, что ее сопровождает такой высокий и взрослый парень. Эля была прелестно сонная, чуть припухлая, совершенно очаровательная.

– Меня вытурили из дома, как какую-то бродяжку, – возмутилась она, поправляя свой внушительный бежевый рюкзак.

– Как это возможно?

– Да я все проспала и хотела просто позавтракать.

– И чего?

– Папа сказал, что надо было вставать раньше, и выкинул мой завтрак в мусорку.

Я остановился, не в силах совладать с удивлением.

– Он так уже делал?

– Да. В этот раз, кстати, часть яичницы улетела мимо ведра. Он хотел меня заставить убрать, но я сказала, что опоздаю в школу, и ушла.

– Он у тебя всегда такой тиран?

– Ну, не весь день, больше по утрам. Может, у него по утрам что-то болит? Он вообще хороший, но не без перегибов. Например, если мама долго носит одно и то же платье, он может его взять и выкинуть, не особо спрашивая.

– Однако интересная персона.

– А то.

– Я предлагаю тебе сделку.

– Какую?

– Давай прогуляем твою школу в пиццерии, а потом еще где-нибудь?

Эля задумалась.

– Твой рюкзак я могу взять на себя.

– Не надо.

– Значит, ты согласна?

– Ну, в принципе, первый урок – не очень важная штука.

– Я слышал, что ходить на первый урок – дурная примета.

– И к чему она? – вдруг заинтересовалась Эля и, улыбнувшись, продемонстрировала прелестную ямочку на щеке.

– К раннему гастриту.

– А что нужно делать, чтобы этого не произошло? – Эля развеселилась, и глаза ее блестели.

– Уничтожить пепперони или «Маргариту».

Она протянула мне руку, чтобы закрепить партнерскую сделку, и я пожал ее.

За время прогулки выяснилась досадная особенность коммуникации. Из-за моего роста и Элиной манеры говорить очень тихо оказалось, что до моего слуха вспархивали лишь некоторые слова. Это, к сожалению, заставляло меня часто переспрашивать, а ее, судя по всему, – несколько раздражаться.

Основной зал пиццерии был закрыт, но работало окошко выдачи. Через пятнадцать минут ожидания нам высунули теплую картонную коробку.

Присев на оградку, мы довольно быстро разделались с пиццей, которая раскидывала томатную пасту на все вокруг (я хотел сравнить это с кровавым пометом, но сумел сдержаться).

Из Элиного рюкзака выглянул корешок книжки. Я вспомнил про обещание, данное себе, – побольше задавать вопросы о ней.

– Ой, ты с книжкой. Дай глянуть.

Она не стала доставать ее – просто сказала, почти каркнула:

– Керуак.

– Неужели «В дороге»?

– Да, – засияла Эля. – Читал?

– Хватило страниц на десять.

Элю мой ответ явно озадачил, и я поспешил объясниться:

– Знаешь, к некоторым культовым, так сказать, книгам приковано какое-то особое внимание. Так вот эта книга, по-моему, полная хрень.

– Я ее в третий раз читаю.

Эля взглянула на меня, как на человека-ошибку, человека-оборотня, который обманом затянул ее в свое логово.

Я затараторил:

– Но я совершенно уверен, что есть хорошие, прекрасные люди, которые любят его. Вот моя тетка, например, – невероятно обаятельная и умная женщина, но читает абсолютный шлак. Она читает книги женщин, которые гораздо глупее нее. Например, Устинову. Тетя говорит, что она отдыхает сознанием – и ощущает себя как водоросли в холодном ручье, когда читает такое.

– Керуак – не шлак.

– Да я про тетку.

– Может, ты сам что-нибудь дельное напишешь, а потом начнешь рассуждать?

– Боже, я не знал, что ты так любишь эту книгу.

– Может, я вижу в ней то, чего другие не видят?

– Наверняка так и есть.

Эля вдруг настолько переменилась, что я заозирался, пытаясь найти спасение во внешнем мире.

Я заметил постер, на котором были изображены машины и каскадеры. Сверху стояла сегодняшняя дата.

– Я, наверное, пойду в школу.

– Хочешь сегодня вечером вот на это? – я поспешно показал на плакат.

Эля, очевидно, обдумывала, как вежливее отказать. Потом она принялась изучать афишу. Там, конечно, присутствовал взрыв, на фоне которого стояли, обнявшись, несколько мужчин, всем своим видом демонстрирующие бесстрашие перед смертельной опасностью. Над ними летела машина.

– Там будет очень много адреналина, – сказал я. Жалкий манипулятор.

– Не знаю.

– Обещаю, я не расскажу в твоей школе, что ты сюда ходила.

– Там и так будет полшколы.

– Значит, нет?

– Значит – да.

* * *

Вечером Эля была не в духе. Пока мы стояли в очереди на стадион, она сказала, что лучше бы не возвращалась в школу. Жаловалась на какого-то одноклассника, который над ней подтрунивает. Сказала, что он испортил ей день (слава богу, это был не я со своим Керуаком). Я же старался участливо слушать.

Бедные, несчастные каскадеры кувыркались на советских машинах, с помощью этих же машин выбивали друг из-под друга ходули, на которых стояли, периодически даже горели – и все для того, чтобы Элина обида на этот нелепый день немножко растаяла. И у них это получилось.

На прощание она зевнула в ладошку, и я пожал ее руку, забрав теплоту этого облачка.

* * *

В день моего отъезда встречаться она не захотела. Лишь весело сообщила по телефону, что у нее уже есть планы на встречу с друзьями, и пожелала счастливого пути. Радость в ее голосе меня смутила. Неужели все из-за этого битника?

Обдумать этот вопрос я решил в безлюдном баре, в котором играла живая музыка. Четыре гитариста искусно выдавали каверы – для меня одного. Я испытал неловкость, с которой и поехал на вокзал.

Моей соседкой по купе оказалась лишь одна женщина лет сорока. Она зашла с двумя крепкими парнями, которые, кряхтя, занесли большую картонную коробку. Они поставили ее под стол, что создавало некоторые неудобства. У коробки были скругленные от ударов края, которые напоминали морщинки на локтях.

Под вечер мы разговорились. Она сказала, что у нее есть четырнадцатилетний сын, который всю жизнь прожил в Петербурге. Но, несмотря на это, по традициям их народа, к шестнадцати годам он должен приехать в родную деревню и перерезать горло барану.

– «Мама, я не хочу резать барана», – смеясь, пародировала женщина своего сына. – Но куда ты денешься, надо! Иначе как ты станешь мужчиной? А вы барана не резали? – поинтересовалась она из вежливости.

– Да как-то не приходилось.

Женщина потеряла ко мне интерес и уставилась в окно.

Ночью ей нужно было выходить, и она пожаловалась, что ее не успевают встретить прямо с поезда. Попросила помочь с коробкой. Я попытался ее поднять, но женщина предостерегла: «Не надо, там баран».

Двигали коробку волоком, и та оставляла за собой кровавый след. К утру он подсох и превратился в серовато-розовый налет, протянувшийся через весь вагон.

* * *

Желание писать новые письма Эле отпало само собой. Мы не общались около полугода, но потом я нашел ее в социальной сети. Она была искренне рада тому, что я ей написал, и мы стали дозированно обмениваться новостями.

Переместившись в соцсети, я наконец покинул территорию занимательных литературных опытов.

Раньше я мог, например, написать, как бабушка по невнимательности взяла мертвую крысиную тушку, перепутав с тряпкой, смахнула ею крошки со стола, протерла от отпечатков зеркало и повесила сушиться.

В соцсетях же общение наше стало более приземленным и предметным (впрочем, не без вольностей).

* * *

Так прошел еще почти год. За это время Эля окончила школу и поступила в краснодарский университет на архитектора. Я же в тот год тоже начал учиться в очередном техническом университете, в котором мне не нравилось примерно все. Единственное, что было приятно, так это пешая дорога от «Пушкинской» до университета и обратно.

Чтобы как-то задержаться на этом пути, я иногда брал бутылочку пива и не спешил домой. Университет находился в переулке Джамбула, а недалеко от него стоял и памятник самому Джамбулу – малоодаренному конформисту-музыканту, особо любимому Сталиным.

Когда я шел по этому пути, я замечал, что рядом со мной шагают другие молодые люди, которые напротив Театра юности сворачивают в парковую зону. Однажды я познакомился с одним из таких студентов. Это случилось в ментовке. Мы оба оказались там за употребление алкогольных напитков в общественных местах, «еще и рядом с детским садиком», как с фальшивой укоризной сказал мент.

В обезьяннике мы разговорились. Парня звали Валя – студент сценарного факультета Университета кино и телевидения. Такой деятельный кабан с звериной харизмой. Никогда бы не подумал, что он будущий кинодраматург. Менты всячески намекали на то, что штраф можно аннулировать, если дать на лапу. Ни у Вали, ни у меня не было нужных пятисот рублей, чтобы искупить свой грех. Но я вспомнил, что один из моих одноклассников стал милиционером (все из-за страха попасть в армию). Я набрал его номер. На другом конце трубки не отвечали, однако внимание мента (другой вышел на новую охоту) было ко мне уже приковано. Тогда мне пришлось сочинять разговор.

– Дрон, привет. А ты в каком отделении милиции работаешь? У нас тут казус случился, ты можешь поспособствовать в вызволении? За что взяли? Да я и сам не понял за что, бутылку пива пил…

Тем временем второй мент привел троих пьяных подростков. Один из них стал дерзить, за что получил рукой по затылку.

– Алло, Дрон, тут твои коллеги руки распускают. Я на «Пушкинской», приезжай.

– Мы тебя разве трогали? – расстроенно спросил один мент.

– А кто знает, чего от вас ожидать?

– Свободны, – сказал он и выпустил нас с Валей.

– Счастливо оставаться, – сказал Валя подросткам.

Это событие было решено отметить.

Валя угостил меня пивом и немного рассказал про свой университет. Говорил он в переломанный нос, басом, а когда случалось ему рассмеяться – черт возьми, пожалуй, я в жизни не встречал более обаятельного, раскатистого смеха. В его повествовании было столько восторженных эпитетов (касающихся в основном кулуаров и тусовок), что я как-то очень ясно осознал, что учусь не там и не тому.

На следующий день в универе я совершил Поступок. Это была лекция по электронике и электротехнике. Очень пожилой преподаватель напоминал скорее чучело человека, которое иногда двигалось благодаря аниматронике. Его тусклый голос и заторможенная моторика сфокусировали меня на ожидании его кончины. Когда он задал лабораторную работу и дал перед ней 15 минут на перерыв, я, рассудив в духе «Пусть кто-нибудь другой делает массаж сердца и искусственное дыхание, я увольняюсь», вышел из этого университета, чтобы никогда больше не вернуться.

Падал очень мягкий безвольный снег большими хлопьями. Я решил прогуляться, чтобы осознать свой поступок. В ту зиму улицы активно посыпали солью, и город местами напоминал соляные просторы Бонневилля. Я запомнил эту прогулку лучше, чем любой из дней, проведенных в университете.

* * *

После моего бегства домашние были в недоумении. Они решили, что я совсем пропащий человек – все-таки второй брошенный вуз. Старший брат предложил написать книжку «Мои университеты», как это сделал в свое время Горький. В бане произошел разговор с папой. Он отчаянно взывал к моей совести. Говорил, что они стареют и надеются на меня, что я должен получить образование, иначе буду ямы копать – и обреку родителей на безрадостное увядание. Что я мог сказать? Я заверил, что доучусь в этом университете. Иногда, особенно в бане, людям надо услышать то, что они хотят. И не нужно быть конченным эгоистом, который всегда говорит правду, – нужно проявлять великодушие.

Был только один человек, который не стал меня ни в чем упрекать. Бабушка решительно зашла в комнату с какой-то квадратной погремушкой в руке, села в большое кресло и выждала паузу. После этого начался наш диалог, полный вопросительных знаков.

– Ты уже решил, чем будешь заниматься?

Я вспомнил о новом приятеле из института кино и телевидения.

– Так, чтобы прямо подумать и решить?

– Ну тебе нравится хоть что-то делать?

– Делать видео?

– Уже лучше. Что для этого нужно?

– Видеокамера и монтажный компьютер?

– Вот. Держи. Сдашь в ломбард и купишь камеру и компьютер, а остальное… остальное как знаешь.

Она открыла шкатулку, там лежали золотые зубы.

– Бабушка, ты чего?

– А мне они на кой? Я уже давно на фарфор перешла. Так хоть маленький шанс будет, что ты ханыгой не станешь.

То, что в ее сознании был вероятен такой исход, меня несколько разозлило. Теперь отказываться и протестовать уже и не хотелось.

Я взял ее дар и на следующий день, под сумерки, рванул в Петербург.

Видит бог, я угадал со временем суток, ночь идет не только борделям, ресторанам и игорным заведениями: ломбарды в это время себя тоже прекрасно чувствуют. Я буквально ощутил кожей их органику. Места, намоленные мерзавцами, проходимцами и ребятами в нужде вроде меня. Первый находился на одной из Советских улиц. Туда, видимо, не постеснялись вложить денег. Просторные помещения, дубовая мебель и бархатная обивка, с десяток дубовых столов с дорогими компьютерами – и среди всего этого только я и молодая женщина с вытравленными белыми волосами. Откуда-то из соседней комнаты слышался звук каскадного фонтана, нарисованного моим воображением, – позже оказалось, что это заклинивший бачок унитаза.

Открыв мою коробочку и подавшись всем телом, чтобы взглянуть на содержимое, женщина взяла пинцетом несколько образцов. Пока она рассматривала зубы, я принюхивался к пространству, и запах почему-то напомнил мне о старой, запущенной библиотеке.

– Больше сорока тысяч за это мы не сможем дать. – Я кивнул и уточнил, до скольки они работают, чтобы больше никогда туда не вернуться.

Второй ломбард находился на первом этаже одного из старинных домов на улице Марата. Я подошел к вывеске, меня встретил полный мужчина с перевязанной левой рукой. Он хорошо поработал над своим образом, чтобы выглядеть максимально безобидно. Замученная белая рубашка, подтяжки и брюки, как у какого-нибудь конторщика из Чикаго времен Великой депрессии, старомодная оправа и игривый хохолок, который обычно выгуливают, когда идут за больничным, имитируя потливые ночи в бреду. Он, прихрамывая, провел меня через помещение, в котором потоково делали фотографии и оформляли страховки для шенгенских виз. После этого просторного офиса мы зашли в узкое, темное пространство. Мой проводник присел на кресло, источая благодушие, и почти сразу перед нами появился довольно гордого вида представитель Средней Азии в майке.

– Что у вас?

– Зубы, – сказал я, подкрепляя свои слова бряцаньем бабушкиной погремушки.

Оценщик рукой показал место на столе, куда следовало их положить. Довольно ловко перебрав каждый зуб, а их было аж семь штук, он сказал:

– Пятьдесят пять тысяч, и…

– И?

– Нет, показалось. Пятьдесят пять.

– Договорились.

* * *

После рассказа о зубах Валя, который к тому моменту уже устроился практикантом на телевидение, обстоятельно прохохотался и предложил пару вариантов с камерой и компом, взяв с меня обещание, что я не подам на него в суд, когда в его фильме появится человек со шкатулкой бабушкиных зубов.

Денег хватило на HD-камеру и достаточно мощный компьютер. Мое посвящение в монтаж началось с семейной хроники.

* * *

В один из зимних вечеров я в очередной раз решил поснимать на свою новую видеокамеру. Знаю, звучит неплохо, но, честно говоря, вечерок был весьма пьяный. Дело в том, что в минуты болезненного осознания моей девственности – неумолимо растущей, как опухоль, – мне на помощь каждый раз приходил инструмент, который никогда не подводил, – алкоголь.

В разгар этого сольного разгула случайно опрокинутый бокал с вином кое-что выявил в моем характере. Мне захотелось принести жертву. Сняв штаны, я бросил их в бордовую винную лужу на полу. Можете представить мой вид, когда к моему недостроенному балкону подлетела неведомая птичка (позже выяснилось, что это ополовник), которую я решил заснять в приступе пьяного вдохновения. Пользуясь ее бесстрашием, я подходил все ближе к отсутствующим перилам балкона.

Есть несомненное художественное достижение у этой съемки. Смазанный кадр улетающей наверх птички, снятый падающим вниз оператором.

Двойной перелом ноги приковал меня к кровати на три месяца. Ночевать на втором этаже я уже не мог, пришлось жить на первом. После моего полета камера осталась невредима, однако снимать в таком положении было особо нечего, так что я углубился в монтажное ремесло. Рядом со мной бедовал угрюмый рояль. За три месяца мне удалось разучить главную тему из «Пиратов Карибского моря», от которой мои родственники тихо изнывали.

Еще из приобретенных навыков стоит отметить сноровистое открывание бутылок пепси с помощью костыля и опасные подъемы по лестнице (ужасавшие мою бабушку).

Один день я помню, как большой праздник. Мой личный. После долгой зимы, отступившей только в марте, когда стены уже позабыли солнечный свет, а кожа моя, побелев, как у вампира больного анемией, начала являть голубые вены, желтые треугольники залезли в комнату через входную дверь. Солнце вылизывало облупившийся лак пола и дошло до шершавых кирпичей камина. Через узкую полоску двери я увидел, что зимние вещи горой сложены на столе: как выяснилось, на «шапочной» полке поселилась крыса. Ее иногда видели и говорили о ней. Показывали руками размеры, густоту шерсти сравнивали с собственными шевелюрами. Как-то раз папа сказал: «Она цвета поздних сумерек». Обычно я лежал и слушал ее деятельное шелестение в прихожей через стенку. Мой брат Рома, который до этого преуспел в ловле крыс на унизительные приманки, в этот раз собирался поймать ее на хозяйственное мыло. А пока этого не произошло, бесполезная кошка лежала рядом со мной и ностальгически урчала, словно пародируя звук мятых сугробов. Недавно она разродилась пятью котятами аккурат в лыжный костюм моей тетки.

На экране ноутбука шел «Андрей Рублев» Тарковского, а за окном от сжигаемого сушняка витал пепел, который я принял за призраки будущих летних мошек.

На моменте, где Никулину вливали в горло свинец, пришло сообщение от Эли. Она интересовалась, как у меня дела. Вновь рассказывать о том, как я сломал ногу, мне не хотелось, и я вспомнил, что одной из причин, почему мы с Элей не сошлись в интересах, была книга Керуака «В дороге». Поэтому в качестве компенсации я написал, что периодически подумываю о путешествии автостопом по Европе.

Это было попадание в десятку. Видимо, в этом занятии объединялось все, что Эля любит (хотя в полной мере я узнал об этом лишь в путешествии): авантюризм, острые ощущения, пыльная романтика, представления о том, как должна проходить молодость, и борьба со стереотипами об отличницах. Эля настрочила мне огромное полотно текста о том, как хочет совершить нечто подобное, с каким-то невероятным количеством восклицательных знаков и смайликов. Поняв, что назад уже не отмотать, я даже слегка пожалел о своем предложении.

Хотя стоит отметить, что человек, долго прикованный к кровати, может пойти и не на такое (так обезумевшие от холода французские солдаты зимой 1812 года вбегали в горящие избы, чтобы наконец согреться).

Я понимал, что такие приключения – совсем не мой стиль. Тут же в голове возник образ замученного автостопщика с рюкзаком выше его головы, вечно грязного, стоящего на опасной обочине дороги с поднятым вверх пальцем. Попрошайничество, да еще и с моим ростом… Но следом я представил рядом с собой фигурку Эли, и стало гораздо лучше. Это уже было похоже на мечту. Двое на обочине. В этом я уже мог найти пронзительный образ единения на фоне общего отчуждения.

Наше общение стало практически ежедневным. Сначала мы планировали гипотетическое путешествие до Ирландии, потом до Франции, но в итоге взяли за основу путешествие одного парня из интернета и решили подстроить его под себя.

* * *

Наша дистанционная подготовка проходила бодро. Чтобы не платить за ночевки, Эля договаривалась на каучсерфинге с хостами в разных странах, изучала маршруты и в зависимости от отзывчивости людей корректировала их. Нашей главной локацией стала Голландия с Амстердамом, куда мы должны были добраться, проехав через шесть стран, начиная с Финляндии. Эля устроилась работать лаборанткой у себя в университете и стала планомерно откладывать деньги. Она постоянно отчитывалась мне о проделанной подготовительной работе.

> Однажды Эля написала, что уже заготавливает еду, которую мы с собой возьмем. В числе прочего она упомянула, что возьмет гречку. Эта крупа шла второй после манки в моем списке самой мерзкой еды. Во всяком случае, именно так я себя настроил с детства (спасибо вечно блюющему брату). Но тот теплый вечер, в который пришло это сообщение, заставил меня сделать странную штуку. С выпученными глазами кладоискателя я подошел к комоду из теткиной спальни, который теперь заменял кухонный шкаф, и достал оттуда пакет гречи. С тем же ошалевшим взглядом я сварил ее. Понимаете, мне было необходимо ощущение причастности. Я сварил ее – и съел не как еду, но как часть Элиного мира. Причем съел с маниакальной радостью.

> С едой у меня такое происходило уже не впервые. В школьном походе, когда мы возвращались на электричке в Петербург, Алина, моя безответная любовь, достала шпроты, сказала, что не хочет их везти назад, и предложила мне. Поглощение этих рыбок стало одной из главных эмоциональных доминант того похода.

> На следующий день после поедания ненавистной (или уже обожаемой?) гречи я решился повторить эксперимент, сварив огромную кастрюлю. В этот раз я залил только что сваренную кашу холодным молоком и наслаждался вылавливанием из этой ледяной среды теплых семечек гречки. Даже черные капсулы нераскрытых зернышек воспринимались как сокровища.

> В тот раз я наелся. Слабо сказать – наелся. Я нажрался гречки так, что у меня как будто отключились какие-то участки мозга. Случилось кратковременное слабоумие с параличом фонетического центра. Проще говоря, я начал картавить.

* * *

Когда перелом сросся и возникла возможность передвигаться, пусть и с палочкой, мой приятель-киношник Валя предложил мне заменить помощницу режиссера, которая уходила в декрет. Предполагалось, что 90 процентов времени я буду монтировать репортажи. Сам он после начала моей работы довольно быстро ушел на другой канал, но успел посвятить меня в тонкости производства телевизионного контента.

Я оказался в среде людей с расшатанной психикой. Через неделю я стал различать тех, кто пришел на телевидение заниматься преодолением себя, и тех, кто оказался в своей стихии. Представители первого вида были особенно подвержены истериям. С ними сложно было работать на эфирах. Они уже и не замечали, что перманентно тревожны и обозлены.

В итоге моя основная обязанность свелась к отсмотру архивных материалов. Как и любое рутинное занятие в моей жизни, оно воспринималось враждебно, и организм настаивал на необходимости поспать.

Пошатываясь между чудесным, чарующим и влекущим бытием сна и скучнейшим перетасовыванием видеоматериалов, я чаще всего выбирал первое. Можно было бы сказать, что мое подсознание исследовало могучую и таинственную мглу, в которую нам всем предстоит погрузиться в конце жизни, – если б не одно обстоятельство. На правах побочного эффекта в награду приходила она – эрекция. Без эротического подтекста. Уже одурманенный дремой, но все еще осознающий нелепость ситуации, я улыбался ей, как улыбаются дети первым подснежникам, и уже в этом застывшем состоянии мог проводить до получаса. Кто знает, может быть, от периодических уходов в сон я перешел бы к контролируемой коме?

* * *

Уточнение на правах сонной грезы.