Софи Баунт
Исповедь дьявола

Глава 1

«Тело следователя не нашли».

Я нащупываю пульт в пачке чипсов. Не знаю, как он там оказался, и не помню, как я заснула на диване в гостиной. Из-за всего, что со мной случилось за последнее время – аресты, смерти, маньяки, секты, – я потерялась во времени.

Темно-фиолетовые шторы плотно задвинуты и не пропускают свет, так что не будь на дворе век технологий, я бы не знала, ни какое сейчас время суток, ни какой день недели, ни какое число… но экран телефона периодически возвращает в реальность. Порой кажется, что я и мир вокруг – картина в галерее, а на раме название:

«Личный ад Эмилии. Она просто любила адвоката…»

Я прибавляю пультом громкость. Обычно я не включаю телевизор, ненавижу этот зомбоящик, однако последний месяц стал исключением. Местные краевые новости я смотрю каждый день. Потому что несколько раз в неделю говорят… о нем.

Это единственное наше свидание, которое я могу себе позволить, пока его держат за решеткой.

Хм, лгу.

Еще я мониторю статьи в интернете и социальные сети, но видеозаписи там редко появляются. Только фотографии. Зато из новостей по телевизору уже можно смонтировать сериал об адвокате-маньяке Леониде Чацком, которому пресса дала прозвище Кровавый фантом.

Идиоты…

– Леонид отказывается комментировать обвинения в убийстве следователя Иллариона Фурсы, хотя улики и указывают на него, – воодушевленно рассказывает женщина на экране, пока я набиваю рот очередной порцией луковых чипсов. – Кроме того, он никак не комментирует то обстоятельство, что с него временно сняли обвинения в жестоких убийствах Кровавого фантома. Впрочем, убийства продолжаются. За последние две недели обнаружено три трупа с выколотыми глазами.

Я сминаю банку колы в кулаке, и сладкая вода выплескивается на руку, диван, паркет. Твою мать, да мне хочется швырнуть банку прямо в лоб репортеру! Эти сволочи из следствия так и не рассказали правду!

Нет. Никаких. Убийств.

Есть лишь суициды.

И пока они продолжают пугать людей маньяком, кто-то доводит новых жертв до самоубийства!

Кадры с Лео за решеткой сменяются кадрами из судебных заседаний – все по крупным делам, где он выступал в качестве адвоката. Репортеры нашли отрывки с его речами о справедливости, а еще забавные кадры, где он своими доводами, игрой слов и обаянием закапывает прокурора до ядра Земли, разносит в прах всю собранную доказательственную базу и вытаскивает из тюрьмы очередного преступника.

Интерес к Лео понятен. Все видят в его истории особую иронию. Молодой адвокат по уголовным делам, который мог вытащить любого из тюрьмы или уменьшить срок заключения с десяти лет до двух, не может спасти собственную шкуру.

Только вот он может, но не хочет.

Во-первых, они придут за ним… тайное общество… «Затмение» его не оставит. Во-вторых, он и правда виновен. Лео убил этого Фурсу. Убил… из-за меня.

Все девушки в судебном заседании слушают Лео, открыв рты. Он в черном костюме. Золотые «ролексы» – единственная вещь другого цвета. Лео всегда в черном, словно иные цвета обжигают его сильнее, чем демона святая вода. Адвокат в черном. Пятьдесят оттенков юриспруденции, черт возьми.

«Истинное зло скрывается под маской, – говорит Лео слушателям, защищая очередного клиента, – и вы в упор не видите правды, вы не хотите ее видеть, ведь это будет значить, что ваша вера ничего не стоит, что вас предали. Это приведет к чувству, что вы не контролируете ситуацию, а значит, и свою жизнь. Но срывать занавес необходимо. Иначе зло продолжит процветать, а остатки добра, облитые грязью, будут умирать где-то на дне, не в силах пробить броню вашего лицемерия».

Каштановые волосы Лео идеально уложены. Малахитовые радужки блестят азартом и жаждой победы… Увы, не теперь. Сейчас Лео даже не смотрит на тех, кто пытается взять у него интервью.

Мне знаком этот пустой взгляд.

Я сама несколько недель ни с кем не разговаривала. Мой единственный живой родственник, бабушка, которая меня вырастила… умерла. Человека, которого я люблю до мурашек, посадили в тюрьму и лишили памяти обо мне. Я одна. Я почти уничтожена осознанием, что ничем не могу помочь людям, которых люблю, не могу спасти их. Это куда хуже, чем если бы я умерла сама.

На столике вибрирует телефон.

Читаю уведомление:

«Здравствуй, Эмилия, ты подумала над моим вопросом?»

Я выключаю телевизор, мечтая разорвать журналистов в клочья – за то, что они зарабатывают на горе других и издеваются над Лео. С другой стороны, мы, юристы, ведь тоже там, где людям плохо?

Вздохнув, я выпиваю еще колы, получаю сахарный удар по мозгам и открываю сайт «Пеликана» в теневом браузере. Скачивать приложение на телефон я не стала. На экране высвечивается картинка с тем самым пеликаном: птица разрывает клювом собственную грудь и кормит голодных птенцов своей кровью… да, странная миниатюра, но я привыкла.

Куратор объяснил, что существует очень древняя легенда о пеликане.

Однажды птица вернулась в гнездо и обнаружила своих детей умирающими. Их покусала ядовитая змея. Тогда любящий родитель разорвал себе клювом грудь, напоил кровью птенцов и исцелил их.

Пеликан стал символом самоотверженной родительской любви, позже – символом Христа и Его Жертвы, а потом и символом учителя. Потому что пеликан свою кровь, энергию и жизнь – в прямом и переносном смысле – отдал детям. Родитель жертвует собой ради детей. Сын божий пожертвовал собой ради всех людей. Учитель отдает часть себя ученикам.

Вот такая метафора. Пусть и выглядит жутко.

Я допиваю остатки колы и захожу в чат с куратором, набираю текст.

«Не вижу смысла возвращаться в город, – пишу в ответ, – последний год разрушил мою жизнь до основания. Я не исполню мечту стать судьей, потому что мой отец вор в законе. Человека, которого я люблю, посадили. Все мои родственники мертвы. К черту университет! Я ничего больше не хочу. Я хочу умереть».

Обняв подушку, на минуту закрываю глаза. Слезы давно закончились. Часто накатывает тошнота. За окнами завывает ветер, беспрестанно атакуя стекла, – они свистят под его ударами.

Новое уведомление:

«Лжешь сама себе. Ты хочешь жить. Пора взять себя в руки, как и раньше. Иногда падение в яму приближает нас к кладу, который мы всю жизнь ищем. Мы плачем, сидя на дне этой ямы, а бог отправил нас туда, чтобы исполнить нашу молитву о счастье».

Я не знаю, что написать в ответ. И умирать я не хочу. Это правда.

Лишь проверяю.

Очень долго я считала, что именно приложение «Пеликан» доводит людей до самоубийства, но… они и правда помогают избитым жизнью неудачникам, вроде меня.

Теперь я понимаю, почему огромное количество людей сидит в этом приложении. Кем бы ни были кураторы, они помогли мне вылезти из холодного болота, где я едва не захлебнулась. И они не просят ничего взамен.

Я спрашивала: как они выбирают тех, кому хотят помочь? Ведь не каждый может попасть в приложение. Нужно особое приглашение, чтобы получить доступ к сайту. Мне ответили, что просьбы о помощи кому-либо часто приходят от других пользователей приложения или кураторы сами обнаруживают отчаявшихся в сети. Если кураторы видят, что человек хочет встать на истинный путь, то придут и помогут. Остальное решать пользователю. Собирается он дальше тонуть во тьме – или хочет ощутить в себе Свет?

– Эми! Я понимаю, что мы в станице, но входную дверь надо запирать.

В гостиной появляется Адриан. На его сером пальто и пепельных взъерошенных волосах лежат снежинки. В руках черный футляр со скрипкой.

– Да кому я нужна, – бурчу, протягивая другу пакет чипсов. – Будешь?

Он снимает пальто, кладет на спинку кресла. Сегодня Адриан в голубых джинсах и сиреневой кофте с надписью «Take the first step in faith». На шее массивный золотой крест. Вчера он приходил в одеянии священника, потому что был в местной церкви.

Не так давно Адриан проводил похороны моей бабушки. Он сам вызвался помочь. И Адриан первый, кто смог вытянуть из меня хоть слово после ее смерти. С тех пор он меня навещает. Оказалось, что у его отца есть дом в моей родной станице, и Адриан решил пожить там. У парня что-то вроде отпуска.

– Как священнослужителю мне положено верить в доброту людей, но как друг… попрошу тебя запираться.

Искренне улыбаясь, он садится рядом на диван. Его улыбка для меня как солнечный луч, пробивший хмурые тучи, да и вообще этот человек с момента нашей встречи больше напоминает ангела, и иногда даже хочется спросить, зачем он покинул Рай и спустился к нам – испорченным ничтожествам. Я никогда не видела таких воздушных, комфортных и душевных парней. Заглядываешь в его серые глаза – и будто телепортируешься в тихую гавань, где волны шелестят о берег и переливаются серебром в лучах луны. Тишина. Спокойствие. И никаких проблем.

– Ты со скрипкой? – радуюсь я.

– Играл в местном доме престарелых рождественские песни, – он поправляет край одеяла, пряча мою голую ступню в тепло, – ты планируешь отмечать Новый год здесь?

– Венера звала меня праздновать с ней и Дремотным, но я не буду им мешать. У них любовь. И все в таком духе. Не хочу чувствовать себя третьей ногой. Мне лучше в станице. Это…

– Твои первые новогодние праздники без бабушки? – сочувствует Адриан, бросая на меня печальный взгляд, и кладет ладонь на мою щиколотку, накрытую одеялом.

Я киваю.

– Давай я останусь с тобой.

Он садится перед диваном, чтобы наши лица были на одном уровне. От него приятно пахнет зимой, ладаном и ванилью.

– Ну нет. Ты и без того много для меня сделал. Я скоро на шею тебе сяду, как ребенок. Нельзя так.

– Тогда отметь Новый год с друзьями, – просит он, сжимая пальцы на моем запястье, – пожалуйста. Мое сердце будет кровью обливаться от мыслей, что ты здесь совсем одна.

– Как и миллионы людей в нашей стране. Одиноких много. И откуда ты только взялся? – посмеиваюсь я. – Иногда хочется потыкать в тебя, чтобы убедиться, что настоящий. Таких людей просто не бывает.

– Заботливых? – мягко уточняет он, – Лео бы с тобой не остался?

– С Лео… – я прикусываю губы, – мы встречались… ну вроде того. А с тобой мы дружим, и эта забота…

– М-м, скажем так: заботиться о людях – моя работа, сама понимаешь, – с улыбкой пожимает он плечами.

– Твоя работа – наставлять людей на истинный путь.

– Этим и занимаюсь.

Не поспоришь. Даже Виктор не смог разговорить меня после смерти бабушки и инцидента с Лео, а Адриан сделал это по щелчку пальцев. Он просто явился ко мне. И молчал. Казалось, он разговаривает со мной невербально, и в какой-то момент я сама излила ему душу, а Адриан слушал, понимая меня с полуслова. Потом он обнял меня. И мир остановился. Словно боли никогда и не существовало, никто не умирал, не попадал в тюрьму…

– Знаешь, ты был бы потрясающим мужем кому-то. Уверена, девушки тебя обожают. И как Бог допустил, что ты принял целибат? Тебе же всего двадцать семь лет. Скажи по секрету, девушки ведь пытаются тебя соблазнять? – ехидничаю я.

– Есть такое, – смущается он, потирая шею.

– Хотят сорвать запретное яблочко с дерева, – подмигиваю я бровями.

Адриан смущается еще сильнее.

– Я рад слышать твой смех, – признается он. – Боялся, что ты опять потеряла дар речи. Хотел звонить отцу, просить совета.

– Интересный у вас тандем, конечно. Психиатр и священник. Такую парочку никто не остановит.

– Я в девять вечера собираюсь поехать в город, навестить отца. Тебе что-нибудь привезти завтра?

– Да, будь добр, захвати одного самодовольного адвоката из следственного изолятора, заверни в золотую бумагу и отдай мне в качестве подарка на Новый год. О, и прицепи ему бантик на макушку!

– Уже и шутить начала. Радуешь, – смеется он.

Я зарываюсь носом в подушку.

– Это способ временно заклеить раны.

– Эми, его не посадят, – уверяет Адриан, складывая руки на диване перед собой и склоняя голову набок.

Челка падает парню на глаза. Никогда не перестану любоваться оттенком его волос: об этом пепельном блонде девчонкам лишь мечтать.

– Он убил человека, – чеканю я.

И не одного.

– Он защищал тебя. Если труп найдут, то, как и советовал Виктор, ты поедешь в полицию и расскажешь, что это была самооборона. Не понимаю, почему вы сразу так сделать не хотите.

– Фурса расследовал дело Кровавого фантома, где Лео был главным подозреваемым. Его и сейчас подозревают. Никто не поверит, что Лео убил следователя – который, на минуточку, его терпеть не может и хотел посадить – и это была самооборона. Скажут, что я лгунья. Да и в любом случае это превышение самообороны, и Лео все равно привлекут, понимаешь? Так что… пока нет нормальных улик, придерживаемся версии, что никто ничего о Фурсе не знает.

– Уверен, все образуется. – Адриан целует меня в щеку и поднимается на ноги. – Не скучай.

– Сыграешь мне на скрипке перед уходом? И возьми запасные ключи на шкафчике в коридоре. Запри меня. Все равно до твоего прихода из дома не выйду.

Адриан кивает. Я кутаюсь в одеяло, наблюдая, как парень достает скрипку из футляра. Красивая чувственная мелодия расплывается по дому, и я тону в другом измерении: где нет боли и проблем. Скрипка будто создана для этого человека. Они как одно целое.

Вскоре я проваливаюсь в сон.

***

Когда открываю глаза, за окнами царствует ночь. Адриан перед уходом распахнул шторы, так что теперь я могу любоваться луной и блестящим снегом на подоконнике за стеклом. После его ухода я несколько раз просыпалась: брала со столика и пролистывала конспекты, пытаясь хоть что-то запомнить по уголовно-процессуальному праву, но каждый раз снова засыпала на втором абзаце. Как учиться, когда чувствуешь себя раздавленным желе?

Протерев глаза, я тянусь к телефону. Новое уведомление. Оно пришло еще днем, но сил посмотреть не было.

«Скучала по мне?

Неизвестный номер. Что за черт?

Я кидаю телефон на стол и вскакиваю с дивана, не отводя взгляда от айфона. Тетради с конспектами шлепаются на пол.

Так, спокойно.

Возможно, я просто не записала чей-то номер. Или случайно удалила, да? Почему нет?

Я пячусь к двери и иду на кухню делать какао, шепотом повторяя одно и то же: какао, какао… выпью какао, пойду спать, и все будет хорошо, это лишь незаписанный номер знакомого. Никаких маньяков…

Где там сахар? Ага, вот. Все на месте.

Я ставлю чайник. Пока он закипает, смотрю в окно: это меня успокаивает. На часах полдевятого вечера.

Чайник свистит. Я готовлю какао, потом сажусь на прохладный подоконник и делаю глоток. Ветер на улице по-прежнему бушует, бьется о стекло. Но я в безопасности. Я дома. Здесь тепло и уютно. В отличие от улицы. Там… человек?

Я роняю кружку. Она звенит о кафель.

Следом слетаю с окна, бьюсь коленом и, отдышавшись, выглядываю вновь.

Во дворе человек. Мужчина. Я набираюсь смелости, присматриваюсь. Одновременно вспоминаю, что Адриан, к счастью, запер двери, но ведь этот псих может разбить окно и забраться в дом!

Надо звонить в полицию!

Я уже хватаю стационарный телефон, как вдруг замираю. Мужчина исчез. Он стоял у ворот, но теперь там никого. У меня галлюцинации? Я медленно приближаюсь к окну… и вижу его.

Илларион Фурса.

В трех метрах от окна.

К горлу подкатывает тошнота. Кровь отливает от лица. Я вскрикиваю и хватаюсь за стационарный телефон, набираю номер полиции и опять смотрю в окно, но… там никого. Я кладу трубку.

Какого хрена?!

Я бегу в гостиную за айфоном, чтобы позвонить единственному близкому мне здесь человеку. Если он еще не уехал. Хоть бы не уехал! Господи, пожалуйста!

Адриан отвечает.

В телефоне шумит ветер.

– Эми?

– Прошу, скажу, что ты еще в станице, умоляю!

– Я на заправке. Как раз собирался уезжать. Что случилось?

– Во дворе кто-то есть! Пожалуйста, приезжай, я не знаю, что происходит, за мной следят!

– Буду через пять минут, – отвечает он. – Запрись в ванной комнате!

Я кладу трубку и забираюсь под диван. Там спрятан сейф. Достаю пистолет, подаренный когда-то Виктором. Прятаться я не буду! Если это Фурса, то он нападет на Адриана, а тот без оружия.

Вернувшись к окну на кухне, я осматриваю двор. Никого нет. И как это понимать? Возможно… призрак? Нет, я не верю в призраков! Что за чушь?

Я изучаю двор из других окон в доме. Никого не вижу. Фурса будто сквозь землю провалился. Или его и не было? Черт, черт, черт…

Когда я подхожу к окну в гостиной, то едва не роняю пистолет.

На стекле надпись:

«Покайся…»

Глава 2

– Призрак? – удивляется Адриан.

Я сижу, укутавшись в толстое одеяло с сердечками. В руках горячая кружка зеленого чая. Адриан принес мне ее, когда я проснулась. Сам он, судя по бодрому виду и снежинкам в волосах, встал давно и уже успел побывать на улице.

После того, что случилось вчера, он остался ночевать у меня. Уже не первый раз. Последние две недели мы частенько допоздна смотрели «Сверхъестественное», и Адриан спал на диване в гостиной, а утром готовил овсянку, добавлял бабушкино черничное варенье, и мы вместе завтракали.

Возможно, это странно… мы знакомы лишь несколько месяцев, но мне нужен был друг, и почему-то Адриан оказался единственным, кто смог мне помочь успокоиться. Ни Венера, ни Дремотный, ни Виктор… никто не справился. Только он. После Лео Адриан Крецу – первый человек, с которым я ощущаю себя в безопасности. Необъяснимо. Однако выбирать не приходится. Я готова была ухватиться за любую нить к спасению, иначе бы просто утонула в депрессивной тьме, откуда бы меня и психиатр не вытянул.

Интересная штука. Я никогда не была верующей, а Бог дал мне в помощь священника.

Адриан слегка встряхивает меня за плечи, переспрашивая:

– Эми, ты сказала… призрак?

– Ты же священник! Не говори, что не веришь в призраков.

Он вскидывает брови, а затем с улыбкой объясняет:

– Библия отрицает идею, что духи умерших могут оставаться на земле. Человеку суждено погибнуть только однажды, а потом суд. Нет ничего посередине. Считается, что в виде призраков является нечисть и ангелы.

– Ты со мной пять сезонов «Сверхъестественного» посмотрел!

– Эй, я не заявлял, что не верю, – разводит он руками, по-прежнему нежно улыбаясь, – я сказал, что священникам не положено верить в призраков, хотя в Библии есть оговорки.

– Ты думаешь, что я спятила, – сокрушаюсь я.

– Слушай, – он греет мои холодные пальцы в своих теплых, – я верю, что ты кого-то или что-то видела, но… призрак? Я ведь еще сын главного врача психиатрической клиники, и я знаю, что ты пережила ужасный стресс.

– Я не спятила! Я видела его!

– И как оно выглядело?

– Как… как человек.

– Конкретный?

Внимательно слушая, Адриан забирается с ногами на диван, заинтересовано склоняет голову. Он выглядит моложе своих лет и сейчас напоминает моего ровесника. Будто мы сидим в лесу и делимся страшилками.

– Там было темно, я не разглядела… Какой-то человек. Мужчина. Он написал на стекле это гребаное «покайся», как всем жертвам Кровавого фантома!

– Эми…

– Ты не понимаешь! Маньяк доводит людей до самоубийства! Он преследует их, сводит с ума и… как надпись могла пропасть?! Я ее видела! И мужика этого… он был во дворе. Точно был!

Адриан окидывает меня подозрительным взглядом, который ему не свойственен. Серые глаза блестят. Совершенно не понимаю, о чем парень размышляет. Раньше я считала, что «человек – закрытая книга» выглядит точно кусок гранита, но после знакомства с Адрианом и Евой я поменяла свое мнение. Они оба излучают массу эмоций. Но где настоящие?

– Ладно, – Адриан обнимает меня. – Успокойся, хорошо?

От парня приятно пахнет шоколадом, и я вспоминаю Лео, его проклятый гель для душа: от адвоката почти всегда пахло шоколадом. А еще лесом. И кофе.

Дьявол…

– Давай прогуляемся, – предлагает Адриан и тянет меня за руки, поднимая с дивана. – Сегодня великолепная погода. Ночью океан снега выпал. Безумно красиво. Тебе нужно подышать свежим воздухом, чтобы мысли слились в единое целое.

– Ты мне не веришь, – подавленно завываю в его грудь.

– Верю. – Он берет меня за плечи и заглядывает в глаза. – Но ты точно не знаешь ночного гостя?

– В темноте сложно разглядеть и…

– Эми, – строго выговаривает Адриан, его тембр меняется до неузнаваемости. Мурашки по коже. Я замолкаю. Никогда не видела парня до того серьезным. – Давай договоримся раз и навсегда: не лгать друг другу. Я вижу, что ты лжешь. Кого. Ты. Видела?

– Иллариона Фурсу…

Мое лицо горит.

Это имя словно обжигает губы до волдырей и несет в себе смерть. Ну вот. Адриан решит, что у меня галлюцинации из-за потери Лео. Он знает, что Фурса пытался меня изнасиловать, знает, что я спаслась лишь благодаря Лео, который теперь сидит в тюрьме за убийство насильника, и как мне дурно после всей этой истории.

Мы смотрим друг на друга. Адриан никак не реагирует. Секунд через десять его взгляд начинает скользить по комнате, а пальцы сдавливают мою кожу под сиреневой ночной рубашкой, но затем, выдохнув, он спокойно спрашивает:

– Думаешь, тебя преследует его призрак?

Он сосредоточен. Намеков на мое безумие не делает. И это… бесит? Я планировала доказывать, что не спятила, а Адриан не отреагировал, из-за чего мне теперь хочется кричать об обратном.

– Не знаю, что думать! Может, он был, а может, и не был. Вдруг это галлюцинации? Надпись исчезла! Как и он сам. Похоже, я схожу с ума, и не было там никого.

Я опускаюсь на диван и хватаюсь за голову, тру виски. Адриан с минуту наблюдает, а потом приносит мою голубую куртку.

– Пошли. Погуляем. Сначала нужно успокоиться, иначе и правда с ума сойдешь. Возможно, в темноте тебе показалось, что это Фурса, ведь ты часто о нем вспоминаешь, верно? Мозг способен провернуть с нами подобный фокус. Однако даже если это не Илларион, ситуация все равно мне не нравится. Кто-то забрался во двор.

Адриан одевает меня, как ребенка, под руку выводит из дома. Мы спускаемся с крыльца. Ботинки с толстой подошвой тонут в снегу.

– Ого, сколько намело ночью.

– Не то слово, – улыбается Адриан, накидывая мне на голову капюшон, – пока ты спала, я откапывал свою машину.

Пальцы покалывает холодом, и я прячу ладони в карманы, но Адриан это замечает и возвращается за моими перчатками, хотя я уверяю его, что нет необходимости.

Мы выходим со двора, бредем по молочной улице. Я леплю снежок и бросаю в Адриана. Он отвечает мне тем же. Дети на улице мастерят снеговика, подростки тоже – правда, у них морковка не на верхнем шаре, а на нижнем. В общем, всем весело. В городе люди не так счастливы, когда выпадает снег. Снег – это жуткие пробки. Сугробам рады лишь на новогодних праздниках.

По пути мы покупаем какао. Адриан явно хотел кофе, но давно понял, что мне становится дурно от одного запаха этого напитка, и старается при мне его не пить. Ассоциация с Лео. Представляю, как Лео плохо за решеткой без кофе: он ведь пил по пять чашек в день. Кофейный наркоман, черт возьми.

В общем, Адриан как человек, который тонко чувствует людей, перестал пить кофе рядом со мной. Раньше в моей жизни таким проницательным был Виктор, о котором мы, к слову, тоже стараемся не говорить, потому что мой желтоглазый Шерлок не отвечает на телефон уже несколько недель. Перед этим он написал, что отправляется в срочную командировку, ловит очередного террориста в другом городе. И пропал…

Я не хочу себя накручивать и пытаюсь не думать о его исчезновении. Виктор все-таки сотрудник ФСБ и, возможно, на серьезном задании, вот и не отвечает на звонки.

Мы с Адрианом оба ходим быстро и вскоре уже шагаем по тропинке в парке. Парень то и дело встречает знакомых. С ним постоянно здороваются: один, второй, третий, двадцатый человек – поток улыбок и приветствий, будто он знаменитость. Большинство местных очень религиозны и ходят в церковь, так что они знают Адриана. Со всеми он рад общаться. Люди его обожают. Я как черная кошка – приношу несчастья, а он – белый кот, общий любимец, все хотят потискать и отнести к себе домой.

Обойдутся, я первая его забрала.

Поскользнувшись на льду, я падаю. Роняю какао. Адриан успевает поймать меня левой рукой, но теряет равновесие – из-за стакана в правой, – и мы оба проваливаемся в сугроб. Парень выворачивается, приземляясь так, чтобы меня не придавить.

Чертыхаясь, я пытаюсь выбраться из сугроба, но вновь шлепаюсь в снежную яму. Прямо на Адриана. Он смеется, а мне вот не смешно. Лежу на священнике на глазах у прохожих.

Прекрасно!

Адриан крепко обхватывает мою талию, и по инерции я припадаю щекой к горячей шее парня. Аромат ванили. Ладан. Какао. Отлично, не только лежу на священнике, но и нюхаю его. Адриан помогает мне подняться, придерживая, и я чувствую теплое дыхание в районе уха. Очень уж парень близко. Его это ничуть не смущает. Зато меня взгляды людей в парке – ой, как смущают.

– Все хорошо? – спрашивает Адриан, не отпуская меня. – Снова не шлепнешься?

В серых глазах танцуют веселые огоньки. На светлой коже легкий румянец. Я спрашивала, почему он не носит бороду, как большинство священников, и он ответил, что волосы на его лице растут неравномерно, чем сильно его портят, так что он бреется. Мне сложно представить его с бородой. У Адриана тонкие, изящные черты лица; аккуратный нос, куда красивее моего; темные брови, хотя его волосы светлее, и это подчеркивает взгляд, которым он забирается не то, что в душу, а куда глубже, – будто сливается с тобой во всех прошлых перерождениях.

– Ам, нет, я… нет, – заикаюсь и устремляю взгляд в другую сторону, – не упаду.

За оградой парка, в десяти метрах от нас, двухэтажный заброшенный дом, о котором у нас ходят жутковатые легенды: люди уверены, что там обитают призраки. Разбитый кирпичный забор. Овальные широкие окна. Ржавые железные ворота с фигурами павлинов и буквой «К». Терраса перед домом скрывается под слоем снега. На двери нацарапаны надписи.

Я вмиг отвлекаюсь от мыслей об Адриане. Этот дом меня до смерти пугает. Во-первых, именно из-за него я всю жизнь боюсь призраков, а во-вторых, когда я вспоминаю старую легенду, в голове возникает интересная параллель.

– Опять полтергейста увидела? – улыбается Адриан.

– Ты был в этом доме?

– Ага. Когда был ребенком. Тогда дом еще не был заброшенным.

– В нем жила сумасшедшая женщина, одержимая демонами, которая охотилась на грешников?

– Что? Нет, – смеется он. – Странная легенда. Если бы она была одержима, зачем ей охотиться на грешников? Где здесь логика?

– Ну… секты тоже совершают зло, ссылаясь на Библию.

– На то они и секты. Карать грешников может только Бог. Тот, кто считает себя достойным карать зло, подобно Богу, сам превращается в зло. Суть религии – любовь. Это единственный возможный вариант отношения к другим людям: возлюби ближнего своего, как самого себя. Злыми люди становятся, потому что им не хватает любви. Гордыня. Гнев. Месть. Это все грехи. Мудрый человек не поддается эмоциям, ибо они ни к чему хорошему не ведут. Бывает, кого-то нужно наставить на истинный путь. Но убивать нельзя. Да и самое страшное для людей – это изгнание, одиночество, пустота… Кто-то не согласится, скажет, что ему хорошо одному, но… когда человек говорит мне подобное, я вижу, что именно от одиночества он в глубине души и страдает. Человек отчаялся. Он чувствует себя непонятым, непринятым… и свыкся с этой мыслью, свыкся, что он вынужден быть один, а ведь все совсем не так.

Адриан поднимает со снега свой стаканчик, трясет. На дне еще осталось какао.

Я обнимаю себя руками, смотря на заброшенный особняк. Не знаю почему, но также сильно, как я боюсь этого места, меня к нему тянет. Кажется, сейчас откроется скрипящая дверь и нечто, что обитает в комнатах дома, заговорит со мной, будет приглашать войти, обещая ответы на все загадки во вселенной.

Адриан предлагает купить мне новое какао, но я отказываюсь и спрашиваю:

– Так кто жил в том доме?

– Его сдавали в аренду. – Адриан облизывает тонкие губы. – Хозяев я не видел. В нем жила семья, которая… хм, они все совершили самоубийство. Сатанисты. Принесли себя в жертву дьяволу, прости Господи. Они стояли на учете в психиатрической клинике. Отец тогда был обычным психиатром и навещал их, но с такими сложно работать – они психопаты, умеют пускать пыль в глаза. И закончилось все плохо. Отсюда и пошла легенда, что якобы здесь жила сумасшедшая, которая убивала людей.

– Похоже, Фурса был галлюцинацией, – невпопад бормочу я.

– Почему вдруг такой вывод?

– А разве нет?

– Мне интересно, почему ты решила, что он галлюцинация… секунду назад.

– В детстве меня заперли в подвале этого дома. В шутку. Я тогда тоже испытала жуткий стресс, и у меня были галлюцинации.

– Какие?

– Когда я рыдала у двери в подвал, умоляя тех придурков выпустить меня, в конце коридора раздался шепот. Я увидела свет. Подумала, что из подвала есть запасной выход. Там была спальня. Свет сочился из щели в забитом досками окошке. А на столике была фотография. На ней была я.

– Ты?

– Да! Такой же бред, как вчера, понимаешь? Когда я рассказала бабушке о фотографии, мы вернулись в этот дом. И фотографии там не было! Не было, черт возьми!

– Давай без чертей, ладно? – мягко просит он. – Наверное, в темноте тебе так показалось от страха.

– Или я чокнутая.

Мне стоит больших трудов не залиться безумным смехом Джокера.

– Ну, галлюцинации тоже возможны. Ты пережила сильное потрясение: и тогда, и сейчас. Не только у больных людей бывают галлюцинации. Если дня три не будешь спать, тоже узнаешь, что такое мультики в реальности. – Он усмехается. – Проверено на себе.

– Спасибо, – ерничаю я, – ты меня успокоил.

Мы возвращаемся домой. Адриан приносит мне из машины толстенную Библию в красивой золотой обложке и говорит, что будет рад, если когда-нибудь я захочу ее почитать. Я обещаю, что займусь этим, ради него.

– Мне нужно съездить к отцу, Эми, – сообщает он с нотками вины в голосе. – Держи под рукой телефон, и если увидишь кого-то снова, то сразу звони в полицию и мне, хорошо?

Я киваю. На лице Адриана растерянность. Уголки его губ подрагивают, и, пожалуй, впервые за день я осознаю, что внутри парня носится торнадо из эмоций, которые он хочет скрыть. Раньше я за ним подобного не замечала.

Возможно, ему стыдно за то, что он вынужден уехать?

Я стараюсь искренне улыбнуться, хотя внутри скорблю. Страшно оставаться одной, но не могу же я держать парня у себя дома круглые сутки. Я ему никто! Просто подруга. И куратор «Пеликана», и Адриан правы. Мне пора возвращаться в город. Нужно найти Виктора и попросить его устроить мне встречу с Лео. Я безумно скучаю по своему хмурому Шакалу. Пусть он и собирался бросить меня, сбежав за границу, перед тем, как его схватила полиция, но сердце разрывается, когда я представляю, каково ему в тюрьме.

И все из-за меня.

Из-за меня он убил Фурсу.

Из-за меня он вернулся, а мог бы уже быть за границей.

Из-за меня… его лишили памяти.

Я провожаю Адриана и остаток дня учу конспекты. После новогодних праздников придется сдавать экзамены, а я совершенно не готова. Вечером я соберу вещи, чтобы завтра же уехать. Пока складываю учебники, случайно нахожу семейный альбом. Обычно я не открываю его, чтобы не расстраиваться, ведь там мои родители, а я их толком и не знала: мне было три года, когда их убили. Теперь и бабушка умерла. Открывать альбом вдвойне тяжело.

Убегать от прошлого – мое второе имя.

Я решаю забрать альбом в город, чтобы открыть его на Рождество и провести время в компании родителей и бабушки. Хоть что-то.

Боже, какая же я жалкая…

Я зажмуриваюсь, вспоминая, как бабушка звонила мне за несколько часов перед смертью, а я сказала, что занята и перезвоню попозже. Она ждала моего звонка. Я уверена, что она не отходила от телефона, прислушивалась, не звоню ли я. Но я забыла.

Тем же вечером она умерла.

Мы думаем, что у нас есть время, когда на самом деле смерть отрезает ниточки, за которые держится наша душа, каждую секунду. Ты не знаешь, сколько щелчков ножницами уготовано тебе или тем, кого ты любишь… жаль, что мне пришлось осознать это, когда перезванивать уже было некому.

Убрав альбом в сумку, я вытираю слезы и иду в ванную комнату. Чистить зубы. В зеркале – утопленница с разноцветными опухшими глазами. Последнее время я даже не смотрела на себя в зеркало. И зря. За этот месяц я исхудала до такого состояния, что скулы стали похожи на каньоны. Я уверена, что раньше у этой чокнутой в зеркале имелись щеки. Пора подавать объявление об их пропаже.

Эх…

Я успеваю вдохнуть запах мятной пасты, успеваю взять щетку, а потом чувствую чьи-то сильные руки под ребрами, которые сдавливают мое тело до хруста. Я поднимаю голову и вижу позади кудрявого брюнета с ехидным оскалом.

– Привет, малыш… – шепчет Фурса на ухо.

Глава 3

Фурса зажимает мне рот.

Я вижу мужчину в отражении зеркала. На лице восставшего из мертвых следователя застыла безумная улыбающаяся маска. Темно-карие глаза лихорадочно блестят. Черные кудри взъерошены. Я дергаюсь, пытаюсь ударить Фурсу ногой, кулаком, но он пресекает все попытки и поднимает меня над полом. Следователь жестко обхватывает меня, прижимает мои руки к бокам. Теперь до этой сволочи не дотянуться.

Я не верю в происходящее!

И теряю драгоценные секунды, когда могла бы застать его врасплох, ударив в челюсть.

Он жив?!

– Тише, детка, – смеется Фурса, сжимая меня крепче. – Я тоже скучал.

Я окончательно убеждаюсь: это никакой не сон. Он здесь. Как? Почему? Сердце взрывается, и адреналин несется по венам. Я отталкиваюсь ногой от раковины. Мы оба падаем назад. Удерживая меня, Фурса сползает по стене, достает из кармана наручники и надевает их на мои запястья спереди.

– Сукин сын! – кричу я, и парень притягивает меня ближе, держит ногами и руками.

Его щетина колет мою шею. Запах спирта, мороза и мокрого дерева: будто спал Илларион в какой-то заброшенной избе. Фурса впивается в меня губами, втягивает кожу чуть выше плеча, оставляя болезненный след. Его ладонь сжимается на моей груди под пижамной розовой рубашкой.

Я стискиваю зубы.

– Малышка Эми, неужели ты не рада меня видеть? – Он кусает меня за ухо и шепчет: – Я из-за страсти к тебе едва не сдох! А теперь… такой холодный прием? Обидно. Пупсик, ты не стоишь моей любви. Но все же я здесь. Вернулся ради тебя, неблагодарная дрянь.

– Все это время, – рычу я, – это был ты? Те идиотские сообщения… и надписи на стеклах.

– Не понравился наш секс по телефону? – наигранно оскорбляется он и проводит языком по моей шее. – А я старался. Говорю же: неблагодарная сучка. Знаешь, что делают с такими?

Он расстегивает несколько пуговиц на моей рубашке.

– В жизни не поверю, что тех людей довел до самоубийства именно ты.

– Почему же?

– Потому что ты жалок.

Он сжимает пальцы на моей шее.

– Я ведь уже говорил, что считаю Кровавого фантома посредственностью, – злится он и поворачивает мое лицо к себе, вонзаясь пальцами в подбородок. Фурса глядит прямо в глаза. Острая усмешка разрезает его губы. – Если бы я был маньяком, то придумал бы что-то пооригинальнее. Нет, малыш, я этот бред писал только тебе. Забавно вышло, да? – Он сдавливает мое горло сильнее. – Что такое, зайка… дышать нечем?

Я чувствую, как немеют ладони и лицо, пытаюсь оторвать руки Фурсы от своего горла, но наручники мешают, да и сил нет. На веках слезы. Фурса отпускает мое горло, когда в глазах уже танцуют черные пятна. Я откашливаюсь. Тяжело хватаю губами воздух.

Эта сволочь едва меня не задушила!

– Ну, ну, привыкай, – его горячий шепот скользит по плечу, и меня начинает тошнить, – я еще много раз буду сдавливать твое прелестное горло во время оргазма.

– Ты и правда был во дворе вчера, – хриплю я, – и та надпись…

В рот точно гвоздей насыпали.

– Я стер ее со стекла, – смеется он, – когда ты решила пригласить милашку с крестиком.

– От чего же? Испугался?

Я пытаюсь затянуть разговор: нужно еще немного времени, чтобы придумать, чем отбиться от Фурсы – и добраться до пистолета под диваном. С омерзением ощущаю, что мужчина возбужден. Его член упирается мне в поясницу. Иллариона заводит причинение боли другим.

– Не-е-т, – игриво протягивает он, накручивая мою русую прядь на пальцы, – просто Адриан хороший мальчик. Я таких не трогаю. У меня есть принципы.

– А я, значит, плохая?

Он осуждающе цокает и дергает меня за волосы, наклоняя ближе к себе.

– О, ты очень плохая девочка, – выдыхает он со свистом, – и гуляешь с плохими мальчиками. А я люблю наказывать плохих девочек. Знаю, чем затыкать им рот…

Я стараюсь игнорировать его настырные губы под ухом и пальцы, то и дело хватающие грудь, заставляю себя успокоиться.

Нужно, чтобы Фурса потерял бдительность. Или я пропала.

– Почему ты прячешься ото всех?

– Это весело, зайка. – Он снова сжимает ладонь на моем горле. – Да и дружка твоего пора наказать, пусть посидит в обезьяннике. Ему полезно.

– Его выпустят, а тебя посадят!

– О, какая ты борзая. Обожаю. – Фурса разрывает мою рубашку окончательно. Две пуговицы скачут по плитке. – Дела обстоят иначе. Чацкий там надолго. Потому что я уеду. Навсегда. Сменю личность. М-м, и цвет волос. Всю жизнь хотел быть шатеном! А твоего адвоката в лучшем случае отправят в тюрьму. Уж я постараюсь.

– В лучшем случае?

– Виды на него имеет не только следствие, малыш.

– Что это значит?

– Что разговор становится невыносимо скучным, – он раздраженно закатывает глаза и шлепает меня по бедру, – а я прибыл развлекаться. Скажи, малыш, Лео успел трахнуть тебя во все места или сегодня мне особенно везет?

Каждая клетка моего тела леденеет, когда Фурса расстегивает свой ремень. С трудом проглотив застрявший в горле ком, я спрашиваю:

– А потом что? Убьешь меня?

– Зачем? Я люблю растягивать удовольствие. Поиграем сегодня. Потом я тебя заберу. И мы будем играть долго-долго… столько, сколько я захочу…

Его ладонь скользит в мои штаны.

– Совет номер один, – шепчет он, пытаясь просунуть руку между моих сжатых бедер, – расслабься и получай наслаждение. Если будешь послушной зайкой, то получишь удовольствие. Раздвигай ноги, – он вновь обхватывает мое горло, – или я прижму тебя животом к кафелю и отымею, как сучку.

– Как ты можешь быть таким? – я изо всех сил стремлюсь сохранять спокойствие, но голос подрагивает.

Никто не знает, что Фурса здесь. Никто не поможет. Либо я доберусь до пистолета, либо мне конец.

– Каким? – весело скалится он.

Меньше всего хочется читать мораль этому ублюдку, но я действительно не понимаю.

– Ты расследовал убийства, видел столько ужасного… пытки, насилие, издевательства, самоубийства, видел, как люди страдают после смерти близких. А теперь ты поступаешь точно так же! Как те, кого ты отправлял за решетку! Почему?

– Да, видел, – шелестит он, будто ядовитая змея. На меня вновь накатывает липкий холод. – И знаешь, что осознал? Почему им можно, а мне нет? К черту все!

Он засовывает пальцы мне в рот, и я кусаю его, за что получаю по лицу. Слезы, которых, как мне казалось, не осталось, возвращаются. Фурса снова просовывает ладонь мне в штаны. В этот раз я не могу его остановить. Он трогает меня своими гребаными пальцами где хочет.

– Умница, – хвалит он. – Быстро учишься.

– Тебе это с рук не сойдет, сволочь.

– Как же меня достало нытье, – рычит он и сжимает пальцы на моих щеках, – пора уже занять твой рот подходящим делом.

– Рискни!

Он толкает меня вперед, придавливает всем телом к кафелю и расстегивает ширинку на своих штанах.

– Сама напросилась, – усмехается Фурса.

Я чувствую, как его член упирается между моих ягодиц, и мозг словно взрывается. Меня всю трясет. Кровь воспламеняется в венах и обжигает. Подхваченная страхом, злостью и паникой – я выворачиваюсь и бью Фурсу коленом в пах. Пока он стонет от боли, я умудряюсь отползти и выбежать из ванной комнаты.

Твою мать, зачем я так далеко затолкала сейф с пистолетом?

Идиотка!

Я ногой выбиваю сейф из-под дивана. Слышу шаги Фурсы.

Ну же, пожалуйста, умоляю, Господи…

Я открываю сейф в тот момент, когда парень появляется в дверях. Огненная субстанция в жилах продолжает обжигать все тело. Я никогда так быстро не двигалась.

Фурса приближается, чтобы выбить оружие из моих рук. Я уворачиваюсь. Но навести на него пистолет не получается, он ловит меня за локти, выворачивает суставы. Я взвизгиваю от боли. Пистолет падает на пол. Фурса хватает меня и кидает на диван.

– Ты права, детка, – хитро щурится он, – на диване куда лучше.

Я пинаю его в грудь, однако он перехватывает мою ногу.

Одновременно в коридоре хлопает входная дверь. Фурса не замечает. Он чересчур занят попытками стянуть с меня пижаму.

Адриан вернулся?

Кто-то из соседей услышал мои крики? Боже, надеюсь, полиция…

– Эми! – раздается мужской голос.

Сердце на миг защемляет. Затем оно начинает колотиться: так гулко, что звенит в ушах.

В дверях гостиной появляется мужчина, и я… я глазам не верю.

***

Это не может быть он!

Господи, неужели я просто сплю? Это ужасный сон! Просто сон!

На моих глазах Лео – самый настоящий Лео! – хватает Фурсу, заваливает на пол. Следователь бьет его в колено. Лео сгибается, однако не падает – бьет Фурсу кулаком в челюсть, а потом пинает ногой под ребра.

Господи, это правда Лео?!

То, что он передо мной, я даже осознать толком не могу, но пустота в сердце вдруг наполняется надеждой. Мысли мечутся, будто птицы, которые вырвались из клетки.

Я не могу воспринять драку мужчин. Перед глазами лишь мой неожиданный гость с малахитовыми радужками и в черном пальто.

Как он здесь оказался?

Как выбрался из тюрьмы?

Судя по виду, он ринулся ко мне прямиком из следственного изолятора. Только пальто и успел накинуть. Многодневная щетина. Красные опухшие глаза. Исхудавшее лицо. Изможденный взгляд. Хотя несмотря на то, как его измучили дни за решеткой, он все так же безумно красив. Я смотрю на него и ощущаю какую-то слабость в коленях. Мне сложно поверить в происходящее. Это Лео… правда Лео.

Пока он избивает Фурсу, я опоминаюсь и кидаюсь к пистолету, но когда мои пальцы касаются ствола, голову разрывает боль – Фурса умудряется ткнуть Лео кулаком под горло. И выигрывает время. Хватает меня за волосы, оттаскивает и сам берет пистолет.

Рывком он поднимает меня, едва не выдернув клок. Я чувствую дуло пистолета у виска. Слышу истеричный смех Фурсы. Кровь из его разбитой губы течет по моей щеке. Кудрявый ублюдок прижимает меня к себе.

– Вот это джекпот! – радуется Фурса. – Обожаю сюрпризы!

С мрачным лицом Лео шагает в нашу сторону, но Фурса плотнее прижимает к моей голове пистолет.

– Не-е-т, сукин сын, еще шаг, и мозги твоей красотки окажутся на стене.

– Чего ты хочешь? – ледяным тоном спрашивает Лео.

Он не двигается.

– Неужели не ясно? Я тут веселюсь. И я охренительно рад, что ты, сученыш, тоже явился! Даже знать не хочу, как ты выбрался из обезьянника. Хотя… нет. Хочу, но попозже. У меня, знаешь ли, уже давно стояк, а ждать так долго я не привык.

Он стягивает мою порванную рубашку, обнажая грудь.

– Не смей! – глубокий голос Лео пронизывает комнату, обволакивает, и кажется, что любые звуки в радиусе километра умирают, услышав его крик.

– А то что? Что ты сделаешь? Один шаг – и ей конец. Но ты не переживай, зай! Если будешь послушным мальчиком, я ее не убью. Смотри, сейчас будет так. Я ее трахну. А ты будешь любоваться. – Фурса за волосы наклоняет мою голову назад, проводит носом по шее, с улыбкой издеваясь над Лео. – Когда мне надоест, ее трахнешь ты. Зачетный же план, ну? Видишь, я добрый человек! Думаю о других и умею делиться.

– Я разорву тебя на такие мелкие куски, что их и под микроскопом не найдут, – низким хриплым голосом обещает Лео, его пальцы дрожат.

– Отличный план! Всегда хотел сдохнуть смертью, о которой будут слагать легенды. Ты уж постарайся. – Он громко шепчет мне на ухо: – Охренеть, какой секси, когда злится, а? Ты бы хотела, чтобы мы трахнули тебя одновременно? Уверен, что хотела бы. Тебе бы понравилось.

Фурса демонстративно скользит пальцами по моей шее, потом ниже… сжимает грудь до того сильно, что я шиплю от боли, но не дергаюсь, ведь ощущаю холод дула у виска и тяжелый звук собственного пульса.

– Ты пришел очень кстати, – ладонь Фурсы спускается еще ниже, по моему животу, ныряет под пояс штанов, – мы как раз обсуждали, с чего бы начать, но Эми мои идеи не нравились. Теперь она будет сговорчивее. Ведь так, детка? Ты же не хочешь, чтобы я застрелил Лео? – Он силой опускает меня на колени, держа за волосы и не убирая пистолета от виска. – Приступай. Но если мне не понравится, я пристрелю твоего симпатичного дружка. – Он подмигивает Лео с хитрым заговорщицким взглядом. – Надеюсь, ты хорошо ее обучил. Сейчас от ее умений зависит твоя жизнь.

Адвокат подается вперед, и Фурса едва не нажимает на курок, из-за чего Лео замирает и рычит:

– Ты пожалеешь, что тогда не сдох…

Тон, с которым Лео это произносит, вздымает волосы на теле и заставляет вздрогнуть самого Фурсу, хотя на лице следователя остается тонкая улыбка.

– Возможно, – усмехается Фурса, приспуская штаны и медленно выговаривая: – Но сначала ТЫ пожалеешь, что я не сдох…

Фурса смеется и борется с заевшей ширинкой. Две секунды. Он отвлекается на две секунды. Но мне хватает этого, чтобы схватиться за пистолет и ударить парня локтем в пах.

– Да твою мать! – орет он больше от осознания, что второй раз получил по причинному месту, чем от боли.

Лео пересекает комнату и вцепляется Фурсе в горло. Парни бросаются друг на друга. Я поднимаю с пола пистолет. Целюсь в Фурсу. Я не собираюсь стрелять – хочу лишь напугать, но Фурса разбивает о голову Лео настольную лампу и ступает ко мне, наплевав на пистолет.

Я жму на курок.

Пуля попадает в цель.

Глава 4

Я стою, широко раскрыв глаза и рот. Фурса корчится от боли в углу, держится за рану. Между его пальцев льется кровь.

– Дрянь, – завывает следователь, – гребаная сука…

Его вопли и ругательства сотрясают стены дома, но вскоре Лео запихивает Фурсе в рот полотенце и снимает с меня наручники. Я звоню в «Скорую помощь», затем в полицию. Фурса пытается удрать, и Лео придавливает следователя к полу, наступив ногой ему на грудь.

Я снова навожу на Фурсу пистолет.

– Стреляй, сучка, – орет он, умудряясь выплюнуть свой кляп. – Слабо закончить начатое?

– Пуля в твоей печени не согласится, – внушительно произносит Лео и пинает Фурсу в челюсть.

Следователь растягивается у порога в гостиную. Кровь течет из его рта. Я осознаю, что он умирает. Прямо у меня на глазах.

Я убила человека…

Убила…

Пистолет падает на пол.

Закрыв лицо, я опускаюсь в кресло и качаю головой, осознавая, что не хочу чужой крови на своих руках, не хочу знать, что я лишила кого-то жизни.

Видя, что Лео подобрал пистолет и думает Фурсу добить, я вскакиваю с кресла, вцепляюсь адвокату в локоть.

– Нет! Пожалуйста, не надо! – надрывно кричу я. – Не убивай его. Я не хотела его смерти, не хотела стрелять… Сейчас приедет «Скорая» и полиция!

– Он не дотянет, – фыркает Лео, окидывая Фурсу взглядом, которым можно заморозить галактику. – Сдохнет, как собака.

– Ты можешь ему помочь, – я тяну Лео за пальто, пока он вновь засовывает полотенце в рот следователя. – Пусть доживет до приезда врачей, умоляю.

Лео убирает пистолет за пояс, обхватывает мое лицо, и я ощущаю его горячее дыхание на губах.

– Эми, всем будет лучше, если этот урод сдохнет.

– Я не убийца! И не желаю ей становиться!

– Тебя не посадят.

– Не в том дело! Я не хочу, чтобы на моей совести была чья-то смерть, ясно?

Лео странно смотрит на меня.

– Я об этом пожалею, – рассеянно бормочет он, заглядывает еще раз в мои испуганные глаза и подбирает с ковра наручники, надевает их на Фурсу. Потом он разрывает кровавую серую рубашку следователя. – Принеси антисептик.

Фурса сдавленно смеется сквозь тряпку во рту, всем видом демонстрируя превосходство и намекая, что Лео слабак, раз собирается послушать меня. Лео бьет Фурсу кулаком, и тот отключается. Сначала я пугаюсь, но затем понимаю, что Лео вырубил следователя, чтобы не видеть его глумливые гримасы. И правильно. Еще один смешок изо рта мерзавца, и адвокат разобьет его голову об пол. Ни к чему лишние провокации.

Я возвращаюсь с аптечкой. Лео достает хлоргексидин, а после: вытаскивает нож из-под пальто, льет антисептик на рану и лезвие.

– Хочешь вытащить пулю?

– Да. – Лео начинает доставать ее острием ножа.

На это уходит несколько минут. Вытащив пулю, Лео откидывает ее, зажимает рану Фурсы и переводит на меня взгляд, полный озадаченности. Он одними глазами спрашивает: зачем мне жалеть подобного ублюдка? Но мне не жалко Фурсу. Я лишь хочу быть лучше него, хочу быть человеком, а не монстром.

Опустившись на колени возле Лео, я разглядываю Иллариона, который лежит на полу, в собственной крови, точно поверженный дикий зверь, хотя животные не способны на то, что творил этот мерзавец.

Губы Лео подрагивают. На лице тревога. Он продолжает зажимать рану Фурсы, хотя я знаю, что единственное, чего Лео сейчас жаждет – возмездие.

Он не добил следователя только из-за меня. И чувствует себя отвратительно. Я вижу, как его взгляд мечется между мной и ножом, который давно бы торчал у Фурсы из горла, не будь я такой размазней. Страшно представить, сколько девушек Фурса изнасиловал, а может… и убил? Как по мне, так смерть для него – милость, он должен ответить за все, что совершил, должен страдать, но… убить я не могу. И Лео не позволю.

Это не выход.

Не наказание.

Лишь месть.

Да, иногда расплата – то, что нам необходимо для освобождения, но есть те, кто мести недостоин, он до того жалок, что сама жизнь для него – адское наказание.

Потому он и мучит других. Это способ отвлечься от мыслей о собственной ничтожности. Внутри него нет ничего, кроме агонии. Фурса недостоин того, чтобы его кровь была на моих руках или на руках Лео, не достоин даже дышать рядом с другими людьми.

На улице раздается вой сирен.

Я бросаюсь к окну и вижу автомобиль «Скорой помощи».

***

– Не спишь? – спрашивает Лео, заглядывая в спальню.

Я сижу, укутавшись в толстое одеяло. Уже второй час пытаюсь допить какао, иногда делаю новый глоток и вновь упираюсь взглядом в потолок. «Скорая помощь» в сопровождении полиции забрала Иллариона. Пока я пребывала в шоке и не могла вымолвить ни слова, Лео подробно рассказал оперативникам, что случилось.

В его глазах была острая боль. Он пытался ее заглушить – Лео блестяще умеет скрывать эмоции, – однако случившееся его потрясло и морально раздавило не меньше, чем меня, так что, как бы он ни старался, выглядел бледным и потерянным. Фурса заставил его чувствовать себя беспомощным, не способным защитить родных. Он специально издевался, знал, что Лео довелось пережить когда-то, и, боюсь, Фурса действительно смог задеть его: то, что произошло, вернуло Лео в детство, в тот год, когда изнасиловали его сестру. Лео было всего двенадцать. Чем он мог помочь?

И все же страх, что он не способен спасти дорогих ему людей, остался с Лео на всю жизнь. Фурса ударил его по самому больному, глубоко вонзил когти в рану, которая так и не зажила. Именно поэтому он приставил пистолет к моему виску и заставил Лео наблюдать, он жаждал окончательно раздавить его, унизить…

Тяжело вздохнув, Лео садится ко мне на кровать.

– Как ты? – спрашивает он, пытаясь вернуть лицу привычную непроницаемость.

– Словно меня за шкуру выдернули из преисподней, но скоро я туда вернусь.

Лео виновато качает головой.

– Прости меня…

– За что?

– За все. Это моя вина.

Округлив глаза, я выхожу из состояния шока и восклицаю:

– С ума сошел? Если бы не ты… не знаю, что бы он со мной сделал.

– Если бы не я, ты бы не познакомилась с этой мразью. И ничего бы не случилось.

– Не смей обвинять себя! Ты меня спас.

– Я не был рядом, когда был нужен. – Он опирается локтями о колени и опускает голову, закрывает глаза. – Я даже не смог приехать на похороны твоей бабушки, не поддержал тебя.

– У тебя была уважительная причина, – усмехаюсь я, допивая какао. – Ты сидел в тюрьме.

Он поворачивается и берет меня за руку. Ощущая тепло его ладоней, я покрываюсь мурашками, сердце бьется чуть быстрее.

– Мне невыносимо стыдно, – признается он, – я стоял… я… ничего не мог сделать…

Я кладу голову на подушку и накрываюсь одеялом до подбородка. Череп раскалывается, словно по нему бьют кувалдой. Я потратила столько энергии, что нахожусь в полуобморочном состоянии. Нужно поспать.

Теперь, когда Лео рядом, я чувствую себя в безопасности. Подкрадывается сон. Кажется, будто все эти недели я жила на ресурсах из закромов. И пора восполнить запасы.

– Повторяю, – настаиваю я, – ты спас меня. Фурса застал тебя врасплох. Как и меня. – Я зеваю. – Прости, но… мне нужно спать. Глаза закрываются.

– Конечно. Отдыхай. Я пока… м-м, приведу себя в порядок, если ты не против. Не помню, когда последний раз мылся.

– Адриан забыл пачку с бритвами в шкафчике над раковиной. – Я опять зеваю и сквозь сон добавляю: – Можешь взять.

– Адриан жил у тебя? – хриплым голосом уточняет Лео.

Но я уже проваливаюсь в сон.

***

– Доброе утро, – шепчет Лео, когда я поворачиваюсь на бок.

Он лежит рядом на кровати, читает новости в телефоне. На тумбочке стоит яичница и две чашки кофе. Аромат меня и разбудил.

– Уже утро? Ого. Сколько же я спала? Часов двенадцать?

– Угу. Ты крепко спала. Да я и сам быстро отключился. Чуть в душе не заснул вчера.

Лео побрился. От него приятно пахнет моим лавандовым мылом. Волосы, правда, сильно отросли, и заметно, что Лео их длина раздражает, он уложил челку гелем.

– А ты… спал здесь?

Он три секунды недоумевает, будто я сказала нечто обидное, а потом с извиняющимся видом добавляет:

– Я подумал, что ты будешь не против. Мы ведь не первый раз спим вместе, да и после вчерашнего… я боялся оставлять тебя одну даже в соседней спальне.

Прикусив нижнюю губу, решаю не комментировать. Интересно, в каких – по мнению Лео – отношениях мы находимся? Кто мы друг другу? С тех пор как он потерял память, дальше поцелуев мы не заходили.

Лео подает мне поднос с яичницей и кофе. Аромат потрясающий.

– Завтрак в постель, – на его губах играет едва заметная улыбка.

Внутри меня вспыхивает жаркое солнце при виде искренней радости в его взгляде, хоть эту радость и застилает пелена переживаний после инцидента с Фурсой. Мне хочется кинуться Лео в объятья. Пусть он и похудел в изоляторе, на меня вновь смотрит тот самый горячий адвокат, с которым я когда-то познакомилась. Аристократичные черты лица. Яркие каштановые волосы. Жесткие губы. Миндалевидные зеленые глаза, глубокие и насыщенные. Маленький шрам над бровью, который совсем Лео не портит, а наоборот, даже подчеркивает красоту лица. Про красоту его идеального спортивного тела я и не заикаюсь. Он сбросил килограмм пять, но сексуальности не убавилось, мышцы тугие, точно сталь. Мне приходится приложить усилия, чтобы перестать сверлить взглядом его мускулистую грудь и руки. Похоже, из-за отсутствия иных занятий за решеткой он целый месяц только и делал, что качался и отжимался.

– Это я должна готовить тебе завтрак, – смущаюсь, опуская глаза. Надо прекращать пялиться. – Не явись ты вчера…

– Давай не будем о Фурсе с утра. Я, – Лео касается моего предплечья под одеялом, – хочу знать все, что происходило, пока я был в тюрьме.

Лео берет вилку, отрезает кусочек желтка и подносит к моему рту. Я вскидываю брови с немым упреком – не ребенок же, но Лео упрямится, и я съедаю яйцо с протянутой вилки.

– Вкусно, – хвалю я, забирая вилку, – ты отличный повар.

– Я… просто разбил яйцо над сковородкой, – напоминает он.

– Ну ты мог разбить мимо…

– Очень смешно.

– Или пережарить, недосолить.

– Издеваешься? – вскидывает он бровь.

– Ты всегда завтракаешь в кафе или заказываешь еду домой. О, ты заказал яичницу через службу доставки?

– Я просто нашел в холодильнике яйца и масло, – серьезным тоном отвечает он. – Да и последний месяц я завтракал чем-то средним между старой подошвой и опилками.

Я смеюсь.

– Мой герой.

Лео закатывает зеленые глаза.

– Есть мазь? У тебя синяк на локте.

– У меня полно синяков после вчерашнего, но этот не из-за Фурсы, это я в шкаф врезалась, пока в телефон смотрела.

Лео хмыкает и повторяет:

– Чем ты еще занималась, кроме битв с мебелью?

Он заправляет за ухо мои волосы.

Пока жую, разглядываю его татуировку в виде колючей проволоки. Она напоминает лестницу. Новых ступеней все еще нет. Отлично. Значит, он никого не убивал… либо он уже не продлевает татуировку после выполнения заказов «Затмения», но надежда умирает последней.

Лео ждет ответа, наблюдая, как я глотаю сладкий кофе. Сколько ложек сахара он добавил? Десять?

Черт, и как же давно я не пила кофе-то!

– Я скучал по тебе… – добавляет Лео, – каждый день гадал, как ты…

Опустив чашку кофе на поднос, я хочу растянуть губы в улыбке, но где-то под сердцем царапается существо, которое я давным-давно посадила на цепь.

Скучал…

Скучал по мне…

Я прокручиваю слова Лео в голове, одновременно вспоминая нашу последнюю встречу. И разговор. Сейчас он заявляет, что скучал. А месяц назад сказал, что уезжает за границу, и мы больше не увидимся. Таково было его решение. Он бросил меня. В очередной раз.

– Все нормально? – хмурится Лео, когда я убираю поднос на тумбочку и рассеянно бегаю взглядом по комнате.

Нет.

Не нормально.

Пора уже расставить все по местам.

Он вышел из тюрьмы.

Отныне нет смысла переживать о нем, пора хоть немного подумать и о себе.

Лео берет мою ладонь, поглаживает костяшки и подвигается ко мне вплотную. Мы под одним одеялом. Я ощущаю жар от тела мужчины. Лео рядом. И на нем нет штанов.

Как тут сосредоточиться?

На мне самой все та же порванная Фурсой розовая пижама. Нескольких пуговиц нет. Ясно теперь, почему взгляд Лео постоянно скользит в зону декольте.

– Вчера я сказала, что ты не был со мной этот месяц по уважительной причине. Но… – я нервно облизываю губы, пытаюсь подобрать слова, – но у тебя не было уважительной причины, когда ты хотел сбежать за границу, узнав о псевдосмерти Фурсы, – я вытаскиваю ладонь из его пальцев. – Когда ты потерял память, я могла это понять, но потом… ты сказал, что начинаешь вспоминать меня. Черт, ты даже поцеловал меня! Мы едва не переспали! Я позволила себе поверить тебе, позволила…

Я прикусываю язык. И в мыслях заканчиваю: позволила себе вновь любить тебя.

– Ты бросил меня в прошлом году, – продолжаю я, – исчез на полгода. И тогда ты еще не потерял память, Лео. Ты сделал это сознательно. Потом ты сделал это снова. Здесь тебе нет оправданий. Я рада, что ты вышел из тюрьмы, и очень хочу услышать, каким образом, но сначала… я хочу сказать тебе, что больше не дам издеваться надо мной. Хватит…

Я чувствую, как глаза наполняются слезами, и отворачиваюсь от Лео.

В любых отношениях после лета может наступить осень. И это нормально. Но мои отношения похожи не на смену сезона, а на ядерную войну. Каждый год Лео появляется и создает наш собственный маленький рай, а потом взрывает его, превращая всю планету – всю мою жизнь – в бесконечную ледяную пустошь.

Пора уже признать, что эти чувства принесли мне куда больше страданий, чем радости.

– Я не ушел, – тихо говорит он, осторожно касаясь моей щеки. Лицо горит. – Ты же видела. Я вернулся. И меня сразу схватила полиция. Эми, да, я обидел тебя. Я виноват. Но я вернулся в тот день.

– Зачем? Чтобы очередной раз поиздеваться? Чтобы привязать меня к себе и бросить? Мы в гребаной квантовой петле! Все время одно и то же. Ты появляешься. Говоришь, что я тебе нужна. Затем исчезаешь. И опять появляешься спустя полгода. Мне надоело. Я… у меня нет сил. Я уже ничего не хочу в этой жизни! И все из-за тебя, понимаешь?

– Ты имеешь полное право злиться. И не подпускать к себе. Но… позволь хотя бы просто быть рядом. Ты много сделала для меня, Эми. И благодаря тебе с меня сняли обвинения в убийствах Кровавого фантома, благодаря тебе поймали Фурсу, из-за которого я едва не сел.

С ироничным смешком я вскидываю руки.

– Ага, я молодец, сначала ты чуть не убил его и отправился за решетку, потом я решила его убить.

– Ты сказала Адриану, что видела Фурсу. Он тебе поверил и выследил его в станице, представил следствию доказательства, что эта сволочь жива и просто скрывается. Тогда меня отпустили. А до этого твой Виктор еще и отыскал всех девушек, которых Фурса изнасиловал. Они все написали заявления. Виктор их убедил. Без тебя никто бы мне не помог, Эми. У Фурсы не менее влиятельные родственники, чем у меня.

– Почему девушки молчали?

– Он их запугал. Обычное дело.

– Так Фурсу посадят? – поворачиваю голову к Лео.

Он лежит прямо за мной, подпирая ладонью щеку.

– О, уж я устрою, – с яростным блеском в малахитовых глазах фыркает адвокат. – Лично возьмусь за это дело. Родственники, конечно, попытаются скостить ему срок, но у меня тоже достаточно связей, чтобы упечь его в клетку на долгие годы.

– А кто его родственники?

– Скажем так… богатые и мерзкие люди. Они делали отвратительные вещи и покупали себе алиби. «Затмение» избавилось от матери Фурсы. Уже давно.

– И ты так спокойно об этом говоришь? – хмурюсь я.

– Эми, я не поддерживаю идеи «Затмения».

– Но состоишь в нем.

– У меня нет выбора. Там вся моя семья. Думаешь, моя сестра по приколу сбежала и прячется? «Затмение» нельзя покинуть.

– Твоя тетка Стелла не просто состоит в этом поганом культе карателей. Она один из его лидеров!

– Что ты хочешь от меня, Эми? Ты знаешь, что мой единственный выход был – уехать за границу из-за обвинений в убийствах. Такая версия бы сбила лидеров общества с толку, они могли поверить. Без этого я бы не скрылся. «Затмение» – международное тайное общество. Если я уеду без причины, то меня там найдет другое… отделение. – Он показывает пальцами кавычки. – И убьют.

– Вот именно. Они убийцы. Убьют кого угодно, ради своих амбиций и псевдосправедливости.

Он вздыхает.

– Давай не будем о них.

Лео проводит ладонью по моему плечу, его взгляд скользит по губам, но лишь на мгновение. Он закрывает глаза. Будто отгораживает себя от мыслей… и желаний, с которыми не может справиться.

Я ненавижу его за то, что он хотел бросить меня. Ненавижу. Но еще я люблю его. Лео чувствует это и тянется навстречу. Мне хочется коснуться его в ответ, но это будет знаком, что я передумала и прощаю его. А все не так.

Чтобы хоть как-то отвлечься от его пристального горящего взгляда, я беру в руки Библию, подаренную Адрианом.

Лео молча, без эмоций следит, как я листаю Священное Писание. Потом едва заметная горькая улыбка трогает его губы, и он берет свой остывший кофе с тумбочки.

В комнате тишина. За окнами медленно падает снег. Я усиленно листаю Библию, только бы не думать о Лео… особенно о том, что он почти голый. Уходить он не планирует. Прогнать не смогу. Мне больших трудов стоит не отвечать на его попытки сблизиться… не то что выгнать.

– Интересно?

– Очень, – я бегаю по строчкам Евангелия от Матфея. – Тебе не понять.

– Почему? Я читал и Библию, и Коран, и еще много религиозных текстов.

– Киллер, который увлекается чтением религиозной литературы? Занятно.

– Для общего развития читать нужно всё, Хромик, – усмехается Лео. – Я уже не киллер. Но по-прежнему адвокат.

– Угу.

Опять эта кличка. Когда он так называет меня, внутри все трескается, по телу проносятся горячие волны удовольствия, боли и привязанности. Сочетание, сводящее с ума.

– Ты собрала вещи? – Лео кивает на склад моих пожитков у стены.

– Да, собираюсь в город.

– Я как раз хотел сказать, что ты здесь одна не останешься.

– Если захочу, останусь. И я сама доберусь, спасибо.

– Эми, – строго выговаривает он, – хватит. Я тебя отвезу. Это не обсуждается. Если придется, силой заберу отсюда, ясно? Во сколько выезжаем?

Сначала я хочу заявить ему, что шататься на автобусе куда приятнее, чем сидеть с ним больше часа в одной машине, но разговор вдруг уходит на второй план. Я проваливаюсь в мысли.

Читая Евангелие, я нахожу стих, где Матфей читает нагорную проповедь Иисуса: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело было ввержено в геенну».

Стих 5:29.

Я вспоминаю зеркало в доме, где была найдена очередная жертва Кровавого фантома с выколотыми глазами. Кровавые цифры на стекле. Среди них: пять и двадцать девять.

О дьявол…

– Ты чего? – волнуется Лео, щелкая пальцами перед моим лицом. – Во сколько поедем?

– Прямо сейчас.

Я захлопываю Библию.

Глава 5

– Так как ты провела последний месяц, пока я сидел в изоляторе? – отвлекает меня Лео.

Он напустил на себя отрешенный вид и смотрит на дорогу, но краем глаза поглядывает на меня. Иногда поправляет под зеркалом заднего вида маковый ароматизатор или переключает радио. Я понимаю, что он нервничает, хотя взгляд у него холоднее снежной рощи за окнами. Выдают Лео движения пальцев, подрагивание губ и некоторые другие, едва заметные детали. Я многому успела научиться у Виктора. Особенно мне было интересно изучение невербальных знаков нашего тела, в чем мой друг – профессионал.

Из колонки завывает рок-певец.

Всю поездку до города я читаю Библию и пытаюсь вспомнить, какие еще цифры видела на зеркалах, когда посещала место преступления. Виктор по-прежнему не отвечает на звонки. Единственный, у кого есть доступ к материалам следствия, – кто может помочь! – меня игнорирует. Потрясающе. Где тебя носит, Виктор, когда ты так нужен? Друг, блин, называется.

– Дай подумать, – изображаю активный мыслительный процесс, – сначала рыдала, потом… рыдала, да, и снова рыдала, пока не закончились слезы. Рыдала в разных локациях. Кладбище. Дом. Парк. Туалет… Месяц был отличный.

– Адриан часто тебя навещал? – в голосе Лео звучит новая нота.

Очень острая нота. Ухо режет.

– Каждый день, – лгу я.

Адриан и правда часто приходил, потому что жил в станице, но не каждый день, конечно. Просто мне нравится, как Лео реагирует. Он тщательно скрывает свою ревность. Одна только бровь подрагивает. Выглядит забавно. Интересно, знает ли Лео, что Адриан принял целибат? Зачем вообще ревновать к священнику?

Я осознаю, что улыбаюсь, как идиотка, и сжимаю губы. Нет, я не хочу его злить. Вернее… хочу, но лишь из-за того, что он взял в помощницы длинноногую блондинку и разговаривает с ней чаще, чем со мной. Да, это работа. Но легче не становится. За время нашей поездки они созванивались несколько раз.

Ощущение, что в автомобиле нас трое. Я. Лео. И эта наглая девица с губами и ресницами, как у лошади.

Лео тонет в размышлениях. Его лицо не выражает эмоций. А я знаю, что такой вид у него как раз в то время, когда внутри раскручивается водоворот чувств.

Его воспитала ее ледяное величество Стелла. Его и Глеба. Они привыкли к модели поведения, где люди общаются взглядами. Однако Глеб вспыльчив, и злость срывает с него маску. Моментально. Чего не скажешь о Лео.

Впрочем, дело не только в воспитании. Сестра Лео до предсмертных мурашек улыбчива, и ее клоунская гримаса пугает меня куда сильнее. Улыбка сумасшедшей, ей-богу.

Возможно, это самовнушение, ведь я знаю, как Ева издевалась над жертвами, когда была киллером «Затмения». Бедолаг потом по кускам собирали, точно кубики овощей из-под терки.

И эта девчонка живет у Виктора?..

Пальцы касаются телефона в кармане: хочу еще раз позвонить своему желтоглазому другу из ФСБ, но решаю подождать возвращения домой. Какой смысл? Надо самой идти к нему.

Что-то здесь не так.

– Ты с таким интересом читаешь Библию, что и мне захотелось. – Лео касается тыльной стороной ладони моего плеча. – Что ты пытаешься найти?

Даже сквозь кофту его прикосновение оставляет на моей коже горячий отпечаток.

Я жажду разгадать загадку Кровавого фантома, да, но если честно, уткнулась я носом в книгу по другой причине: лишь бы отвлечься от желания поднять взгляд на мужчину рядом.

От него снова пахнет любимым парфюмом, который он припрятал в бардачке. Древесные ноты и шоколад. Запах, не дающий покоя моей памяти всю дорогу в город. Хочется коснуться носом шеи адвоката и вдыхать дурманящий аромат до Второго пришествия.

Проклятье!

На Лео черный дорогой костюм. Пуговицы рубашки расстегнуты до груди; отросшие каштановые волосы лежат не так идеально, как обычно; на пальцах мозоли от занятий спортом – и в целом вид у Лео непривычно развязный, будто он главный хулиган в старших классах. Жизнь за решеткой его явно расслабила. Видимо, он давно не давал себе возможности целый месяц ничего не делать. Лео работает двадцать четыре часа в сутки. Всю неделю. Без выходных. Всегда безупречно выглядит, в отличие от меня, забывающей даже расчесаться. Похоже, этот месяц стал для него одновременно и мучением, и отдыхом.

Я скольжу взглядом по его торсу.

Дьявол, почему я не могу перестать рассматривать его?

Он и раньше был шикарным. А теперь… после того, как я снова увидела его полуголым в своей постели, – все его рельефные места, вызывающие неприличные мысли, – возвращаются образы того, что он со мной делал раньше, как мы до утра не могли оторваться друг от друга…

– Эми, – Лео вырывает меня из эротического транса. – Что ты там ищешь?

Он ловит мой взгляд. Я увлеклась, жадно рассматривая его новый образ, и Лео довольно усмехается.

– Я ищу ответы.

– Какие? Есть ли Бог? Когда наступит апокалипсис? Будут ли птицы создавать космические корабли?

Его губы растягиваются в подобие улыбки, но взгляд остается ледяным.

– Нет, – бормочу, возвращаясь к чтению Евангелия от Иоанна.

Не смотри на него, Эмилия, не смотри!

Фу, нельзя! Плохая, Эмилия!

– Не поделишься? – заискивает Лео.

– Нет.

– Эми, прекрати, – Лео мрачнеет и сжимает в пальцах руль. – Я хочу помочь. Хватит злиться, ты же не ребенок.

«Лексус» набирает скорость. По тому, с какой скоростью автомобиль несется по трассе, можно определять уровень напряжения Лео. Мое сердце дрожит в груди. За окном все-таки зима. Не хватало еще вылететь с дороги на обледенелом асфальте.

– А ты как старик, – парирую я и невинно хлопаю ресницами. – Ой, точно, ты и есть старик.

– Девушки выходят замуж за мужчин, которые старше их и на двадцать лет, а я старше тебя всего на девять.

Я озадаченно моргаю.

С каких это пор Лео воспринимает мои шутки всерьез? Где знаменитые саркастичные ответы? Что с ним сделали за решеткой?

– Помню, когда мы познакомились – дважды, сначала прошлой осенью, потом этой осенью, после потери тобой памяти, – оба раза ты сказал, что я малявка и что твои взрослые дела меня не касаются. Вот и не лезь в мои молодые дела, ясно?

– Отныне ты меня избегаешь? – равнодушно интересуется он.

Его голос не менее бесцветный, чем взгляд, но я готова поклясться, что поймала в малахитовых глазах отчаяние.

– Именно, – пожимаю плечами. – Ты сволочь. Красивая сволочь, которая постоянно меня бросает. Вот и всё.

– Хочешь сказать, что была со мной только из-за красоты? – вдруг смеется он и гордо вздергивает подбородок. – Я оскорблен.

О, вернулся мой саркастичный Шакал!

– Ну что ты… не только. Еще у тебя большой… м-м-м, словарный запас. Интересно вести дискуссии. И, ах да, классная семейка психопатов, один другого краше. Что еще нужно для счастья?

Лео хмыкает.

Я ехидно улыбаюсь, но в душе все трещит. У него хоть какая-то семья есть. А я в этом мире одна. Даже мой отец, гребаный король воров, из-за которого мне не стать ни судьей, ни следователем, ведь в органы не берут детей уголовников, – даже ему я была бы рада, хотя он погубил мою мать. Я пошла по ее стопам. Связалась с преступником.

Пора уже разорвать порочный круг.

Лео киллер.

И останется им.

Если придется, он убьет кого угодно, чтобы защитить семью. Он выполнит любое поручение «Затмения», если тем, кого он любит, будет грозить опасность.

Я не желаю быть частью его жутковатого мира.

Хватит!

У Лео в очередной раз звонит телефон. Пока мы едем, его айфон разрывается. Он и раньше был очень известным адвокатом по уголовным делам, а как сам отмазался от десяти убийств и убийства следователя – так уголовники душу готовы продать, лишь бы Лео защищал их в суде.

– Следствие так и не сообщило никому, почему тебя выпустили? Они не сказали, ни что жертвы покончили с собой, ни что Фурса жив?

– Нет. И славно. Мне такие суммы клиенты еще никогда не предлагали за их защиту в суде. – Лео едва заметно улыбается. – Даже если вскроется правда, люди все равно будут думать, что я просто отмазался. И бежать ко мне.

– Ты и без этой рекламы лучший, – отмахиваюсь я.

Он подмигивает мне.

– Самовлюбленный Шакал, – добавляю я и закрываю Библию.

Мы въезжаем в город.

Лео закатывает глаза и говорит:

– Слушай, в истории много маньяков, которые любили цитировать Священное Писание. Это ведь удобно: трактовать по-своему книгу, которую верующие считают истинной в последней инстанции.

– Так ты в курсе, что я ищу?

Я выпучиваю глаза.

– Эми, я давно в курсе, что маньяк оставляет на зеркалах номера стихов и псалмов из Библии. – Он вздыхает и выключает музыку. – Если ты забыла, во-первых, я был подозреваемым по его делу, а во-вторых, он и мне угрозы на зеркалах писал, так что я давно изучил это дело. Когда меня допрашивали, показывали фотографии с мест преступлений. Жертвы с выколотыми глазами. Нож в животе. На зеркалах цифры. Он пишет номера стихов в шахматном порядке. Ты нашла один из них.

Я поворачиваюсь к Лео всем корпусом.

– Про то, что Бог велел выколоть глаза, чтобы не поддаться греху?

– Верно, 5:29, Евангелие от Матфея.

– Какие еще цифры помнишь? – воодушевляюсь я.

Вот же зараза, всю дорогу молчал!

Лео загадочно улыбается, окидывает меня внимательным взглядом.

– Если расскажу, что мне за это будет? – низким голосом любопытствует он.

От его кривой ухмылки у меня по спине бегут мурашки.

– Ты издеваешься?

Я издаю раздраженный стон.

– Скорее предлагаю сделку.

Он быстро облизывает губы.

– Какую, на хрен, сделку? Люди умирают!

– Вот именно, – с нажимом замечает он. – Поэтому я расскажу все, что знаю, а ты…

Я шлепаю его по плечу.

– Слушай, я понимаю, что ты месяц провел в одиночестве и… короче, сосредоточься.

Прикусив щеку изнутри, я в то же время задумываюсь, а был ли у Лео кто-то последние полгода? Эта его помощница… она слишком часто звонит. Он попросил ее писать сообщения, потому что занят, и уведомления приходят бесконечно. Мне так не нравится эта мысль, что хочется прямо сейчас поцеловать Лео.

Господи, невыносимо!

Я должна расстаться с ним, но как представлю, что та девица вмиг прискачет его утешать, тошнить начинает.

Если мы окончательно расстались, зачем ей отказывать?

Лео прерывает поток моей ревности, неожиданно выдавая:

– Евангелие от Иоанна, 19:34… один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода, – наизусть цитирует адвокат. – Жертвы вонзают нож себе в подреберье, куда вонзил копье Иисусу Гай Кассий Лонгин, после чего прозрел и стал христианином. – Лео задумывается и вновь цитирует отрывки: – Послание от Иакова, 4:12… но есть лишь один Законодатель и Судья, который может и спасти, и погубить. А кто ты такой, чтобы судить ближнего?

– Ты выучил наизусть?

– Я тоже искал ответы, Эми. Я не следователь, но адвокат. Хочу знать, с кем имею дело. А, и вот тебе на десерт. Иисус начал проповедь человеческому роду словами: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». Евангелие от Матфея, 4:17. Эти цифры он оставляет на зеркалах. Мы имеем дело с фанатиком. Церковь бы сказала: с богохульником. Он коверкает писания, как ему нравится, видит в них буквальный смысл. Хочешь согрешить? Выколи себе глаз. Чтобы не соблазняться.

– И он заставляет жертв убивать себя, потому что они согрешили? Что еще ты знаешь?

– Ничего важного. Я упустил тот факт, что это самоубийства, а вы с Виктором догадались. Молодцы. Что-то еще выяснили?

– Нет. Хотя… я заметила у жертвы ожог на ладони в форме полумесяца. Виктор сказал, что у другой жертвы он ожога не находил, но… когда я пряталась на собрании вашего «Затмения», то видела у одного из членов похожий.

– Первый раз слышу. Да и мы не знаем друг друга. Скрываем внешность за балахонами.

– Еще я заметила этот ожог у… – осекаюсь.

– У кого?

– У Августины Дилинкони. Ты, наверное, не хочешь о ней говорить.

Я прикусываю губы.

– Не ее вина, что отец забыл про мою болеющую мать, – в его тоне нет ни гнева, ни обиды, только безмерное презрение.

– Ты слишком строг к нему, – говорю я, прижимая к груди Библию. – Твоя мама в психиатрической клинике много лет. Она ни с кем не разговаривает. Василию было одиноко.

– Часть этого времени он сидел в тюрьме за покушение на убийство, а как вышел, так сразу забыл о моей матери.

– Он же ее навещает, – настаиваю я. – Почти каждый день.

– Ага, вместе с Августиной.

– Она добрая женщина, – осторожно добавляю я, – она мама Дремотного. Я хорошо ее знаю.

– Большой город, а все друг об друга спотыкаются, – фыркает Лео.

Мы подъезжаем к общежитию. Я вижу у двора машину Дремотного. Похоже, он у нас в гостях. Отлично. Как раз спрошу про странный ожог на руке его матери.

– Эми, – зовет Лео, когда я достаю с заднего сиденья чемодан и открываю дверь, – подожди. Тебе лучше пожить на квартире, которую я подарил.

– Я официально ее не приняла. Так что ты мне ее не подарил. Мне и в общаге хорошо.

– С мышами и тараканами?

Он косится на меня.

– Мы их потравили, – ворчу я.

Лео хватает меня за запястье.

– Пока ты здесь, я схожу с ума, Эми. Я боюсь за тебя.

– Пора перестать беспокоиться. Нам нужно… забыть друг о друге.

– Забыть?

– Я уже говорила…

Отвернувшись и вздохнув, Лео не отвечает. Он выходит из машины и берет мой чемодан, несет на крыльцо общежития.

Я бегу следом, объясняя, что и сама донесу свои вещи.

– Завтра ты собиралась к Виктору, кажется?

– А что?

– Я бы тоже хотел его увидеть.

– Зачем? Ты его терпеть не можешь.

– До тошноты. Но моя сестра… в общем, Ева странно себя ведет. Она вернулась в нашу семейную резиденцию и выглядит так, словно по ней трактор катался. Я знаю лишь то, что они с Виктором не видятся.

– И что?

– Я должен с ним поговорить, выяснить, что между ними произошло, но он мне тоже на звонки не отвечает.

– Виктор не обрадуется, если ты заявишься к нему на порог.

– Поэтому я и хочу пойти с тобой, – не отступает Лео.

– Давай так: я выясню у него, что произошло между ним и твоей сестрой-маньячкой, хорошо? А потом позвоню тебе и расскажу.

– Лучше встретиться лично.

– Нет, не лучше. Прекращай бессмысленную пикировку.

– Давай начистоту. – Он опускает чемодан на ступеньки и берет меня за плечи, после чего серьезным тоном спрашивает: – Ты больше не хочешь меня видеть?

У него до того важный вид, будто, если я отвечу «да», Лео исчезнет не из моей жизни, а из реальности.

В мыслях опять всплывает образ его сексапильной помощницы. И как бы рассудок ни твердил, что нужно ответить строго и закончить все здесь и сейчас, сердце перекручивается в груди, заставляя бормотать едва слышно:

– Ты знаешь, что хочу, но… эти отношения… они уничтожают нас обоих.

Лео сжимает мои ладони в своих.

В зеленых глазах отражается свет солнца позади меня, взгляд скользит вниз – и я вижу там свое лицо. В зрачках Лео оно кажется красивее, чем в зеркале. Рядом с ним я становлюсь лучшей версией самой себя, но так происходит, потому что приходится быть сильной до скрипа души, а я устала бороться.

– Я не хочу прощаться, – сдавлено произносит Лео и проводит костяшками пальцев по моей щеке. – И не буду. Извини. Однако сделаю, как ты скажешь. Уйду. Обещай связаться со мной, если я буду нужен. По любому поводу.

– Зачем тебе это? – Мой голос срывается. – Ты меня даже не помнишь.

– Я хочу все исправить, Эми. Хочу вспомнить тебя. Прошлый год. Хотя мне и не нужно помнить, чтобы… чувствовать. Чувствовать, как планета слетает с орбиты, когда ты рядом, а потом ты уходишь, и я не могу выбросить тебя из головы ни на секунду.

Его пальцы зарываются в мои волосы на затылке. Ноги подкашиваются. Я ощущаю теплое дыхание у виска: его пальцы перебирают мои пряди, вызывая дрожь во всем теле. Лео выжидает. Надеется, что я сделаю шаг навстречу. Но этого не будет.

– Мне нужно… побыть одной. Подумать, – тихо выговариваю я, опуская голову.

Лео поднимает мой подбородок двумя пальцами, заглядывает в глаза, и я вижу бездонную зелень густого леса, чувствую, как меня затягивает в нее. Потому закрываю глаза. Иначе сама его поцелую.

Его горячие губы касаются моего лба. Лео обнимает меня на прощание и шепчет:

– Взгляд твоих разноцветных глаз из моей памяти и ножом больше не вырезать.

Он снова целует меня в лоб.

И уходит.

Я остаюсь у порога, заставляю себя не смотреть Лео вслед и войти в общежитие, но ноги до того тяжелые, будто на них железные сапоги, руки онемели, а воздух кажется ядовитым, жирным, разъедающим изнутри. Я чувствую, как по лицу скользят слезы.

***

– О боже! – восклицаю я и роняю чемодан себе на ноги.

Венера и Дремотный падают с кровати, прикрываясь вещами, которые успели схватить.

– Эми?!

Крик друзей: наполовину радостный, наполовину испуганный, разносится по комнате.

– Черт, черт, я должна была предупредить, что приеду, – извиняюсь я, прикрывая ладонями глаза и пятясь на кухню. – Простите меня, ради бога!

Они, может, и простят, но как теперь выбросить эту сцену из головы? Я же застала их прямо в процессе разврата! Скотство, у них еще и какая-то ролевая игра с костюмами пиратов… о-о-о… убейте меня.

Слышу, что Дремотный убегает в ванную комнату.

– Я поставлю чемодан и уйду, ладно?

– Нет, что ты! Мы рады тебя видеть, – восклицает подруга и залетает на кухню.

Она накинула халат. Под ним красуется корсет, который держал подобие платья (те две тонкие полосы сложно назвать одеждой). Золотые волосы торчат во все стороны. Губы распухли.

О-ох, блин!

Угораздило же меня приехать в такой момент!

– Я посижу у соседки, все в порядке. Вы тут… гуляйте, – говорю я, направляясь к двери, но подруга кидается мне на шею обниматься.

– Я так скучала по тебе! – верещит она.

На кухне появляется еще и Дремотный. В джинсах и футболке. Мне непривычно видеть его без тибетских амулетов на шее и без кожаной куртки, ну а про костюм пирата, который он успел снять за минуту, я вообще молчу. Впрочем, повязку с глаза он убрать забыл. Его волосы тоже растрепаны, хоть и убраны в хвост. Он бросается к нам обниматься. Мне как-то неуютно от близости друзей. Из-за того, что я видела минуту назад, ощущаю себя третьим участником сексуального процесса. Кажется, что сейчас они начнут целоваться и в порыве страсти загребут меня с собой в кровать.

Я выскальзываю из их объятий и с кривой улыбкой повторяю, что посижу часик у соседки.

– Эми, брось, – в два голоса кричат Ви и Ди. – Расскажи, как ты? Мы поставим чайник.

– Не, не, не, спасибо, – я натягиваю ботинки. – Сейчас я хочу одного: забыть, как два моих лучших друга шпилятся в костюме пиратов. Уж извините. Стресс.

***

От соседки я возвращаюсь через несколько часов. Мы славно провели время за просмотром «Властелина колец» и поеданием пиццы с ананасами, так что развлечения друзей почти выветрились из головы.

Ребята ужинают у телевизора в спальне.

– Ну наконец-то, – злится Венера. – Я уже хотела за волосы тащить тебя домой.

Я чувствую, что мои щеки краснеют.

– М-м, – задумывается Дремотный, делая глоток чая, – кажется, она зашла на том моменте, когда я за волосы…

– Заткнись, – шипит подруга.

Я снимаю обувь и ложусь на свою кровать, которую не видела почти месяц.

– Надеюсь, вас на моем одеяле не было.

– Нет, что ты, – оправдывается Венера, весело отмахиваясь.

– Мы были под ним, – добавляет Дремотный.

Подруга бьет его подушкой.

– Я слишком устала, – зеваю, – чтобы об этом думать. Если вы не против, я лягу спать.

– Но… – обижается Венера.

Дремотный ее осекает:

– Успеет она тебе еще все рассказать, дай поспать человеку. Тебя оставить, Эми? Я как раз хотел забрать эту женщину к себе домой.

– Ты кого женщиной назвал? – рычит Венера.

Я показываю им большой палец, лежа лицом в подушку.

Выясняя отношения, они покидают комнату, но Венера возвращается и садится на край кровати, трясет меня за плечо.

– На тебе лица нет, как я могу оставить тебя одну? – переживает она.

– Просто хочу спать.

– Эми, ты едва не плачешь! Мы позавчера с тобой разговаривали, ты была куда радостнее. Что случилось?

Я поворачиваю голову, чтобы видеть подругу. Она кусает свои пухлые губы и добавляет:

– Я слышала, что Лео вышел из тюрьмы.

– Вышел…

– Почему так грустно?

– После всего, что произошло, я… я решила закончить отношения с ним. – Истерично всхлипнув, я добавляю: – Пф! Отношения… Будто они у нас были!

– Эми, вы любите друг друга, – с жаром произносит подруга. – Разве это не главное?

В ее огромных голубых глазах растерянность. Лицо исказилось, как от боли. Всегда удивлялась ее способности ощущать чужое горе точно собственное.

– Ви, ты смеешься? – сдавленно восклицаю я. – Ему память стерли! Да и не думаю, что он вообще меня любил! Когда любишь, не станешь убегать.

– А что сейчас делаешь ты? Убегаешь! Хотя любишь его, я знаю.

– Я не убегаю, я… избавляю нас обоих от проблем. Мы друг другу приносим одни беды.

Венера заметно унывает.

– Но ты его любишь. И тебе больно. А будет еще больнее, Эми. Если без него тебе хуже, чем со всеми вашими проблемами, то, может… лучше бороться за эту любовь?

– Возможно, – хриплю я, – но такая любовь… пугает. Я разучилась жить без него, понимаешь? Не хочу потерять саму себя.

– Я в любом случае на твоей стороне, Эми, но прошу тебя не рубить сгоряча.

– Ты ничего о нем не знаешь, – хмурюсь я.

– Кое-что знаю. Ты его любишь. А он тебя. И я видела, как вы были счастливы, несмотря на всю боль, которую принесли эти отношения. – Она сжимает пальцы на моем запястье. – Просто не прыгай сразу с обрыва, ладно?

Я не отвечаю. Прячу лицо, утыкаясь в подушку, потому что не могу сдержать слез. Венера уходит, и спустя минут двадцать мне удается заснуть на мокрой ткани, пропитанной градом моих стенаний.

***

Просыпаюсь я посреди ночи.

В комнате темно. Луна прячется за тучами, и едва ли можно разглядеть что-либо, но это и не нужно. Я не одна. Спросонья не сразу осознаю, однако кто-то гладит меня по голове. Этот человек… – мужчина? – сидит на краю кровати и шепчет, но я не могу разобрать слов. Он словно разговаривает сам с собой. Среди бормотания я разбираю упоминание какого-то проклятья, но все кажется настолько нереальным, что я выдыхаю и вновь засыпаю.

Когда наступает утро, я обнаруживаю на тумбочке красивую белую лилию.

Это. Был. Не сон.

Глава 6

– Ну классный же был костюм, ну! – хвалится Дремотный, кланяясь и снимая с макушки воображаемую пиратскую шляпу.

– И часто вы так развлекаетесь? – смеюсь я.

– Играем в ролевые игры? – Дремотный выдыхает к небу облако дыма. – Частенько. Видела бы ты это тело в полицейской форме… Детка, от меня в фуражке текут все, отвечаю, – ехидничает он, – а Венера… охренеть как хороша в наряде стюардессы.

– Остановись, – я дергаю его за локоть. – Иначе я ваш секс никогда из памяти не выкину.

Я качаю головой, отгоняю воспоминания. Надо обратиться к лидерам «Затмения» – пусть и мне сообразят процедурку по удалению кусочка пленки из мозга.

Как они вообще это делают?

Гипноз?

«Затмение» не просто уничтожило воспоминания Лео, оно вырезало из них именно меня и все, что со мной связано, – словно выкинуло косточки из арбуза!

Я разгоняю ладонью дым.

Ветер бьет серым маревом прямо в лицо.

Мы с Дремотным стоим на заднем дворе университета, где собираются толпы курильщиков, но сейчас здесь человек десять. Последняя неделя декабря. У большинства студентов пары либо отменили, либо осталось всего несколько семинаров и консультаций перед сессией.

Дремотный затягивается. В его руке самокрутка. Я боюсь представить, что в ней утрамбовано. Хорошо, что Венера на пересдаче, иначе она бы избила своего парня сумкой.

– Твоему адвокату тоже бы подошел костюм пирата. – Дремотный тыкает пальцем мне в плечо, подмигивая.

Я фыркаю.

– Ага, еще белого ворона у его брата одолжим, перекрасим в попугая, и можно снимать кино для взрослых.

– Такой красавчик побьет рекорды на сайтах.

Друг одобрительно присвистывает.

– Умоляю, не говори мне о Лео, – угрюмо ною я. – И так дурно.

– Зай, я про ворона.

Он с иронией вскидывает черные брови, а потом смеется в свое удовольствие.

Я смущенно улыбаюсь в ответ.

Мимо пролетает снежок. Едва не попадает мне в лоб. Трое первокурсников из колледжа при университете, устроили битву. Я увожу бурчащего Дремотного в сторону, пока в нас случайно не попал снаряд размером с шар для боулинга, который старательно лепит веснушчатый паренек в смешной вислоухой шапке.

– Слушай, заметила у твоей мамы ожог на руке, – невзначай говорю я Дремотному. – В форме полумесяца. Давно он у нее?

– Не знаю. – Дремотный опирается спиной о дерево. – Лет… восемь?

На его длинный черный хвост сыплется снег с веток. Кожаная куртка расстегнута. Под ней футболка с иероглифами, как и на серьгах в левом ухе: по словам Дремотного, эти каракули нейтрализуют плохую энергию. Он и под футболкой весь в странных татуировках. Я до сих пор не сумела разобрать ни одной надписи на его спине. Хотя выглядит красиво. Особенно в сочетании с растрепанными черными волосами и магическим взглядом.

Понимаю, почему Венера от него без ума. Дремотный, конечно, балагур. Однако огонь внутри него и влечет девушек. Пыла в этом человеке хватит, чтобы растопить Землю эпохи ледникового периода. Он человек подобный свету, – к таким тянутся, мечтая согреть сердце, покрывшееся льдом разочарования, боли и хандры, мечтая выбраться из мрака…

К слову, на дворе зима, но Дремотный не застегивает куртку. Ему не холодно. В отличие от меня. Я тру ладони друг об друга, чувствуя покалывание на кончиках пальцев.

– А твоя мама не рассказывала, откуда у нее ожог? – осторожно любопытствую я.

Очередной снежок разбивается о дерево. Нас засыпает снегом. Мне стоит огромных трудов удержать друга от желания воткнуть первокурсников головой в сугроб.

Закончив чертыхаться, Дремотный засовывает самокрутку обратно в рот. Едва не отгрызает кусок. Впрочем, его гнев быстро сменяется привычным пофигизмом.

– От кислоты какой-то.

Друг лепит снежок и швыряет его прямо в лоб первокурснику в шапке-лабрадорке. Снаряд заставляет мальчика потеряться в пространстве. Он шлепается на задницу.

– У меня очень непослушный кулак, малой, – предупреждающе кричит Дремотный, – еще немного, и я не смогу обуздать его жажду влепиться между твоих бровей!

Гневно выдохнув дым, Дремотный снова опирается о дерево, задумчиво добавляя:

– Мама на работе обожглась. Зачем тебе сдался ее шрам?

– Форма любопытная, – невнятно объясняю я. – Полумесяц. Словно… специально выжгли.

– Если бы моя мама хотела что-то на себе выжечь, то явно не огрызок луны. – Дремотный стряхивает снег с моей макушки. – Наверное, кислота так растеклась.

Я ковыряюсь носком ботинка в сугробе. Нужно бы сказать другу, что ожог-полумесяц был почти у всех жертв Кровавого фантома, но не хочу поднимать панику раньше времени. И перевожу тему.

Мы болтаем про пересдачи.

У Дремотного – спящего на парах – ни одного долга. Все предметы сдал. Зато мы с Венерой по гланды в незачетах и незачетами укрываемся. Раньше я себе такого не позволяла. Наоборот! Была среди лучших на курсе. Не вылезала из учебников.

Встреча с Лео превратила меня в прогульщицу. Скоро буду машины преподавателям мыть ради зачета, ей-богу.

Пока Дремотный отвечает на сообщение, в окне деканата я замечаю профессора Арье Цимермана, заведующего кафедрой уголовного права. Я успела соскучиться по его парам. Никто, как Арье, не умеет до того грациозно унижать самодовольных золотых павлинов с папочкиной кредиткой. В черном костюме, напоминающем кимоно, профессор стоит у окна и пьет кофе, хотя перед кафедрой столпились несчастные и ждут вызова в кабинет для защиты курсовой. Вряд ли кто-то из них сдаст. Сначала они придут раз десять, а потом будут умолять профессора сжалиться, чтобы он не раскатывал их по стене заковыристыми вопросами, на которые ответить сумеет разве что Аристотель.

И вот этот кошмар студентов внимательно наблюдает за мной.

Черт возьми, мне и самой скоро сдавать Арье курсовую о смертной казни, но до защиты не решусь с ним заговорить. Понятия не имею, как смотреть на Цимермана, зная, что он состоит в «Затмении».

Защита курсовой и без того пытка.

А я буду смотреть в зелено-карие глаза профессора и гадать, как он спит, зная, что не без его помощи погибли сотни людей!

Интересно, возможно ли достучаться до него и разузнать, как «Затмение» лишило Лео памяти? Арье должен хоть что-то знать. Он миллион раз повторял, что Лео ему дорог, и при этом позволил тайному обществу так жестоко с ним обойтись?

Впрочем, Цимерман – марионетка Стеллы. Если она сотворила подобное с племянником, то что говорить об Арье?

– В морге и то веселее, – возмущается Дремотный. – Мне даже потрещать здесь не с кем. Венера не переносит запах дыма. Ее и за деньги сюда не притащу. Хотя оно и к лучшему. Должен же в нашей паре быть кто-то с мозгами. Курилка бросил курить… прикинь? И как его теперь называть?

– Трагедия, – я утешаю друга, хлопая по плечу, – придется тебе тоже бросить и дожить до старости, а не выплюнуть легкие в пятьдесят лет.

Дремотный закатывает глаза, и я дергаю ветку, высыпая на его голову новый комок снега.

Пока друг отряхивается, оскорбленно гримасничая, я спрашиваю:

– А как же Макс? Он торчал тут чаще, чем на парах.

Дремотный окидывает меня удивленным взглядом.

– Ты давно его видела? Это он уговорил Курилку бросить. Макс забыл, когда пробовал сигареты, алкоголь… или видел сиськи.

– Ну-у, последнее весьма сомнительно. Он переспал с половиной университета. Такие не меняются. Еще и меня едва не изнасиловал. – Я роняю слова с деланым раздражением, но на самом деле ничего не чувствую. – Тоже мне, праведник.

– О, напомни ему, – подначивает Дремотный с горящими глазами. – Готов поспорить, что он упадет перед тобой на колени и будет умолять о прощении. Давно пора. Ты не заявила на него в полицию, а могла бы.

– Брось.

– Поверь, детка. Он стал совсем другим после смерти отца и появления хренова приложения. Ему мозги промыли. Конкретно. Уж не знаю, как они умудрились, но Макс… ну не Макс. Уже.

Голос Дремотного звенит от напряжения. Парень прячет свои переживания на кончике сигареты и стряхивает их с пеплом. Но нечто, какая-то страхозлость, рвется из-под его маски наружу, угрожая рассыпать образ пофигиста, над которым мой друг трясется. Показывать истинные чувства – опасная игра. Дремотный предпочитает в нее не играть и делает вид, будто ему на все плевать, хотя на самом деле он раним.

Я усмехаюсь.

– «Пеликан»?

– Бинго, – весело восклицает друг, но в тоне проскальзывают обеспокоенные нотки. – Многие в универе рехнулись. Торчат в телефоне целыми днями и мечтают перейти на следующий уровень.

– Уровень?

Дремотный щелкает по самокрутке, и она улетает в кусты.

– Ага. – Он обнимает меня за плечо, пронзает магическим черным взглядом и доверительно шепчет: – Не знаю, что там за игры у этих придурков, но лучше бы они ловили покемонов или крутили бутылку. Ты не представляешь, что происходит в городе.

Сквозь запах дыма пробивается новый аромат парфюма Дремотного. Глубокая морская композиция. Пахнет, как ночной океан. Подарок Венеры. Она долго копила на эти духи. В отличие от Дремотного, ее семья бедна, и когда парень дарит ей сумки от Версаче, это вгоняет Венеру в тоску. Ничего столь дорогое она подарить ему не сможет. Это ее угнетает.

Зато я… Лео дарит мне квартиру, а в ответ получает выговор. И как он еще меня не убил?

– Я есть в «Пеликане», но не слышала про уровни, – озадачиваюсь я.

– Ты разбила мне сердце. – Дремотный театрально падает в сугроб, завывая: – С кем я буду в старости пить коньяк у моря, если ты уйдешь в секту?

– Ди, я серьезно. Что за уровни? Со мной в приложении общался лишь куратор, давал советы. Ни о каких уровнях и речи не было. Это же не «Тетрис».

– Уровни не любому дают. – Он закидывает руки под голову, разваливаясь в сугробе. – Надо, чтобы избрали. Когда достигнешь просветления, тебя приглашают на вечеринку, но сначала они становятся святошами. Это все, что я знаю. Слу-у-ушай, а может, у них там оргии? Тогда и я хочу в приложение!

Дремотный выползает из снега и кидает в меня снежок.

– Венере понравится твоя идея, – смеюсь я, уворачиваясь.

– А мы с ней не будем участвовать, – хихикает он, – мы будем наблюдать.

– Гениально, – выразительно произношу я. – А кто-то из наших одногруппников, эм… избран для прохождения уровней?

– Как раз идет сюда, – хмыкает друг, кивая на кого-то за моей спиной. – Твой просветленный бывший. – Он садится, широко раскидывает руки и громко восклицает: – Ма-а-акс! Я почти рад тебя видеть, если ты хочешь покурить со мной, а?

– Прости, – рассеянно улыбается Макс. – Я к Эми.

– Ну да, да… никому не нужен Руслан! Каждому подавай смазливых красоток. Вы, мужики, все одинаковые.

Дремотный падает обратно в сугроб и зарывается в нем, точно крот. Я пытаюсь вытянуть его, потому что мне сидеть с ним за одной партой, и воды от Дремотного будет как от губки, впитавшей озеро.

Споткнувшись, я едва не шлепаюсь, но ощущаю на талии тяжелую ладонь.

Макс.

Он одним движением поднимает меня на ноги. Затем и Дремотного. Я благодарно киваю.

– Пошли, Ди, – ворчу я, отряхиваясь, – семинар через пять минут.

Макс нас тормозит. Он намного выше, да и шире меня с Дремотным, так что обходить его – все равно что перепрыгивать быка, и мы с другом останавливаемся.

– Хочу выразить соболезнования по поводу твоей бабушки, – смущенно объясняет Макс, пряча ладони в карманах серой куртки.

Он выглядит как лужа растаявшего снега у ступенек университета. Где оранжевая куртка, от которой меня тошнило? Или ядовито-зеленые футболки? Часы с бриллиантами? Рваные джинсы? Из Макса выкачали яркие цвета. Раньше он напоминал оторванный кусок радуги с драгоценными побрякушками, а теперь ходит в белой рубашке и брюках?

Я даю Дремотному знак, чтобы он шел без меня. Друг протестует, нервно косится на Макса, но я не уступаю, и Руслан бредет в университет один, недовольно шаркая огромными ботинками по льду.

– Спасибо, – киваю я Максу. – А… как ты? Со смерти твоего отца прошел год… да?

Чувствую себя идиоткой. А то я не знаю, сколько прошло. Я была там! Габриэля Крауса убили прямо в больнице, и я была на месте преступления в тот день. Я была рядом с ним и когда Ева в него стреляла. Я едва сама не погибла, когда автомобиль упал в воду, слетев с моста, – и спрашиваю: сколько прошло? Серьезно?

– Тяжко. – Макс заметно сник. – Маме пришлось взять на себя бизнес, пока я не окончу университет. Ей все это не нравится.

– А ты сам-то желаешь заниматься бизнесом? – с легкой сочувственной улыбкой интересуюсь я. – Только честно.

Мне хочется спросить, не прыгает ли по Максу ночами стадо мамонтов, но сдерживаюсь. Хотя язык чешется. Раньше он сверкал улыбкой Брэда Питта, и в шоколадных радужках горело пламя, а сейчас жизнь покинула его глаза. Взгляд стал пустым и тяжелым. Взгляд мученика. От дерзости и самодовольства не осталось и следа, будто Макс из прошлого – выдуманный мифический зверь.

– Нет, – пожимает Макс плечами. – Никогда не хотел. Но у нас крупная строительная фирма. Отец весь город асфальтировал. Мы бы продали, но… знаешь, это словно продать память о нем.

Я прикусываю щеку изнутри. В груди все сдавливает. Отца Макса убило «Затмение». Я точно не знаю, что Габриэль Краус натворил. Мне он не казался плохим человеком. Да, вероятно, он занимался махинациями и имел связи в крае, поэтому получал нужные ему контракты, но это же не повод его убивать! «Затмение» охотится не просто за теми, кто может купить себе свободу, а за теми, кто совершал жуткие вещи, вроде педофилии или работорговли. Хотя… это те, кого убивал Лео. Возможно, других карали за крупные махинации и воровство?

Черт его знает!

«Затмение» остается тайной и для его собственных адептов.

Зато я знаю, кто убил отца Макса. Прелестная сестрица Лео. Машина для убийств, которую десять лет ловил Виктор, но потом решил с ней дружить.

Где же его носит?

В порядке ли он?

А вдруг…

Нет, нет, я обещала себе, что не буду предполагать худшего! Пусть дома я Виктора и не нашла. Даже Кальвадос не знает, где он. Однако предполагает, что Виктор на задании, и обещал разузнать что-нибудь в управлении.

Мы с Максом заходим в аудиторию.

Я вспоминаю, что парты здесь двойные. Третьей к Ви и Ди не подсяду. Макс кивает, приглашая меня присоединиться к нему. Я вздыхаю. Опускаюсь за парту.

В двух метрах от нас корчится Леся.

Та самая Леся, с которой Макс мне когда-то изменил, и мы с ним расстались, за что я теперь готова пожать Лесе руку. Я была слепой идиоткой, а Макс – похотливым кобелем.

Что заставило его измениться? Смерть родного человека? Или приложение?

Макс достает из сумки тетрадь и ручку. Писать конспект он явно не собирается, но то, что он вообще достал тетрадь – чудо, в которое сложно поверить. Раньше в его карманах водились только презервативы. И безлимитная кредитная карта.

Он краем глаза посматривает на меня, и когда я полностью перевожу на него взгляд, улыбается.

– Что? – вскидываю я брови.

Макс поднимает руки, показывая открытые ладони, и на мгновение я ловлю знакомые нотки флирта.

– Вспомнил, как ты нравилась отцу. Он говорил, что я должен на тебе жениться, ведь ты мигом вправишь мне мозги, а я… все проморгал. – Он облизывает губы и трет широкий подбородок. – Ты идеальная девушка. Я уже говорил.

– Проморгал? Это так ты называешь попытку изнасиловать меня прямо на парковке?

Макс бледнеет.

– Я бы хотел искупить то, что натворил, но… это нереально. – Он кладет руки на стол, сцепляя в замок пальцы. – Просто обязан сказать… что чувствую. Ты очень дорога мне, Эми. Прости, что обидел тебя, это было ужасно. Я… омерзителен.

В отчаянии он опускает голову. Я не могу понять, что происходит у меня внутри: с одной стороны, видно, что Макс по-настоящему раскаивается, ему больно, его трясет, но с другой – мне никогда не забыть тот день. Как он затолкал меня в машину, как придавил к сиденью всем своим весом и лапал, не реагируя на мольбы прекратить. Если бы не Лео, он бы изнасиловал меня. Его бы ничего не остановило. Ему было плевать.

Однако тот монстр и страдающий парень передо мной – разные люди.

Я смотрю на Макса, и дверца, за которой я спрятала воспоминания того дня, внезапно приоткрывается. Мерзкий холодный сквозняк вырывается. Окутывает. Я снова хочу кричать, спрятаться, стереть Макса, лишь бы больше не слышать его голос.

Однако Макс касается моего плеча, и я вздрагиваю. Воспоминания расплываются. Дверь захлопнулась. И мне вновь есть чем дышать.

– Ты не написала заявление в полицию, – говорит Макс. – Почему? Леонид мог устроить настоящий скандал моей семье, если бы ты попросила.

– Он собирался. Но не я. До того, как это произошло, мы с тобой дружили. Единственное, чего я хотела тогда – забыть. И больше не разговаривать с тобой. А теперь мы сидим за одной партой. Жизнь – странная штука.

– Я твой должник до гроба.

Рукав белой рубашки Макса приподнимается, и я замечаю на запястье железный браслет. Шипастая лоза розы.

– Откуда… это? – тихо спрашиваю я.

Голос скрипит.

– Подарок.

– Чей?

Дьявол, такой же браслет был на руках некоторых пациентов в психиатрической клинике! И мама Лео… она тоже отдала мне похожий браслет. Не просто отдала! Она словно мечтала избавиться от него. Но почему?

– Друзья подарили.

Макс прячет браслет под рукав.

– Из «Пеликана»? – возбужденно восклицаю я. – Что он означает?

– Символ для своих, – улыбается Макс.

Я хочу вцепиться в парня с миллионом вопросов и уже хватаю его за предплечье, но отвлекает нежеланная гостья.

– Эй, Макс! – Леся шлепается задом на стол передо мной. – Я подсяду к тебе?

– Конечно, падай прямо мне на голову, я ведь невидимая, – фыркаю я.

Леся нагло ухмыляется и атакует в ответ:

– Адвокат тебя бросил, и ты решила-таки запрыгнуть на Макса?

Пронзив ее взглядом, я холодно выговариваю:

– Ты что-то путаешь. Прыгать на других – твое хобби. Не мое. Хочешь сесть к Максу? Пожалуйста! – Я встаю. – Мне не жалко.

Леся хохочет на всю аудиторию.

Короткая лиловая юбка. Чулки. Блузка с расстегнутыми пуговицами, чтобы все видели ее огромную грудь, хотя сама Леся худая. Яркая фиолетовая помада. Два медных хвоста. Тонна косметики на лице. И бесконечная тяга ко мне цепляться.

Ей всегда нравился Макс, но дальше секса у них не зашло, что заставило Лесю вымещать злость на мне. Я могу понять. Макс красивый парень. Если бы полтора года назад он был таким же благоразумным, как сейчас, а не размахивал членом направо-налево, может, что-то бы у нас и вышло, хотя после встречи с Лео… это кажется невозможным.

Сама не знаю почему, но не могу представить себя больше ни с кем, кроме своего злополучного адвоката.

Что он сотворил со мной?

– Остынь, психичка, – фыркает Леся и подползает ближе. – Если бы ты прыгала на Чацком почаще, он бы не сбежал к другой.

В ее голубых глазах открытая издевка.

– О чем ты говоришь? – недоумеваю я, опускаясь на стул.

– Разве вы не расстались? Ой! Как неловко! – Она наигранно хлопает себя по лбу. – Он просто трахает других, пока ты не видишь?

Я до хруста сжимаю кулак.

– Ты права. Мы расстались.

Она фыркает, накручивая длинную медную прядь на ручку. Мою ручку. Клянусь, если она не уйдет, я воткну стержень ей в глаз.

– Место вакантно, значит? – никак не угомонится она.

Леся едва не кладет ноги мне на плечи, скользя задом по столу, свисает надо мной.

– Ты не в его вкусе, – усмехаюсь я.

– Проверим. Перекрашусь в блондинку. – Она хохочет, будто выдала донельзя оригинальную шутку. – Блондинок он явно любит. И тех, у кого в декольте не гладкий ледовый каток, а грудь, – Леся поправляет лямку лифчика, приподнимая свой главный калибр. – Впрочем, с той блондиночкой в ресторане даже мне соперничать сложно. Адвокат так смотрел на нее вчера… ух! Едва при всех не накинулся. Это ведь его помощница, да? Наши видели ее в суде рядом с Чацким. Что ж…

Леся едва не целуется со мной носом, добавляя в лицо:

– Помогать она явно умеет. И ртом, и руками, и…

Леся слетает со стола, едва успевает встать на ноги.

– Эй! – Рядом со мной появляется Венера, она уже держит Лесю за локоть. – Отвали от нее!

Они впиваются друг в друга разъяренными голубыми глазами.

Подружки Леси тоже спешат оказать поддержку. Я поднимаюсь. Дремотный хочет кинуться к нам, но Венера цыкает на него. Он и не жаждет участвовать в женских разборках, так что послушно опускается обратно за парту.

Я стою, точно мороз на улице усилился до минус ста градусов, пробил стекла и вонзился мне в горло клыками. Превратил в ледяную статую. Не чувствую ни рук, ни ног. Под ребрами разрастается черная дыра, которая пожирает внутренности, и скоро от меня останется одна кожа.

Только сердце бешено скачет.

Лео и та девушка…

Вдруг Леся права – и он переспал с помощницей?

Конечно, он мог просто поужинать с ней в ресторане, – без задней мысли, – но мне сложно на это надеяться, когда вспоминаю, сколько гадостей я наговорила адвокату.

Венера неустанно пререкается с Лесей. Вокруг собралась толпа. Я чувствую на запястье чью-то ладонь и, повернув голову, вижу Макса. Он тянет меня обратно за парту. Приходится сесть.

– Не слушай ее, – шепчет Макс. – Я видел, как адвокат на тебя смотрит. Он не прикоснется к другой. Поверь.

– Ты же прикоснулся.

Я вырываю руку из его хватки.

– И жалею по сей день, – грустно улыбается Макс.

– Знаешь, самокритичность тебе идет, – горько смеюсь я. – Новый Макс мне импонирует.

Визг Леси разносится по аудитории.

– Дай угадаю, – подначивает ее Венера, – тебе больше нравилось, когда Макс пихал член во всех подряд и случайно попадал в тебя?

– На хрен мне ваш Макс не нужен, – шипит Леся и яростно добавляет: – Но если вы еще не поняли, я вернуть его пытаюсь!

– У тебя биполярка? – Венера крутит пальцем у виска. – Твои предложения противоречат друг другу, дура!

– Она не о сексе, – говорю я скорее сама себе.

Макс наблюдает за нами с отрешенным видом: будто мы не о нем говорим, а просто ставим спектакль, который его не касается.

– Многие с катушек слетели, – продолжает шипеть Леся. – Они не вылезают из телефонов, разрисовывают стены каракулями и живут как монашки.

– Мы студенты, мы и так не вылезаем из телефонов, – фыркает Венера.

– Да, но когда вылезаем, то веселимся, трахаемся, гуляем, бухаем, а эти… они все чокнулись!

Я молчу.

Венера продолжает грызться с Лесей, неожиданно озабоченной состоянием ровесников. Обычно она просто озабоченная. А сейчас выдала нечто, что заставило меня впасть в ступор.

Никогда не думала, что скажу, но…

Леся права.

Игнорируя нас, Макс открывает учебник по гражданскому процессу, принимаясь за чтение. Это вызывает шок и у Венеры.

– Ты на что-то подсел? – насупливается Венера. – И с каких пор ты одеваешься, как налоговый инспектор?

Макс недоуменно моргает, пробегая взглядом по своей белой рубашке и черным брюкам, словно всегда так ходил, хотя классику он последний раз примерял в школе на выпускном.

– А говорят, что парни слепые, – вмешивается Дремотный, опуская руки мне и Венере на загривок. – Макс под Чацкого косит, не видно, что ли? Все хочет заполучить малышку Эми.

– Не кусай его, – прошу я друга так, чтобы остальные не слышали, – ему и без того несладко.

– А сладко и не должно быть. Он навозная муха. То, что Макс стал сидеть не на дерьме, а на шоколаде, временная акция. Скоро инстинкты возьмут свое.

– Мне… так не кажется.

– Ключевое слово: кажется.

Наши с Дремотным перешептывания прерывает рыжий одногруппник:

– Поддерживаю Лесю, – вскидывается Червонец. – Что с тобой сделали, Макс?

Его близняшка выглядывает из-за спины и усиленно кивает.

– Это его новые друзья из приложения, – рычит Леся.

– О да, ему было куда лучше в компании старых друзей, таких как ты, – говорит Венера, – у кого судьба – сдохнуть в притоне.

В аудитории поднимается возбужденный гомон, но вскоре заходит преподаватель. Ему не сразу удается успокоить бушующих студентов, но угроза устроить очередную контрольную раскидывает ребят по местам, точно бильярдные шары по лункам.

Всю пару я наблюдаю за Максом. Меня пугает его состояние и злит, что он пропускает мимо ушей вопросы про железный браслет: делает вид, что ему интересен семинар, хотя преподаватель, на минуточку, едва не засыпает, рассказывая про подсудность дел с участием иностранных лиц.

«Символ для своих».

Своих…

А что происходит, когда ты становишься «своим»? Не самоубийство ли?

Я целый месяц сидела в приложении, но мне не предлагали ничего подозрительного, лишь утешали и давали советы, поддерживали. Благодаря приложению я выбралась из депрессии после смерти бабушки. Когда она умерла, я думала, что сойду с ума, однако куратор из «Пеликана» и Адриан неустанно поддерживали меня, и я смогла смириться с потерей последнего своего родственника.

И все же… приложение как-то связано с убийствами. Я уверена. «Пеликан» и Кровавый фантом появились почти одновременно. А что, если приложение создало Затмение? Тайное общество тоже карает грешников. Но они не фанатики. У них иной стиль.

Что-то не сходится. С другой стороны… вдруг лидеры «Затмения» ударились в религию и стали искать оправдание своим действиям?

Я глотаю ком в горле и принимаю решение – больше не заходить в «Пеликан».

Проклятый браслет Макса вновь выглядывает из рукава. Когда мама Лео отдала мне такой же, она была очень напугана. Словно браслет – клеймо. И от него нужно избавиться любым способом.

Дьявол…

А если браслет дают тем, кто должен покончить с собой?

Я достаю из кармана телефон и пишу сообщение Адриану.

«Ты сегодня будешь в клинике?»

Ответ приходит спустя минуту.

«Да, хотел зайти к отцу и поиграть пациентам на скрипке. А что?»

«Проведешь меня к Элле Чацкой?»

«Что-то случилось?»

«Расскажу при встрече».

До конца пары я сижу, будто выкопанный из могилы мертвец. Как только лекция заканчивается, я вскакиваю и тороплюсь покинуть университет, попутно объясняя Венере, что должна посетить друга.

Знать, что я опять шарахаюсь по психушкам, подруге необязательно.

В коридоре меня окликает Арье Цимерман.

– Эмилия, постойте, – просит он, не поворачивая головы.

Интонация заставляет насторожиться. Взглядом меня профессор не удостаивает, ему куда интереснее разглядывать стену с расписанием.

– Вы не отвечали на звонки, – сухо предъявляет он, так и не взглянув на меня.

– Ну простите, – с отчетливым сарказмом говорю я. – Не беру с незнакомых номеров.

– У вас есть мой номер.

Цимерман медленно оборачивается и скептически выгибает бровь.

– Был, – растягиваю губы в натужной улыбке. – Я его удалила.

Цимерман убирает ладони за спину, одновременно поправляя часы на запястье. Две пары часов. На одной руке. Правда, под рукавом его черного пиджака-кимоно их не видно, но двойное тиканье я слышу. В коридоре на удивление тихо.

– А я считал, что я ваш любимый профессор в университете, – усмехается Цимерман.

Его жесткая, мрачная улыбка разрезает меня на части. Кусочек, который уважал Цимермана: едва заметный, почти испарившийся. Кусочек разочарования. И кусочек презрения.

– Когда профессор похищает тебя по приказу своей любовницы, отвечать на его звонки желание пропадает.

– Прости, – раздосадованно вздыхает Арье. – Стелла очень хотела тебя увидеть, а сама бы ты не явилась.

Он пронзает меня острым взглядом огромных карих глаз с тонкой зеленой каемкой у зрачка и поправляет мизинцем очки стрекозиной формы. Серебряные дужки сливаются с благородной сединой на висках. Мне становится интересно посмотреть на профессора в молодости, а еще хочется понять, почему Стелла его полюбила? Зачем ей какой-то учитель? Пусть и лучший в своем деле, да, но Стелла – птица необычайно высокого полета. К ней сложно подступиться. Однако Арье умудрился залезть к ней в постель.

– Вместо того чтобы просто поговорить, вы решили похитить меня среди ночи? – рявкаю громче, чем планировала. – Не знаю насчет любимого профессора, но забыть вас не удастся, Арье Аронович. Удивлять вы умеете.

Двое студентов ошарашенно выглядывают из-за угла.

Еще бы. Я накричала на самого бессердечного профессора в университете, перед которым мне диплом в следующем году защищать. Ребята мысленно уже меня похоронили. И повесили табличку на могилку: «Самая бесстрашная дура университета».

– Иногда любовь лишает рассудка, – нарочито ласково произносит Цимерман. – Не находите?

Я пересекаю коридор и, зло сузив глаза, выпаливаю:

– Ради Лео я не стала бы помогать убивать людей! Стелла чудовище! И лицемерка. Ее муж был криминальным авторитетом, она заправляла его делами после смерти, а теперь возомнила себя карателем преступников? Вам самим не смешно?

– Вы многого не знаете о ней, Эмилия. Стелла не хотела быть женой Льва Гительсона. У нее не было выбора. Ее буквально продали ему, как игрушку. И «Затмение» не убивает преступников, оно вершит справедливость над теми, кто имеет инструменты и рычаги, чтобы скрыться от правосудия.

– Этим вы себя и успокаиваете? – с металлом в голосе роняю я.

А в мыслях обескураженно гадаю: Стеллу заставили выйти за Льва Гительсона? Насильно? Ого. И как она не зарезала его во сне? Стелла могла бы.

– Поймите, Эмилия, я не считаю себя спасителем людей, как и не считаю героями тайное общество. Однако всем нужна надежда на справедливость. Не на добро. В чистом виде его не существует. Лишь надежда на то, что когда-нибудь мы добьемся мира, где каждый будет отвечать за свои поступки.

– Утопия.

– Когда-то люди считали утопией возможность летать.

– А я считала вас рациональным человеком, в отличие от меня, но вы… ослепли из-за Стеллы. Надеюсь, она того стоит.

Не дожидаясь ответа, я ухожу.

Погода на улице безжалостно испортилась за те полтора часа, что я сидела на семинаре. Солнце скрылось за тучами, оставив мир в серости, а ветер начал исполнять над домами унылую песню. Прежде чем отправиться к автобусной остановке, я заказываю в ларьке какао.

Пальцы приятно согревает жар.

Я делаю несколько глотков и блаженно выдыхаю, выкидывая из головы Цимермана.

Одно радует: раз он пытается оправдаться, значит, в глубине души понимает, что поступает неправильно, а может, и не в глубине, а очень даже на поверхности, но… слишком любит Стеллу, чтобы пойти против нее.

Мне ли осуждать?

Я постоянно совершаю глупости из-за Лео. Влюбленный человек безумен. Рано или поздно нам всем приходится взглянуть в зеркало и увидеть в своих же глазах это безумие, вопрос лишь, что нам будет важнее: правда или иллюзия? Насколько безумными мы готовы стать ради тех, кого любим?

Минуту наслаждения горячим какао прерывает уведомление в мессенджере.

Блин, серьезно?

Сообщение от Леси!

Кошмар.

Зачем я вообще сохранила ее номер? И зачем ей мой номер?

Открыв уведомление, обнаруживаю несколько фотографий. На них Лео. И та девушка, его помощница Мариам.

Горло сковывает стальной хваткой, и я не могу вдохнуть.

Гадство, Леся не лгала!

Она не просто видела их, но и сфотографировала. Я не сразу осознаю, зачем она это сделала, а потом увеличиваю размер снимка… и вижу.

Лео со своей помощницей ужинает в ресторане у моря, но это не то, что могло бы меня задеть, ведь только в ресторанах он и питается. Все его деловые встречи проходят в подобных местах.

Нет, проблема в другом.

Одна маленькая деталь едва не стоит мне нового телефона, – Лео же и подаренного, – ведь мои руки немеют, превращаются в вату, как и все тело. Я хочу проснуться. Но закрываю глаза, а сон не заканчивается. Дыхание замирает в груди. По сердцу проводят бритвой, распарывая его, и кровь вытекает, оставляя тело пустым, мертвым. Мне приходится сесть на заиндевелую лавочку и поставить стакан с какао.

Еще раз взглянув на фотографию, я сжимаю зубы и осознаю, что мои опасения – не фантазия.

Мариам держит Лео за руку, поглаживая большим пальцем его запястье.

Похоже… у них свидание.

Глава 7

То, что охрана психиатрической клиники уже запомнила меня и спрашивает: «Как дела, Эми?» – начинает напрягать. Зачастила я с визитами в дурдом.

– Не хочешь заселиться? – шутит один из них. Охранники на перекуре: стоят у крыльца и поедают меня внимательными взглядами. – Есть свободные комнаты.

– Или залетай к нам, – заигрывает другой.

Ребята ненамного старше меня. Лет по двадцать пять. Флиртуют вовсю.

– Заманчивое предложение, буду иметь в виду, – натужно улыбаюсь я и поднимаюсь по ступенькам к главному входу.

Стены старинного здания поглотил лед и сосульки, которые никто не убирает. Зачем? Ну упадут кому-то на голову, подумаешь, беда! Наоборот. Вдруг мозг у пациентов встанет на место.

Одни плюсы.

Балдею от своей доброты.

В главном холле прохладно, и пальто снимать не хочется. Злая гардеробщица – с морщинистым лицом бульдога – пытается его отобрать, но я выигрываю битву и проскальзываю в коридор, декорированный картинами пациентов.

Шагая по галерее безумия и попутно изучая ее абстракции, я пишу Адриану о своем прибытии.

Он не отвечает.

Медсестра, пролетающая мимо со скоростью гоночного болида, успевает ответить, что мой любимый священник играет на скрипке пациентам в старом корпусе. Другая медсестра, ползущая следом не быстрее слизняка, при упоминании Адриана накручивает рыжий локон на пальчик. Кажется, в розовых мечтах она не прочь толкнуть милашку-священника на грех.

Бесстыжая чертовка, угу.

Адриан не перестает будоражить воображение нимфоманок, да мне и самой иногда интересно: зачем он принял целибат? Мог жениться. Претенденток были толпы, я уверена. Пепельный блондин с глазами цвета серебра и улыбкой ангела, заботливый и интеллигентный, – пискнуть не успеет, как окольцуют.

Неужели Адриан до того прожженный карьерист?

Как он там говорил?

Епископами становится представители черного духовенства. То есть монахи. Только поэтому он не женился?

Я сворачиваю в коридор старого корпуса. Между картин пациентов появляются каракули на самих стенах. Камер нет. Они установлены лишь в новом корпусе. И пациенты корпуса бедняков и забытых, как его любят называть, развлекаются, пока врачи не видят: выливают душевные муки на всеобщее обозрение. За время моего отсутствия прибавилось рисунков.

Прилично так прибавилось.

Какое-то обострение?

Судя по разводам краски, каракули периодически закрашивают, а поверх появляются новые. Безумные смайлики. Отпечатки ладоней. Глаза без зрачков. Паутина из человечков и якорей, которая ползет через всю стену: подобное я уже видела в подвале месяц назад.

Якоря… почему якоря?

Впрочем, надписи на стенах вызывают куда больше вопросов. Эта клиника ненормальна даже по меркам всех психиатрических больниц вместе взятых.

«Что я сделал?»

«Спасибо, мама, я не утону».

«Мрак, свеча, где она?»

«Оно пройдет, возьми с собой».

«Почему… почему?»

«Пустота».

«Я развалюсь на части, но никто не поймет. Душа плачет, но Бог меня не заберет. И зачем я пытался спастись? Все закончится болью, просто смирись».

В этом корпусе чувствуешь себя как во сне, теряешь связь с реальностью. Надписи преследуют, скручиваются на шее и душат, забираются под кожу, пускают метастазы…

Сон… это лишь сон…

Сердце переворачивается в груди.

Мне не хватает воздуха.

Я останавливаюсь. Припадаю спиной к желтой холодной стене, сохраняющей запах краски и лекарств.

Гадство.

Сон…

Который совсем не сон.

Почему я выбросила его из головы?

Какой-то мужчина гладил меня среди ночи по макушке, и хочется надеяться, что это мое больное воображение, но… откуда на столе взялась белая лилия?

Нет, ночной гость реален.

Кто это был?

Фурса в тюрьме, он не мог явиться.

Тогда Лео?

Напился после расставания и забрался в общежитие?

Мысли о Лео разверзают во мне глубокую пропасть, куда улетают остатки самообладания. Всю дорогу до больницы я пыталась вырвать из памяти сцену его свидания с Мариам, хватала под корень эту картинку в голове и с немым криком тянула, пока не выдрала вместе с куском сердца. Однако образ той девушки в объятьях моего – когда-то моего – адвоката вернулся вновь.

«Я не могу выбросить тебя из головы ни на секунду», – сказал Лео на прощание.

Не может, пока рядом не появится Мариам? Так, что ли?

Меня злит не столько тот факт, что он ходит на свидания, сколько его лицемерие. Говорит одно. Делает другое.

Возможно, Лео и раньше спал с этой блондинкой, а мне заливал, что между ними исключительно деловые отношения. Почему нет?

На ушах Эми уже столько лапши висит, что новой она и не заметит, да?

Из раздумий меня вырывает обритый пациент, резко выпрыгивающий перед носом и спускающий штаны. От шока я даже не вскрикиваю. Просто округляю глаза. А он прыгает в свое удовольствие передо мной, демонстрируя интимные части тела, пока к нему не кидаются санитары. Похоже, он от них сбежал.

– Ты чего здесь шастаешь? – ругается один из санитаров.

Огромный, как буйвол. Мне приходится задрать голову. Его товарищ уводит пациента-извращенца, а Буйвол остается пилить меня тяжелым взглядом исподлобья.

– Я… у меня встреча.

– Тебя должны сопровождать, – густым басом заявляет он.

Щеку санитара разрезают три шрама. Мужчину по лицу ударил когтями тигр? Чем еще могли оставить подобную прелесть? Граблями?

– Я иду к Адриану Крецу, не к пациенту.

– Почему ты одна? – не унимается он. – Думаешь, это курорт? Затащат в чулан, пикнуть не успеешь. Ты хоть знаешь, какие экземпляры тут лежат?

Буйвол нависает надо мной, скрестив руки на груди. Его круглые карие глаза пугающе выделяются на лице: из-за светлой кожи и волос. У мужчины не видно бровей. Эти едва заметные кустики бежевые и сливаются с цветом тела, так что радужки на девственном холсте занимают все пространство.

– Разве опасные пациенты не заперты? – робею я. – Или привязаны?

В насмешку над моей наивностью рядом пробегает очередной извращенец, размахивая полотенцем. Я слышу шум воды из открытой двери. Придурок выбежал оттуда. Видимо, его мыли… хотели помыть.

Гхм.

Буйвол хочет кинуться за ним, но за беглецом пускаются трое других из персонала клиники.

– Не все, как видишь, – усмехается Буйвол. – И кое-кто из них очень любит чистеньких, красивых девочек. Ходить одна можешь только в новом корпусе, ясно выражаюсь? Сюда ни ногой.

– Но…

– Ты уходишь.

– Но Адриан… – канючу я, опуская руки.

Буйвол трет переносицу. Моей нянькой мужчина быть не жаждет, но снисходит до фразы:

– Я проведу тебя к Адриану, – в голосе вся измотанность человечества. – Он в столовой. Опять шарманку свою завел.

Мой новый товарищ-санитар кивает, чтобы я шла за ним. Я едва успеваю. Почти бегу. Шаг у Буйвола шире одержимости Виктора расследованиями.

Эх, как мне тебя не хватает, Виктор…

Ты бы сразу во всем разобрался.

Стремление к истине – натура Виктора.

Кто-то запирает логику на сотни замков и закрывает глаза, лишь бы не узнать правду, которая разорвет привычный мир на молекулы. Иной же пробьет головой скалы, только бы выяснить правду. И каждый из них счастлив по-своему. Черт его знает, как лучше. Я предпочитаю правду.

Догнав санитара, недоуменно любопытствую:

– Вам не нравится игра Адриана на скрипке?

– Некоторые пациенты очень эмоциональны, тревожны и нестабильны. Адриан радует одних и гадит другим, – ворчит Буйвол. – Нам приходится потом успокаивать местных имбецилов, связывая их, пока не успокоятся. Доступно объясняю?

– Ага…

Я подпрыгиваю, услышав вопль из палаты. Следом раздается целый оркестр из звуков: крики, стоны, шипение, грохот. Буйвол кладет свою многотонную ладонь мне на плечо, и, с одной стороны, я боюсь этого мужика, а с другой – с такой машиной под боком никакой местный маньяк не страшен.

– Там кого-то режут?

– Там зоопарк. Неполноценные, буйные и безнадежные. Аутисты, гидроцифалы и прочие, у кого мозга осталось процентов десять. Грустное зрелище.

В этот самый зоопарк заходит медсестра, и я приоткрываю дверь следом за ней, заглядываю в огромное помещение, где десятки кроватей. Буйвол меня не останавливает. Но придерживает за локоть, чтобы я не шла дальше. Да я и не собираюсь. Мурашки по коже от какофонии, разрывающей палату, и пациентов, многие из которых привязаны к кроватям, а другие лежат в таких неестественных позах, что меня начинает тошнить. Хотя мне дурно и без этого зрелища. Достаточно запаха. Большинство ходят под себя. В судна. Человеческую речь едва ли можно различить, но иногда она проскакивает – между рычанием, воем и хрипением.

Обалдеть!

Вот они. Красоты психушки. Во всем великолепии.

Буйвол выдергивает мой любопытный нос из палаты и тянет следом.

– Почему они все в одном месте?

– В палате есть дежурный, – нехотя объясняет мой грозный проводник. – Так проще за ними следить. Особенно ночью. Дверь туда заперта, выходить нельзя, но пациенты из других палат, всякие клептоманы и задиры, любят заглянуть. Крадут ключи у медсестер.

– Ужас.

– Ужас? Я тебя умоляю, – он издает тройку дребезжащих смешков. – Те красавцы, которые у нас при рассудке, творят вещи куда хуже.

– А это что за палата?

Дверь нараспашку. И я наблюдаю комнату, где не так много кроватей, как в зоопарке, но все равно полно́ людей. На кровати посередине играют в шашки. Часть пациентов тоже привязана, и Буйвол поясняет, что это самоубийцы, у кого недавно были попытки разорвать себе вены зубами. А еще те, кто подрался.

Буйвол отлучается в эту самую палату, где оттаскивает одного пациента от другого. Тот визжит и кусается. Точно макака. С не менее розовым лицом, чем у этих обезьян. Санитар связывает ему и руки, и ноги, а потом выясняет причину драки.

Ситуация банальна.

Два алкоголика не поделили бутылку спирта, украденную у медсестер.

Пока Буйвол в палате, я замечаю, что за мной следят из-за угла. Пациент в бинтах. Он весь ими обмотан. Живая мумия! Щуплый, со впалыми щеками. Белая кожа, будто он выбрался из морозильной камеры. Черные волосы торчат ежиком.

Я уже видела его.

Не первый раз этот парень из саркофага следит за мной.

– Эй! – кричу ему.

Парень пугается. Забавно дергается на месте. И скрывается за углом.

Надеюсь, он следит за мной не чтобы накинуться и, как сказал Буйвол, затащить в чулан.

Мимо меня в палату забегает пухлая женщина. Вой алкоголиков, которых успокаивал Буйвол, утихает. Санитар возвращается ко мне, а женщина читает пациентам строгие нотации.

Алкоголики молят о прощении.

– Ого, они ее слушаются, – уважительно восклицаю я.

Буйвол отмахивается.

– От нее зависит, чем они будут завтракать и на каком матрасе спать. Так что… да. Вроде того. Ссориться с ней никто не хочет.

Мы добираемся до столовой.

Адриан стоит на широком балконе, между колонн, и играет на скрипке музыку Никколо Паганини. Пациенты слушают, тыкая ложкой мимо рта. Кто-то танцует. Кто-то впал в музыкальный транс. Кто-то таращится в стену, видимо, не понимая, жив он или помер – и слушает песенки ангелов в раю.

Отвлекать Адриана кажется плохой идеей.

Мне в голову прилетит чья-нибудь тарелка с горячим супом. Или кружка. А посуда, к слову, железная. Чтобы и не разбили, и не сожрали (судя по отпечаткам зубов, попытки были).

– Неужели ты не могла встретиться со своим другом где-нибудь помимо психушки?

Буйвол фыркает, вновь скрещивая руки на груди.

– Ну… на самом деле мы вместе должны навестить пациентку. Эллу Чацкую.

– О как, – вскидывает он невидимые брови. – У нее посетителей больше, чем у Сталина.

– Правда? Вы давно здесь работаете?

– Прилично.

– И Элла все эти годы молчит?

– Угу.

– Она похожа на труп, – беспомощно выдыхаю я. – Не просто молчит, а совсем ни на что не реагирует, сидит с расфокусированным взглядом.

– Хуже всего наблюдать ее мужа, – неожиданно добавляет Буйвол. – Он… короче, периодически я видел, как он сидит перед Эллой на коленях и рыдает, целуя ее руки, а она продолжает смотреть в одну точку.

– Очень жаль Василия, – качаю головой, представляя описанную картину.

И Лео жаль. Мне приходилось наблюдать, как он навещал свою мать, как пытался найти в ее потухших глазах искру жизни, а видел лишь пустую оболочку. Элла провалилась вглубь себя, стала безмолвным призраком.

Одно дело, когда близкий человек покидает нас окончательно, и совсем другое, когда он перед нами, но смотрит, как незнакомец.

Особенно если это твоя мать.

Мой новый товарищ задумчиво говорит:

– Элла всегда молчит. Она не реагирует, когда ее толкают другие пациенты; когда ее пытаются унизить или посмеяться над ней; не реагирует на своих родственников, не реагирует на боль… Она закрылась от мира и делает вид, что его не существует, но… по ночам она плачет. Впрочем, как и большинство из нас.

Буйвол уходит прежде, чем я успеваю ответить. Словно его и не было. А я сошла с ума и общалась сама с собой.

Около минуты я стою неподвижно. Смотрю в никуда. Адриан увлечен игрой на скрипке, и я решаю его не отвлекать своим присутствием. Опускаюсь за свободный стол у двери.

Мелодия вибрирует в воздухе. Сладкая. Глубокая. Чистая. Мне хочется слушать игру Адриана вечно, но образ матери Лео не дает расслабиться.

Весь день молчит… ночью плачет.

Слова санитара цепляются за что-то глубоко внутри и выворачивают душу наизнанку. Что же происходит с Эллой? Окончательно ли она потерялась в своем разуме или есть способ ее вернуть?

Я решаю, что не буду ждать Адриана и сама дойду до палаты Эллы. Раз уж добралась до старого корпуса, то в новом точно разберусь.

***

Выйдя из столовой, я и опомниться не успеваю, что происходит. Мне казалось, что коридор пуст, ни души, – но кто-то вмиг хватает меня за руку и затягивает в палату за пару секунд.

Я и ойкнуть не успеваю.

Мне зажимают рот!

Ладонь похитителя таранит нос запахом кошачьего корма, и неясно: хозяин руки его сам ест или по клинике бродят животные.

Дверь захлопывается.

Передо мной вылупляются еще два парня. Я округляю глаза, а потом задираю голову, рассматривая того, кто меня держит. Их всех я уже видела. Последний раз, когда приходила в психиатрическую клинику, они втроем перегородили мне дорогу, но не тронули. Лишь изучали, словно диковинную бабочку. Один из их банды – та мумия из коридора, но этот парень сам едва на ногах держится. Угрозы от него не чувствуется. При особом желании даже я сломаю ему руку, ибо он тонкий и щуплый, упадет и рассыплется. Зато другие выглядят крепко. Мне с ними не справиться.

Прекрасно!

Три мужика-психа.

И я заперта с ними в одной палате.

Твою ж мать! Почему каждую неделю я попадаю в задницу, масштаб которой простирается до Луны? Изо дня в день я, как крыса, бегаю по лабиринту, натыкаясь на новые катастрофы, а выхода из кошмара все не видно…

Пока один парень зажимает мне рот, два других с интересом наблюдают мои попытки вырваться из рук их накачанного друга.

– Спокойно, – выговаривает парень в очках и с разрезанным, как у змеи, языком (товарищи и называют его Змеем). – Мы тебя не обидим.

И берет с тумбочки веревку!

Мне связывают руки.

О да, после слов: «Мы тебя не обидим» – людей связывают! Это же логично!

– Обещай не кричать, и мы не засунем тряпку тебе в рот, – предупреждает Змей.

Другой парень толкает меня на пыльную кровать.

В этой комнате хоть кто-то убирает?

Господи, меня схватили какие-то маньяки, а я думаю о работе уборщиц клиники? Может, самой еще пыль протереть?

Подождите, не убивайте! Тут пятно. Я вытру!

Совсем рехнулась…

Палата с виду чистая. Явно водятся обитатели. Правда, судя по вещам, которые лежат только на кровати слева (носки, халат и роман Достоевского «Преступление и наказание»), житель всего один.

– Чего вы хотите? – как можно спокойнее спрашиваю я, хотя сердце колотится.

Бешено!

Они втроем возвышаются надо мной. Сверлят взглядами. Я сглатываю ком в горле и продолжаю повторять себе, что кто-то из персонала скоро явится и спасет меня. Однако с каждой минутой в это верится труднее.

– От тебя? Ничего, – пожимает плечами Змей. – Отпустим, как только Крецу примет условия.

В отличие от других, он в черно-красной толстовке с капюшоном. И в джинсах. Его соратники в белых штанах и рубашке, как все пациенты.

– Это бунт? – поражаюсь я. – И я заложница? А никого другого не нашлось?!

Господи, ну хоть не насиловать собрались, и на том спасибо!

– За тебя он больше испугается, – усмехается Змей и склоняется надо мной. В его носу блестит сережка. – Ты подружка его сына. Да и одно дело, когда пациент напал на пациента, а другое – когда по больнице шастает кто попало, и психи берут их в заложники. В клинике жесткий бардак. Иону за это прилетит, если кто-то узнает.

Мне хочется истерично смеяться, несмотря на плачевность моего положения.

Бардак? Ха! Серьезно?

Нет, здесь анархия!

– И какие условия? – дипломатично интересуюсь я. – На что он должен согласиться?

Губы Змея растягиваются в хищный оскал, но не такой, как у дикого зверя, а скорее как у задумавшего пакость домашнего кота. Из-под черного капюшона выпадает соломенная челка, прячет синий глаз. Змей чересчур спокоен для человека, взявшего заложника.

Он совсем не боится последствий?

Парень, который меня держал, опускается рядом на корточки и скользит взглядом по моим бедрам.

– Слушай, – говорит он Змею, – у меня года два девчонки не было. Раз уж взяли…

Ага, порадовалась раньше времени.

– Только попробуй, Тамутис, и я сам тебя трахну, – строго парирует Змей. – У нас есть цель. И план.

– Да брось, смотри какая, – похабно косится на меня Тамутис, а потом нюхает мое колено, добавляя: – И пахнет охрененно.

Змей достает из-под матраса пистолет.

Я замираю, чувствуя дрожь, но дуло на меня никто не наводит… пока что.

– Да я вообще не такой! Я только потрогаю, – обещает извращенец, – а там и сама захочет.

– Трогать ее будем, если Крецу не согласится, – отрезает Змей. – И только чтобы он сдался.

Змей достает из заначки телефон. Набирает чей-то номер. Этим человеком, конечно, оказывается главный врач. Он дико орет на Змея в трубку, пока тот не объявляет о заложнике и не скидывает Иону Крецу мою фотку.

Начинается перечисление условий.

Во-первых, ребята требуют уволить каких-то врачей; во-вторых, хотят, чтобы у «нормальных» пациентов перестали забирать телефоны, в-третьих, чтобы Ленточке вернули ноутбук, потому что смотреть порнографию – это здоровая потребность парня. Змей рассуждает с видом доктора медицинских наук и так пафосно, что я сама проникаюсь его речью: начинаю верить в пользу фильмов для взрослых.

Ленточка – парень в бинтах.

Самый робкий в их компании. Все это время он стоял и жался к стенке, дергая бинт на запястье. Под бинтами я замечаю ожоги. Видимо, он скрывает то, что считает уродством. Потому что ожоги давно зажили.

– А зачем увольнять каких-то врачей? – удивляюсь я.

– Потому что они само зло, – мрачно и возвышенно отвечает Змей.

Выражение его лица поистине героическое. Местный Геракл. Спаситель пациентов дурдома.

– А… это аргумент.

– Тебя не касается, пташка, – осекает меня озабоченный Тамутис, сверкнув золотым зубом.

Его ладонь с длинными, как у пришельца, пальцами гладит мое колено, и я едва сдерживаю желание заехать этим самым коленом в его верблюжью челюсть.

Вздохнув, я замолкаю.

Это ведь и правда не моя проблема. Моя проблема – пистолет в руках Змея, псих, жаждущий меня полапать (в лучшем случае), и шершавая веревка на руках, от которой чешется кожа.

Мнение об их плане оставлю при себе. Чем больше молчишь, тем вероятнее доживешь до старости.

Стоп.

А это еще что?

Ну конечно, я еще в прошлый раз заметила!

На запястьях парней браслеты в виде шипастой лозы. Они сидят в «Пеликане»?

Поэтому им нужны телефоны?

– Эй, – зову я Ленточку, самого безобидного из них, – у меня тоже есть браслет. Я из «Пеликана». Он в кармане. Достаньте и убедитесь.

Змей завершает разговор с Крецу и щурится, рассматривая меня, затем приближается. Долговязый Тамутис его отталкивает.

– Она моя, – рычит придурок. – Твои грабли будут ее трогать только после меня, понял?

– Ты ревнуешь заложницу? Ты дебил?

Змей хлопает себя по лбу.

– Заткнись!

– Не буду разбираться в твоих нелепых чувствах, – закатывает глаза Змей, – просто проверь ее карманы.

– А это с удовольствием, – воодушевляется Тамутис.

Он хватает меня за бедро и резко переворачивает – едва не разрывает карманы моих штанов, пока ищет браслет! Змей задумчиво хмурится. Ленточка садится в углу, обхватывает колени и испуганно следит за нами, раскачиваясь.

Ребята собираются в круг. Смотрят на найденный браслет в ладони товарища, недоуменно моргая. Они шепчутся, бросая на меня подозрительные взгляды.

Это напрягает, и я отворачиваюсь, смотрю в зеркало, которое по странным причинам красуется в палате. На нем не менее странная надпись: «Пожалуйста, останься… я больше ничего не чувствую…»

– Кто тебе его дал? – недоверчиво интересуется Змей, отвлекая меня от зеркала.

– Куратор, – лгу я.

Он пронзает меня взглядом. В его синих узких глазах ясно читается, что я сказала какую-то глупость.

К счастью, в дверь стучат.

– Открывайте, паразиты, а ну открывайте! – раздается гневный вопль Иона Крецу.

Змей наводит пистолет на дверь.

– Вы с ума сошли! – восклицаю я. – Угрожать оружием главному врачу? Где вы его взяли?

Ответом меня не удостаивают.

Ленточка отпирает дверь.

В проеме стоит Ион. Он сжимает и разжимает кулаки, но эмоций на лице возрастного мужчины нет. Злость выдают багровые пятна на щеках. В остальном же главный врач сохраняет самообладание. Впрочем, он уже накричал на Змея в трубку. Теперь явился сам. Увидел меня. И по глазам понятно, что он придумывает, как отлупить своих шантажистов так, чтобы я не пострадала.

– Несколько лет я терплю ваши выходки, – скрежещет он, – позволяю вам то, что не позволяют даже в раю, мать вашу, из-за твоих проклятых родственничков, хренов щенок. Разрешаю бродить по больнице твоей шайке компьютерных черепашек-ниндзя, но это… угрожать мне?

– Без обид, старик, – выговаривает Змей, держа Иона на прицеле. – Ничего личного.

– Ты осознаешь, что за эту выходку я запру вас в одиночках на полгода? И пусть твой дед потом дух из меня высосет, я тебе сегодняшний день не прощу, заноза ты на пятке.

Ион фыркает, опираясь плечом о дверной косяк. Пистолет он игнорирует. С опасениями он следит только за мной, но мимолетно – так, чтобы не заметил Змей. Пока банда растерянно переглядывается, Ион отстраненно поправляет рукав белого халата, накинутого поверх черного костюма.

– Если запрешь нас, новый бунт устроят другие, – обещает Змей. – Уволь врачей. И верни нашу технику.

– По-твоему, пистолет дает право диктовать условия? – В голосе и лазурных глазах врача появляются угрожающие ноты. – Стреляй, малыш. Я старик. Мне плевать. Не при девушке будет сказано, но я забыл, когда у меня последний раз член вставал. – Он театрально вздыхает. – Моя жизнь не имеет смысла. Я был великолепным любовником, между прочим!

– Хватит! – оскорбляется Змей весельем Иона.

Да я и сама оскорблена, знаете ли, ведь меня как бы взяли в заложники, а Ион в своем репертуаре.

О главном враче клиники ходят легенды не менее яркие, чем о его пациентах. Говорят, он сам от них недалеко ушел. А как иначе? Около сорока лет работы с отбитыми психами не могут не дать плоды, вот и в разуме Иона Крецу поселились демоны, но демоны эти были шутами у Дьявола, не иначе. Тьмы в главном враче нет. Он прекрасный человек. И воспитал добрейшего Адриана.

Несмотря на тараканов в голове, Ион Крецу – блестящий психиатр. Лучший в своем деле. Если хочешь понять безумца, придется самому стать психом.

Ион с интересом склоняет голову, когда дуло пистолета перемещается в мою сторону.

– Я застрелю ее, – угрожает Змей.

Ленточка грызет ногти, забившись в угол, а Тамутис чешет лысину, гадая, нужна ли его помощь.

– Ладно, малыши, я соглашусь, – вскидывает руки Ион. – Выполню ваши условия. А потом запру вас и верну как было, потому что пленницы у тебя уже не будет. Планировать дальше, чем на ближайшие пять минут, ты не пробовал? Как же вы заколебали тратить мое время!

– Отец…

Из-за спины Иона вдруг появляется Адриан, он кладет отцу руку на плечо.

Я замечаю, что мои похитители меняются в лице. Появление Адриана застает их врасплох и вводит в состояние трепета, будто сам Зевс снизошел с Олимпа и шандарахнул всех молнией.

Адриан в светло-голубом костюме. На шее массивный золотой крест с драгоценными камнями.

– Что происходит? – интересуется он тоном, каким обычно спрашивают о погоде. Лицезрев меня со связанными руками, Адриан на секунду приоткрывает рот, но затем качает головой и вздыхает с укором: – Какая глупость, ребята.

– Уходи! – рявкает Змей.

– Я поговорю с ними, – предлагает Адриан отцу, игнорируя выпады моего похитителя. – Отдохни, пожалуйста.

На его лице красуется светская улыбка, как если бы мы просто прогуливались в саду, обсуждая концерт.

– Да какой тут отдых?! – Небрежный образ Иона рушится. – Я и в сортир отлучиться не могу, пациенты по потолку бегать начинают! Знаете, когда я ходил в отпуск? А я туда не хожу! За мои невыплаченные отпускные можно дворец купить. Еще при Советском Союзе последний раз на отдыхе был!

Ион и правда выглядит как человек, не спавший вечность. Темные круги под глазами разрастаются с каждой нашей встречей все сильнее, словно что-то день за днем выскребает из главного врача жизнь, ложка за ложкой. Его веселый нрав постепенно угасает. Не понимаю. Что с ним происходит? Эти психи его настолько замучили?

Месяц назад он выглядел лучше, так что вряд ли дело в отпуске.

– Вы трое, – Ион обводит пациентов узловатым пальцем, – живо в мой кабинет. Или я вас запру. У меня не то здоровье, чтобы с вами возиться, ясно? Я старый, больной человек! Видите, сколько седины в моей шевелюре? А вот у меня ее не было до вас, кровопийц, я был вот такой же красавчик, – он взлохмачивает светлые волосы Адриана, – я…

– Отец, – мягко прерывает Адриан, приглаживая челку, растрепанную Ионом. – Ты здоров и полон сил, но тебе нужно отдохнуть, хорошо? Ребята осознали свою ошибку. Они поступили неразумно. Однако на то мы и в психиатрической клинике. Разумные поступки – не про это место.

Священник переводит взгляд на парней, и секунд пять в его серых глазах полыхает гнев, превращая в прах приветливую маску. Банда пациентов и так при виде Адриана стояла с лицами, будто мечтают утопиться в стакане с плесенью, забытому на подоконнике, а когда миролюбивый образ парня растаял, они и вовсе притихли. Змей опускает пистолет, который Адриан вмиг у него забирает и отдает отцу. Меня это поражает.

– Черт бы сожрал ваших родственников и вас самих, кретинов, севших мне на шею, – рычит Ион, пряча оружие под белый халат. – Как вы умудрились стащить из моего кабинета пистолет?

– Зачем тебе вообще пистолет? – удивляется Адриан.

– Вот для таких случаев, – выразительно протягивает Ион, разводя руками.

А потом имитирует плевок в своих шантажистов и покидает кабинет со словами:

– Позову санитаров. Пусть засунут этих идиотов в какую-нибудь дыру, подальше с моих глаз, пока я сам их не пристрелил.

Ион громко хлопает дверью.

Адриан поджимает губы, после чего огибает шантажистов, развязывает мне руки и выдыхает:

– Прости ребят. Они не хотели причинить тебе вред, – он темнеет лицом, спрашивая у них: – ведь так?

Парни синхронно кивают.

– Интересно, что скажут ваши кураторы в «Пеликане», когда узнают, что вы втроем схватили невинную девушку и заперли в палате?

Они бледнеют. Ленточка и вовсе чуть сознание не теряет.

– Крецу обращается с нами как со скотом, – шипит Змей. – Хотя знает, что мы никакие не психи. Что нам остается?

– Ах, как славно… – наигранно радуется Адриан и объявляет: – Вы здоровы. Это прекрасно! Ион завтра же сообщит следствию. Они будут рады узнать, что ваша невменяемость была фикцией. Сколько лет тебе светило в колонии строго режима? Хм… кажется, восемь? А здесь ты всего два года. Тебе будут рады!

Змей морщится, глядя на Адриана, и шагает спиной к двери, пока не скрывается из виду. Его товарищи исчезают следом.

– Они притворяются больными, чтобы не попасть в тюрьму? – спрашиваю я. – Что они сделали? Они убийцы, насильники?

Я сижу на краю кровати, и Адриан опускается передо мной на колено.

– Забудь о них, – просит он, поглаживая мою щеку. – И не бойся. Никто из них не причинял физического вреда. Только материальный. А тот парень, с разрезанным языком, просто перешел кое-кому дорогу. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Они сильно тебя напугали?

– Все в порядке.

Я стискиваю в пальцах покрывало.

– Почему ты не позвонила, когда подошла? Прости, я только сейчас заметил твое сообщение и прибежал.

– Не хотела отвлекать. И я скорее удивилась, чем испугалась. Не переживай. Не понимаю, как можно было додуматься взять заложника? И почему они свободно разгуливают по больнице?

– Отец не может существенно их наказать. Змей в клинике формально. Кое-кто подсуетился. Вот он и наглеет, да еще и других подстрекает. Но сказать, что эти ребята плохие, я не могу. Просто им не нравится быть людьми второго сорта. Их всерьез не воспринимают. Вот и злятся.

– Ты пригрозил им «Пеликаном». Откуда…

– Я знаю, что они сидят в приложении? – заканчивает мою мысль Адриан. – Отец попросил меня разобраться, что из себя представляет «Пеликан», и я нахожу пациентов, которые там состоят, стараюсь разузнать, что создатели приложения от них хотят. Мой отец с виду странный. Но не нужно его недооценивать. Он знает, что делает.

– Так ты… не только на скрипке здесь играешь?

– Конечно, нет.

О как!

– Что-нибудь обнаружил?

– Ничего существенного, кроме ясности, что это приложение с религиозным уклоном.

– Секта?

– Секты набирают людей, чтобы те несли им деньги и ресурсы, становились рабами, коверкают Библию и другие Священные Писания, а «Пеликан» тратит время на людей в закрытом учреждении. На тех, от кого никакой выгоды не получит.

Я задумываюсь.

Перед тем как оборвать связь с «Пеликаном», я решила задать куратору прямой вопрос: как вы связаны с убийствами людей… с Кровавым фантомом?

Куратор ответил, что никак и что создатели приложения надеются, что маньяка скоро поймают.

Я не сразу замечаю, что Адриан поглаживает костяшки моих пальцев. Не могу разобраться в ощущениях. Моя холодная ладонь в его теплой ладони. Вроде бы он меня просто успокаивает. Но… черт, не знаю. Чушь всякая в голову лезет.

Его серебристые радужки затягивают и обволакивают, словно плотный туман, за которым скрыт неизвестный мир и на который хочется посмотреть хоть одним глазком. Адриан глядит на меня по-новому. Сочувствие и нежность всегда присутствовали в его улыбке, но теперь там мерцает нечто еще.

Либо раньше я чего-то не замечала.

Я смущенно отвожу взгляд.

На бежевых обоях нацарапаны символы. Якоря. Такие же, как я видела в подвале под клиникой и среди настенных рисунков пациентов. Этот символ буквально преследует.

– Якорь, – вслух шепчу я, и Адриан прослеживает направление моего взгляда. – Кто его повсюду рисует?

Получить ответ я, конечно же, не надеюсь, но, к своему удивлению, получаю:

– Якорь – символ надежды на будущее воскресение из мертвых и один из тайных опознавательных знаков, по которому когда-то определяли братьев по вере. У меня есть подозрение, что пациенты так находят единомышленников. Тех, кто тоже сидит в приложении.

– Почему ты так спокойно относишься к «Пеликану»? Ясно же, что там людям промывают мозги. Никто не станет на добрых началах создавать такой огромный проект, где с каждым человеком бы общался психолог.

– Люди не так плохи, как ты думаешь, – подбадривает Адриан, садясь рядом. – Нужно верить в лучшее.

Он приобнимает меня за плечи, и я устало опускаю голову ему на грудь. Вдыхаю аромат ладана и ванили. После пережитого стресса хочется почувствовать себя с кем-то в безопасности, почувствовать, что не каждый человек на Земле, мать вашу, представляет угрозу.

Но лучше бы я выбрала другой момент для слабости. Потому что в палату заходит Лео. И видит меня в объятьях Адриана.

Глава 8

Лео застывает в дверях, скользит цепким взглядом по Адриану, а потом и по мне, стиснутой в его объятьях. Пальцы адвоката крепко сжимают айфон. Кажется, что корпус телефона вот-вот треснет, не выдержав гнева хозяина.

Ревнует к священнику? Серьезно?

– Здравствуйте, Леонид. Какой у вас изысканный костюм, – нарушает тишину Адриан, вежливо растягивая губы в одну из своих фирменных чарующих улыбок, – вы, как всегда, на высоте. Навещаете Эллу?

Лео весь в черном. Деловой костюм сидит на нем идеально: подчеркивает ширину плеч и зеленый цвет глаз, что не удивительно, ведь его одежда, естественно, сшита на заказ. Лео подстригся. И выспался. Почти месяца за решеткой как не бывало. Невозможно так шикарно выглядеть после всего, что произошло!

Бесит…

И почему меня по-прежнему тянет к этому человеку? Стоит Лео улыбнуться, и я растворяюсь в нем, завожусь от одного прикосновения, а то и просто наблюдая за его неизменно грациозными движениями. На фоне Лео я передвигаюсь как хромая курица.

Адвокат игнорирует слова Адриана, будто тот невидимый, но задает вопрос мне:

– Что ты здесь делаешь, Эми?

Взгляд адвоката задерживается на веревках, что лежат с краю кровати, и боюсь представить, какие мысли у него возникли. Не думает же он, что я развлекалась в палате психиатрической клиники со священником?

– Я была в заложниках, – равнодушно пожимаю плечами.

Лео не имеет права меня ревновать и что-то предъявлять! Мы больше не вместе. Он ходит на свидания со своей помощницей, а теперь пронзает меня взглядом с видом собственника?

Да пошел он к черту!

– Была в заложниках у господина Крецу? – хмыкает Лео.

Совсем не по-доброму.

Хотя и скрывает гнев за маской ледяного высокомерия.

– Нет, – зубоскалю я, – Адриан мой ангел-хранитель. Явился и спас. Он всегда рядом в трудную минуту, и не существует таких слов, чтобы выразить всю мою благодарность этому человеку.

– Позволь, я подберу их за тебя. – На губах Лео едва заметная насмешливая улыбка. – Спасибо за вашу помощь, Адриан. Не могли бы вы покинуть помещение? Нам с Эми нужно поговорить.

– Нет, – сдержанно протестую я, сужая глаза. – Можешь говорить при нем.

И кладу ладонь Адриану на плечо.

Лео остается равнодушен, но опирается о дверной проем и складывает руки на груди, вскинув подбородок. У него внутри что-то колыхнулось. Это что-то мучает его. Он будто удерживается от опрометчивого поступка, направляя всю ярость внутрь и калеча себя подавленными эмоциями.

Любопытно.

– Ваше Преподобие, не пора ли вам отправляться исполнять свои обязанности? – с нажимом интересуется Лео. – Не знаю, скажем, людей исповедовать? Неужели вам позволено столько времени уделять общению с девушками? Вы, кажется… монах?

Он делает акцент на последнем слове.

– Как сказал апостол Павел, все мне позволительно, но не все полезно, – с азартным блеском в серебре глаз парирует Адриан.

Однако поднимается и, нежно поцеловав мою руку, предельно медленно, словно дразня Лео, прощается, после чего направляется к выходу.

Лео провожает Адриана ледяным, гнетущим взглядом, в котором читается желание вспомнить криминальное прошлое и кого-нибудь прикончить. Сию минуту.

Адриан же покидает нас с безмятежной улыбкой, мягко выговаривая:

– Хорошего вечера. Рад был повидаться с вами, Чацкий. – Он учтиво кивает ему и добавляет, глядя на меня: – Я буду в клинике, Эми. Напиши мне, как освободишься.

Лео вмиг закрывает за ним дверь и какое-то время раздумывает, прежде чем повернуться и встретиться глазами со мной.

Я и сама не ищу его взгляда. Наоборот. Отвлекаю себя наблюдением за голубями на подоконнике. Они воркуют, сидя в снегу. Даже у голубей отношения лучше, чем у меня с Лео: они хоть общаются, а не грызутся.

Когда-то и мы могли разговаривать часами, а остальное время не могли оторваться друг от друга до утра… теперь же не знаем, как вообще начать разговор.

Как сейчас.

Мы остаемся наедине.

И повисает тишина, которую первым нарушает Лео. Он не выказывает негодования напрямую. Использует свое любимое оружие. Сарказм.

– Твой ангел, значит? – низким голосом издевается он.

А сам не отводит взгляд от веревки на кровати. Очень уж она его напрягает.

Я фыркаю.

– Не только же демонами себя окружать.

– И часто ты видишься со своим ангелом?

Лео убирает в карман телефон и приближается ко мне, останавливается у кровати, будто подсознательно перекрывая мне путь к бегству.

Я встаю. Мы едва не соприкасаемся носами.

– Не чаще, чем ты со своей помощницей.

Хмыкнув, я огибаю адвоката, но он хватает меня за локоть и шепчет на ухо, опаляя горячим дыханием:

– Мы с Мариам работаем вместе, а какое оправдание у тебя?

Его хрипловатый голос звучит в голове.

Я прикусываю губу.

Потрясающий аромат леса, кофе и шоколада проникает в легкие. Слишком. Много. Воспоминаний.

Запах Лео кружит голову, заставляет сердце биться чуть быстрее, хотя оно и так колотится, готовое выпрыгнуть и сбежать, когда адвокат стоит рядом. Оно уже не выдерживает моих эмоций. Хочет на пенсию, ей-богу.

– Почему у меня вообще должно быть оправдание? – шиплю Лео в лицо. – Я не обязана перед тобой отчитываться. Это задача твоей… деловой спутницы. Уверена, она прекрасно справляется и с составлением отчетов за квартал и с удовлетворением других твоих рабочих потребностей.

Я делаю шаг вперед, но Лео в пылу тянет меня назад и разворачивает корпусом к себе, отчего я врезаюсь в его твердую грудь. Подняв голову, встречаюсь с бесстрастными глазами, в которых сложно что-то прочесть. Однако зрачки мужчины расширяются. Малахит радужек темнеет.

Знакомый взгляд.

Слегка одержимый.

– Я уже говорил, что между мной и Мариам ничего нет.

– А чего именно между вами нет? Любви? Ты не уточнял. Когда-то ты сказал, что всю жизнь спал с девушками только ради секса, и для тебя это ничего не значило, каждый раз спал с новой. А что с Мариам? Между вами ничего совсем нет, или ничего, – я выделяю кавычками и интонацией последнее слово, – нет?

– Разговор смешнее некуда. Ничего – это ничего, Эми. Не устраивай детский сад.

Пальцы Лео сжимаются на моем предплечье, не давая убежать.

– Поэтому ты ходишь с ней на свидания?

Не хотела я говорить об их отношениях, гребаный случай, но ничего не могу с собой поделать. Я должна знать. Иначе забуду про сон. Буду ночами ворочаться, гадая, насколько далеко все зашло между Лео и его длинноногой помощницей. К черту!

На красивом лице Лео мелькает тень довольной улыбки. Я его забавляю? Самовлюбленный Шакал!

– Это не свидания, – заявляет он.

– Я видела вас! Вы мило держались за ручку в ресторане, – я произношу слова детским голосом. – Было трогательно.

– Если я захочу с кем-то переспать, то точно не со своей помощницей.

Лео запускает руку в мои волосы, и я в спешке откидываю растрепанные пряди за спину, при этом едва удерживаясь, чтобы не заехать адвокату локтем в нос.

– О, спасибо, ты меня успокоил! – саркастично восклицаю я.

Лео издает короткий сухой смешок.

– Мариам просто положила ладонь мне на руку, и ты, не зная контекста, устраиваешь концерт. Зато я застал тебя сейчас в чужих объятьях. Вы едва не целовались.

Его пальцы больно сжимаются на моем подбородке, но лишь на секунду: чтобы приподнять мою голову. Я избегаю взгляда Лео. Ему это не нравится.

– Он священник, – кричу я. – Тебя ничего не смущает?! Даже когда мы с Виктором поцеловались, ты не так ревновал.

– Вы… – хрипит он, – что?

Я хочу откусить себе язык.

Черт возьми, он же памяти лишился! Он не помнит тот поцелуй! Ну что я за идиотка?

Решаю не ждать, пока Лео окончательно осознает смысл моих слов, и тороплюсь к выходу из палаты, но вмиг на моей талии оказывается веревка. Лео ловит меня в петлю, резко притягивает к себе.

– Эй! – возмущаюсь я.

И прилипаю спиной к телу Лео. Одной рукой он продолжает стягивать веревку на моей талии, удерживая вплотную к себе, а пальцы другой его руки обхватывают мою шею. Я чувствую, как его тело напрягается. Мышцы становятся еще тверже. Прерывистое дыхание окутывает кожу под волосами, и все во мне отчаянно реагирует, изнывает от желания вспомнить, каково быть частью этого мужчины…

Дьявол!

Лео невзначай касается губами мочки моего уха, низким голосом спрашивая:

– С кем еще ты целовалась, Хромик?

Я дергаюсь, но Лео прижимает меня к себе еще плотнее.

– Не твое дело, – рычу я.

– Мое, – тихо усмехается он, втягивая носом запах моих волос. Пока сама я пытаюсь не дышать этим проклятым древесным ароматом с нотами шоколада и кофе, Лео томно добавляет: – И всегда будет мое.

«Как и ты», – читается в его жестах. Лео скользит пальцами ниже, от моего горла до основания шеи, задевает золотой кулон с фениксом, который он когда-то подарил, и я чувствую, как ускоряется биение его сердца.

– Отпусти! – надрывно требую я. – Сейчас же!

– Сначала мы поговорим.

– Что ты делаешь?

Лео привязывает меня к себе и затягивает узел на веревке.

– Я тебе не лошадь! – кричу я. – Немедленно развяжи! И мы уже не вместе, забыл? Ты не имеешь права так обходиться со мной!

– Забыл. Обо всем забываю рядом с тобой, черт возьми. Так уж ты бесишь.

Он проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, задевает мизинцем край губ.

– Вот и про Виктора забудь!

– Забыть, что Виктор умудрился поцеловаться и с моей сестрой, и с моей девушкой? Я не удивлюсь, если он доберется со своими слюнями и до Стеллы.

– Ага, до Глеба! Бери выше! И, господи, это было в шутку. А вот Мариам пожирала тебя глазами далеко не в шутку, лицемер ты недоделанный!

– Интересная у вас дружба.

– Ты обещал держаться от меня на расстоянии. Вот и иди куда шел.

Лео сильнее стягивает веревку, но я умудряюсь повернуться к нему лицом и упираюсь ладонями в каменные мышцы груди.

– А я передумал, – хмыкает он. – Не учел все переменные. Откуда мне было знать, что за моей спиной ты целуешься с Виктором и лежишь на Адриане?

– Я не лежу на Адриане!

– Открою тебе секрет, любимая, – доверительно шепчет Лео прямо в мои губы, будто раскрывая великую тайну, – в двадцать девять лет зрение, конечно, не такое, как в двадцать, но ложку на столе искать без очков пока не приходится, и тебя в объятьях Адриана я тоже способен разглядеть довольно детально.

– Чего ты хочешь? Извинений? Объяснений? Их не будет. Потому что ты гребаный лицемер. Иди к своей Мариам.

– Вокруг меня толпы девушек кружат, а ты прицепилась именно к ней?

– Спасибо, буду знать!

– Я ни с кем из них не обжимаюсь, Эми. В отличие от тебя. Возможно, мне стоит остудить твой пыл прямо сейчас?

– В смысле?

Он ослабляет узел на веревке и падает на кровать вместе со мной. Я оказываюсь сверху. Но в следующий миг Лео прижимает меня спиной к одеялу и горячо выдыхает на ухо:

– Или вовсе стоит наказать тебя?

– Меня? Да кто ты такой?!

Я пытаюсь выползти из-под него, но Лео сильнее придавливает меня к одеялу.

– Тот, кто не позволит тебе быть с кем-то другим.

– Ты говорил, что согласен оставить меня!

– Оставить наедине со своими мыслями и чувствами, а не отпустить в свободное плавание. Ты же знаешь, что я не могу видеть тебя с другими, – мрачно признается он. – Это невозможно.

– Тебе придется смириться.

– Размечталась, – хитро улыбается он.

– Это неизбежно, Лео!

– Неизбежна смерть, а это временные трудности. Так на чем мы остановились? – Он мечтательно закатывает глаза. – Ах да. Твое наказание…

Его ладонь скользит по моему бедру.

– Костюм свой дизайнерский помнешь, слезь с меня!

Лео развязывает веревку, откидывает подушку и обхватывает мои запястья, придавливает их над головой.

– Ты рехнулся!

– Мы в психушке, – с иронией замечает Лео и шепчет: – Я сливаюсь с толпой.

– Пока что ты сливаешься со мной, – издаю я возмущенный писк.

– Хотел бы, – с наигранной печалью бормочет он. – Да ты сказала, чтобы я исчез из твоей жизни.

– Но ты здесь!

– Да, ведь есть проблема. Я тебе не верю…

Лео касается горячими губами моей шеи чуть выше плеча, лаская языком то место, где бьется бешеный пульс.

– Не надо… пожалуйста…

Я глубоко втягиваю носом воздух.

– Разве? – Он скользит губами по коже до изгиба челюсти, шепчет: – А так?

– Никак! – отчаянно всхлипываю я, хотя чувствую, как мое тело жаждет снова ощутить обжигающие прикосновения Лео на шее.

– Знаешь, это сводит с ума, – хрипло выговаривает он и, словно читая мысли, припадает с поцелуем чуть выше ключиц.

Я зажмуриваюсь.

– Ч-что? – бормочу в горячке.

Нужно взять себя в руки!

Его губы движутся на несколько сантиметров выше, оставляют влажную дорожку из легких поцелуев. Легкая щетина царапает кожу. Я выгибаюсь и в мыслях ругаю себя за подобную реакцию, но хочу, черт возьми, хочу, чтобы он снова прикоснулся ко мне, хоть и ненавижу себя за это. Себя и его. Ненавижу его за то, что он заставляет меня терять голову!

– Ты помнишь наши ночи вместе, а я нет, – с досадой признается Лео. – Только самую первую… и то обрывками. Почти ничего. Я схожу с ума из-за того, как хочу все вспомнить, собираю кусочки пленки, но не могу их склеить.

Ладонь Лео сжимается чуть ниже моих ягодиц, тяжелое дыхание мужчины опаляет шею под горлом, и я осознаю, что Лео намекает на единственный способ, который он еще не опробовал, чтобы вернуть себе память.

Господи.

– Я ведь сказала…

– Что не хочешь меня видеть? – перебивает Лео и таинственно добавляет: – Ладно. Я завяжу тебе глаза.

– Не смешно!

– Эми… что тебя смущает? – Он заглядывает в мое лицо, нависая сверху. Наши губы в пятнадцати сантиметрах друг от друга, и горячее дыхание Лео опаляет мою кожу. – Ты сама пыталась заставить меня вспомнить. Не так давно ты забралась ко мне в душ и хотела продолжения. Если бы нам не помешали… – Он многозначительно улыбается. – Что изменилось?

– Я была идиоткой.

Он ухмыляется и оставляет влажный след от поцелуя чуть ниже моего подбородка, проводит носом по скуле и зарывается лицом в волосах.

Лео плотнее прижимается ко мне, и приходится обхватить его бедра ногами, чтобы он меня не раздавил. Щеки горят. Я чувствую его эрекцию. И больше всего в этой ситуации пугает, что единственное мое желание – стянуть с него штаны!

– Ты меня не помнишь, – продолжаю я, едва не плача, – ни хрена ко мне не чувствуешь и хочешь, чтобы я с тобой переспала?

Лео меняется в лице, взгляд становится виноватым. Он немного приподнимается и ласково произносит, невесомо касаясь губами моего лба:

– Я хочу, чтобы ты перестала меня отталкивать. И все. Позволь быть рядом. Это все, что я прошу.

– Ты сам отталкивал меня больше года!

– Я был идиотом.

Я прыскаю каким-то безумным смешком.

– Прекрасно. Мы идеальная пара. Идиот и идиотка! Что ты вообще здесь делаешь?

– Навещаю свою мать. А вот что ТЫ здесь делаешь?

Он выдыхает, осознавая, что желание заплакать меня покинуло.

– Я тоже навещаю маму! – гаркаю я, а потом растерянно добавляю: – Твою маму…

– Зачем? – ошеломленно спрашивает он.

– Не твое дело.

Он утыкается лицом мне в шею.

– Эми, я ушел, потому что боялся. И по-прежнему боюсь. Боюсь, что отношения со мной навредят тебе… «Затмение»… маньяки… Ты не должна была стать частью подобного кошмара, и я всегда буду винить себя за то, что втянул тебя. Однако исчезнуть я тоже не могу. Я боюсь последствий, когда ты рядом, но еще сильнее я боюсь, когда тебя рядом нет. Мне нужно видеть, что ты в безопасности и… мне хочется слышать твой голос, смотреть в твои разноцветные глаза, черт возьми, мне безумно это нужно. Да, я гребаный эгоист. Но ничего не могу с собой поделать, когда речь заходит о тебе, я теряю контроль, с трудом сдерживаю эмоции. Ты разрушила все стены, которые я строил.

– Могу помочь в постройке новых.

– Только если мы останемся по одну сторону.

Лео слезает с меня и опирается локтем о кровать, смотрит на мой кулон с фениксом.

– Ты не сняла мой подарок, – выразительно произносит он.

– А должна была?

– Я думал, что ты захочешь избавиться от всего, что со мной связано.

– Это просто кулон. Пусть он и приходится каким-то там символом твоей чокнутой семейки, но я воспринимаю его как обычное украшение.

– На нем кое-что есть, – загадочно улыбается Лео.

– Надеюсь, не маячок для слежки? – сурово интересуюсь я.

Адвокат ухмыляется и указывает мне на гравировку с обратной стороны кулона.

«Э.Л.Ч».

Я никогда и не задумывалась, что это за буквы, но Лео произносит их вслух и добавляет:

– Эмилия и Леонид Чацкие, – смеется он.

– Ты, блин, серьезно?

Я тоже не сдерживаю смеха.

– Угу… – Лео качает головой, удивляясь самому себе. – Представляешь, до какой степени я был от тебя без ума, что набил инициалы, как школьник?

Он проводит ладонью по своей идеальной прическе, расчесывая ее пальцами. С небрежно взъерошенными волосами и расстегнутыми верхними пуговицами черной рубашки Лео выглядит невероятно сексуально. И я опускаю глаза на свои пальцы, чтобы побороть собственное желание прикоснуться к мужчине. На него невозможно смотреть. Малахит радужек затягивает, как сладкий сон… спускаешься ниже и натыкаешься на жесткие, но чувственные губы, потом его мускулистые плечи и грудь, рельефный пресс под рубашкой, который мне никогда не забыть… а про то, что ниже, и думать боюсь… оно эффектно выделяются сквозь ткань классических брюк.

Я сглатываю сухим горлом и тихо спрашиваю:

– Откуда ты узнал, что там есть гравировка? Ты же ничего не помнишь.

– Когда ты ночевала у меня дома, я рассмотрел кулон и вспомнил, как ходил к мастеру с просьбой сделать такую гравировку. Это было странно. И забавно.

– Ты пялился на меня, пока я спала?

Лео склоняется ближе. Он дышит мне в губы и пропускает между пальцев русую прядь, затем его ладонь спускается к моему животу, поглаживает.

– Мы спали в одной кровати, Эми, – напоминает он, – я заснул намного позже, так что… у меня было много времени рассмотреть все, что пожелаю.

Я фыркаю.

Лео шелестит тягучим низким шепотом:

– Кажется, дверь можно запереть изнутри.

И расстегивает пуговицу на моих джинсах. Его пальцы касаются нежной кожи внизу живота, и я вздрагиваю, ощущая, как от места соприкосновения поднимается огненная волна. Все тело вспыхивает. А ведь Лео лишь слегка дотронулся до меня. О боже. Невыносимо. Я не имею право терять контроль! Что со мной не так? Почему этот человек действует на меня как гребаный наркотик?

Я возмущенно восклицаю:

– Издеваешься?

И размахиваюсь, чтобы влепить ему пощечину!

Лео перехватывает мою ладонь в нескольких сантиметрах от своего лица.

– Не прельщает секс в психушке? – иронично улыбается он и прикусывает мой мизинец.

От столь простого действия у меня перехватывает дыхание.

– Мечтаю о подобном опыте! – язвлю я. – Давай еще зрителей позовем, пусть аплодируют!

Лео не выдерживает и от души смеется, зарываясь носом между моей шеей и плечом. Его смех вибрирует в моем теле, пускает мурашки по коже.

Приподнявшись, Лео склоняется, чтобы меня поцеловать, но я отворачиваюсь, и он задумчиво облизывает губы, а потом обкручивает веревку вокруг моего запястья: сначала одного, затем другого. Я в таком шоке, что не успеваю среагировать. Он привязывает мои руки к прутьям кровати!

– Ты что… – заикаюсь я, округляя глаза, – делаешь?!

– Целовать тебя нельзя, значит?

Его губы поднимаются по моему животу, оставляя влажные следы, одновременно Лео поднимает мою кофту до уровня лифчика, выше, задирает белую ткань до шеи, открывая грудь. Его взгляд путешествует по моему телу. Голодный. Жадный. Предвкушающий. Не собирается же Лео заняться со мной сексом прямо здесь? А я? Просто возьму и позволю? У нас даже дверь не заперта!

А если бы была заперта? Я бы сразу раздвинула перед ним ноги? Да что со мной не так?

Нет, я не хочу, чтобы Лео исчез из моей жизни. Я боюсь этого. Понимаю, что это будет правильным решением, но я не смогу смириться с его утратой. С тех пор как он ушел, в сердце разрастается пропасть, которая неминуемо дойдет до ядра души и разорвет меня на куски.

Кажется, что, если снова наступит день, когда Лео поднимет на меня взгляд и посмотрит равнодушно, как после потери памяти, – я умру в ту же секунду. Не выдержу. Я скучаю по прошлому году. Мы не могли быть вместе, но я знала, что не безразлична ему, знала, что мои чувства хоть немного, но взаимны. А теперь? Он рядом. И нет. Я не знаю, почему он сейчас со мной, если для него я почти незнакомка.

Зато я знаю другое – если он уйдет навсегда, я никого больше не смогу полюбить.

Дыхание учащается, когда Лео забирается пальцами в мои трусики и успевает коснуться точки между ног, заставляющей меня сладко застонать, при этом я умудряюсь измученно протянуть:

– Нельзя! Развяжи меня сейчас же!

И Лео возвращает ладонь на мой живот.

– А что тогда можно… с тобой делать?

Лео пробегает взглядом по моему телу, ладонь его скользит по талии, двигается дальше, пока не останавливается на лифчике.

– Можно развязать меня, поднять зад и выйти из палаты!

– Боюсь, такие условия мне не подходят, – усмехается он, забираясь пальцами под лифчик. – Могу развязать тебя и забрать в свою квартиру, где мы составим контракт о том, где и как я могу к тебе прикасаться.

– В Атлантиде! На восьмой день недели!

Отодвинув ткань в сторону, Лео прикусывает мою затвердевшую грудь. Я всхлипываю от удовольствия. И он чертит языком круг по соску.

– Мы оба знаем, что ты хочешь поддаться, – шепчет Лео и вновь касается языком груди.

Рука его сжимается на моих ягодицах. Почти до боли. Но мне безумно нравится, ведь каждый участок тела накален, как электрический провод, и искрит от любого прикосновения.

Я хочу, чтобы Лео прекратил сладкую пытку, и в то же время мечтаю, чтобы это продолжалось вечно, чтобы ничего в мире нас не беспокоило, чтобы время остановилось.

Я словно тот самый феникс на кулоне: возрождаюсь и полыхаю пламенем, когда Лео рядом. А затем взрываюсь от эмоций после очередного исчезновения этого мужчины, и восстаю из пепла, чтобы снова прилететь к нему.

Несмотря ни на что.

Наивная дура.

– Скажи, что скучала по мне, – просит он, проводя большим пальцем по моим губам.

Ответные слова звучат как нечто среднее между мольбой и стоном:

– Ты не оставишь меня, да?

Я ерзаю, давая понять, что сейчас вцеплюсь в ладонь Лео зубами от злости, и он благоразумно убирает пальцы от моего рта.

– Честно? – устало спрашивает он. – Я попытался. Но ты не выходишь из головы. Я чувствую, что… ты единственная, кто способен помочь мне вспомнить прошлое.

– Дело лишь в этом? – хриплю я. – Если да, то я помогу.

Он изумленно вскидывает коричневые брови.

– Правда?

– Я хочу помочь, – честно признаюсь я.

– Да?

Его пальцы вновь сжимаются на моих бедрах, и я осознаю, что он понял мои слова по-своему: совсем не как невинную помощь с восполнением пробелов в памяти, а как ночной тур в его спальню.

– Есть условие, – торможу его. – Никакого секса. Я хочу помочь, но наши отношения ненормальны, их нужно прекратить. Так что… только дружба.

– А секс по дружбе?

Я щурюсь.

Лео ехидно улыбается и расстегивает замок на моих джинсах до конца, его ладонь сразу скользит под ткань белья.

– Как насчет дружбы с привилегиями? – низким голосом предлагает он и припадает к моей шее, но я дергаюсь всем телом.

– Стой! – требую я, когда он едва не стягивает с меня джинсы.

– Извини. – Он кладет свою непослушную руку мне на бедро. – Увлекся.

– Тебе нельзя этого делать, ясно? – возмущаюсь я, чувствуя, как горит лицо.

– Но я уже это делал…

– Будем считать, что нет!

– Эми…

Раздается мерзкий скрип.

Внезапно открывается дверь в палату, и Лео опускает мою кофту, скрывая грудь.

В проходном коридоре стоит златовласый мужчина, зеленые глаза которого округляются при виде моих связанных рук и возбужденного Лео рядом.

***

Василий Чацкий.

Отец Лео.

Великолепно, все семейство в сборе!

Он краснеет, закрывает ладонью глаза и пытается найти ручку, чтобы закрыть дверь.

– Простите, о, великий Зевс, – бесконечно повторяет Василий, – извините, ребята, я не знал, что… о, простите!

Лео развязывает мои руки и садится на кровать, пока я растираю запястья.

– Отец, мы не голые, – холодно выговаривает Лео. – Можешь открыть глаза и спокойно выйти, а не биться об стену, как муха.

Из-под пальцев Василия открывается один зеленый глаз. Обстановка кажется глазу приличной, и ладонь его хозяина перемещается в карман клетчатого бежево-салатового пиджака. Другая ладонь проводит по золотистым волосам. У Василия и Лео одинаковая прическа. Только цвет волос разный. Лео досталась каштановая шевелюра матери. В остальном они довольно похожи внешне, но у Лео более узкое лицо, и он всегда равнодушен, в отличие от Василия – тот улыбается чаще диснеевских принцесс.

На впалых щеках Василия румянец. Мужчина явно перебирает в мыслях варианты фраз, которые будет уместно произнести после увиденной сцены.

Лео избавляет его от мучений, спрашивая:

– Ты наконец-то уходишь?

Хм. Нет. Он доставляет ему еще тонну мучений.

– Я был у твоей матери всего десять минут, – Василий с трудом скрывает обиду на слова Лео.

Но его сын лишь безразлично добавляет:

– Это слишком много… отец.

– Почему? – не сдерживаю я эмоций.

На что получаю такой же металлический ответ, как и его папа:

– Потому что.

Я поджимаю губы.

– Лёня, она рада меня видеть, – оправдывается Василий с улыбкой, будто хочет растопить презрение сына. – Не нужно думать, что…

– Она не хочет тебя видеть, – пресекает Лео, жестом веля отцу замолчать. – Ты встречаешься с другой женщиной, хотя женат.

– Ты не понимаешь…

Василий уменьшается в размерах, топчется на месте, подбирая слова.

– Понимаю, – добавляет Лео, и я поражаюсь его суровому тону. – Это моя мать. А у тебя отсутствуют элементарные признаки логики.

Василий растерянно облизывает губы.

– Как там Ева? – переводит он тему.

– Позвони и узнай, – ухмыляется Лео.

– Она…

– Не отвечает на звонки? – нарочито пораженно спрашивает Лео, после чего наигранно хмурится, протягивая: – Как стра-анно.

Я хватаю Лео за локоть и окидываю грозным взглядом. Он может ненавидеть своего отца сколько угодно, но так разговаривать с ним он не имеет права.

Не в моем присутствии.

– Я тоже хочу посетить Эллу. И если ты не против, пойду, – заявляю я.

Лео озадаченно переводит на меня взгляд, а я застегиваю пуговицу на джинсах, встаю с кровати и беру под руку Василия, отчего брови адвоката сдвигаются к переносице.

– Я забыла, где находится палата. Вы меня отведете? – мягко спрашиваю я у Василия.

Его губы растягиваются в счастливую улыбку.

– Не вопрос, милая!

Я беру с тумбочки железный браслет, который Змей у меня забрал, но милосердно вернул перед уходом, и мы ныряем в коридор, оставляя Лео наедине со своими тараканами.

Не могу я смотреть на его ссоры с отцом!

Что-то внутри больно колется. Наверное, из-за того, что у меня нет ни отца, ни матери, и я не могу видеть, как другие ругаются с родителями. Мне кажется, что, будь у меня родители, у нас была бы идиллия. Я бы обожала их. И пусть мой отец король воров… м-да, но мне хочется думать, что он все равно был прекрасным человеком… хотя бы большую часть времени.

– А вы давно вместе? – вырывает меня из мыслей сладкий голос Василия. – Ах, не меньше года получается, да? Прошлой осенью вы взяли трубку, когда я ночью позвонил сыну.

– М-м, да, где-то полтора года.

Мы идем по коридору под руку. Я вспоминаю, что десять минут назад Василий видел, как эти самые руки были привязаны веревкой к кровати.

Гхм.

Неловко.

У Лео еще и красочно все выделялось в районе бедер. Полная боевая готовность. Однако Василий тактично делает вид, что ничего не произошло.

– Вы красивая пара, – замечает Василий. – И вы оба юристы, да? У вас есть общие темы для разговоров.

Он как-то опечаленно опускает глаза. Видимо, у него с сыном нет общих тем, но ему бы хотелось их иметь. Василий – писатель исторической художественной литературы и поэт. Неужели нет ни одной книги, которую можно с Лео обсудить?

Мне и самой грустно наблюдать за их отношениями. Василий любыми способами старается наладить связь с Лео, но тот отталкивает отца. Интересно узнать, какими были их отношения до того, как Василия посадили в тюрьму за покушение на убийство насильника Евы. Лео был подростком, когда Стелла забрала его. Ему было лет тринадцать. В те годы его мать и свихнулась, так что у Стеллы не осталось иного выхода, как отдать Эллу в психиатрическую клинику, а ее сына взять на воспитание к себе.

– Можно вопрос?

– Конечно, – лучезарно сияет улыбкой Василий.

– Когда вы узнали, что Ева не совершала самоубийство?

Он вмиг никнет. Плечи опускаются, а ладонь прячется в карман бежево-салатового пиджака.

– Ох…

– Я не собираюсь осуждать вас за сокрытие ее псевдосмерти, но мне интересно… Элла знает, что Ева жива? Она ведь сошла с ума в тот год, когда узнала о ее самоубийстве. Вы рассказали Элле правду? Вдруг она придет в себя.

– Я на это надеялся, – убитым голосом произносит Василий, – рассказал ей несколько лет назад. И знаешь, какую реакцию получил? Никакую! Она и головы не повернула! В тот день я окончательно отчаялся ее вернуть. Я сдался, понимаешь? Это ужасно! Я не должен был! Однако я потерял надежду, Эмилия. Прошло пятнадцать лет. Она молчит пятнадцать лет! Даже факт, что ее дочь жива, не вернул мою жену. Все бесполезно…

– Не говорите так, – я останавливаюсь и сжимаю пальцы на его предплечье. – Уж что я поняла за свою жизнь, так это то, что нельзя сдаваться. Никогда. И ни в чем. Я не виню вас. Вы сделали все, что могли, и имеете право опустить руки, но разве вы хотите? Нет! Вы приходите сюда каждую неделю, несмотря на то, что у вас уже есть Августина. Вы пытаетесь. Снова и снова! Лео не прав. Он говорит гадости на эмоциях. Вы чудесный человек, очень заботливый.

– У Лео нет эмоций, – качает Василий головой и, весело вскинув бровь, добавляет: – Он… хуже куска гранита. Как и все в нашей семье.

– Я знакома с Евой. Она любит улыбаться и сносит людей с ног потоком ярких эмоций. Вы с ней похожи.

– У членов нашей семьи есть две крайности, – грустно смеется Василий. – Либо ты хмурый булыжник, не выражающий эмоций, либо весел, как клоун.

– Что ж, Ева пошла в вас.

Василий подает мне руку, и я с улыбкой беру его под локоть, продолжая путь до палаты Эллы.

От мужчины приятно пахнет свежими травами и карамелью.

– Сын ненавидит меня… – неожиданно произносит Василий, – я не знаю, как… наладить с ним отношения. Мы никогда не были особо близки. Характером он похож на Эллу. Не на меня. И всегда тянулся к ней. После всего, что произошло, он стал презирать меня и не хочет видеть.

– Да ладно вам! Это не так. Он не может вас ненавидеть, просто злится.

– И я его не виню. У него есть причины. Я… понимаешь, забота о детях… проявление любви, доброты – этого ждут от женщин, от матерей, а отец должен быть защитой. Именно так он проявляет заботу. Я же не смог защитить семью. Родные пострадали из-за моей слабости, и Лёня никогда мне этого не простит. Я сам себе не прощу.

Василий закрывает зеленые глаза, которые успели заблестеть от слез, но сдерживается.

Ему стыдно за то, что он настолько чувствительный человек.

Я крепче обнимаю его плечо, тихо выговаривая:

– Вы ни в чем не виноваты.

– Я разрушил жизнь сына.

– Чем?

– Не сделал то, что должен был.

Он сжимает кулак, тяжело втягивая носом воздух.

– О чем вы?

– Это я должен был убить того парня, – едва слышно заявляет он, туманно смотря перед собой, – но я не смог. Меня посадили за покушение, а должны были за убийство, понимаешь? Тот парень… я не убил его не потому, что не было возможности. Нет. Я просто не смог. Даже после всего, что он сделал. Я жалок.

– Это не так.

Я останавливаюсь, смотрю в глаза Василия, и его взгляд словно проходит сквозь меня: пустой и отсутствующий. Мужчина заперся в воспоминаниях.

– Если бы я сделал то, что должен был, моему сыну не пришлось бы становиться убийцей, – безжизненным голосом произносит Василий. – Он ненавидит меня не потому, что я скрыл правду о Еве, а потому что я сделал из него убийцу. Я разрушил его жизнь. Мой сын стал тем, кто он есть, из-за того, что его отец – трус и слабак. Ему пришлось сделать то, что не смог я. Дети не должны исправлять ошибки своих родителей.

– Василий…

– Можно попросить вас об услуге, милая? Если представится возможность, скажите Лёне, как я сожалею о том, что ему пришлось пережить из-за меня, и что я надеюсь когда-нибудь снова стать частью его жизни. Буду рад хотя бы просто иногда сидеть рядом за чашкой чая. Он мой сын. И мне больно оттого, что с каждым годом он отдаляется от меня все дальше и вскоре забудет о моем существовании.

Я растерянно смотрю на Василия, не зная, что сказать. Такой откровенности я не ожидала. Прежде чем успеваю опомниться, мужчина вновь берет меня под локоть и улыбается, будто этого разговора не было.

Он вмиг переключается на другую тему.

– А твои родители тоже юристы? – участливо интересуется Василий. – Они живут в городе?

Мне не сразу удается так же быстро забыть о разговоре минуту назад, но я пытаюсь:

– Нет, они… мои родители погибли, когда я была совсем маленькой. Меня растила бабушка. Месяц назад умерла и она.

– Ох, соболезную. – Он неловко краснеет. – Прости за вопрос, милая. Других родственников у тебя нет?

Василий тяжело сглатывает, тень печали скользит по его красивому лицу, на котором почти нет морщин, хотя мужчине больше пятидесяти лет.

– Увы. Никого. Я… Боже, опять он!

Из-за угла выскакивает пациент-извращенец. Тот самый, кого я встречала по пути в столовую. Он опять снимает штаны и прыгает вокруг меня! Я умудряюсь сохранять самообладание ровно до того момента, пока он не принимается за свой инструмент.

Василий закрывает мне глаза.

– Он… – бормочу я.

– Нет! – Василий резко тянет меня куда-то в сторону и просит санитаров успокоить пациента.

– Пациенты чувствуют себя довольно свободно, – усмехаюсь я, когда Василий убирает руку от моего лица. – Гуляют где хотят.

– Это не тюрьма, – пожимает Василий плечами, весь красный от смущения, – а клиника. Особо опасных держат под круглосуточным наблюдением. А этот просто… ну…

– Любит прилюдно дрочить?

Василий прячет взгляд под длинными ресницами. Мне определенно нравится отец Лео. Невероятно милый мужчина.

– Помню, лет двадцать назад преступников держали на подвальном этаже. Ох, какие там были экземпляры! Жуткие маньяки и напрочь отбитые психи! До сих пор помню пациента в инвалидной коляске, который на самом деле умел ходить. На досуге он потрошил людей, чтобы изготовить чучела. Говорят, у него весь загородный дом был в этих чучелах. Он с ними разговаривал! Вроде бы заменил ими мертвую семью. В общем, жутко было спускаться на тот этаж, скажу я тебе, мороз по коже. А еще была одна женщина, хм-м, Кровавая Мэри, кажется. Она людям глаза выкалывала и в крови их купалась. Я когда новости по телевизору увидел про Кровавого фантома, так сразу про нее вспомнил. Какой-то подражатель, честное слово!

Я вспоминаю жуткий неосвещенный коридор под клиникой, весь в паутине и изрисованный символами. В том числе и якорями. Какой-то пациент схватил меня в темноте, а потом сбежал. Мы с Лео так и не смогли выяснить, кто это был. И почему Крецу не ремонтирует тот подвал?

– Мэри держали в этой клинике? – поражаюсь я.

– А что?

– Следователь говорил, что новые убийства похожи на убийства Кровавой Мэри. Вы не знаете, что с ней случилось?

– Ее признали вменяемой и отправили в колонию строгого режима.

Василий хмурится.

– Я слышала теорию, что в тюрьму отправили невиновную. Но как это возможно? Если она сидела в психушке и все знали, как она выглядит, то как можно было отправить за решетку совсем другого человека?

Мы подходим к палате Эллы, и Василий склоняется к моему уху, тихо рассказывая:

– Медсестры и пациенты шептались, что женщина в подвале лишь притворяется Кровавой Мэри.

– А где же настоящая?

– Тоже в клинике. Среди обычных пациентов с незапущенной шизофренией. Да и знаешь… кто сказал, что это женщина? Это мог быть и мужчина.

– Откуда вы знаете, что происходило в клинике двадцать лет назад? Элла не так долго находится на лечении.

– К сожалению, моя жена была одним из местных психиатров.

Глава 9

Я смотрю на Василия с открытым ртом.

– Элла была психиатром? – удивляюсь я.

Он смущается. Недоумевает, почему я остолбенела. Да я и сама не знаю. Какая разница, кем она была? Никто не застрахован от сумасшествия.

Мы рождены в мире, где не сойти под конец жизни с ума – достижение. На нас давят со всех сторон. Мы теряемся. Носимся из угла в угол, не зная, куда спрятаться. И не понимаем, как вынести эту лавину информации, требований, правил, чужих эмоций… Особенно когда происходит катастрофа, на которую мы не в силах повлиять.

В такие моменты мозг трещит по швам.

– Да, и… – Василий поджимает губы, не отводя взгляда от двери в палату своей жены, – для Эллы стало большим ударом, что дочь покончила с собой. Она сильно винила себя. Говорила, что должна была догадаться, кричала, что Ева не могла совершить самоубийство, и… она оказалась права. Элла винила себя в ее смерти, винила в том, что помогала пациентам, но недоглядела за собственной дочерью. Это свело ее с ума… чувство вины. Оно погубило мою жену. Я надеялся, что она оживет, когда узнает про Еву, но этого не случилось.

Медовый голос Василия звучит сдавленно. Мне тяжело смотреть, как мужчина страдает.

Выходит, Эллу задушило чувство вины. Именно оно лишило ее рассудка после смерти Евы. Одно событие перевернуло судьбу всех членов семьи Чацких и Гительсонов, заставив каждого из них переродиться монстрами.

– Прошло больше десяти лет с того момента, когда Элла потеряла дочь. Возможно, нужно дать ей время? Она осознает и…

Василий прерывает меня, кладя ладонь на плечо. Однако глазами продолжает сверлить дверь в палату, словно ждет, что она распахнется, и Элла бросится к нему в объятья.

В его зеленых глазах – тоска человека, который наблюдает, как в огне умирает родной город, вместе со всеми его жителями, друзьями и семьей.

– Боюсь, мы давно ее потеряли. Крецу говорит, что вероятность выздоровления очень низкая, независимо от того, жива Ева или нет. Моя жена не отличает реальность от выдумки и настоящее от прошлого.

Я решаю замолчать и сделать то, зачем пришла. Нет смысла успокаивать Василия. Он много лет навещает Эллу в клинике, и любые слова утешения давно перестали отзываться в его сердце. Надежды почти не осталось. И я точно не та, кто способен эту надежду возродить, когда сама не знаю, как собрать осколки, на которые разлетелась моя жизнь.

Чем я помогу Василию?

Вздохнув, я захожу в палату Эллы.

Как и всегда, она сидит на кровати, уставившись в пол. Каштановые волосы закрывают часть узкого лица, прячут бледную кожу, потрескавшиеся пепельно-розовые губы и глаза, окольцованные тенью.

Худая. Неподвижная. Потерянная частичка этого мира. Элла Чацкая.

И все равно ясно, даже под грузом болезни, что когда-то она была невероятно хороша собой. Пока не впала в забытье.

– Здравствуйте, – тихо выговариваю я.

Но отвечает мне лишь ветер: свистом стекол и скрипом оконного отлива.

Элла поворачивает голову в мою сторону сантиметра на два, но взгляда не поднимает.

Терпкий запах лекарств въелся в стены палаты и раздирает легкие. Вернее, меня терзают воспоминания. Бабушка. Ее смерть. Я должна была остаться с ней в станице, когда она болела. Мы так и не успели попрощаться.

Потоптавшись, я осторожно приземляюсь рядом с Эллой на кровать. Василий заходит в палату следом, но не приближается к жене, словно боится, что сразу два гостя – чересчур много для Эллы.

С мебелью здесь, видимо, та же логика. В палате стоит кровать, стол, стул и комод. Углы пустуют. Стены тоже. Унылый серый колорит. Хотя мы в платном корпусе клиники.

У Эллы дрожат руки.

Я вспоминаю, как такими же трясущимися ладонями она передала мне браслет в виде шипастой лозы. В ее глазах был страх. Она хотела избавиться от браслета, будто его железо обжигает до костей. Она буквально умоляла забрать эту дрянь. Не словами. Но взглядом.

Мне проходит в голову странная мысль.

А вдруг Эллу запугали?

Не просто пытались втянуть в секту, а именно запугали, потому что она слишком много знает? Вдруг она в курсе, кто на самом деле был Кровавой Мэри? Если один из пациентов был той самой маньячкой, а Элла здесь работала, это вполне вероятно.

Я вспоминаю, что Стелла числилась подозреваемой по делу Кровавой Мэри, и задумываюсь: предположим, маньячка никогда не находилась в клинике, а ту подставную женщину посадили под замок специально, чтобы выгородить Стеллу. Элла могла в этом участвовать. Ведь Стелла – сестра ее мужа. Они семья. И теперь кто-то убивает якобы грешников, что в стиле культа «Затмение», где Стелла одна из лидеров.

– Я на минутку, – прерывает мои размышления Василий и выходит из палаты, держа у уха телефон.

Отлично. Можно задавать вопросы.

– Вас никто не обижает? – спрашиваю я, аккуратно касаясь бледной ладони Эллы.

Тонкие пальцы, на которых ярко выделяются вены, вздрагивают, и Элла, будто в режиме замедленной съемки, переводит на меня взгляд.

Я проваливаюсь в ее карие глаза.

Серые занавески наполовину закрывают окна, свет в комнате приглушен – исходит от одной лампы в углу за письменным столом, и, возможно, именно поэтому у меня возникает ощущение, что я падаю в колодец, смотря на Эллу. Темные круги под глазами женщины сливаются с радужками и зрачками. Я как зачарованная тону в их омуте. Запах лекарств и старых книг соревнуется с ароматом марципановых конфет и голубики, которые Элле приносит муж.

Голос Василия за дверью приводит меня в чувства: он с кем-то громко ругается, но слов не разобрать.

– Я кое-что спрошу… а вы просто кивните, если ответ «да», ладно? – тихо предлагаю я, заглядывая в лицо Эллы. Женщина смотрит сквозь меня. – Вы знали, кто был Кровавой Мэри?

Элла вдруг сжимает мои пальцы, ее брови едва заметно приподнимаются.

Страх.

Она боится.

– Вы можете мне доверять, – шепчу я, спускаясь с кровати и садясь перед ней на колени. Крепко сжимаю ее холодные ладони в своих. – Я никому не расскажу, но смогу помочь.

Элла один раз моргает, поднимает глаза на дверь… и кивает. Обалдеть!

Она мне ответила?

Пусть не словами, но реакция есть. Я и не надеялась, что сработает. Знала, что иногда она общается жестами, но не думала, что захочет иметь дело со мной. С другой стороны, она отдала мне тот злосчастный браслет. Почему мне, а не Лео? Он тоже ее навещает. Она не доверяет родному сыну?

– Вы были с ней знакомы? – с надеждой в голосе спрашиваю я.

И Элла снова кивает.

Не может быть! Неужели одна из моих догадок близка к истине?

– За стенами клиники вновь происходят убийства, и они похожи на стиль Кровавой Мэри. Как думаете, она могла вернуться? Она жива? Она ведь не в тюрьме, да?

Элла почти минуту смотрит на меня, словно решая, доверять мне или нет.

И кивает.

Дьявол…

– Вы уверены, что это она, а не подражатель?

Растерянно качает головой

Не знает…

– Можете написать мне настоящее имя Кровавой Мэри? – шепотом спрашиваю я.

Элла отводит взгляд.

– Вы боитесь ее?

Она склоняет голову, смотря в окно.

– Прошу вас! – Я крепче сжимаю ее пальцы. – Люди убивают себя. Один за другим. Если это Мэри, то ее нужно остановить.

Элла безнадежно опускает голову.

– Вам кто-то угрожал? Скажите, – пытаюсь поймать ее взгляд, но он все такой же отсутствующий, – пожалуйста.

Вцепившись пальцами в матрас, Элла скрывает лицо под волной каштановых спутанных волос, а затем вдруг достает из-под подушки телефон, отдает мне. Включив его, я ничего не нахожу. Он пуст. Ни приложений, ни фотографий, вообще ничего, кроме одного-единственного сообщения:

«Мы придем, когда солнце засияет вновь. Выбирай, молчание или детей на руках кровь».

– Боже! – ужасаюсь я. – Лео знает?

Элла отнимает у меня телефон и прикладывает палец к сухим покусанным губам, ясно давая понять, что я тоже должна молчать.

– Ответьте всего на один вопрос, я никому не скажу, – шепчу ей на ухо. – Я знаю ту, кого называли Кровавой Мэри?

Элла кивает и закрывает карие глаза. Я вижу, как из-под ее век бегут слезы.

***

– Эми?

Лео оказывается за спиной так резко, что мое сердце едва не останавливается. Хорошо, что я в клинике. Хоть электричеством долбанут. Оживу.

– Где твой отец? – интересуюсь я, оборачиваясь.

Лео чем-то расстроен, но пытается это скрыть за маской, которую я называю: «Ледяной император». Он возвышается надо мной, весь из себя отстраненный, и при этом хватает меня за плечо, когда собираюсь обойти его застывшее изваяние.

– Уехал, – шелестит Лео, не отпуская моей руки.

Черт, я чувствую тепло его пальцев даже сквозь кофту?

– Сам? – Я пытаюсь вырваться, но тщетно. – Или ты помог? Не удивлюсь, если ты отца насильно за дверь клиники вытолкал.

Лео вскидывает брови.

– Какая разница?

Я встаю на цыпочки и строго предъявляю ему в лицо:

– Ты несправедлив к Василию. И прекрати хватать меня, когда вздумается, я тебе не кукла!

– Ты его не знаешь, – парирует Лео низким голосом, а потом мягко добавляет: – И что мне остается, как не хватать тебя? Когда убегают, приходится ловить. Логично?

– Или отпустить.

– Я не готов снова потерять тебя.

Он произносит это так легко и естественно, что я впадаю в оцепенение, но беру себя в руки и отвечаю:

– Если суждено кого-то потерять, погоня не поможет, а если суждено быть вместе, то любая дорога приведет обратно.

Лео разглядывает меня, и глаза его начинают странно блестеть. Я не могу отвести взгляда от его лица. От подобной близости кружится голова, моя бедная черепушка, которая раскалывается на две части, и одна сторона кричит, что нужно срочно бежать, а другая подстрекает шагнуть вперед…

– Так, может… дорога уже привела тебя обратно? Ко мне.

Он улыбается, и я теряюсь, не в силах отрицать, как сильно я жажду вновь прильнуть к красивым губам, окруженным легкой щетиной, с поцелуем. Проклятье. Лео мое проклятье! Он сводит с ума! Стоит мне увидеть этого самодовольного Шакала, и сердце бьется о ребра, точно сумасшедший узник, мечтая вырваться навстречу тому, кто бесконечно рвет мою жизнь на куски.

Я смотрю на Лео, вспоминая, как он прижал меня своим телом к кровати, как целовал в шею и как его пальцы нежно скользили от затылка до виска, поглаживая кожу под волосами. Не помешай Василий, я бы сдалась. Не выдержала! Тело прекрасно помнит, какое удовольствие Лео умеет доставлять. И я летаю в сладком тумане, не способная мыслить трезво. Отвергнуть Лео? Ха. Когда он прижимает меня к себе и под ладонями его мускулистая грудь? Когда над ухом горячий шепот, в котором обещания невероятных удовольствий?

Проще надеть себе на голову целлофановый пакет и задохнуться, чем сопротивляться этому мужчине.

В коридоре никого нет, кроме нас двоих и пациента, терроризирующего пустой кулер: шатает его, будто вода там появится магическим образом. На парне высокая шляпа. Болотная. Вся в дырках и пятнах.

Прикусив щеку изнутри, я возвращаюсь к прошлой теме:

– В любом случае Василий не заслужил подобного отношения. Он твой отец. Он любит тебя и Еву. Он даже в тюрьме из-за нее отсидел, пытаясь отомстить насильнику, хотя и идиоту понятно, что Василий букашки не обидит.

– Вот именно. Он не смог убить Давида, но сел за покушение. Верх идиотизма.

Лео вкладывает в каждое слово всю скопившуюся горечь и ярость на отца.

Я шиплю в ответ с открытой издевкой:

– О, конечно! Зато ты молодец. Убил его!

Мои упреки сбивают Лео с толку.

– Это было давно. И я не горжусь своим поступком, – оправдывается он с тенью печали. – Если бы мне дали второй шанс, я бы поступил иначе.

– Да? И как же? Поручил бы кому-то другому убить Давида?

– Я…

Мы синхронно поворачиваем голову. Мучитель кулера в шляпе решил постоять в метре от нас, беспардонно подслушивая спор. В его руках только попкорна не хватает. Во взгляде крохотных глаз светится восторженность и пьяный блеск.

– Друг, иди куда шел, а? – сухим раздраженным голосом требует Лео.

– Я не помню, куда шел… – грустит пациент, – можно постоять с вами?

Лео подталкивает парня в спину, прогоняя, и когда тот скрывается в коридорах (но выглядывает из-за угла, точно суслик из норы), адвокат продолжает:

– Давай не будем о прошлом. – Лео делает шаг навстречу, заправляет прядь за мое ухо. – Я хочу начать с чистого листа… нашу дружбу.

– Как мило.

Убираю его руку от своего лица.

– Почему ты так категорична?

– Ты не раз бросал меня, Лео. Знаешь, как люди говорят? Предал однажды, предаст снова.

– Люди вечно что-то говорят, что же теперь… удавиться? – Он вздыхает. – Если тебе нравится мой отец, могу я сделать предложение?

– Прямо здесь? – Я давлюсь истеричным смешком. – В психушке? Оригинально.

Лео хмыкает.

– Если бы я хотел позвать тебя замуж, то сделал бы это у моря.

– Почему?

– Всегда хотел сделать предложение возлюбленной у моря. Хотя и знал, что никакой невесты у меня никогда не будет… Не доживу.

Я фыркаю.

– Тогда о чем речь?

– С кем ты будешь праздновать Новый год?

– Эм… одна?

– В резиденции 31 декабря запланирован званый ужин. Там будет вся моя семья. Я хочу, чтобы и ты пришла.

– Зачем? – ужасаюсь я.

– Хочу встретить с тобой Новый год.

– И в качестве кого, интересно, я там буду?

– Приходи как подруга.

– Подруга?

– Близкая подруга.

– Не понимаю, к чему весь этот цирк? Ты потерял память, и я значу для тебя не больше, чем одноразовый стаканчик!

– Ты сомневаешься в моих чувствах?

– В твоих чувствах? – звенящим от напряжения голосом спрашиваю я. – Нельзя сомневаться в том, чего нет!

Лео отшатывается, как от пощечины. Он никак не комментирует мои слова, будто сам не знает, права я или нет, а может, он думает и о чем-то совсем ином, а я просто так и не научилась понимать его. Мне хочется заплакать и убежать, но ноги не слушаются, наливаясь свинцовой тяжестью.

– Я не буду ничего доказывать, – прерывает тишину Лео, и моя душа ныряет под лед его равнодушной маски. – Это бесполезно. Просто прошу тебя принять предложение.

– Лео, ты…

Сначала я хочу ответить отказом, потому что находится рядом с этим человеком – жестокая пытка. Я с трудом соображаю, когда он смотрит на меня. Превращаюсь в безмозглую муху, которая бесконечно бьется о стекло по имени Лео, думая, что свободна, а на самом деле заперта в невидимом плену.

Я хочу порвать с Лео! И я не избавлюсь от чувств, если он все время будет рядом.

Этот мужчина врос в мою душу, как верблюжья колючка, пустил корни, и как начнешь вырывать, так расколешь весь фундамент, вызвав смертельные землетрясения.

Разум осознает, что я должна забыть Лео. Должна найти хорошего парня, с которым не буду бояться, что меня застрелят. Пусть не принца на белом коне. Но лучше принц на хромом осле, чем билет в могилу!

Только сердце и душа не согласны.

Мой разум никак не может победить чувства, и все во мне вопит: да, да, я хочу встретить Новый год с Лео, мечтаю хоть на минуту ощутить, что я нормальный человек, телепортироваться в другой мир, где я и он – два любящих друг друга человека, которым не нужно скрываться ни от сумасшедших родственников-мафиозников, ни от тайных обществ, ни от маньяков.

Лишь сейчас я сполна ощущаю, как же устала…

Только есть проблема.

Ох, две проблемы.

Во-первых, если я и правда способна помочь ему вернуть память, то должна это сделать.

Во-вторых, на ужине будет Стелла. Не верю, что она могла быть Кровавой Мэри, слишком она любит порядок и чистоту, но вдруг я ее недооцениваю? Или она знает что-то об убийствах, чего не знает следствие. Это же Стелла Гительсон! Мать криминального мира. Она знает всех бандитов края, черт возьми!

– Хорошо… – бормочу я, – приеду.

Лео приятно удивлен, но пытается скрыть свою радость.

– Отлично. Я за тобой заеду, – хрипло произносит он. – И сейчас могу подвезти тебя до общежития.

– Нет, извини… мне нужно к Адриану.

Я любуюсь выражением лица адвоката. Он, без сомнений, мечтает прибить молодого священника его же скрипкой. Неужели переборщила? Надо успокоить его, пока мне самой не пришлось вести Адриана с фингалом домой.

Лео умело подавляет эмоции, но я знаю, что ревность пожирает его изнутри не меньше, чем меня при виде Мариам, и ревность – то чувство, из-за которого он себя абсолютно не контролирует. В прошлом году он избил сначала Глеба, а потом и Виктора из-за меня.

Мы оба ревнивы.

Не знаю почему.

Каждый раз, когда я теряю Лео из виду, начинаю представлять его с девушками, и становится дурно. Сколько их было? Любил ли он кого-то из них? И как быстро он переключится на другую, если мы окончательно разорвем отношения? Пф! Отношения, ага. Нет у нас их.

Нужно срочно перевести тему.

Один отвлеченный вопрос как раз имеется.

И его давно пора задать.

– Слушай, а как ты забрался в мою комнату прошлой ночью? Только честно.

– В смысле?

Я прикусываю губы. Удивление на лице Лео выглядит искренним. Что за черт? Это мог быть лишь он. Кто бы еще забрался в общежитие и гладил меня по голове во сне?

– Кто-то был в твоей спальне ночью? – мрачно уточняет Лео.

О дьявол…

По спине пробегает холодок.

Это… не он?

Я игнорирую вопросы Лео, лихорадочно спрашивая:

– А Фурса сейчас под арестом?

Лео темнеет лицом.

– Эми, ответь на вопрос, – велит он тоном, не терпящим возражений.

– Я… мне пора.

Развернувшись, я убегаю прочь, пока Лео не задал еще сотню вопросов. При следующей нашей встрече скажу, что мне это приснилось. Но вот…

Лилия на тумбочке была настоящей.

Глава 10

– Выглядишь очень… празднично, – хмыкает Лео, открывая передо мной дверь черного «Лексуса».

На молочной коже блестит изумрудная подсветка, из салона пахнет маковым ароматизатором и древесными духами.

– Ха, ха, – без эмоций выдаю я и сварливо добавляю: – Почти каждый член твоей семьи пытался меня убить. Наряжаться я для них не буду.

Остро усмехнувшись, Лео подает мне руку, но я игнорирую его попытки играть в джентльмена и забираюсь в автомобиль самостоятельно. Лео в черном дорогом костюме, и крупные снежинки контрастируют с цветом пиджака. Запястье украшают золотые часы с бриллиантами. Волосы аккуратно уложены к затылку и тоже быстро покрываются снегом. А еще на шее Лео красный галстук.

Красный!

Смотрю на эту сиротку, как на розу посреди нефтяного океана. Бедный галстук не представляет, какая высочайшая честь ему оказана. И с чего бы? Стелла заставила нацепить ради праздника?

Я, в свою очередь, надела серые лосины, громоздкие ботинки и голубую толстовку. Поверх накинула зимнюю куртку. На голове сделала пучок, который весь растрепался, пока я помогала Венере готовить лимонный торт для Дремотного.

– Но я ведь не пытался тебя убить, – с иронией замечает Лео и садится за руль.

Он вышел из машины без пальто, хотя на улице минус десять.

– Если бы мы праздновали вдвоем, я бы надела паранджу. Чем тебя не устраивает мой наряд?

Лео едва заметно улыбается, заводит двигатель и шепчет, склонившись над моим ухом:

– Меня не устраивает никакая одежда на тебе, Хромик… лишь ее отсутствие.

Сначала я хочу что-нибудь сострить в ответ, но останавливаю себя. Слово за слово – и опять начнется. Лео провоцирует меня на флирт, а флирт приведет к близкому контакту, близкий контакт… к другим отныне запрещенным для нас штукам.

В зеркале заднего вида отражается мое лицо. Секунду я паникую. Кажется, что лицо слишком бледное, надо было скрыть консилером синяки под глазами… и соорудить секси-прическу.

Гадство!

Почему я об этом думаю?

Когда Лео рядом, мозг отключается. Не прошло и десяти минут, а я уже хочу нацепить платье ради проклятого адвоката – ради того, чтобы он окинул меня тем самым горящим взглядом.

Я раздраженно скрещиваю руки на груди и сползаю в кресле.

Лео сосредоточенно всматривается в серо-черную мглу, но скорость не сбавляет. Город утопает в снегу. Я прошу Лео ехать помедленнее. На дороге гололед.

– На колесах зимняя резина, не переживай, – успокаивает он, расслабленно поворачивая руль одной рукой.

Я перевожу на адвоката угрюмый взгляд, и он закатывает глаза, после чего сдается и сбрасывает скорость до восьмидесяти километров в час. Приходится слушать бурчание о том, как сильно мы опаздываем. Я показываю Лео время на его же наручных часах, напоминаю, что до Нового года еще четыре часа и что он успеет написать на записочке желание, а затем выпить этот треклятый кусок бумаги с шампанским.

– Ты пьешь бумагу? – уточняет Лео таким удивленным тоном, что я чувствую себя идиоткой.

– Я? Нет, – уклончиво отвечаю, разглядывая снежные сосны за окном. – Боюсь микробов. Но многие так делают. Ты будто с луны свалился.

– Не помню, когда мы последний раз праздновали Новый год, так что подобных традиций у нас не водится, да и сложно представить, чтобы Стелла выпила кусок бумажки.

– Просто вы зануды.

– Не мы такие, а жизнь, – неожиданно чарующе улыбается Лео.

Я не сразу отвечаю. Редко увидишь, чтобы на лице Лео отражались какие-то эмоции, тем более настолько яркие. Дыхание в горле застревает. Что на него сегодня нашло? Он будто старается отличаться от себя обычного, пусть и в мелочах, но даже этого мне хватает, чтобы потерять дар речи.

– Думаешь, вы не сможете стать другими, если захотите?

– Ни у моей семьи, ни у меня давно нет права выбора, – отвечает Лео, пожимая плечами.

– Ага, ага, начинается шарманка…

– Шарманка?

– Ты любишь повторять, что у тебя нет выбора. Но он есть. Когда ты решил сбежать за границу, то сделал этот выбор сам. Когда решил остаться, это тоже был твой выбор. У каждого есть выбор, но последствия нам не нравятся. Ты можешь сбежать. Даже смерть бы тебя не испугала. Однако ты ни черта не делаешь, потому что любишь свою семью и не бросишь их. Знаешь, Адриан как-то сказал, что Бог всегда дает нам право выбора. Мы не звери в клетке. Он может наставить нас, но быть с Богом – наш выбор. Когда Бог создал Адама, то создал и Лилит. Она не захотела выполнять его волю, отказалась, но Бог не убил ее. Напротив. Он создал Еву, а Лилит позволил жить дальше, пусть и не под его крылом.

– Такими темпами ты скоро уйдешь в монастырь, – голос Лео звучит сдавленно.

– Ты против? – смеюсь я.

– Ну что ты… буду всем хвастаться, что после секса со мной девушка решила стать монашкой.

Лео выпрямляется, слегка вращая плечами и разминая тем самым спину. Я успеваю отметить, как плотно черная рубашка обтягивает грудные мышцы, а потом задеваю краем глаза и натянутую ткань брюк на бедрах, по которой безумно хочется провести пальцами и ощутить мощное мужское тело…

Черт.

Иногда я сомневаюсь, кто из нас с Лео более озабоченный. Стоит адвокату пошевелиться, и я уже начинаю фантазировать, как он прижимает меня к стене своим донельзя сексуальным торсом.

Придурочная.

– Очень смешно, – фыркаю я и, чуть пораздумав, спрашиваю: – А ты веришь в Бога?

Лео бросает в мою сторону изучающий взгляд, сканирует от лица до сомкнутых коленей, на которых задерживается чуть дольше, словно в следующую секунду протянет ладонь и разведет их.

– Что? – смущаюсь я.

Малахитовые глаза искрятся заманчивым блеском.

– Подумал, что следом ты протянешь мне брошюрку с религиозными учениями.

– Извини, забыла дома. И у тебя уже есть секта. Вторую не потянешь. К тому же, – я ехидно зубоскалю, – церемониальные платья «Затмения» тебе очень идут.

– Во-первых, это была мантия. Во-вторых, «Затмение» – не религиозная организация.

– Ах, прости, – театрально восклицаю, прикладывая руку к сердцу, – я неправильно подобрала слова! Вы всего лишь чокнутые маньяки, возомнившие себя карателями преступников.

– Угомонись, – вполголоса требует Лео.

– Ладно, – развожу руками, снимаю ботинки и закидываю ноги на панель. – Так ты веришь в Бога?

Лео ошарашен моей наглостью, многозначительно выгибает одну бровь и кривит уголком губ.

Успех!

Я вызвала эмоции на его бесчувственной физиономии.

– Верю, – цедит он.

Однако убрать ноги с панели не просит.

– Серьезно?

– А ты? – каменным голосом спрашивает он, будто вот-вот выкинет меня из окна.

– Я верю, что есть особая сила, которая создала этот мир. Назовем ее Богом.

Лео поглядывает на мои ноги, и я вдруг отмечаю, что жесткость в его тоне совсем не из-за злости. Он волнуется. Не столько за мою безопасность, ведь это Лео, он и представить не может, чтобы он – он! – не справился с управлением и попал в аварию, нет, больше похоже на подавленную жажду самому закинуть мои ноги на панель, перед этим устроившись между ними.

Я сажусь в кресле правильно, смущенная реакцией Лео.

– Тогда почему тебя удивляет, что я тоже верю в Бога? – интересуется адвокат.

– Потому что ты убивал людей.

– Я убивал монстров, а не людей, – парирует он строго.

– Все люди – монстры. Но одни поддаются дрессировке и воспитанию, чтобы сосуществовать мирно, а другие нет. Суть в том, что ты не боялся Божьего гнева, когда нажимал на курок.

– Я верю в Бога, а не в ад. Верю, что есть нечто вне нашего понимания.

– И этому нечто на нас плевать.

– А почему ему должно быть не плевать? – ухмыляется Лео. – Скажем, построил ты замок из песка, порадовался ему, а потом что? Уйдешь. Иногда будешь задумываться: сломал ли его кто-нибудь? Смыл ли его океан? В целом же… тебе нет до него дела. Ты построишь еще сотни замков. Миллионы. А то, что с ними будет, не твоя забота. Бог никому ничего не должен. С чего кто-то решил иначе?

– Думаю, Бог, чем бы он ни был, просто не настолько вездесущ, как считают люди. Представим, что ты вывел живой организм путем генной инженерии. Ты Бог. Творец. Созданный организм начинает размножаться. Больше ты его не контролируешь. Он может начать убивать себе подобных, убивать других животных, может мутировать и стать чем-то жутким… Ты можешь придумать вирус, который уничтожит созданных тобой существ, а можешь ничего не делать. Это выбор. У всех есть выбор. Почему его не должно быть у Бога?

Лео хмыкает и окидывает меня странным взглядом, в котором я читаю смесь удивления, интереса и уважения. Мне это льстит.

Мы выезжаем из города, и адвокат снова сбавляет скорость, хотя мы на пустой прямой трассе. Судя по серьезному выражению лица, он хочет о чем-то поговорить до приезда в резиденцию, но не решается.

– Мы же вроде опаздываем, – напоминаю я.

– Почему ты встречаешь Новый год со мной? – низким голосом спрашивает он.

– Потому что ты позвал? – саркастично подсказываю я.

– Ты могла отказаться. Могла сделать любой… выбор, – он делает акцент на последнем слове.

Дразнит, зараза такая.

– Я обещала, что помогу вернуть память.

– Если не хочешь меня видеть, зачем помогать?

– Я должна!

– Ты ни черта мне не должна, Эми! – сурово чеканит он. – Ты либо желаешь помочь, либо нет.

– Что ты хочешь услышать? Да, я хочу, чтобы ты вспомнил прошлый год. Конечно, хочу!

– Почему? Мечтаешь, чтобы я оставил тебя, но при этом хочешь вернуть мне воспоминания о наших отношениях? Где логика?

– Ты не отстанешь, да? Ладно. Дело не в тебе. Дело в твоей драгоценной тете Стелле. Поэтому я согласилась. Доволен? Она была подозреваемой по делу Кровавой Мэри. Почерк Мэри и фантома очень похожи. Возможно, это один человек.

Лицо Лео вновь приобретает полную беспристрастность.

– Используешь меня, чтобы добыть информацию для Виктора?

– Виктор ведет дело твоего «Затмения», а не Кровавого фантома, – отрезаю я. – И Виктор пропал. Вот тебе вторая причина. Я хочу поговорить с Евой. Она последняя, кто его видел. Кальвадос сказал, что Шестирко уехал из города, но он сомневается, что это правда.

– Ева не станет обсуждать Виктора, – уверяет Лео. Его телефон начинает вибрировать. – Я пытался с ней поговорить. Бесполезно. Она делает вид, будто не понимает, о чем я говорю. Будто Виктора вообще не существует.

– А если она что-то с ним сотворила? – восклицаю я.

Лео раздраженно открывает рот, чтобы очередной раз защитить сестрицу (действительно, как Ева, расчленившая десятки человек, могла что-то сделать с Виктором? Вздор!), но вдруг передумывает спорить и отвечает на звонок. Собеседник на линии заставляет его помрачнеть еще пуще. По диалогу я понимаю, что это его помощница, которая никак не может выстроить позицию и найти судебную практику по какому-то делу, из-за чего Лео недоволен. Это меня, конечно, радует. Так вертихвостке и надо! Но ситуация – абсурд. Сегодня тридцать первое декабря. Девушка работает. Но Лео все равно злится.

– Значит так, Мариам, слушай! – У меня волосы дыбом встают от спартанского тона Лео. – Нужно закончить к третьему числу, ясно? Сделай не то, что в твоих силах, а гораздо больше. Работай.

Лео отключает звонок.

– Не хотела бы я быть твоей помощницей, – бормочу себе под нос.

Лео отвечает жестко и мне:

– Я бы и не смог работать с тобой… хотя тебя бы не мешало воспитать.

– Воспитать?

Я едва не запускаю в него айфоном от злости.

– Да, – подтверждает он твердо. – Ты слишком эмоциональна.

– Это плохо?

– Ужасно. Как ты будешь контролировать оппонента, если сама себя не контролируешь? Ты слишком открыта для нападения. Люди видят твою слабость. Здесь как в покере. Любая ошибка может лишить всего. Партия будет окончена. Шаг влево, шаг вправо. И ты проиграла.

Мне становится не по себе из-за менторского тона Лео, и я обиженно уменьшаюсь в кресле: ощущение, будто меня отчитал директор перед всей школой.

Самодовольный Шакал.

– В такие моменты я жалею, что пошла учиться на юриста, – признаюсь я. – У меня духу не хватает открыто вступать с людьми в конфликт.

Лео вдруг расслабляется, потирает шею и мягко произносит:

– Ты умна, Эми. И тебе понравится работать адвокатом, но надо поработать и над собой. Можешь периодически ходить со мной на заседания, наблюдать за процессом, посмотришь, как нужно вести себя, когда провоцируют.

– Я помогаю судье, так что и так сижу на заседаниях.

– Фролов сказал, что ты почти не появляешься в суде.

– Устроил меня к нему, чтобы шпионить? Стоило догадаться.

– Он сказал, что раньше ты серьезнее относилась к работе. Что случилось?

– Много всего, если не заметил. Сначала со мной случился ты, а потом маньяки, секты и… смерть.

Он мрачнеет, а затем опять поучает:

– Что бы ты ни чувствовала, это не должно отражаться на работе, учись абстрагироваться.

– Ты невозможен!

Я шлепаю его по предплечью.

– Потому что даю дельные советы?

– Ты даешь бесчувственные советы!

– Никаких чувств в нашей сфере быть не может, Хромик.

– Сказал адвокат, который специализируется на защите уголовников.

– Защищать виновных проще, чем невиновных. – Лео поправляет зеркало заднего вида, словно оно его раздражает. – Если проиграешь, не будет мучить совесть.

– Ты у нас чувствительный, – издеваюсь я.

– Ничего подобного.

– Лжец.

Он облизывает губы, искоса наблюдая за моей ладонью, которой в раздумьях поглаживаю свое колено.

– Разве не ты называла меня бесчувственной сволочью?

– Это твоя маска. Настоящий Лео – ранимая душа… – Я поворачиваюсь корпусом к адвокату, пододвигаюсь ближе и шепчу на ухо: – И очень темпераментная. Да, ты умеешь себя контролировать, но, как и все мы, имеешь слабости.

Я скольжу по внутренней стороне его бедра. Лео едва ощутимо вздрагивает.

– Что ты делаешь?

– Срываю маски…

– Есть разница между не могу и не хочу, Эми.

Мои губы касаются линии подбородка у самого уха Лео, а пальцы двигаются выше – по его напряженному бедру.

– Значит, если я сделаю так… – Обхватываю рукой затвердевший член под тканью брюк. – И вот так. – Двигаю по его достоинству пальцами. Лео хрипло выдыхает, а я игриво спрашиваю: – Ты останешься спокоен?

– А я хочу остаться спокоен? – с тихим стоном парирует он.

– Ты хочешь доказать, что умеешь контролировать себя в любой ситуации. Давай, – я расстегиваю ремень на его штанах, – доказывай.

– Мне нравятся твои методы, но не ты ли беспокоилась о своей безопасности, а теперь отвлекаешь водителя от дороги?

– А я тебя отвлекаю? – невинно хлопаю ресницами. – Вы же у нас не поддаетесь на провокации, уважаемый Леонид Чацкий.

Лео крепко впивается пальцами в руль, когда я касаюсь губами пульсирующей вены на его шее, а ладонью сильно сжимаю внушительное достоинство мужчины, поглаживая его большим пальцем.

Немного отклонившись и заглянув в лицо своего чертовски сексуального адвоката, вижу, что его радужки окрасились тьмой, погрузив хвойный лес в густую ночь. Губы плотно сжаты. На миг даже кажется, что Лео смущен.

Однако через несколько секунд его пальцы оказываются в моих волосах, сжимаются на затылке, и рывком притягивают ближе к своему хозяину. Я по инерции прислоняюсь лицом к груди Лео. Его ладонь перемещается мне на ягодицы. Судя по распаленному дыханию, Лео собирается остановить автомобиль на обочине и детально продемонстрировать мне, в каких позах можно заниматься любовью в машине.

– Нет! – протестую я, сжимая пальцы на его шее. – Прикасаться могу только я.

– Что за дискриминация? – рычит он в мои губы.

– Суровая реальность, – заискивающе подмигиваю я и чувствую, как ладонь Лео ныряет под мою толстовку, обжигает поясницу.

– Проклятье… какая же ты красивая, – измученно произносит Лео, – но…

– Но ты красивее? – смеюсь я.

– Но я тебя не понимаю, – он прикусывает мою нижнюю губу, и я хочу отпрянуть, но вместо поцелуя Лео шепчет: – К черту резиденцию. Поехали ко мне на квартиру. Я не выпущу тебя из своей постели до утра, и ты не пожалеешь. Обещаю. Это будет лучший Новый год в нашей жизни…

Оставив в уголке его губ едва ощутимый поцелуй, я тихо выговариваю:

– Ты проиграл.

– Что? – пламенно выдыхает он у моего лба.

– У тебя тоже проблемы с контролем. – Я застегиваю пряжку его ремня. – А теперь смотри на дорогу. Я твоих родственников не люблю, но предпочту сегодня увидеть их, а не мать Терезу.

Лео все-таки останавливает автомобиль на обочине. Очень резко. Я чуть лбом о панель не шлепаюсь!

Не успеваю опомниться, как оказываюсь у Лео на коленях, – он подхватил меня одним движением и теперь крепко прижимает к себе, проводя носом по шее. Я чувствую, как его достоинство упирается в мое бедро, и покрываюсь предательскими мурашками. В груди вспыхивает пожар, который добирается до низа живота и разжигает там сладкую тяжесть, сводящую с ума.

– Если бы у меня были проблемы с контролем, Эми, – хрипло произносит он, – я бы уже разорвал гребаную одежду и утащил тебя на заднее сиденье. Ты даже не представляешь, как я тебя хочу.

– Н-не надо, – заикаюсь я, чувствуя его теплые ладони под толстовкой, скользящие вдоль позвоночника.

– Почему? – низким глубоким голосом спрашивает он. – Ты меня возбудила. Теперь отвечай за свои действия.

Левая ладонь Лео так сильно сжимается на моих ягодицах, что я, едва дыша, со стоном начинаю умолять его:

– Пожалуйста… я… прости… это… это неправильно…

Он тихо смеется мне в шею и, словно в отчаянии, качает головой.

– Какая же ты еще… маленькая, – шепчет он. – А хочешь казаться взрослой.

– Лео, – сглатываю я, осознавая, что, если он сам не остановится, я не стану сопротивляться.

Черт возьми, не только он возбужден. Я сама могу думать лишь о том, как Лео сорвет с меня одежду, о чем думать категорически нельзя!

Однако Лео громко втягивает носом воздух и выдыхает, а затем сажает меня обратно на пассажирское сидение. Какое-то время Лео крепко сдавливает в руке ручник, прежде чем завести «Лексус» и снова выехать на дорогу.

– Отлупить бы тебя, – бормочет он с каменным лицом, поправляя свой ремень и выжимая педаль газа.

Слушая его нервное дыхание, остаток пути я решаю благоразумно помалкивать.

Мы подъезжаем к резиденции. Высокие сосны скрывают ее от мира, но здание до того огромное, что лес на его фоне кажется кучкой сорняков.

– Добро пожаловать в нашу скромную обитель, – говорит Лео.

– Если три тысячи квадратных метров для тебя скромность, то что для тебя богатство? Собственный остров? И я просто счастлива, да. Безумно скучала по темным, холодным коридорам и лабиринту с Минотавром в подвале.

Лео мимолетно улыбается. Паркует «Лексус» рядом с главным входом у заснеженного фонтана.

– Ты о Еве?

– Ну не ты же предпочитаешь сидеть под землей, а не на ней.

– Она любит рыться в старом хламе, который там спрятан. Правда, большинство вещей сгорело при пожаре.

– Не говори мне о том пожаре, пожалуйста.

– Почему?

Я выхожу из машины.

– Потому что в тот день ты меня бросил и сбежал на полгода, – говорю я и захлопываю дверь «Лексуса».

Резиденция возвышается надо мной, точно монстр из кошмаров. Каждый раз, когда я сюда приезжаю, мне грозит смертельная опасность. Здесь меня едва не убила Ева. Едва не убила Стелла. Едва не убил пожар. И едва не убило тайное общество.

Остается только гадать: кто захочет меня прикончить на этот раз?

Глава 11

Не дожидаясь Лео, я шагаю к главному входу навстречу двум скалам: близнецам Адаму и Алану – телохранителям и помощникам Стеллы. Они приветствуют меня поклоном головы. Изо рта ни звука. Не люди, а две античные каменные статуи, внушающие ужас габаритами. Все как Стелла любит. Огромные автомобили, дома и мужчины.

– Госпожа запретила вам разговаривать? – подстрекаю я.

В ответ парни мне даже не улыбаются, разворачиваются в солдатской манере и кивают на дверь. Я раздраженно вздыхаю. Стряхиваю снежинки со своей макушки, пока Лео ставит машину на сигнализацию и спешит к нам, поскрипывая снегом.

– Вы их как собак выдрессировали? – спрашиваю, когда Лео поднимается на округлое крыльцо. – Они и рот не имеют права открыть без разрешения?

– Им так больше нравится. – Лео приобнимает меня за плечо. – Ребята давно стали членами семьи, не обижай их. Они еще Льву Гительсону служили.

– Достались в наследство?

Лео шутливо цыкает на меня, пожимает парням руки, и мы заходим в гостиную, которая больше напоминает тронный зал с золотыми люстрами и колоннами.

Прошлый раз, когда я была в резиденции, здесь проходило собрание тайного общества. Красные балахоны. Маски. Пафосные речи. Жертва вечера… интересно, убили того парня или нет? Лео сказал, что его хотели лишь запугать, но слабо верится, учитывая, какой мерзкий послужной список ему предъявили. «Затмение» бы простило торговлю детьми? Сомневаюсь.

Прощать они умеют только самих себя.

Перед глазами образы той ночи, и я встряхиваю головой, отгоняя воспоминания.

Не сегодня.

Мне нужно поговорить со Стеллой и Евой. Особенно с Евой. Это главное. Не мог Виктор просто взять и исчезнуть! Подобные финты больше свойственны Лео, а Виктор бы так со мной не поступил.

Посередине зала красуется трехметровая ель, украшенная искусственным снегом, бело-золотыми шарами и яркими гирляндами. Свет люстры приглушен, и огоньки шустро бегают по стенам.

Обняв за талию, Лео ведет меня в столовую.

– Давай заключим какой-нибудь договор об ограничении доступа к телу? – сдавленным голосом прошу я.

А сама мечтаю повиснуть на его шее, как обезьяна, и болтаться так до утра.

– Не нравится, когда я тебя касаюсь? – воркует Лео, крепче прижимая меня к себе.

Я прячу руки в карманы толстовки.

Слишком нравится.

В том и проблема!

– Мы же друзья, – шелестит Лео чересчур дразняще, будто сейчас схватит меня не за талию, а куда ниже. – Друзьям можно трогать друг друга.

– Предпочитаю быть твоим другом на расстоянии в метр, – ворчу я, сгорбившись.

Зеленые глаза Лео вспыхивают в полутьме, как у тигра на охоте, – или мне так кажется из-за гирлянд, – но адвокат все же убирает руку с моей талии.

Возникает ощущение, что чем больше я его отталкиваю, тем активнее он идет в атаку. Мужская сущность? Добиться цели любой ценой? Хорошее качество, но раздражает, когда сама становишься добычей.

– Есть идея, – произносит Лео с азартными нотками в голосе, которые вынуждают меня улыбнуться, – после ужина поднимемся ко мне в кабинет и составим договор о наших отношениях. Но я хочу, чтобы там был пункт, допускающий прикосновения в ночное время. Иначе я не играю.

– Это не игра, – фыркаю я, грозно показывая указательным пальцем в его сторону.

– Вся жизнь – чья-то глупая игра, Хромик.

Он хватает меня за грозный палец и целует тыльную сторону ладони.

Я смущаюсь.

Почему каждый его дурацкий жест заставляет меня сменить гнев на милость?

С лестницы доносится клацающий звук, похожий на перезарядку оружия. По ступенькам спускается Ева. В ее руках ружье. Ружье, мать вашу!

Едва коснувшись пяткой пола, девушка наводит на меня дуло.

– Шолем алейхем, братец! – улыбается златовласая блондинка во все зубы.

– Aлейхем шалом, – настороженно выговаривает Лео, – решила вспомнить корни?

– Ловлю еврея, – она по-прежнему держит меня на прицеле и, прищурившись, спрашивает: – Ты еврейка, Эмилия?

– А ты еврейка? – злюсь я. – Опусти ружье!

– Я? Да. И он тоже, – она указывает дулом на Лео и убирает оружие за спину. – Наполовину. Наша мама еврейка. А я ищу чи-и-истого еврея.

Ева разводит руками, широко расставляя пальцы, – они выглядывают из растянутых рукавов ее белой кофты, свисающей до бедер. На ногах золотые лосины. Глаза жирно подведены черной подводкой.

Эта шизофреничка похожа на Пьеро, ей-богу.

Ева кланяется нам и скрывается в темном коридоре, насвистывая песню про черного кота.

– Подожди пять минут, – просит сосредоточенный Лео и торопится за сестрой, строго наставляя: – На этом же месте, Эми! Не уходи.

– Да куда я уйду?

Насупившись, я скрещиваю руки на груди и опираюсь о перила мраморной лестницы. Честное слово, я чертов Хатико! Только и делаю, что жду или ищу Лео.

С другой стороны…

Не застрелили, и на том спасибо.

Какого еще еврея ловит эта сумасшедшая?

Арье?

Зато теперь я знаю, почему вокруг Лео много любителей кошерного. Он сам один из них. Еврейская община убийц, значит? Потрясающе.

И как с Евой можно о чем-то поговорить?

Она же совсем отбитая!

Входная дверь открывается, и на пороге, в сопровождении титанов-близнецов, появляются Василий с Августиной. Я поражена, видя, как мама Дремотного весело общается с Адамом и Аланом. Со мной парни и словом не перекинулись! Будто я безмозглый голубь.

Появлению Августины я не удивлена. Дремотный говорил, что мама сначала будет у Гительсонов (со своим ухажером), а потом приедет домой отмечать с сыном.

И я рада. Не буду чувствовать себя одинокой овечкой в стае волков. Хотя бы до полуночи.

Василий усиленно записывает что-то в блокнот, пока его подруга травит скабрезные шуточки. Заметив меня, он подскакивает обниматься, целует в обе щеки и, умиляясь, трясет меня за плечи.

– Рада вас видеть, – улыбаюсь я, выныривая из хватки отца Лео.

Он в элегантном золотом пиджаке, красной рубашке и такого же цвета штанах. Напоминает новогоднюю игрушку. Василий в своем образе может сесть под елку и стать элементом декора.

Даже его уложенные гелем светлые волосы осыпаны золотыми блестками. На пальцах – с маникюром получше, чем у меня (будто я его делаю, ага) – четыре кольца. Василий любит красоваться не меньше, чем его сестра Стелла.

Стоит мне вспомнить о местной мамочке криминального мира, как она появляется из-за внушительной лестницы, приветствуя гостей едва заметной улыбкой и приглашением пройти в столовую.

– Стелла! – радуется Августина и торопится обнять ее.

В отличие от Василия.

Он застывает, словно за прикосновение сестра способна откусить ему голову.

Я отмечаю, что брат и сестра безумно похожи. Женская и мужская версия одного человека. Мужская, точно горящее солнце, веселая и жизнерадостная, а женская, как луна в ночи, холодная и таинственная.

– Спасибо, что приехала, Тина, – говорит Стелла, – ты скрасишь наш вечер.

– Скрасить вечер в этом склепе может только коньяк, – отмахивается Августина. – Ты так давно не звонила, что я уже думала жахнуть бутылочку в одно горло, помянуть тебя. А то, зная твои интересы… короче, рада, что ты объявилась.

Я чешу затылок, осознавая, что Стелла и Августина – подруги. Весьма неожиданно. Я-то думала, что Василий их вообще не знакомил.

– Было много дел, – вежливо кивает Стелла, по-командирски держа руки за спиной. – Василий?

Брат смотрит на нее с нервным тиком, что Стелла, естественно, замечает и вопросительно выгибает бровь. Василий протягивает серебристый пакет.

– Это тебе от нас, – хрипло выговаривает он.

Стелла принимает подарок.

Ее глаза расширяются, когда она заглядывает в пакет, и Августина игриво подталкивает ее локтем:

– В наборе и съедобный лифчик есть, закачаешься, – восхищается она, – а сколько кнопок у…

– Я поняла, спасибо, – обрывает Стелла, плотно закрывая пакет, – подойду через пятнадцать минут. Позову Арье.

– Хочешь сразу опробовать? – хохочет Августина.

Алый Василий (и лицом, и костюмом) тянет подругу в столовую.

– Эмилия, – радушно приветствует Стелла.

Она мимолетно морщится, видя, во что я одета. На ней самой бело-красное платье до пола. С вырезом на бедре. В жемчужных волосах диадема, алмазы переливаются в свете гирлянд.

Провожая взглядом Августину, я кривлюсь. Она в черно-красном кожаном платье, которое довольно странно смотрится в сочетании с ее мускулистым телом. Но меня волнует только цвет одежды. У них, видимо, дресс-код. Лео, зараза такая, мне не сообщил. Вряд ли бы я стала соблюдать эти формальности, но мог и предупредить.

– Где Лео? – спрашивает Стелла, сверкая ледяными изумрудными глазами.

– Скоро вернется.

– Иди в столовую, – велит она, а затем тихо добавляет: – здесь сквозняк.

Я натянуто улыбаюсь.

Мое здоровье ее волнует, ага…

Дамочка, не вы ли приставили мне к затылку ствол в прошлом году?

Стелла скрывается в коридоре, противоположном тому, куда ушел Лео.

– Нет, ты не пойдешь за ней, – шепчу я сама себе. – Забудь. И так проблем хватает.

Однако это отличный шанс поговорить наедине. Как раз то, что мне было нужно. Разве я не обязана воспользоваться моментом? Ради разговора со Стеллой и Евой я как раз и приехала.

Дьявол!

Ладно.

Прости, Лео, но ты и сам в курсе, что твоя подруга – безбашенная идиотка.

Нагнав Стеллу, я вижу, как она встречается с Арье, и тот берет свою ледяную королеву под руку. Парочка шагает по коридору, тихо пререкаясь. Меня не замечают. И я осторожно крадусь следом, надеясь подслушать разговор. Объекты слежки останавливаются у запертой двери, и Стелла вставляет ключ в замочную скважину. Раздаются четыре щелчка.

Арье опускает ладонь Стелле на плечо, словно хочет предостеречь от роковой ошибки.

– Давно пора избавиться от него, – негромко говорит он, однако в коридоре полная тишина, и я слышу каждое слово, выглядывая из-за угла. – Ты таскаешь на себе груз прошлого слишком долго, душа моя.

– Зато ты забыл слишком быстро, – с металлом в голосе парирует Стелла и скрывается за дверью.

Арье стоит, будто оглушенный. Он не шевелится около минуты, а потом медленно проводит пальцами по двери, прислоняется к дереву лбом.

Мне ух как непривычно видеть самого сурового профессора университета – монстра, которого студенты боятся и ненавидят, о ком едва ли не легенды у костра слагают – настолько разбитым. О каком грузе они говорят, интересно? И как он связан с Арье?

– Я вас вижу, Эмилия, – заявляет Цимерман, поправляя ворот своего черного фрака.

– Я… – выхожу из-за угла.

– Шпионите, – усмехается Арье. – Ваше любимое занятие.

Я подхожу к нему поближе.

Очки стрекозиной формы, двое часов на запястье, и волосы на висках переливаются серебром. Привет мерзкому двойному тиканью. Неужели это раздражает лишь меня? Почему Стелла не просит своего ухажера снять вторые часы и ходить в одних, как нормальные люди?

– Так случайно вышло! – оправдываюсь я и по инерции случайно сбиваю с подставки гипсовый бюст.

– О черт!

Я падаю следом за бюстом и, естественно, не успеваю его схватить. Шлепаюсь на холодную плитку коридора. Треска не слышу. Подняв глаза, вижу Арье.

Каким-то чудом он вмиг оказался рядом и держит в руке злосчастный бюст. Целенький. Слава богу. Уверена, что это произведение стоит дороже, чем моя почка. Пришлось бы продать еще и кусок печени.

Бюст возвращается на подставку у стены.

Арье помогает мне подняться.

– Вы вампир? – с истеричным смешком спрашиваю я. – Как вы умудрились так быстро подхватить бюст?

– Ловкость рук, – хмыкает Цимерман. – Ну и зачем вы шпионите, Эмилия?

– Я не шпионка! – рассеянно восклицаю я. – Просто хотела поговорить со Стеллой.

– О чем?

Я отряхиваю серые лосины.

– Простите, профессор, это личное. Могу я зайти к ней? Что там за комната?

Арье недовольно вскидывает черную широкую бровь, пронзая меня своими громадными каре-зелеными глазами.

– Спальня, – странным голосом отвечает он.

– Разве спальня Стеллы не наверху?

– Это спальня Марка.

Я смущенно шаркаю ступней по мрамору.

– Она… к ней нельзя?

Арье рассматривает меня в упор, о чем-то размышляя.

– Можно. – Он дружески касается моего плеча и говорит, перед тем как покинуть: – Ступай к ней. Скажи, что уже пора садиться за стол.

– Но…

Арье не оборачивается на мой голос, и я остаюсь в коридоре одна. Таращусь на деревянную белую дверь.

Ага.

Это оно.

То, чего я хотела. Разговор со Стеллой. Подальше от лишних ушей. Идеально же! Не считая того, что находится в этой комнате…

Мне становится дурно, едва успеваю войти.

Пол усыпан игрушками. Все разбросано. В беспорядке. На письменном столе рисунки и цветные карандаши, фломастеры, акварельные краски, пятна от которых давно засохли. Бумага с художествами мальчика покрылась пылью, как и вся спальня. На спинке стула висят потерявшие окрас тряпки: детская одежда, выцветшая на солнце. Печенье в чашке заросло плесенью.

Стелла сидит на двуспальной кровати, застеленной голубым одеялом с изображением динозавров. Рядом с люстрой летают птеродактили. На комоде тиранозавр-светильник. Да и вообще: много игрушек в виде доисторических ящеров, которых явно обожал хозяин комнаты. Стелла держит в ладонях одного такого динозаврика – зеленого диплодока, поглаживает его длинный хвост, а сама смотрит прямо перед собой: не менее пустым взглядом, чем на посетителей глядит Элла Чацкая.

Мне непривычно видеть, чтобы Стелла находилась в подобном бардаке. Она ведь трясется над порядком и чистотой! Жесткая перфекционистка. У нее каждый сувенир стоит на одинаковом расстоянии друг от друга, – миллиметр к миллиметру! – будто отмеряли линейкой (не удивлюсь, если так и есть).

– Я ругала его за разбросанные игрушки, – говорит Стелла, не поднимая глаз, – а теперь хочу, чтобы их было как можно больше… вещей, которых он касался перед тем, как исчез.

– Простите, что помешала, – бормочу я и уже хочу закрыть дверь, но Стелла окликает меня.

– Останься, Эмили.

Я сразу начинаю оправдываться, не особо веря, что еще жива:

– Не хотела вам помешать, честно!

– А чем я занята, по-твоему?

– Ну…

– Садись, – она устало кивает на место рядом с собой.

Я слушаюсь.

Пружины матраса скрипят под моим весом, нарушая мертвую тишину.

Стелла продолжает крепко сжимать в пальцах динозаврика. От изящной светлой шеи тети Лео пахнет ванилью, миррой и тыквенным пирогом, запах которого я уже слышала, – когда стояла рядом со столовой. Неужели она сама испекла? Я думала, что Стелла не знает, как включается плита. С ее-то богатствами и количеством прислуги.

Она рано вышла замуж за Гительсона, владеющего десятками предприятий, и думать о готовке или уборке ей вряд ли приходилось. Подле мужа она числилась как кукла. Интересно, понимал ли Гительсон, насколько Стелла умна на самом деле? Когда именно она умудрилась «войти в дело»? А после – стать криминальным авторитетом и владелицей его бизнеса, который она еще и многократно приумножила.

Как бы я ни относилась к Стелле, эта женщина заслуживает уважения.

Пожевав губы, я говорю осипшим голосом:

– Позвольте сказать, что я понимаю… вы не особо рады меня видеть, но…

– Почему же?

– Риторический вопрос? – тихо уточняю я. – Вы хотели меня убить.

– Был повод, – глухо произносит она.

Меня не покидает ощущение, что для Стеллы я – сонный мираж. Она в каком-то забытье, ничего не видит и не чувствует, кроме динозаврика в руке. Я слышу ее неровное дыхание. Глаза блестят как в лихорадке, но взгляд резок и неподвижен, даже болезнен. Хочется открыть окно и запустить свежий воздух, ибо кажется, что Стелле трудно дышать. Здесь и правда душно. Однако боюсь, что открывать окна в комнате запрещено, ведь это настоящая реликвия, а не обычная спальня. Покои ее погибшего сына.

– Ах да, это все меняет, – не сдерживаю сарказма.

– Это в прошлом, – обрывает Стелла, вскидывая ладонь. – Более меня не волнуют ваши отношения, но против них я была не только из-за безопасности Лео, но и твоей собственной. Помни, что смерть – постоянный спутник нашей семьи. И ты собираешься стать ее частью.

Мне хочется хохотать.

С каких пор я собираюсь стать частью их чокнутой семейки?

Как ей такое в голову пришло?

Впрочем, отвечаю я с многозначительной улыбкой:

– Смерть – и мой вечный товарищ, если вы не заметили. Я потеряла абсолютно всех. Вам нечем меня напугать. У меня никого нет.

– Соболезную смерти твоей бабушки. – Стелла поворачивает голову в мою сторону, но взгляд изумрудных глаз остается равнодушным. При этом она смотрит так, словно знает какой-то секрет. – И с чего ты взяла, что я хочу тебя напугать?

– Разве вы не хотите избавиться от меня? – с нажимом напоминаю я.

Откуда-то раздается приглушенный вой, пока мы молча смотрим друг на друга.

Ветер? В доме?

На мой вопрос Стелла отвечать не намерена. Она задумчиво поправляет свой светлый локон, который выбился из высокой прически, и будто бы сама не может решить: хочет она привязать меня к рельсам и наслаждаться видом моей отрезанной безмозглой тыквы… или нет?

Мадам Гительсон выглядит измотанной. Любопытно. Стеллу тяжело застать в подобном состоянии. Она горда. Все делает с шиком и блеском. По-царски. От выбора нарядов до нейтрализации конкурентов… не особо законными способами. Эта женщина всегда получает то, что хочет, а еще она знает уйму влиятельных людей края. Из самых разных областей. Криминал. Власть. Правоохранительные органы. Бизнес. Она умудрилась заручиться поддержкой и втереться в доверие ко всем.

И кто, как не Стелла, должен знать о происходящем?

Это мой единственный шанс напрямую узнать, что ей известно о маньяке.

– Можно задать вопрос? – мягко интересуюсь я, сжимая в пальцах покрывало.

– Задай.

Стелла поглаживает круглый серебряный медальон на своей шее. Она касается то игрушки сына, то медальона, и я прикидываю, что это одно из тех украшений, куда люди вставляют фотографии родственников. Стелла не первый раз касается медальона, когда речь заходит о Марке.

– Не сочтите за наглость, но я очень давно хотела спросить, что вы думаете об убийствах Кровавого фантома?

– Я? – едва заметно улыбается Стелла, перебирая в пальцах игрушку погибшего сына. – Зачем мне о них думать?

– У вас везде глаза и уши. И вы разбираетесь в психопатах, – произношу я, всем видом выражая интерес к подобным увлечениям. – Вас ведь привлекает их психология, да? Я видела, что вы собираете досье на разных маньяков планеты. Внушительная коллекция.

– Как умно с твоей стороны поведать, что ты рылась в моем кабинете.

– О, бросьте, вы и без признания это знаете. Так…

Стелла снова жестом ладони прерывает мою речь.

– Сейчас у меня есть более важные дела, – жестко режет она. – С Лео сняли обвинения, а остальное меня пока не волнует. Хобби на то и хобби.

Я едва не произношу вслух: «слабо верится», но прикусываю язык.

– К тому же я слышала, что это самоубийства, – продолжает Стелла.

Она встает и ставит диплодока на полку.

– Но кто-то заставляет жертв покончить с собой! Не по своей же воле люди массово выкалывают глаза!

– Ни у кого из нас нет врага страшнее, чем мы сами, Эмили, – замечает Стелла.– Возможно, кто-то науськивает людей покончить с собой, но раз человек слушается, значит, есть поводы.

– Как вы можете так говорить? Для некоторых повод – неразделенная любовь или проваленный экзамен. И как же Ева? О ней вы забыли? Она тоже едва не убила себя когда-то!

– Повторюсь: нет нам врага страшнее, чем мы сами.

– А что насчет Кровавой Мэри? Помните такую?

Стелла, кажется, удивлена. Ее пепельно-розовые губы складываются в одну линию.

– Сложно забыть дело, по которому была подозреваемой.

– А кто был реальным убийцей? Мы обе знаем, что Мэри не попала за решетку. Где гарантия, что она не вернулась?

– Была Мэри за решеткой или нет… она мертва.

– Неужели?

– Чего ты добиваешься, Эмили? – усмехается Стелла. – Признания? Его не будет. Я ничем не могу помочь. Я не связана с убийствами Кровавого фантома. И вряд ли Мэри с ними связана, если только в аду не построили туристическое агентство с путевками обратно на Землю.

– Вы знаете ее личность. Как и Элла. Но не говорите. Почему? Вдруг это поможет поймать Кровавого фантома?

Стелла окидывает меня внимательным взглядом и устало выдыхает:

– Потому что она мертва.

– Элле кто-то угрожает. Вы в курсе? Кто-то хочет, чтобы она молчала о прошлом, пишут, что убьют ее детей!

Бледное лицо Стеллы вдруг разгорается, уголки губ опускаются, но лишь на мгновение. Она отстраненно выговаривает:

– Я не знала.

– Вы добудете информацию о фантоме?

– Посмотрим.

Я задумываюсь и уточняю:

– Элла… она сошла с ума десять лет назад, а Мэри убивала намного раньше…

– Не думаешь же ты, что Элла была Кровавой Мэри? – тихо смеется Стелла. – Поверь, единственное, что волновало Эллу – ее семья. Она жила ради своих детей и мужа. Была хорошей женой и любящей матерью. Но, подозреваю, ты уже догадываешься, почему ей угрожают, да? Она была психиатром той самой Мэри. Элла слишком много знает. А значит, дело и правда как-то связано с нашей психопаткой из прошлого. Вопрос только… как именно? Выясню, что смогу.

Я киваю, не зная, что еще сказать. Стелла проводит пальцем по пыльной азбуке, разглядывает грязь, как загипнотизированная.

В комнате снова раздается какой-то странный звук, напоминающий вой, но более приглушенный. Я никак не могу понять, откуда он доносится.

– Ты знаешь, что это первый Новый год за много лет, который мы решили отметить?

– Догадалась, – бормочу я и изумленно спрашиваю: – А раньше отмечали?

– Мой муж возил детей за границу кататься на лыжах, дарил дорогие подарки и заставлял прислугу украшать дом. Я и сама любила Новый год.

– И со смертью мужа вы решили детей больше ничем не радовать?

– Когда Лев умер, Лео и Глеб уже не были детьми. Ты верно подметила, что дело в смерти. Но не его.

– Не совсем пони…

– 31 декабря мы с мужем узнали, что нашего сына убили.

– О боже…

Я виновато вжимаю голову в плечи.

– С тех пор мы не отмечали Новый год.

– Я… могу понять. Извините.

– Не извиняйся. Арье давно просил меня оставить смерть сына в прошлом, но он не женщина и не мать, ему не понять, каково это… потерять часть души, часть себя самого. Пустоту после смерти собственного ребенка, – единственного, которого Бог тебе дал, – ничто и никогда не заполнит. Лишь эта комната… она ненадолго зашивает рану. Но потом швы расходятся, а рана так и не зажила. Приходится возвращаться, чтобы не истечь кровью и не остаться пустой оболочкой.

И снова за стеной раздается звук. Скрип. Затем скрежет. Стелла с интересом наблюдает за моей реакцией, а я и спросить боюсь, что за чертовщина. Точно не ветер. Там что-то есть. Словно дикое животное.

– Я хочу, чтобы ты кое-что увидела, – говорит Стелла и касается азбуки на полке.

Она вытягивает ее из стопки книг, но не до конца – раздается щелчок. Книжный шкаф отъезжает от стены.

Обалдеть.

– Потайной ход? – хриплю я.

– Иди за мной, – просит Стелла.

Мы спускаемся по лестнице в подвал, освещенный тусклой настенной лампочкой. Вокруг нее летают мошки. Я обнимаю свои плечи. Комната холодная, но, к счастью, не сырая. Когда глаза привыкают к темноте, вижу решетку от бетонного пола до потолка.

Я подпрыгиваю из-за очередного воя. Мерзкий скулеж эхом несется по стенам, давая понять, что за железными прутьями мини-тюрьмы кто-то есть.

До последнего я ожидаю увидеть животное, вроде волка или собаки, но очертания темного пятна, забившегося в углу, отнюдь не относятся к четвероногим.

– Ч-что з-з-за черт? – заикаюсь я.

– Я совершила много ужасных поступков, Эмили. И о большинстве из них буду жалеть. Однако то, что я делала ради своей семьи, при необходимости сделаю снова. Защита семьи – главное, и я обеспечу ее любыми способами. Помни об этом.

Под ее взглядом хочется удавиться.

Стелла привела меня сюда, чтобы угрожать? Только мне начинает казаться, что мы нашли общий язык, как эта женщина напоминает, что я навоз на ее подошвах.

– Кто там? – шепчу я, указывая на силуэт в клетке.

– В прошлом году я рассказывала, что Марка убили враги моего мужа. Знакомься. Это человек, который похитил моего четырехлетнего сына.

***

От ужаса к горлу подкатывает тошнота.

– Что вы с ним сделали? – шепотом спрашиваю я.

– Мой муж схватил его много лет назад и заточил здесь.

Темный силуэт вдруг кидается на клетку и бьется о нее, едва не разбивая себе лоб. Он рычит и воет, цепляется за прутья, заставляет железо дребезжать под ударами. Мужчина с шипением тянет руки, пытается ухватиться за меня.

Я отхожу подальше от клетки.

– Лев Гительсон издевался над этим человеком годами, пока он не свихнулся, превратившись в одичалое животное, – говорит Стелла.

В полутьме мужчину сложно разглядеть, но то, насколько изуродовано его тело, я и без света вижу. Под длинными темными волосами совсем не видно лица. Оно и к лучшему. Пленник держит голову опущенной, издавая жуткие хрипящие звуки. Он разговаривает сам с собой.

– Это… аморально.

– Жалеешь его?

– Вы не имеете права держать его здесь! – гаркаю я.

– Конечно, давай выпустим его в мир и посмотрим, сколько часов проживет. Он опасен, Эмили.

– Его поместят в психиатрическую клинику!

– Зачем эти сложности? Хочешь освободить? Держи, – Стелла берет с металлического столика кинжал и протягивает мне. – Избавь его от страданий.

– Хотите, чтобы я его убила? – ахаю я.

– Это самое лучшее, что с ним может случиться. Хотела бы, чтобы тебя отпустили в мир, превратись ты в подобное?

– Почему же вы сами его не убили? Вы много лет приходите в эту комнату, чтобы посмотреть на убийцу своего сына? Зачем?

– Чтобы помнить, каким чудовищем был мой муж, – холодно заявляет Стелла. – Ты не представляешь, сколько жизней погубил Лев Гительсон. За его грехи пострадал и мой сын. И этот человек.

Я недоуменно моргаю.

– В каком смысле?

– Лев не оставил ему выбора. Я узнала правду слишком поздно. От разума нашего пленника на тот момент уже ничего не осталось. Он не хотел убивать Марка. Он приказал похитить его, чтобы защитить свою семью от гнева Гительсона, и вернул бы моего сына в сохранности. Но… тот монстр, которого наняли похитить Марка, ненавидел Льва, ненавидел настолько, что убил моего сына, вместо того, чтобы спрятать.

– Он погиб в шахте лифта… – вспоминаю я, – вы рассказывали… несчастный случай.

– Да, то чудовище Гительсон разорвал сразу, а этот человек, – Стелла переводит мрачный взгляд на пленника, – ему досталось за всех. И за предательство босса, и за смерть моего сына, и просто… Лев превратил его в свою личную игрушку. Годами издевался над ним, пока окончательно не свел с ума.

Пленник сидит в углу, опираясь о стену, и накручивает на пальцы край своей рубашки.

Я осматриваю его камеру.

До того, как Стелла рассказала всю правду, я даже удивилась, сколько удобств в его тюрьме. Пусть она и находится в подвале. Мягкая кровать, стол с тарелкой тыквенного пирога, шкаф с одеждой, телевизор и ванная комната.

– Можно я пойду?

Я разворачиваюсь, решая, едва ли не первый раз в жизни, не лезть в чужие дела, – просто уйти отсюда, вернутся к Лео, черт возьми, но нет…

Стелла останавливает меня.

– Знаешь, зачем я тебя привела?

– Чтобы напугать? Чтобы я увидела, что будет, если я вас предам?

– Это тоже, – невесело усмехается она. – Однако, к сожалению, есть причины поважнее.

Мужчина что-то хрипит, поднимая голову. Бледный. Поседевший. Искривленная улыбка змеится по его губам. Его лицо кажется подозрительно знакомым. А еще у него не хватает глаза.

– Гительсон выколол ему глаз?

– Кровавая Мэри, – без эмоций выговаривает Стелла.

– Издеваетесь?

– Сейчас не о том. Я привела тебя сюда, чтобы сделать подарок.

– Вы представляете, как это звучит? Привели меня в подвал… к изуродованному пленнику… собираетесь в качестве подарка на Новый год запереть и меня в этой клетке?

– Он и есть твой подарок, Эмили.

– Что вы несе…

Стелла поворачивается ко мне и заставляет сердце остановиться.

Всего тремя словами:

– Это твой отец.

Глава 12

Мои родители мертвы… погибли… их убили… их нет… они были хорошими людьми… их убили бандиты… они любили друг друга, любили тебя, Эми… мертвы… отпусти, не зацикливайся на том, чего не изменить… я одна… одна…

Хор голосов из прошлого наполняет голову; хор, который сопровождает меня едва ли не с рождения; хор, сплетенный из лживых песен. Слова бабушки. Вопросы людей. Мои терзания. Сколько лет я жила иллюзиями? Сколько еще тайн от меня скрыли? И главный вопрос: как перечеркнуть все, что я знаю о своей семье?

Мой отец.

Самый настоящий отец?

Эрик Лисовский?

Мужчина бессвязно бормочет хриплым скрипучим голосом и смотрит на меня единственным голубым глазом. Часть лица скрывают запутанные волосы, отросшие до лопаток. Они грязные и частично седые, но такие же русые, как у меня. Еще по старым фотографиям я знала, что похожа на папу, хотя черты лица мамины. Этот человек не просто мой отец, он – мое отражение, отчего куда больнее. Хочется опуститься на колени, отпереть решетку и подползти к отцу, заглянуть в его глаза – когда-то разноцветные, мои глаза, отныне покалеченные…

Кто это сделал с ним? И зачем? Чтобы его не узнали? Гетерохромия – довольно редкое явление. Возможно, Гительсон хотел скрыть факт того, кто его пленник.

Я сжимаю пальцы на холодных прутьях решетки так сильно, что хрустят суставы, и едва слышно произношу:

– Лео клялся, что ваша семья не связана со смертью моей… он клялся…

– Конечно, не связана. Твой отец ведь жив, – отзывается Стелла.

Я пронзаю женщину испепеляющим взглядом.

И она снисходительно добавляет:

– Лео ничего не знает. Этот секрет принадлежит мне. И Арье. Но Арье не в курсе, что это твой отец. Лео же запрещено даже заходить в комнату Марка.

Сердце продолжает бешено колотиться и обливаться кровью, но жгут, что затянулся на шее, слегка ослаб, и мне становится легче вдохнуть, зная о непричастности Лео к издевательствам над моим папой.

Господи!

Непричастности?

Это сделала его гребаная семья! Они превратили моего отца в животное! Как смотреть в глаза Лео после такого? Этого и добивалась Стелла, когда привела меня в подвал? Чтобы я сама бросила Лео? Чтобы возненавидела его?

Руки трясутся. Я отчаянно продолжаю сдавливать пальцами решетку, не ведая, что мне делать. Как реагировать? Сколько ни стараюсь, не могу осознать, что безумец в клетке – мой отец.

– А моя мама? – спрашиваю я. – Что случилось… с ней?

– По моим сведениям, умерла, но Гительсон с этим не связан. У него были дела лишь с твоим отцом, – задумывается Стелла. – Что касается Эрика… отныне он в твоих руках. Если пожелаешь, я определю его в психиатрическую клинику и буду оплачивать лечение, как Элле. Отпустить его нельзя. Сама понимаешь. Он опасен. Может навредить и себе, и тебе. Я не могу этого допустить. И, Эмили, – она кладет ладонь мне на плечо, и я едва не падаю на колени, потому что ее легкая изящная рука кажется мне многотонной. – Это не я с ним сотворила. И не Лео. Не вини его. Он ничего не знает. Будет лучше, если так и останется.

– Лучше кому? – шиплю я. – Вам?

Клинок…

На столе клинок…

Я могу взять его и воткнуть в шею Стелле, отомстить прямо сейчас, отрубить ее чертовы пальцы на моем плече…

– Лео остро переживает все, что связано с тобой, – поясняет Стелла, – и будет винить себя в случившемся с Эриком, хотя не имеет к деяниям моего мужа никакого отношения.

Бессильно повиснув на холодной решетке, я тяжелым голосом спрашиваю:

– Что Лев сделал с моим отцом? Как можно довести человека… до такого состояния?

– Уверена, что хочешь знать?

– Говорите!

– Я не уверена. Не видела. Но, скажем, мой добрейший муж любил резать людей, а потом ждать, пока их тело заживет, и снова резать, и так многие-многие годы… об остальных вещах, что он мог делать, нам лучше и подавно не знать. Мужчины жестоки, Эмили.

– Мужчины? Серьезно? А вы прямо сама добродетель!

– В любом случае… в том, что случилось с Эриком, я не виновата. За предательство Лев превратил Эрика в свою личную игрушку.

– Зачем вы рассказали мне правду? – рычу я.

А затем прислоняюсь лбом к решетке, чувствую, как глаза наполняются слезами, а кровь в жилах леденеет. Я вот-вот потеряю сознание.

– Потому что все слишком далеко зашло, – заявляет Стелла. – Ты должна сделать выбор. Оставить распри между нашими семьями в прошлом и строить новое будущее или осознать, что ты не сможешь быть частью семьи тех, кто уничтожил твою собственную семью… и уйти. Навсегда. Ты имеешь право знать правду. Я ее открыла. Теперь реши, что будешь с этой правдой делать.

За спиной звучат отдаляющиеся шаги по лестнице. Стелла уходит, оставляя меня в темноте, наедине с тем, что осталось от моего отца.

Мне сложно назвать это не то что своим отцом, но и человеком. Я открываю глаза и заставляю себя вновь посмотреть на мужчину, когда он кашляет, прикрывая рот кулаком, и я с не менее сильной болью в груди наблюдаю, как он содрогается, а потом скребет ногтями стену, словно в ней что-то спрятано.

– Папа, – шепчу я.

Мужчина прижимается щекой к стене, продолжая обдирать серую штукатурку, его дикий взгляд и дрожь разрывают мою душу, и я изо всех сил стараюсь не разрыдаться.

– Папа, посмотри на меня, – голос надрывается, как порванная струна, – умоляю… посмотри…

Он перестает раздирать стену, но меня игнорирует.

– Скажи, что ты притворяешься, прошу, – шепотом молю я, – и ты станешь свободен… после стольких лет. Я не хочу отдавать тебя в клинику, где Стелла скажет врачам напичкать тебя таблетками, чтобы ты на всю жизнь остался овощем. Она не даст тебе вылечиться, даже если это возможно. Понимаешь? Скажи, что понимаешь. Ну хоть что-нибудь!

Я буквально кричу последнее предложение, надеясь достучаться, и отец наконец обращает на меня внимание. Точно кот, учуявший мышь, он настораживается и вытягивает шею, после чего подползает ближе к решетке, щурится, разглядывая меня одним голубым глазом. Я захлебываюсь в бледной лазури, погружаясь глубоко-глубоко, и не выдерживаю. Протягиваю руку. Пальцы касаются бороды, теплой кожи, и отец на миг замирает, пугаясь. Его брови подпрыгивают. Рот искажается. Глаз округляется. Отец дергается назад, падая на спину. Я и сама отстраняюсь. Боюсь его не меньше, чем он меня.

– Господи, что он с тобой сделал? – на одном дыхании восклицаю я. – Ну зачем? Зачем ты украл их сына, зачем? Как тебе такое в голову пришло?! А еще меня называют безрассудной! Да по сравнению с тобой – я неподвижный скелет во льду! Боже, папа…

Слово «папа» застревает в горле комом. Я никогда не произносила его по отношению к кому-то, у меня не было отца. Мой папа мертв! Но… вот он… передо мной. Спятивший. Невменяемый. Мой последний живой родственник.

Тот, кто мог бы научить меня кататься на велосипеде, повести в первый класс, ругать за то, что вернулась домой позже девяти вечера, тот, кто должен был защищать и наставлять… Да хоть банки со мной грабить, без разницы, главное – быть рядом!

Ребенок без семьи – как выпавший из гнезда птенец: выживет и останется калекой, сдохнет или полетит – да бог его знает. Потерять родителей – потерять ориентир, свою путеводную звезду, и бороздить океан, не зная, где родина.

Я столько лет мечтала об отце! И лучше бы он был мертв, чем то, что с ним сотворили. Мой собственный отец даже не понимает, что я его дочь. Что может быть хуже?

– Папа… папа, пожалуйста, – горячие слезы текут по щекам и капают на кафель. – Скажи хоть что-нибудь. Я должна знать, что есть надежда. И тогда я заберу тебя домой, ты будешь свободен. Я помогу тебе. Мы справимся. Но дай знак, что ты еще здесь!

Голос мой становится жестче, тяжелеет, словно металл, с каждым словом. Я не знаю, как достучаться до отца, и мечтаю взорвать резиденцию, засунуть в эту тюрьму саму Стеллу, пусть в дальних уголках души и понимая, что у нее тоже есть причины презирать Эрика Лисовского. Мой отец частично виновен в смерти ее сына. У каждого на планете есть своя правда, и ничего с этим не поделать.

Я протягиваю руку за решетку, сжимаю в пальцах жесткую ладонь с тонкими пальцами и заглядываю в искалеченное лицо отца, надеясь увидеть какую-то осознанность.

Папа сначала каменеет всем телом. Он смотрит на мою руку, обхватившую его пальцы, и нервно качает головой. В следующую секунду я больно бьюсь щекой о железные прутья. Отец дергает меня и тянет за руку. Я вскрикиваю, стараясь вырваться из его хватки, и когда удается – отлетаю назад, ударяясь еще и затылком о пол.

Перед глазами летают черные пятна. Я лежу на холодном кафеле, уставившись в потолок, и слушаю завывания отца. Приподнявшись, вижу, как он забился под стол и держится за голову, будто она вот-вот взорвется.

Безнадежно.

Он безнадежен.

И опасен.

Нужно отправлять его в клинику. Возможно, Ион Крецу придумает, как помочь, а Адриан защитит от Стеллы, не дав уничтожить мозг моего отца таблетками окончательно.

Иного выбора нет.

Шатаясь, я поднимаюсь на ноги. На столе лежит кинжал, и я сжимаю в пальцах его деревянную рукоять.

– Тебе помогут, – обещаю я отцу. – Ты… ты все вспомнишь, папа.

Слезы наполняют глаза, помещение расплывается, и я, не в силах больше видеть изуродованного отца, того, с кем я мечтала познакомиться и презирала одновременно, убегаю наверх, закрыв за собой тайный проход.

Мой отец – известный вор в законе. Его никто не назовет хорошим человеком, но он не заслужил подобного. Даже я его простила, хотя вынуждена была отказаться от мечты стать судьей из-за его поступков. Я считала это смыслом жизни. Не ведала ничего другого. А потом Лео сказал, что отец растоптал мои мечты еще до рождения. Я должна была возненавидеть его. И только. Но я послала судьбу к черту. Потому что просто не могу его ненавидеть, и он не заслужил того, чтобы оказаться в подвале на семнадцать лет.

Лев Гительсон – чудовище. И этот монстр воспитал Лео.

Способен ли Лео сотворить такое с человеком?

Он тоже убийца.

Едва держась на ногах, я выхожу из спальни Марка. Раздавленная. С чувством, что весь мир вокруг сгнил, а воздух стал ядовит и пробивается в легкие, разлагая меня изнутри.

В пальцах кинжал. Я крепко сжимаю рукоять. Другой рукой опираюсь о стену, преодолевая пустой темный коридор. Бюст, который я едва не разбила, на этот раз падает и разлетается на куски, но я не оборачиваюсь. Я с радостью сравняла бы с землей всю резиденцию, если бы знала, как это устроить. Но мне не добраться до Гительсона. Надеюсь, он горит в аду! Впрочем, кое-что я сделать в состоянии.

Я дохожу до панорамных окон и огромного портрета напротив – с него на мир смотрит Лев Гительсон.

Лезвие вонзается в полотно. Я изрезаю чертову картину на куски, бесконечно полосую тело Гительсона кинжалом и даю волю слезам.

Мои мать и отец были убиты в одно время. Да, папа оказался жив (жизнь ли это?), а вот маму, видимо, Лев убил. Не зря же бабушка считала мертвыми их обоих. Спустя семнадцать лет я наконец-то узнала, кто стоит за гибелью моей семьи. Судьба, точно в шутку, свела меня с врагом.

Я полюбила того, кого должна была ненавидеть!

Сорвав полотно с рамы, я роняю кинжал и падаю на колени, держа в руках клочья портрета.

Говорят, что все в жизни можно исправить. Но это не так. Не все. Далеко не все. Есть вещи, от которых и после смерти не отмоешься. Надеюсь, Гительсон страдал перед смертью и мучается в пекле за то, что он сделал с моей семьей.

Я перестаю что-либо различать из-за слез. Мне тяжело дышать. По коридору разносятся всхлипы. Резиденция огромна – никто не услышит меня, и я не сдерживаю рыдания, прижимаюсь спиной к стене под рамой, утыкаюсь лицом в колени.

Как после всего, что я увидела, можно просто вернуться в столовую и ужинать с этой семьей?

Стелла сказала, что Лео ничего не знает.

И хочет, чтобы я молчала?

Как?!

Это же мой отец!

В подвале этой гребаной резиденции-смерти страдает мой отец! Хотя вряд ли он страдает. Для этого нужно что-то осознавать о себе, а он теперь лишь подобие человека…

Я вытираю слезы рукавом толстовки.

Нужно успокоиться.

Вопя и сходя с ума, отцу не поможешь. Я должна вести себя холодно, иначе Стелла убьет моего папу и скажет Лео, что мне все приснилось и не было в подвале никакого пленника. Нужно добиться, чтобы его поместили в клинику. А потом действовать по обстоятельствам.

Я достаю из кармана телефон и включаю фронтальную камеру, рассматриваю свое опухшее лицо. За стол с таким не сядешь. Надо что-то делать.

На трясущихся ногах добираюсь до ближайшей ванной комнаты, умываюсь холодной водой и говорю себе спасибо за то, что не накрасила тушью глаза.

Лео не должен ничего заподозрить. Я не стану портить единственный Новый год, который у него появился за последние десять лет, как бы хреново мне ни было.

Да, я страдала из-за Лео и продолжаю страдать, но с его появлением я перестала бесконечно падать с обрыва и обрела почву под ногами, увидела путь, нашла в себе мужество заглянуть в глаза своим страхам. Не бывает идеальных отношений. Но бывают счастливые. Несмотря ни на что. Лео показал мне, что во тьме есть свет, и я замечу искры, когда приму неизбежное.

Он заполнил бесконечную пустоту внутри меня. И все беды, которые принесли эти отношения, стоили любви, что удалось почувствовать, пусть вскоре меня этой любви и лишили.

Лео не виноват, что его родственники – психопаты. Мои слезы ничего не изменят. Они не вернут разум моему отцу. Не исправят, что я росла без родителей. Не накажут Льва Гительсона.

Мы плачем, чтобы стало легче, но проблемы от этого никуда не исчезают.

Слезы – наш пластырь.

И пластырь стоит вовремя сорвать.

Я одна.

Я не могу позволить себе сидеть в углу, лить слезы и ждать спасения.

Вытерев лицо махровым полотенцем, смотрю в зеркало. Глаза красные. Расстроенная, швыряю полотенце в раковину и иду к окну в коридоре. С трудом, но сдвигаю засов. В коридор врывается морозный воздух. Снежинки бьют по щекам, остаются на ресницах.

Чудесно.

Быстрее остыну.

Обхватив плечи руками, я дрожу от холода и рассматриваю лес.

Каково мое удивление, когда оказывается, что семейное застолье покинула не только я. По двору шарахается Ева. Вместе с Аланом и Адамом. Они тянут черный мешок в сарай, и, судя по фигуре, я готова поклясться, что в пакете… человек.

Труп?

Они уже убить кого-то успели под Новый год?! И во дворе потом закопают? Хотя чему я удивляюсь? Уверена: под землями резиденции Гительсонов покоится больше человек, чем полегло при строительстве Великой Китайской стены.

Я закрываю окно и всю дорогу до столовой благоразумно внушаю себе, что ничего не видела.

Не хочу, чтобы вскоре в этом сарае оказалась я или отец.

***

Посередине широкого зала расположен длинный, тяжелый стол, и вся семья сидит за ним с серьезными лицами, будто я не Новый год отмечать пришла, а явилась на собрание иллюминатов.

Во главе стола, как снежная королева при своей свите, восседает Стелла, постукивая серебристым ногтем о бокал с белым вином.

По левую сторону – Цимерман. Каждый раз, когда вижу его в университете или на лекциях, гадаю, как давно Стелла вскружила ему голову. Я считала профессора гением. Но в руках нашей мафиозной мамочки – он марионетка, готовая сделать все, что любимая скажет. Черт возьми, Арье даже меня усыпил по ее приказу!

По правую сторону от королевы праздничного стола, на котором нет привычного оливье и миллиона салатов, сидит Василий. Он весело болтает с Августиной, когда я появляюсь в столовой. Забавная парочка. У Августины огромная тарелка с едой. Женщина нагребла всего подряд. Впрочем, на столе и сгребать-то нечего. Закуски. Тарталетки. И блюда высокой кухни. Ими вряд ли наешься до отвала, как это обычно бывает на новогодних праздниках.

Василий ест овощи. Видимо, он вегетарианец. Изящно накалывает маслину на вилку и кладет в рот, жуя до того медленно, будто его снимают для рекламы.

Августина – совсем не изящно – набивает рот мясом перепелки.

Рядом с Августиной сидит Глеб. С видом обиженного ребенка, которого насильно усадили за стол с родственниками. Парень кормит белого ворона. Птица пригрелась на спинке стула хозяина и тянется к подношениям из его пальцев, цвет ее молочных перьев сливается с волосами и костюмом Глеба.

На праздник прибыла и Жанна. Эта рыжая мегера похожа на злую ведьму и мечтает взглядом превратить меня в жабу, иначе непонятно, зачем она так пристально меня разглядывает. Надо следить за тарелкой, а то вдруг отравит.

Это она запросто.

Я сажусь рядом с Лео, и он сжимает пальцы на моем запястье, собираясь выяснить, по каким болотам меня черти таскали, что толстовка вся промокла. А ведь каждая капля – мои слезы. Из-за его хреновой семейки. Надеюсь, глаза уже не красные. Хотя Лео так хмурится, будто они у меня фиолетовые, и вообще я давно померла и сейчас выползла из могилы, напугав гостей.

По иронии, пока я размышляю про кладбище, в столовую приходит Ева.

С ружьем… опять.

Две ее золотые косы промокли от снега. Лео окидывает сестру подозрительным взглядом, видимо, думая о чем-то интересном, вроде того, что мы с Евой лупили друг друга в сугробе.

К сожалению, подраться с ней в мои планы не входит. Наоборот. Нужно с ней подружиться и выяснить, где носит Виктора. Он смог ее обуздать. Чем я хуже?

Допустим, у меня нет волшебной палочки в штанах, но можно попробовать стать подругами, как бы безумно ни звучало. Выбора нет. Нужно вывести Еву на чистую воду.

– Дорогая, ружье оставь за дверью, – просит Стелла племянницу.

– Положу у камина, – парирует она и кидает оружие на меховой ковер у зажженного очага. – За дверью его могут стыбзить. И я не успею.

– Не успеешь? – произношу я быстрее, чем успеваю вспомнить, что не хочу лезть в эти дела.

– Да, знаешь, – Ева садится рядом со мной и едва не утыкается своим носом в мой. – Нож – отличное оружие, чудесное, обожаю, но я не такая шустрая. Япошка быстрее, ясно?

– Ясно… – бормочу я.

И упираюсь взглядом в свою пустую серебряную тарелку.

– Если колеса врага завертелись, их не остановить, – щурясь, добавляет Ева, – нужно быть начеку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.