Дионисий Шервуд
Монадный комплекс

Пролог

Запись передачи с частного радиоканала "Третий горизонт". Точная дата не указана. Файл носит имя "kar-oi-anom\_01\_raw\.wav".

Перевод выполнен автоматически. Неточная расшифровка возможна.

[Шум эфира. Мелодия из пяти нот, звучащая словно из алюминиевой кастрюли. Голос ведущего – бодрый, слегка наигранный.]

– И снова с вами вечерний эфир на "Третьем горизонте" – канале, где тайное встречается с документальным! С вами, как всегда, я, Владислав Смыслов, и сегодня – не побоюсь этого слова – эксклюзивная тема! Алтай. Горы. Аномалия. Странный объект, найденный недалеко от посёлка Кара-Ой. Люк в земле. Без швов, без ручки, и, внимание – он звучит! Что это – военный эксперимент? Древняя технология? Или, быть может… монадное окно в другое состояние бытия?

[пауза, глухой фон с атмосферными звуками – отдалённое уханье совы, скрип дерева]

– У нас в студии – лучшие умы трёх направлений. Сперва выступит специалист по автономной магии третьей волны, лауреат онлайн-конкурса "Душа Практики" и автор подкаста "Чакра или фрактал?" – Лика Монахова!

[Женский голос, энергичный, самоуверенный.]

– Всем светлого спектра! Спасибо, Влад. Монады – это коды души. Когда объект начинает звучать – он входит в резонанс с коллективным бессознательным. И если это четыреста тридцать два герца – это частота, при которой активируются первичные архетипы. С этой точки зрения люк – безусловно активационный портал.

[Ведущий (радостно)]

– Фантастика! Друзья, вы слышали? Архетипы уже стучат в железо! А сейчас – у нас на связи прямо из Бийска – старший инспектор отдела по стихийным трансценденциям Министерства окружающих феноменов – Григорий Ярцев.

[Голос мужчины – вялый, казённый.]

– Добрый вечер. Комиссия направлена. Признаков техногенного воздействия не обнаружено. Энергопитание не установлено. Вопрос переведён на уровень метаполевой экспертизы. Ожидается приезд специалистов.

[Ведущий (шепеляво)]

– Ох, ну прямо как по протоколу. Спасибо, Григорий Николаевич. Удачи вашей комиссии и аккуратности с… монадным полем. И наконец, наш третий гость – человек, которого вы все знаете, звезда блогинга, охотник за тайнами, он же автор легендарной серии "Кармаев vs Кыштымский карлик" – Антон Кармаев!

[Мужской голос, молодёжный, слегка надменный.]

– Влад, привет. Я, как всегда, с фактами. Мы были там вчера. Люк – абсолютно не реагирует на воздействие. Но рядом – повышенный уровень сопротивления воздуха. Атмосфера вязкая, как кисель. Я считаю, это следствие активного инфополевого узла. Возможно, кто-то генерирует это восприятие искусственно. Можем иметь дело с квантовой галлюцинацией.

[Лика Монахова (резко)]

– Инфополевой узел – это просто слова. Это надчувственный доступ к матрице бытия. На Алтае это случается каждую эпоху. Вспомните Тангутов, вспомните Великую Паузу…

[Кармаев (подхватывает)]

– Да я и говорю: кто-то её заново активировал. Люди чувствуют, понимаешь? Я вчера стоял – и у меня спина чесалась. Это не просто металл. Это как будто… как будто кто-то смотрит снизу вверх.

[Пауза. Звук лёгкого треска, будто кто-то переключил микрофон.]

[Ведущий (с напускной торжественностью)]

– Дорогие слушатели, спасибо за ваши комментарии – все триста сорок два мы сохраним и переслушаем. Разумеется, официальной версией мы не ограничимся. Поэтому завтра на место вылетает специальная научная группа. Лучшие умы страны – квантофизики, трансфеноменологи, геосканеры, и, конечно, представители культурного фонда. Мы разберёмся, что скрывает этот загадочный люк в небо. А пока – оставайтесь на нашей волне, и не забывайте: мир больше, чем кажется.

[Музыка – фрагмент горлового пения в электронной аранжировке. Запись обрывается.]

Глава 1. Алексей Рубцов

Окна лаборатории были залеплены светозащитной плёнкой. Утренний свет распадался на бледные прямоугольники, скользившие по столам, приборам, ноутбукам и только что включенной кофеварке, от которой уже запахло горелым пластиком.

Алексей Рубцов ссутулившись сидел перед большим монитором с картой гравитационных отклонений в западной части Горного Алтая. Волны аномального сигнала, полученные с борта спутника "РЕСО-5М", складывались в странную и неприятную симметрию. В центре было четко видно завихрение, почти идеальной формы. Он отметил координаты, затем ещё раз перепроверил высоту пролёта спутника и плотность локальной сетки. Всё было корректно. Слишком корректно, даже как-то вызывающе корректно.

В наушниках продолжал звучать эфир.

– …а у меня, Влад, было ощущение, что воздух на Кара-Ое как будто… ну, понимаешь… разрежен по воле наблюдателя!

Рубцов приподнял бровь и без звука выдохнул носом. Потом снял наушники и положил их рядом с собой на стол. На экране по-прежнему мерцала гравитационная аномалия.

Он потянулся, поправил ворот рубашки и налил себе кофе из той самой перегретой кофеварки. Горечь напитка оказалась отвратительной, но бодрила. Уровень кофеина был достаточен, чтобы не раздражаться в голос.

Ему было сорок один. Не худой, не толстый – обычного телосложения. Волосы тёмные, редеющие. Седина появилась ещё пять лет назад, после провальной истории с венерианской станцией. Впрочем, тогда его вины не было ни на грамм. Глаза серые, лицо сдержанное, но не угрюмое. Типичный кандидат наук с уклоном в пострелятивистский рационализм.

Он не верил в то, что болтали в эфире, но иногда их все же слушал из научного интереса. Как врач, изучающий симптомы, пусть даже самые абсурдные. Особенно если они регулярно повторяются.

На соседнем экране мигал фрагмент расшифровки аудиозаписи:

"kar-oi-anom\_01\_raw\.wav"

Голоса: идентифицировано 4

Ключевые слова: портал / вибрации / архетип / квантовая галлюцинация / монада

– Монада, – усмехнулся он. – Чем глубже я копаю, тем чаще сталкиваюсь с Лейбницем, причём в плохом смысле.

Он щёлкнул переключателем и на другом экране отобразились временные графики. Согласно кривой, "люк в земле" начал излучать ровно в 03:14 по местному времени – синхронно с неожиданным скачком плотности гравитационного поля. В отличие от эфира, это было очень даже реальным. Данные поступали с разных источников, включая старую сеть космической геодезии. Там не верили в чакры, но приборы врали редко.

Он посмотрел на часы. До заседания проектной группы оставалось пятнадцать минут. Скорее всего, начнут без него, но Алексей всё равно собирался явиться. Не потому, что ожидалот этого борища чего-то конструктивного, а скорее для того, чтобы проследить, как науку вновь попытаются приспособить к нуждам полузабвенного министерства.

Телефон на столе завибрировал. Пришло сообщение от технического координатора:

"Рубцов, будешь участвовать в оценке Кара-Ой? От нас ждут кого-то с "трезвым взглядом"."

Он ответил коротко:

"Да. Как раз слушаю эфир. Отрезвляет".

Через пять минут он выключил все экраны, надел пиджак и вышел в коридор. В лаборатории осталось лишь гудение приборов и остывающий кофе.

В углу продолжал мигать индикатор записи.

Монада ждала.

***

Директорский кабинет находился в западном крыле комплекса в бывшем актовом зале, переделанном в нечто между офисом и пунктом наблюдения. На потолке висели два старых вентилятора, не работающих с 2019 года, но снять их никто не решался: считалось, что они "держат пространство".

Алексей вошёл без стука, так как его ждали.

У окна стоял директор института, Аркадий Львович Мирошниченко, высокий, сухощавый, с идеальной осанкой и выражением лица, унаследованным от эпохи госкомиссий. В руках он держал планшет.

– Алексей Андреевич, присаживайтесь, – произнёс он почти без интонации. – К вам есть интерес. Сверху.

Рубцов молча сел. На столе лежала бумага. Причемне распечатка, а настоящая, с синей печатью и подлинной подписью. Такое теперь присылали только по особым случаям, чтобы не было возможности переслать в мессенджере.

– Геологическая разведка Министерства обороны наткнулась на странную структуру в районе горы Кара-Ой, – сказал директор, не глядя на него. – Картинка у них получилась не очень чёткая. Плотный слой породы, равномерное рассеивание тепла, отсутствие акустического отклика. Военные сказали: "не наше". Дальше всё, как обычно: письмо, экспертиза, комиссия. И вот, – он перевернул бумагу, – вас назначили "специалистом по полевым полиморфным реальностям".

Алексей приподнял бровь.

– Прошу прощения… по чему?

– По полевым полиморфным реальностям, – повторил Мирошниченко, сдержанно, будто перечитывал список блюдпо второму разу. – Это, по-видимому, дисциплина, появившаяся в недрах Совета по трансцендентным рискам.

Алексей чуть наклонился вперёд, скрестив руки.

– Я правильно понимаю, что меня хотят отправить в поле как представителя несуществующей научной школы?

– Да, – подтвердил директор. – Именно.

– И возразить нельзя?

Мирошниченко пожал плечами, подошёл к аппарату и налил себе воды.

– Возражать можно. Но это, как вы понимаете, – в пределах резонанса. Всё уже решено. Вы подходите под все параметры. Участвовали в проекте по реконструкции восприятия на Церере, занимались гравитационными сбоями на Марсе, плюс – цитирую – "демонстрируете высокую толерантность к парадоксальным когнитивным воздействиям". Наверху считают, что вы – опять же, цитирую – "сохраняете структуру при разрушении структуры".

– Спасибо, – сухо сказал Рубцов. – Звучит, как характеристика строительного материала.

– Боюсь, вы и есть материал. Вылет завтра. В составе группы – четыре человека. Вам передадут комплект экипировки, протокол по Технике работы с монадными объектами и методичку по междисциплинарной терминологии. Последнее рекомендую не читать, если вы планируете сохранить чувство реальности.

– А можно хотя бы уточнить, кто вообще ввёл этот термин – "монадный объект"?

– Думаю, это было коллективное творчество, – ответил директор. – Примерно как слово "туманность" в XVIII веке. Красиво, непонятно и на бумаге выглядит убедительно.

– Прекрасно, – Алексей встал. – Тогда я пойду вещи собирать. Только один вопрос, Аркадий Львович… Если всё это окажется очередной несостоятельной шумихой?

– Вы скажете, что объект псевдомонадного типа и не подлежит категоризации, – усмехнулся Мирошниченко. – А они это запишут в отчёт как "гипотеза о полиморфной стабильности". В любом случае, ваша поездка будет считаться научной работой.

Алексей кивнул и направился к выходу.

– Кстати, – добавил директор уже вслед, – эфир вчерашний слушали?

– Да, – остановился Рубцов у двери. – Хорошо расслабляет префронтальную кору.

– Вот и замечательно, – пробормотал Мирошниченко. – Значит, вы уже практически настроены на эту работу.

Дверь мягко закрылась. В коридоре пахло пылью и старыми журналами. Алексей остановился на секунду, посмотрел на жёлтую полоску света у ног – солнечный луч пробивался сквозь переплет окон. Потом двинулся дальше.

Он не любил экспедиции. Но хуже экспедиций бывали только "экспедиции по приказу".

***

Поезд отправился в половине девятого утра: невзрачный электродизель из Новосибирска на юг, через Бийск, в сторону Усть-Коксы. Состав шёл неторопливо, как будто ленился прощаться с цивилизацией. Вагоны были старые, но зато ещё советской сборки – железо крепкое, сиденья жёсткие, окна матовые от времени. Алексей устроился у окна, достал планшет и попытался вернуться к гравитационным аномалиям,но уже через пятнадцать минут сдался: рукопись дрожала от тряски, экран пульсировал от слабого сигнала, а мозг упирался, как упрямый мул.

Напротив уселся его попутчик – плотный мужчина в широких штанах цвета мха и куртке с орнаментом, явно не промышленного производства. На сумке красовалась надпись: "АГРОЭФИРНОЕ ХОЗЯЙСТВО "ДУША ГЛИЦИНЫ".

– Алексей Андреевич, да? – бодро сказал он, протягивая руку, после того, как по его слегка навязчивой просьбе Алексей представился. – А я – Роман, можно просто Рома. Эзофермер. Еду на фестиваль корневого сознания. Может, слышали?

– Боюсь, нет, – ответил Рубцов, пожав теплую, цепкую, с загрубевшей кожей руку.

– У нас там будет выставка – я свои орехи повезу. Заряженные. Ну, в смысле, "настроенные". Смотрю, вы человек науки, вам, наверное, интересно будет.

– Конечно, – вежливо кивнул Алексей, поглядывая в окно. – Особенно, если они ведут себя как бозоны.

– Почти! – оживился Роман. – У меня один клиент так и говорит: "Словно в волновом резонансе с моей судьбой". У нас подход не академический, но с душой. Вы же знаете, что наука сейчас всё меньше про душу. А мы компенсируем.

Он полез в сумку и достал контейнер с орехами. Те и правда были как будто не совсем орехи – чуть фиолетовые, с налётом, будто пыльцой покрытые. На коробке красовался логотип в виде мандалы, окружённой формулой Эйлера, правда, слегка искажённой.

– Можете попробовать. Только осторожно: эти – мажорно-активные. Утренний тонус, чувство благодарности и лёгкое ощущение дежавю.

– Спасибо, позже, – сказал Алексей. – А вы часто так путешествуете?

– Ой, сейчас это всё очень востребовано, – закивал фермер. – Особенно после этих… ну как их… гравитонных событий в Архангельске. Люди поняли, что пространство не стабильно. Им нужно, чтобы хоть что-то было заряжено правильно. Вот мы и заряжаем.

Алексей решил не вступать в полемику. Он уже понял, что спорить – всё равно что объяснять пингвинам топографию на берегу моря. Он перевёл взгляд в окно.

За стеклом проносились полустанки, покрытые лозунгами и странной рекламой. Один щит гласил:

"МЕТАФИЗИЧЕСКАЯ ИПОТЕКА – ВЫГОДНО НА ВТОРЫХ УРОВНЯХ РЕАЛЬНОСТИ!"

Рядом другой плакат рекламировал:

"НЕЙРОШАМПАНЬ "СИНХРОНИЯ" – ПОДАРИ ПРАЗДНИК СВОИМ КВАНТОВЫМ ОБРАЗАМ!"

А чуть дальше красовалось серое здание с баннером:

"ИНСТИТУТ ПРИКЛАДНОЙ ЭЗОАРХЕОЛОГИИ. ГОСАККРЕДИТАЦИЯ, ТАРО-ПРОЕКЦИИ, СЕМАНТИЧЕСКОЕ БУРЕНИЕ."

– Народ тянется, – мечтательно сказал Роман, жуя один из своих орехов. – Люди чувствуют, где правда. Не в формулах она. А в том, что откликается в печени.

– Удивительно точное расположение для истины, – кивнул Алексей. – Особенно в алтайской диете.

Проводница прошла по вагону, раздавая термосы с "кофе №4". Сорт был обозначен как нейроадаптоген с ретронотропным эффектом. На этикетке – золотой лист и подпись: "Одобрено Институтом гармоничного непонимания".

Алексей сделал глоток. На вкус – обычный растворимый. Возможно, в этом и был весь фокус.

Поезд мчался южнее, и пейзаж за окном становился диким: хвойные хребты, неровные долины, вспышки медноцветных озёр. В этом краю легко было поверить в то, что земля скрывает нечто, о чём рациональный разум предпочитает не догадываться. Но Алексей давно четко для себя уяснил: в любой "аномалии"сначала стоит искать воду, геологию и деньги. Всё остальное – надстройка.

– Вы, главное, не бойтесь, – сказал Роман напоследок, когда поезд начал притормаживать. – Алтай – он разный. Кому-то молчит, кому-то поёт. А кого-то… совсем меняет.

Алексей посмотрел на него спокойно.

– А есть такие, кого он просто оставляет в покое?

– Таких почти нет, – задумчиво ответил фермер. – Но я вам искренне желаю быть одним из них.

Поезд дёрнулся, и на горизонте показалась табличка: "Кара-Ой – временный пункт". Ни станции, ни платформы – просто поле и два микроавтобуса. С этого начиналась экспедиция.

Алексей взял сумку и вышел. Воздух был чистый, холодный и… раздражающе ясный. Как будто слишком реальный.

Поезд исчез, будто его и не было: одно мгновение – и тяжёлые вагоны, скрипящие на повороте, растворились за линией кедров. Остался только щебень под ногами, холодный воздух и тишина, в которой слышались птичьи крики и далёкое урчание мотора.

Из одного из микроавтобусов вышла женщина лет тридцати пяти в серо-зелёной куртке и вязаной шапке в полосочку. На поясе у неё висел планшет, из кармана торчал блокнот. Двигалась она уверенно, без суеты – как человек, для которого смена пространства привычнее, чем смена расписания.

– Алексей Андреевич Рубцов? – спросила она.

– Он самый, – подтвердил Алексей, бросив взгляд на её удостоверение, висящее на шнурке: "Фонд локальной культуры и синкретических наследий. Диляра Р. Сафиуллина".

– Отлично, – она протянула руку. – Диляра. Я сопровождаю группу на месте. Переводчик, координатор и по совместительству медиатор с локальными традициями.

– Впечатляющий список. А кто у нас в группе?

– На месте узнаете. Состав меняется почти каждый день. Последние сутки – полевой архитектор, один синархолог, кто-то из Министерства энергетической стабильности, и шаман. Говорит, что раньше был аудитором.

Алексей сдержанно кивнул. На фоне "письма сверху" это звучало почти логично.

Они направились к микроавтобусу. Мелкий гравий хрустел под ногами. Кедры нависали над дорогой, как старые сторожа.

– У нас есть около трёх часов в пути на колесах, а потом где-то с час – пешочком, – продолжила Диляра. – Пока можем обсудить вводные. Хотя… – она прищурилась, словно вспоминая что-то, – вы ведь тот самый Рубцов, который писал работу по метапространственным искажениям на плато Ловозеро?

– Да, было дело. Но десять лет назад. С тех пор, насколько мне известно, плато всё ещё на месте.

– Удивительно, что вас только сейчас привлекли. Вы же специалист по тем, как вы это называли… "пограничным слоям реальности в динамически искажённых гравитационных конфигурациях".

– Я это называл "малобюджетная физика невозможного".

– Ага, – усмехнулась Диляра. – А тут у нас как раз такой случай. Военные геологи нашли структуру под Кара-Ойским хребтом. Сперва думали – пещера. Потом – техногенный объект. Сейчас говорят "потенциально сознательная аномалия с периодическим изменением гравитационного вектора".

– Звучит как плохо замаскированная галлюцинация.

– Или как начало чего-то гораздо худшего, – спокойно заметила она. – Иначе зачем туда отправили специалистов по семантическому ландшафту?

Алексей не ответил. Они дошли до машины, и он уже потянулся к ручке дверцы, когда Диляра, чуть замедлившись, сказала тихо, почти шепотом, но с оттенком церемониальности:

– Если монад проснулся, то не нам решать, спал ли он вообще.

Он застыл на полсекунды, а потом, не оборачиваясь, сказал:

– Простите, вы это придумали сами или у вас методичка?

– Это, так говорят старожилы, – с лёгкой улыбкой ответила она. – Я стараюсь не спорить с тем, что они называют "местным знанием".

Алексей внутренне закатил глаза, но вслух сказал только:

– Разумеется.

И сел в микроавтобус.

Тот завёлся с глухим треском, как будто сам не был уверен в необходимости ехать туда, куда велела судьба. Машина тронулась с места, и за спиной Алексея остался последний привычный ориентир – железная дорога, уходящая обратно к городу, формулам и разуму.

Впереди был Кара-Ой. И объект, который, как он уже чувствовал, не попадал ни в одну из его таблиц.

***

Лес стоял неподвижно, как будто ждал. Ни ветра, ни стрекота, ни даже привычного шелеста. Только шаги – хруст мха, чавканье влажной земли, редкий скрип деревьев, словно кто-то медленно поворачивался где-то выше в кронах, наблюдая за проходящими.

Пеший путь, как и ожидалось, занял не больше часа, но он показался куда как длиннее. Алексей шёл за Дилярой, стараясь запомнить маршрут: изломанный серпантин тропы, бледно-зелёные лишайники на стволах, старые капканы, забытые у корней. Ландшафт казался дежурно живописным, но в нём было что-то неправильное, что-то неуловимое, как будто кадр смазан – или как будто пространство чуть дрожит, как линия над асфальтом в жару, но только здесь было прохладно.

– Здесь раньше был перевалочный лагерь, – сказала Диляра, не оборачиваясь. – Но местные настояли, чтобы его перенесли. Говорят, земля памяти. То ли старое захоронение, то ли древнее стойбище, то ли и то и другое.

– И вы решили вместо археолога взять физика, – сдержанно заметил Алексей.

– Мы взяли всех, кто не отказался.

Лес начал редеть, и вскоре они вышли на участок выровненной почвы, словно кто-то срезал холм до основания. Посреди этогоимпровизированного плоского блюдца лежала насыпь из чёрного, почти графитового грунта, и в самой её середине – металлический круг. Он не был похож люк в привычном смысле: не видно ни ручек, ни засовов, ни стыков. Только ровная поверхность, почти зеркало, утопленное в землю. Диаметром около двух метров. Он не блестел, не был матовым – просто был. Слишком правильный. Слишком неуместныйв этом месте.

Алексей опустился на корточки и достал из рюкзака прибор – старенький, но надёжный гравиметр. Пока тот запускался, он внимательно рассматривал металл. Гладкий на ощупь, холодный, как лёд. Ни пылинки, ни следа окисления, как будто лежал здесь буквально с утра.

– Сколько он тут? – спросил он.

– По записям военных – неделю. Местные говорят, что всегда был. А ещё говорят, что он начал петь три дня назад. Но мы ничего не зафиксировали- ни звука, ни вибраций.

Алексей не ответил. Гравиметр пиликнул и показал отклонение.

Он нахмурился. Слабая, но стабильная гравитационная аномалия. Не всплеск, не шум – именно смещение в базовой кривой. Как будто кто-то положил в центр поля тонкий, но плотный диск большой массы. Но ни один из известных материалов не мог бы так локально искажать поле без излучения, а тут – тишина, чистота, отсутствие радиационного фона. Ни гамма, ни альфа, ни даже банального теплового.

Он достал компас – стрелка вела себя странно: не крутилась, но и не указывала чётко. Было ощущение, что она бьется так, как мышца в спазме дрожит под кожей. Магнитные линии тоже были искривлены – плавно, мягко, но заметно.

– Вы уверены, что здесь нет никакого оборудования под землёй? Ни старого бункера, ни кабелей?

– Институт геологии прислал схему: пусто. Сплошной гранитный массив.

– Тогда этот сдвиг пока не объясняется.

Он взглянул на Диляру, но та молчала. Только смотрела на металлический круг, как будто прислушивалась к чему-то, чего не было.

– Даже если допустить редкий минералогический эффект, – проговорил он, – ни геомагнитные, ни гравитационные отклонения не вписываются в картину. И уж точно не поддаются моделированию в текущих системах. Это либо системная ошибка приборов, либо…

– Либо объект, который ещё не описан наукой, – закончила она.

– Объектов, не описанных в научной литературе, в природе полно, – сухо ответил он.

Она не возразила. Они стояли молча, глядя на неподвижный круг. Тот не отражал ни небо, ни лица. Казалось, он не просто поглощает свет, а отрицает его как явление. И в этой безмолвной поверхности что-то дрогнуло – или, может быть, просто дрогнуло внутри Алексея. Момент, когда чувствуешь, что дело всё же не в приборах.

Он выключил гравиметр, поднялся и сказал:

– Я запрошу данные орбитального мониторинга. Если эта штука влияет на гравитацию, спутники могли что-то заметить.

– Удачи, – отозвалась Диляра. – Орбитальные спутники уже теряли этот участок три раза за последние двое суток. Либо туман, либо шум, либо "сбой в протоколе синхронизации".

– Прекрасно, – пробормотал он. – Значит, у нас не только монада, но ещё и паранойя.

– Тут это практически синонимы, – сказала она. И снова посмотрела на круг. – Он не любит, когда его называют объектом.

Алексей снова внутренне закатил глаза. Но ничего не сказал.

А ведь именно с этого – с того, что ты промолчал – всё и начинается.

***

Временный лагерь был установлен на склоне, в пределах видимости от объекта, но не ближе двухсот метров. Палатки, генератор, пара походных столов, ящик с приборами и одиноко стоящий ветряк, который почти не вращался. Солнечные панели лежали без пользы – солнце то пряталось за облаками, то выходило, но освещение оставалось каким-то тусклым, как через запылённое стекло.

Алексей сидел у столика, просматривал данные с гравиметра и делал пометки в планшете. Он всё ещё не находил объяснений: ни источника искажения, ни модели поведения поля. Никакого электромагнитного шлейфа, никаких термических следов. Поле – как изолированное пятно, существующее по своим правилам.

Его размышления прервал негромкий голос:

– Можно?

Он поднял голову. Перед ним стояла женщина – старуха лет семидесяти, с лицом, иссечённым морщинами, в выцветшем халате с орнаментом, не то тувинским, не то фантазийным. На шее – гроздь амулетов, пёстрых бусин и небольших косточек. Она держалась с достоинством, в движениях было что-то театрально-церемониальное, но без наигранности.

– Это Гуна, – сказала подошедшая Диляра. – Местная уважаемая хранительница традиции.

Алексей кивнул вежливо, но не стал вставать.

– Объект не дверь, – произнесла Гуна, будто в никуда. – Объект – глаз. Смотрит изнутри.

Он вздохнул про себя.

– Хорошо. Только бы не ухо, – пробормотал он, почти неслышно.

– Ухо уже было. Оно слушает вон там, у озера. Но этот – смотрит.

– Понятно, – сказал он, делая вид, что записывает данные в планшете. – И что вы предлагаете?

– Ритуал тишины. Иначе он ослепнет. И будет смотреть везде. Как волк в юрте.

– Любопытное сравнение, – заметил Алексей. – Но мы пока ничего не будем активировать. Только наблюдение.

Старуха кивнула, как будто даже не слушала его. Потом, медленно, с неясным намерением, двинулась к насыпи. Алексей и Диляра последовали за ней.

Когда они подошли, Гуна остановилась перед металлическим кругом, склонила голову и что-то пробормотала на своём языке – протяжно, напевно, почти без слов, скорее ритмично, чем осмысленно.

Потом она протянула руки и положила ладони на гладкую поверхность.

В этот момент воздух слегка дрогнул. Это был не ветер. Появилось ощущение, что пространство коротко, почти незаметно изменило плотность. Как будто между деревьями пробежал слабый разряд, но только не электрический, а… странный. Слуховой? Тактильный?

Из-под её ладоней раздался звук.

Низкий, металлический, но ровный, как будто кто-то включил скрытый камертон.

Алексей в момент включил анализатор частот. Линия сигнала была стабильной, чёткой. Он отстранённо зафиксировал:

– Четыреста тридцать два герца, – пробормотал он.

– Что это значит? – спросила Диляра.

– Это… ничего не значит. Это просто частота. Хотя… – он замялся. – Есть миф, что четыреста тридцать два герца – "чистая частота", естественная гармония вселенной. В общем, эзотерическая муть.

– А если это не миф?

– Тогда, возможно, у люка хороший музыкальный вкус, – сухо ответил он. Но прибор в руке подсказывал другое. Он не чувствовал ни колебаний в воздухе, ни давления – звук был, но не проходил через физическое пространство. Как будто шел прямо в мозг, минуя уши.

Анализатор показывал стабильность волны, но не регистрировал источник.

– Это невозможно, – сказал он уже тише. – Ни акустики, ни резонанса. Нет даже механической отдачи.

– Он открылся, – произнесла Гуна с благоговейным ужасом.

– Нет, он не… – начал Алексей, но вдруг почувствовал, как звук оборвался. В одно мгновение вокруг наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а почти вакуум восприятия, будто на мгновение исчез весь окружающий фон: дыхание леса, жужжание приборов, даже собственное сердцебиение. Только взгляд Гуны, пристальный, как будто она слышала то, что ускользало от остальных.

Алексей невольно поёжился.

– Всё, – сказала она. – Теперь вы с ним связаны.

И ушла, не оглянувшись.

Он остался стоять у люка, ощущая себя немного глупо и странно пусто. Как будто у него из головы вынули часть мысли и не поставили ничего взамен.

– Ну, – произнёс он наконец. – Это официально самый абсурдный день в моей научной карьере.

– А ведь ты только начал исследования, – сказала Диляра и невесело усмехнулась.

***

Сумерки на Алтае наступают быстро. Тени от сосен будто нарочно вытягиваются и сплетаются в замысловатые узоры на земле, и даже огонь костра, разожжённого в стороне от лагеря, кажется скорее островком внутри полутени, чем настоящим светом.

Они сидели у огня втроём: Алексей, Диляра и Гуна. За их спинами мерно жужжали приборы, мигая тусклыми огоньками, как если бы кто-то пытался придать научной аппаратуре уютную ламповую ауру.

Гуна молчала долго, как будто сама решала, говорить ли. Её лицо освещалось снизу, и это придавало ему вид маски – неподвижной, чуждой, высеченной из древесной коры.

– Ты не первый, кто приходит, – наконец сказала она, глядя в пламя. – Но он пока не проснулся. Снится ему. Мы – часть сна. Если разбудим – он проснётся. Если не разбудим – останемся сном навечно.

– Кто "он"? – уточнил Алексей, сохраняя вежливо-ироничную интонацию.

– Он не имя. Он – безоблик. Был до лица. До форм. До того, как люди начали думать, что они настоящие.

– Очень философски, – заметил Алексей, потянувшись за кружкой чая. – Почти Платон, если заменить пещеру на бетонный бункер.

– Нет, – покачала головой Гуна. – Платон – отголосок. Этот – до слов.

Она замолчала. Пауза затянулась. Алексей отпил немного из кружки и посмотрел в огонь. Не хотелось спорить. И не потому что он вдруг проникся, а просто… здесь, на этом склоне, под этим небом, с этой женщиной, спор выглядел бы как детская попытка спорить с ветром.

– И что будет, если мы "разбудим"его? – спросила Диляра, не с иронией, а почти с интересом.

– Мир начнёт видеть себя, – ответила старуха. – Но не глазами. Внутренним образом. И тогда… – она не закончила.

Алексей подумал, что это очень эффектный и удобный приём – недоговаривать. Подвешивать пугающие образы в воздухе, чтобы каждый додумал их сам, исходя из собственных страхов. Так работают любые эзотерические практики: они зависят не от того, что сказано, а от того, что ты себе домыслил.

– Есть такое явление, – сказал он вслух, – психогенный резонанс. Изоляция, непривычная среда, отсутствие знакомых звуков – всё это может вызывать субъективные образы. Особенно при наличии культурного контекста. Ну, вроде ваших преданий.

Гуна посмотрела на него спокойно.

– Ты хочешь быть прав. Это делает тебя слабым.

Алексей усмехнулся.

– Или просто делает меня учёным.

Огонь треснул – один из углей лопнул, разбросав искры, будто подтверждая или опровергая чью-то реплику. Над лесом пронёсся короткий порыв ветра, и ветви в вышине прошептали что-то неразличимое. Пахло хвоей, золой и чем-то ещё… металлическим, будто до них дошел далёкий запах железа, которого здесь не должно было быть.

– Ты всё равно войдёшь, – сказала Гуна. – Это написано. Ты как нерв в теле этого места. Оно тебя позвало.

Алексей ничего не ответил. Он чувствовал лёгкое давление в висках – возможно, виной всему усталость, возможно, высота. Он попытался отогнать это ощущение и встал.

– Завтра с утра осмотрим периметр и приступим к сверке данных. Нужно хотя бы понять, насколько глубоко этот… "глаз", как вы его называете.

Гуна не ответила. Только глядела в огонь, будто всё, что следовало сказать, уже было сказано.

Диляра встала вслед за ним и, проходя мимо, тихо сказала:

– Она не врёт. Просто говорит не с нами. С кем-то другим. Или с чем-то.

Алексей пожал плечами, но мысленно отметил для себя кое-что странное: он ожидал, что будет смеяться над словами шаманки. А вместо этого почему-то молчал. И в тишине между словами что-то эхом звенело в голове – тихим, еле различимым, но упрямым звуком на частоте четыреста тридцать два герца.

***

Ночь выдалась на удивление тихой. Ни шороха, ни скрипа, даже ветра почти не было – только редкое потрескивание углей в почти угасшем костре и далёкое уханье филина. Алексей не спал. Он долго лежал в палатке, уставившись в потолок, ощущая странную тяжесть в теле, словно сам воздух давил на него чуть больше, чем положено.

В конце концов он не выдержал. Осторожно выбрался наружу, прихватив портативный спектральный анализатор и гравиметр – на всякий случай. Он двигался без фонаря, в мерцании звёзд и тусклом сиянии фосфоресцирующего индикатора, который показывал ровную, ничем не примечательную кривую. До поры.

Металлический люк стоял в центре насыпи, как и прежде – гладкий, холодный, чужой. Алексей приблизился, остановился в паре метров. Прибор издал лёгкий щелчок, засветился вторым индикатором. Небольшое, но чётко зафиксированное отклонение в гравиметрии – слишком стабильное для случайного фона.

Он нагнулся, чтобы сверить координаты.

– Ты – не ты, пока не поверишь в другое.

Голос был не громким, но отчётливым. Ниоткуда. Ни снизу, ни сверху, ни сбоку. Он просто был – где-то в пространстве между ним и люком. Глубокий, как будто старческий, но без признаков живого дыхания за словами. Без эмоции, без интонации. Констатация, не обращённая ни к кому конкретно и одновременно лично к нему.

Алексей резко обернулся. Никого. Посмотрел на прибор – тот мигал, зафиксировав короткий всплеск в нелокальной зоне поля. Источник не определён. Энергия – ничтожна по масштабу, но совершенно не вписывалась в ни одну модель, которой он пользовался. Как будто пространство само чуть дрогнуло.

Он выпрямился. Сердце билось чаще обычного, но не от страха – скорее, от напряжённой сосредоточенности. Он мысленно перебрал возможные объяснения: остаточные колебания, акустический обман, эффект памяти восприятия, миметическое самоподтверждение.

– Запись, – произнёс он вслух. – Вероятно, реликтовый сигнал. Шутка, оставленная военными. Или автоматическая активация от движения.

Он шагнул ближе к люку, медленно, держа прибор перед собой. Теперь уже ничего. Ни всплесков, ни звука, ни вибрации. Только собственное дыхание, немного сбившееся, и лёгкое дрожание стрелки на дисплее – как будто устройство тоже чем-то озадачено.

Он постоял ещё немного, прислушиваясь. Потом выключил прибор и развернулся. Шагнул в сторону лагеря.

– Пока не поверишь…– прошептал он на ходу.

Глава 2. Министерство Альтернативного Просвещения

Утро началось с тишины, такой плотной и неподвижной, что даже птицы в кронах лиственниц казались нарисованными. Алексей сидел за складным столом в палатке, сутулясь над дисплеем анализатора. Приборы были настроены с вечера – он не спал почти всю ночь, пытаясь привести ночной импульс к хоть какой-то логической модели. Увы.

Частота – 432 герца, фиксировалась с завидным упрямством, будто сама природа намеренно выбрала эту ноту. Но проблема была не в частоте. Энергетический профиль сигнала напоминал всплеск – резкий, локализованный, но при этом безо всякого видимого источника. Вектор напряжённости не указывал ни на одну точку, а как будто исходил из самого пространства. Энергия без направления, структура без носителя. Математически это выглядело как ошибка ввода, но приборы не врали: данные записывались на нескольких устройствах, параллельно.

Алексей посмотрел на график, где кривая словно колебалась между измерениями, и тихо вздохнул. С точки зрения физики, такого сигнала быть не могло. С точки зрения здравого смысла – тоже. Он записал в блокнот:

"Проверить перекрёстную интерференцию. Сравнить с аномалиями над Чарамой в 2029-м. Проверить, нет ли связи с ускорением локального времени. Если нет, то честно признать: я не понимаю, что это".

Он потянулся за кружкой – остатки остывшего чая прилипли ко дну, образовав вязкую корочку, похожую на что-то среднее между болотной тиной и ритуальной глиной из рекламы "Тоников Третьего Глаза".

И тут над лагерем раздался низкий звук: нечто среднее между ревом лопастей и надвигающимся кризисом. Сначала один вертолёт, потом второй. Чёрные, с гербом без названия: переплетённые кольца, внутри которых – нечто, похожее на лотос, схематичный глаз и волны. На боку было выведено:

"М.А.П."

"Министерство Альтернативного Просвещения."

– Ну вот, – тихо сказал Алексей. – Теперь всё и начнётся.

Они приземлились почти синхронно, подняв волну пыли. Из первого вышли военные – сухие фигуры в камуфляже без знаков различия. Без слов они начали выставлять периметр.

Из второго высыпала более разношёрстная компания.

Первым шёл мужчина лет пятидесяти, в чёрном костюме, идеально выглаженном, с бирюзовым галстуком. Поверх лба – меховая повязка с узором, подозрительно похожим на QR-код. В руках – папка с золотым тиснением. Его выражение лица напоминало одновременно прокурора, сенсея и продавца лицензий на астральную безопасность.

За ним двигалась девушка лет двадцати пяти. Белое платье до пола, закрытая шея, длинные рукава. Всё напоминало церковное облачение, но с постмодернистским уклоном: вместо креста – брошь в форме бесконечности, а на поясе – планшет в чехле. В правом нагрудном прозрачном кармане виднелось удостоверение, где крупными буквами читалось:

"Инспектор по сакральной этике, 3 класс."

Замыкал процессию молчаливый мужчина с массивным устройством на плечевом ремне. Устройство издавало глухое жужжание, пыхтело и сверкало лампочками. Выглядело оно как пылесос скрещённый с рентгеновским аппаратом и было снабжено табличкой:

"Фиксатор духовного фона. Не приближаться без сертификации."

Компания направилась к Алексею.

– Алексей Михайлович Рубцов? – начал костюмированный с повязкой, не дожидаясь подтверждения. – Министерство Альтернативного Просвещения. Мы прибыли согласно Постановлению Совета по трансцендентной безопасности и духовно-культурному балансу регионов от 14 июня. Объект Кара-Ой классифицирован как сакральный субстрат государственно значимого уровня.

Алексей поднял бровь.

– Простите… чьего уровня?

– Государственно значимого, – повторил чиновник, делая ударение. – Согласно Приложению номер четыре, он подлежит контролю МАП, с участием официального представителей духовной этики и реестра вибрационных резонансов. С текущего момента все действия на объекте координируются нами.

Девушка в белом безмолвно кивнула. У неё были удивительно ясные глаза и абсолютно пустое выражение лица. Алексей почувствовал, как внутри у него что-то начинает сдаваться.

– А вы кто? – наконец спросил он, глядя на мужчину с прибором.

Тот молча поднял карточку. На ней значилось:

"Кривоногов Т.А., специалист по тонкополевой фиксации. Категория допуска: Е (экстрасубстратная)."

Алексей потер виски.

– Прекрасно, – пробормотал он. – Ещё немного – и появится инспектор по эфирному пейзажу.

Костюмированный не заметил иронии. Он открыл папку, достал бумагу с печатями и протянул:

– Прошу поставить подпись, что вы ознакомлены с документом. Вы входите в зону ССГЗУ – сакрального субстрата государственно значимого уровня. Ваша деятельность временно переводится в статус наблюдательной, без права интерпретации до утверждения архетипического протокола.

Алексей медленно вдохнул.

– Может, сначала вы объясните, что вообще здесь происходит?

Чиновник улыбнулся.

– Происходит осознание. Постепенное, но необходимое. Вы оказались в точке, где рациональное касается метафизического. Но не беспокойтесь- теперь с вами мы.

И только теперь Алексей понял: день действительно начался.

– Слушайте, я не против взаимодействия, – начал Алексей, стараясь говорить ровно. – Но, если честно, пока всё это выглядит как театрализованная постановка с элементами нового шаманизма. У нас тут зафиксирован уникальный аномальный сигнал, и я хочу понять, что это. У вас есть эксперты по гравиметрии? Спектроскопии? По хотя бы базовой физике?

Чиновник в меховой повязке покачал головой с понимающей улыбкой:

– Мы работаем по системе более тонкой настройки. Инструменты вашего научного подхода, конечно, заслуживают уважения, но они не охватывают всей полноты онтологического поля. Позвольте представить вам документ.

Он ловко извлёк из портфеля внушительного вида бумагу с золотистой печатью и протянул Алексею. Тот прочёл вслух:

– "Федеральный Реестр Энергий Тонкой Плотности"… Серьёзно?

– Абсолютно, – кивнул чиновник. – Это утверждённый перечень энергетических модусов, проявляющихся в сакрально-заряженных ландшафтах. Согласно статье четырнадцать точка три, пункт шесть, объекты, обладающие устойчивой вибрационной подписью в диапазоне от трехсот восьмидесяти пяти до четырехсот сорока герц, автоматически получают статус "порогового портала" и подлежат курированию соответствующего ведомства.

Алексей медленно опустил бумагу.

– А это, простите, кто подписал? – Он ткнул в размашистую роспись.

– Верховный Координатор Архетипической Этики, – с гордостью ответил тот. – Орден Седьмой Чакры.

– Угу, – кивнул Алексей и зажмурился на секунду, после чего встряхнул головой.

В этот момент из лесной тропинки появились трое. Один – в короткой ветровке и с прибором в руках – известный геофизик, профессор Кобзев. Рядом с ним – худощавый мужчина с брезентовым чемоданом, биохимик Смоляков. Позади шёл молчаливый, лобастый инженер в очках, чьё имя никто толком не знал.

Кобзев глянул на чиновника с меховой повязкой как на неудачную иллюстрацию к статье "Фолк-наука и правовой произвол".

– Простите, – сказал он, почти ласково, как это делают психиатры, – кто вы вообще такие и с какой стати вы оккупировали научную площадку?

Чиновник из МАП не моргнул глазом.

– Мы действуем по приказу Совета. Объект подлежит сакральной сертификации и контролю. На данный момент осуществляется фазовая идентификация архетипических паттернов.

Он достал пластиковую карточку и демонстративно поднял её в сторону солнца.

На карточке значилось:

"Лицензия № АП-431. Право чтения утверждённых мантр и их интерпретации. Уровень допуска – синестетический."

Подпись – "Школа Духовной Модуляции, Москва".

Смоляков вскинул брови:

– Что вы сказали? Интерпретация архетипических паттернов?! Вы что, собираетесь объяснять геомагнитные аномалии через "тональные пересечения метафизических полей"? Это же псевдонаучная шизофрения, узаконенная министерской печатью!

Чиновник не смутился. Он молча достал планшет – старый, но с инкрустированным корпусом, похожий на гибрид артефакта и калькулятора времён Ренессанса. На экране высветился интерфейс с заголовком:

"Система учёта духовных допусков и квалификационных резонансов."

– Извините, – сказал он, отводя взгляд от Смолякова. – Согласно базе данных, у вас нет допуска к работе с архаическими резонансами. Подайте заявку через Госпортал Духовности. Там стандартная процедура: медитативный отбор, подтверждение через личную ауру, три теста на синергетическую осознанность и рецензия от наставника.

– Рецензия… от… – начал было Смоляков, но у него не нашлось слов.

Инженер просто молчал. Он молча сверлил глазами валик песка у ног, будто пытался взломать земную кору силой воли.

– Господи, – выдохнул Алексей. – Мы что, во сне?

– В пробуждении, – поправил чиновник. – Процесс уже начался.

Из-за спины девушки-инспектора выдвинулся оператор с "пылесосом" на ремне. Устройство мигнуло оранжевым, издав лёгкий скрип, будто старое радио словило станцию вне времени.

– Резонанс подтверждён, – сообщил он. – Фоновое значение – выше допустимого. Рекомендуется ввести ритуал тишины первого уровня.

– Иначе говоря, всем заткнуться, – перевёл Алексей и сел обратно на складной стул.

Чиновник кивнул с довольной улыбкой:

– Наконец-то мы начинаем понимать друг друга.

Над лагерем сгущалось ощущение сюрреалистической ясности – как если бы военный режим, санаторий и фестиваль эзотериков соединились в один прекрасно отлаженный механизм государственного абсурда.

***

Палатка под брезентовым навесом, спешно сооружённая у самого подножия холма, где начинался путь к металлическому "люку", походила на гибрид сельсовета, кружка осознанного дыхания и призывного пункта. Перед длинным складным столом уже выстроилась очередь. Учёные, техника, несколько военных, Диляра и даже Гуна – все стояли в ожидании процедуры, которую представители МАП называли с пафосом: "ускоренное резонансное освидетельствование".

Алексей стоял в очереди с угрюмым лицом.

– Интересно, – бурчал он, – если я подам в Конституционный суд на нарушение свободы мировоззрения, это тоже придётся оформлять через Госпортал Духовности?

Перед ним профессор Кобзев изредка фыркал, а инженер просто молчал, сжав в руках керамический кейс с датчиками. Они были явно не в духе.

У стола восседал чиновник невысокого ранга – низкиймужчина в сером балахоне с нашивкой "инструктор по вибрационной идентификации, категория C". Перед ним стояли коробки с пластиковыми карточками разных цветов. Каждая – с голограммой в виде сияющей спирали.

– Следующий! – позвал он.

Подошла Диляра. Инструктор с улыбкой достал планшет с формой и спросил:

– Архетип, пожалуйста?

– Простите, что? – переспросила она.

– Ваш ближайший архетип. Без этого система не сгенерирует ваш индивидуальный допуск.

Он указал на ламинированный плакат на мольберте за его спиной.

На нём были изображены четыре стилизованные фигуры с подписями:

ХРАНИТЕЛЬ – Стабильность, Защита, Протокол.

МОСТ – Переход, Служение, Переправа.

СОМНЕНИЕ – Вопрос, Колебание, Глубина.

СКАТ – Поток, Эскапизм, Трансформация.

– Выберите, что ближе вашему внутреннему резонансу, – мягко добавил чиновник.

Диляра, привыкшая к подобным процедурам, уверенно ткнула пальцем в "МОСТ".

– Отлично. Архетип активен. Категория допуска – интерпретативный. – Он выдал ей карточку цвета беж.

Кобзев подошёл следующий.

– Я не собираюсь участвовать в этом, – сказал он. – Это профанация.

– Без архетипа допуск невозможен. Пройдите к зелёному шатру для медитативного тестирования, – невозмутимо отреагировал чиновник и указал на палатку, из которой доносился аромат сандала и лёгкое бормотание мантры.

Кобзев отступил, внутреннезакипая.

Наконец подошёл Алексей. Он взглянул на плакат, затем на чиновника.

– А если я просто скажу первое попавшееся слово?

– Главное – искренность. Внутреннее соответствие важно. Но для упрощённого допуска подойдёт и стихийное совпадение.

Алексей пожал плечами.

– Ладно. Пусть будет… "Сомнение".

Чиновник приподнял брови, немного наклонился над планшетом, а затем хмыкнул.

– Сложный, но допустимый, – сказал он. – Сомневайтесь внутри, но будьте смиренны вовне.

Он протянул Алексею карточку – полупрозрачную, с переливом в сине-серых тонах. На ней были выгравированы слова:

"Личный вибрационный допуск: категория Ретранслятор. Уровень: Предпороговый. Архетип: СОМНЕНИЕ".

– Что означает "предпороговый"? – осторожно спросил Алексей.

– Что вы ещё не открыты, но уже склонны к принятию, – ответил тот с просветлённой улыбкой. – И что вам нельзя трогать объекты без ритуального сопровождения.

Позади снова фыркнул Кобзев.

– Словно кто-то собирался их трогать…

В лагере началась фаза странной подготовки. Люди с карточками разных оттенков перемещались между палатками, обсуждали свои архетипы и пытались понять, кто из них получит допуск "вглубь". Операторы МАП возводили небольшую платформу у входа в насыпь – готовился "обряд открытия сакрального доступа". Алексей стоял в тени и вертел карточку в пальцах. На её обратной стороне была надпись:

"Ваша частота – ваш путь. Не пытайтесь быть иным – просто резонируйте."

– Резонируйте… – пробормотал он и медленно закатил глаза.

***

Около полудня долина окуталась лёгким дымом, напоминающим туман, хотя погода была ясная и сухая. Солнечные блики играли на стволах сосен, но над насыпью, где начинался спуск к загадочному люку, теперь вился странный пар. Его источник – керамические чаши, расставленные по кругу с педантичной симметрией. Из каждой струилась полупрозрачная дымка с отчётливым запахом мяты, лимона и чего-то тошнотворно-сладкого, вызывающего лёгкое головокружение.

– Ароматизированный хлороформ с примесью вербены, – заметил Алексей, глядя, как один из чиновников распыляет состав из металлической колбы. – Теперь стало понятно, почему они всё время улыбаются.

Профессор Кобзев закашлялся, отступая назад.

– Боже, вы реально собираетесь всех обкурить перед научной операцией?

– Это не обкуривание, – мягко возразила девушка в квазимонашеском наряде, та самая инспектор по сакральной этике. – Это ритуал подготовки к сакральному контакту. Мы мягко смещаем резонанс восприятия, чтобы снизить риск когнитивного отторжения.

Алексей тихо пробормотал:

– Где-то между "расширением сознания" и "наркотической обработкой"…

Военные, равнодушные и собранные,стояли по периметру. У каждого из них на плече был нашит шеврон нового образца: орёл, держащий в когтях не меч и молнию, как прежде, а кристалл и перевёрнутую спираль. Кто-то из них, скучающе жуя энергетический батончик, бросил взгляд в сторону проводящегося обряда, но вмешиваться даже не подумал.

В центре действия, как дирижёр странной оперы, выступал чиновник МАП – тот самый с меховой повязкой на лбу и папкой, от которой веяло священнодействием. Он читал что-то с планшета, держа его двумя руками, будто это реликварий. Голос у него был поставленный, интонации исходилиторжественные, почти литургические:

– Сим удостоверяется, что в пределах очерченного периметра нами зафиксирован сакральный субстрат, уровень два. С соблюдением ритуала допуска, благословляется переход в фазу контакта. Пусть сосуды истины будут открыты.

К нему тут же подбежал оператор с антикварным прибором – всё тем же агрегатом, напоминающим старинный пылесос, – и начал делать замеры.

– Повышается тонкий импульс, – сообщил он, – уровень метафизической турбулентности в пределах нормы. Протокол допуска может быть продолжен.

– Что за "метафизическая турбулентность"? – тихо спросил инженер, стоявший рядом с Алексеем.

– Видимо, это то, что раньше называли "бредом", – ответил Алексей, не отводя взгляда от чаш с дымом.

Шаманка Гуна сидела в стороне, скрестив ноги. Она не вмешивалась, лишь слегка покачивалась из стороны в сторону, будто прислушивалась к чему-то таившемуся в земле. На лице у неё было выражение покоя, как будто она знала, что всё происходящее лишь спектакль для тех, кто ничего не чувствует по-настоящему.

В какой-то момент в толпе возникло лёгкое волнение: одна из чаш дала сбой – из неё повалил чёрный, коптящий дым. Подбежал техник, что-то подкрутил, и всё снова пошло по плану.

Алексей в это время проверял оборудование. Магнитометр снова показывал лёгкое искривление. Гравиметр – стабильную, но странную аномалию. Всё оставалось необъяснимым.

– Ну, что скажете, коллега? – спросил Кобзев, подходя ближе.

– Скажу, что этот "ритуал допуска"даёт побочные эффекты сильнее, чем резонансные волны. Половина группы уже на грани медитации или истерики, – ответил Алексей, глядя на одного из научных стажёров, который неподвижно смотрел в небо, шепча что-то о рассвете сознания.

Подошла Диляра. Она держала на ладони свой допуск – карточка слегка светилась в полумраке под деревьями.

– Готовы к спуску?

Алексей посмотрел на чаши, на клубящийся дым и потом на люк – гладкий, матовый, без единой царапины.

– Нет. Но разве это кого-нибудь волнует? – ответил он.

И надел на голову шлем с передатчиком.

К обеду всё было готово.

В воздухе стояла странная, почти напряжённая тишина. Даже птицы, казалось, притихли. По периметру – чаши с дымом, выстроенные в идеальный круг. Над ними вился лёгкий белёсый туман, подсвеченный полуденным солнцем. Ловилось ощущение – не просто ожидания, а паузы перед чем-то чуждым.

У самого люка собралась небольшая группа: Алексей, Кобзев, инженер МАП с массивным спектрографом на штативе и инспектор по сакральной этике, сложившая руки на груди как перед алтарём. Остальные держалисьна расстоянии, в окружении военных.

Инженер, молчаливый и угрюмый, активировал прибор. По виду – нечто между научным аппаратом и музыкальным органом: гладкий корпус, овальные резонаторы, сетка из переплетённых сенсоров. Он повернул несколько регуляторов, и в воздухе прозвучал звук.

Гулкий, низкий, почти гипнотический. Чистая частота 432 герца. Пространство будто откликнулось.

Люк, до того казавшийся матово-металлическим, вдруг начал терять очертания. Как будто плёнка на воде – он подёрнулся рябью, затем стал прозрачным, и через несколько секунд просто… исчез. Не открылся, не сдвинулся, а рассеялся в воздухе, не оставив ни звука, ни даже шороха.

Открылась шахта, уходящаякуда-то вниз под наклоном. Внутри оказалась не лестница, а плавный спиральный проход, словно вырезанный в массиве, который невозможно было сразу идентифицировать. Материал напоминал одновременно керамику, стекло и застывшую ртутную массу. Стены слегка поблёскивали, как будто свет шёл изнутри, хотя источников не было видно.

Пол был упругим. Алексей осторожно наступил и ощутил лёгкое сопротивление, будто шёл по плотной мембране. Она не прогибалась всерьёз, но и не была жёсткой.

– Это не может быть продуктом известной нынче земной технологии… – сказал он, наклонившись, чтобы рассмотреть покрытие ближе. Затем выпрямился и добавил с иронией:

– …Или это очень плохой дизайнер будущего.

Инспектор по сакральной этике бросила на него укоризненный взгляд, но промолчала. Кобзев тихо цокнул языком:

– Гравитация стабильна. Поле не искажено. По крайней мере пока.

Инженер что-то отметил в планшете, но не сказал ни слова.

Один из молодых учёных, стоявших сзади, прошептал:

– Оно… дышит?

И правда, у входа ощущалось едва заметное биение воздуха, словно сам проход был частью чего-то живого. Не откровенный сквозняк, но ритмичное, пульсирующее движение атмосферы.

– Нам надо идти, – сказал Алексей. – Пока всё не закрылось обратно.

И первым шагнул внутрь.

Шаг его был мягкий, беззвучный и затихшие люди снаружи осталась позади.

***

Проход вниз оказался длиннее, чем изначально казалось при взгляде снаружи. Плавно закручивающаяся спираль велась под наклоном, но ноги не уставали – шагающий шёл как будто не в гравитационном поле, а по странной геометрии, почти как во сне.

Света не было. Ни ламп, ни люков, ни даже люминесценции. Но всё было видно: стены, лица, шаги, отпечатки на мягком полу. Алексей несколько раз моргнул, проверяя, не бред ли это, не иллюзия ли – но нет, зрение функционировало, даже лучше обычного. Он видел складки на рукаве комбинезона Диляры, мельчайшие трещины на стенах, поры в чужом лице.

– Света нет. Освещение есть, – прошептал он сам себе. – Даже так… зрение активировано, но не за счёт фотонов.

Он достал переносной гравиметр. Циферблат ничего не показывал – стрелка замерла. Следом он достал компас. Стрелка бешено вращалась, как будто размагнитиливсю планету. Электронный анализатор частот запищал, пробормотал нечто цифровое и замолчал.

– У нас сброс параметров, – прокомментировал он. – Всё, что базируется на нормальной модели пространства, здесь бесполезно.

– Значит, надо будет ориентироваться исключительно на себя, – сказала Диляра, спокойно, как будто обсуждала план экскурсии.

На стенах начали появляться символы. Сначала едва заметные – как тени или оттиски. Затем – явные, вырезанные в гладкой поверхности: не совсем письменность, не совсем рисунки. Алексей подошёл ближе и прищурился.

Они напоминали энцефалограммы – снимки мозговой активности, но выполненные в виде застывших рельефов. Линии пульсировали без движения, будто внутри них шёл сигнал, но не по времени, а по смыслу. Некоторые узоры были цикличны, другие – будто незавершённые.

Он не мог понять, видит ли их на самом деле, или они возникают в восприятии. Попытался сфотографировать, но камера выдала лишь чёрный кадр. Включил сканер текстур – получил "ошибка данных: нестабильная топология поверхности".

В этот момент из-за спины, сверху, раздался голос. Старческий, спокойный, как будто сказанный возле уха, хотя люк был далеко:

– Вы вошли внутрь глаза. Осторожно – он может начать смотреть.

Это была Гуна. Голос её донёсся как-то странно, будто прошёл не по воздуху, а сквозь структуру самого объекта.

Алексей резко обернулся. Его глаза встретились с глазами Диляры. Она чуть улыбнулась и кивнула, как будто всё было сказано абсолютно логично, без подвоха. Ни удивления, ни сомнения. Будто так и должно быть.

– Вы всё это воспринимаете всерьез? – прошептал он.

– А вы – разве нет? – ответила она спокойно.

Он ничего не сказал. Просто продолжил спуск – медленно, стараясь не думать, чьим именно глазом он теперь окружён.

Проход закончился внезапно. Шаг – и пространство раскрылось. Они вышли в зал, столь же круглый, сколь и неправильный. Потолка не было – купол, уходящий вверх, не имел видимых границ. Его не то освещало, не то формировало внутреннее свечение: прозрачное, мягкое, без теней.

В центре находилось… нечто. Оно парило в воздухе, не опираясь ни на что. Напоминало каплю янтаря, но не твёрдую, а колеблющуюся, как будто всё ещё не выбрало – быть веществом или светом. Внутри переливались преломления, но никакой формы – ни включений, ни структуры.

Алексей инстинктивно шагнул ближе. Остальные из группызамерли у края зала.

Карточка на его груди – та самая, выданная приритуале допуска – вспыхнула синим. Свет не просто загорелся – он прошёл сквозь неё, как луч через призму, и ударил в центр янтарной капли. Та чуть дрогнула, и пространство над ней завибрировало.

На глазах у всех в воздухе начала складываться фигура. Сначала появился хаос из точек. Затем сформировалась структура. Контуры. Переходы. Как будто из ночного неба высыпались звёзды и собрались в узор.

Фигура была чем-то похожа на человека. Пропорции – условно человеческие. Плечи, торс, нечто вроде головы. Но лица не было. Ни глаз, ни рта, ни намёка на личное. Только гладкая поверхность – как если бы сознание выбрало форму, но не решилось на содержание.

Звук появился без колебания воздуха. Он был где-то внутри черепа – будто мысль, которой кто-то другой позволил прозвучать:

– Ваша структура восприятия несовместима с типом вопроса. Выбран архетип: Сомнение. Контакт начат.

Алексей замер. Его рука, в которой был прибор, чуть дрогнула. Сам прибор – молчал. Всё молчало. Даже мысли.

Он медленно обернулся. На лицах учёных застыласмесь замешательства и с трудом скрываемого ужаса. Чиновник из МАП смотрел, не мигая, но в глазах была то ли гордость, то ли непонимание. Диляра, в отличии от многих из присутствующих, стояла очень спокойно. Только её пальцы крепко сжали ремень рюкзака.

Алексей снова взглянул на фигуру. Он не мог понять, чего она ждёт. Не знал, что значит "контакт начат". И впервые за всё время с момента прибытия в Кара-Ой, в его взгляде появилось не раздражение, не иронияи, даже не усталость, а – замешательство. Подлинное и нескрываемое.

Глава 3. Мистический Шёпот

Стены подземного комплекса не производили ни малейшего звука. Они не источали света, но при этом всё внутри зала было видно весьма четко – без теней, без прямого источника, ровно, как в ясном сне. Алексей Рубцов шёл первым, поглядывая на экран гравиметра. Прибор всё ещё отказывался работать в этом пространстве и его стрелки зависли, как будто в оцепенении. Инженер, шедший сзади, пробовал перенастроить его, но без результата.

Пол под ногами чуть пружинил. Это не раздражало, но вызывало стойкое ощущение, что комплекс не был предназначен для человеческой походки. Скорее, как будто он создан под некую другую, неописуемую форму движения.

Алексей провёл рукой вдоль стены. Материал, напоминавший керамику, неожиданно податливо прогнулся и от места соприкосновения разошлись концентрические волны, словно от камня, брошенного в воду. Волны разошлись плавно, не спеша, не исчезая, а… растворяясь в самой структуре.

– Интересно, – сказал он вслух. – Оно не просто упругое. Оно будто реагирует на контакт.

Сзади раздался глухой стук – геофизик Литвиненко споткнулся о кабель, который упал с его пояса, и выругался, при этом довольно громко:

– Да что за цирк! У нас ни один прибор толком не работает! И как это называть – объект? Комплекс? Или… чертова иллюзия?

Как только он выкрикнул последнее слово, потолок над ними словно ожил. Началось с лёгкой вибрации – еле уловимой, но явно не механической. Затем пространство наполнилось звуком. Он не исходил из определённой точки. Он был везде. Хоровое пение, негромкое, тягучее, буквально на грани слуха. Голоса не имели тембра, не имели слов, но они явно пели. Или очень хорошо имитировали это.

Диляра замерла, глядя вверх. Даже оператор из МАП, обычно молчаливый и сосредоточенный, застыл с открытым ртом.

– Это… – начала она и не закончила. Потом всё же добавила: – Это чувствительная среда. Она резонирует. Возможно, даже эмоционально.

– То есть мы вошли в депрессивную комнату? – пробормотал Алексей. – Отлично. Психосоматический интерьер. Надеюсь, обои не начнут перешептываться.

Пение прекратилось так же внезапно, как началось. Осталась только тишина – слишком плотная, почти давящая. Литвиненко выглядел неловко, словно чувствовал себя виноватым перед пространством.

Алексей отметил про себя, что температура не изменилась, давление стабильно. Ни одна физическая величина не подтвердила происходящее. Но все его внутренние сенсоры – инстинкты, логика, опыт – сошлись на одном: этот комплекс точно реагировал. Но на что? Вряд ли на прикосновения или на звук. А что если на намерения?

Он провёл пальцем по стене снова. Никакой реакции.

– Видимо, теперь ты нас игнорируешь, – сказал он и добавил, почти без иронии: – Как и любая другая уважающая себя система.

Инженер наконец вернул питание спектрального анализатора, но тот показывал только белый шум, который будто начал что-то нашёптывать. Алексей вгляделся в прибор и заметил, что шумовые пики слегка сдвигаются в такт его дыханию.

Он никак не прокомментировал это вслух. Пока.

Алексей присел на корточки у стены и сосредоточенно начал прокладывать новые соединения от блока датчиков к универсальному регистратору. Инженер стоял рядом, молча, как всегда, подавая инструменты быстрыми отточенными движениями. Литвиненко отошёл в сторону, очевидно, стараясь больше не раздражать стены.

Рубцов включил прибор. Дисплей загорелся тускло-жёлтым, как будто и сам находился под давлением среды. Сначала всё шло штатно: электромагнитный фон стабилен, излучение на уровне естественного. Но стоило ему пошевелиться – и спектр дрогнул.

Он остановился. Полоса в нижнем диапазоне (около 8 герц) начала пульсировать, словно реагируя на его внимание. Он посмотрел на Литвиненко, затем на Диляру, затем просто подумал о вчерашнем дне – и тут же график дал скачок.

– Что за… – пробормотал он и изменил чувствительность прибора.

Показания усилились. Что бы хоть как-то снять внутреннее напряжение, он попробовал пошутить:

– Может, это нейросенсорная галлюцинация?

И в этот момент верхняя граница спектра резко подпрыгнула. Датчик зафиксировал всплеск на 432 герцах. Та самая частота, с которой всё началось.

Алексей медленно обвёл всех взглядом:

– Кто-то из вас шутил? Иронизировал? Может даже про себя.

– Я только подумала, что это похоже на старинную музыкальную шкатулку, – ответила Диляра. – уже не играющую, но с характером.

Он ничего не ответил. Только направил датчик на ближайшую стену. Сигнал шёл не с поверхности, а изнутри. Как будто сама материя производила колебания. Флуктуации были неравномерны, нецикличны, но сохраняли внутреннюю логику. Он начал записывать в блокнот:

"Подозрение на нелокализованный источник сигнала, возможно – встроенная структура, генерирующая отклик по эмоциональному принципу. Электромагнитная среда ведёт себя как нелинейный резонатор с переменными параметрами, синхронизированными на когнитивный фон наблюдателя".

В этот момент инженер, всё так же молча, протянул ему планшет с результатами гравиметрии.

Алексей взглянул и невольно нахмурился. Снова посмотрел. Затем ещё раз, все ещё не веря своим глазам.

– Этого не может быть.

На экране была кривая объема зала. Объем. Он… колебался. Незначительно, в пределах одной-двух десятитысячных, но с устойчивым паттерном. Пики совпадали с моментами наивысшей эмоциональной активности группы: всплеск – при крике Литвиненко, отклик – во время "пения" потолка, затишье – в минуты сосредоточенности.

– У нас тут… – начал он и осёкся, – …либо катастрофическая ошибка калибровки, либо комплекс реагирует… не на нас. А через нас.

Инженер только пожал плечами. Он явно не был удивлён – или был слишком уставшим, чтобы удивляться.

Алексей закрыл глаза на несколько секунд. Его голова будто бы пульсировала в унисон с пространством.

Он снова посмотрел на планшет. Объем зала, если верить данным, буквально "дышал".

Решение приняли формально, но быстро. После очередного "дыхательного" эпизода комплекса и непредсказуемого искажения гравитационных и электромагнитных показателей, куратор МАП – тот самый чиновник с меховой повязкой и тоном уверенного гуру – заявил, что необходимо "синхронное изучение разных секторов резонансного слоя".

– Чтобы не искажать контур коллективным архетипом, – пояснил он, словно это само собой разумеется.

Алексей лишь устало посмотрел на него.

– Разделение группы увеличивает риски, – заметил Литвиненко. – Мы не знаем, что здесь может спровоцировать… ну, например… что угодно.

Чиновник слегка улыбнулся, сложив руки в жесте то ли из восточных практик, то ли из арсенала опытного кадровика:

– Риск – это отражение внутренних границ. Предлагаю отнестись к нему как к возможности. Кроме того, согласно протоколу двенадцать точка четыре "О сакральных конфигурациях", мы обязаны протестировать пространственную автономию участников.

Алексей вздохнул и повернулся к инженеру, кивнув:

– Поддержку канала оставляете здесь?

– Да, – коротко ответил тот. – Связь по внутрирезонансной частоте. Если не сорвёт.

В итоге разделились так: Алексей, биохимик Лариса Мещерякова – худощавая женщина лет тридцати с острым взглядом и удивительно мягким голосом – и очередной оператор МАП, молодой человек с густыми бровями, переносной установкой на плечах и видом человека, уверенного в глубокой важности своей миссии. Остальные – инженер, Литвиненко, Диляра и шаманка Гуна – остались у входа. Внешняя группа должна была следить за изменениями поля, а также фиксировать поведение входа на отдаление основной группы.

– Установка готова, – произнёс оператор, поглаживая свой аппарат, похожий на гибрид пылесоса и органной трубы. – Если появится новая духовная морфология, я её поймаю.

– Надеюсь, она не укусит, – пробормотал Алексей и двинулся вперёд по слегка изгибающемуся коридору.

Путь вглубь напоминал сон, где логика пространства уступает место внутреннему ощущению. Стены всё так же пульсировали лёгкими колебаниями, как будто дыхание шло сквозь материал. Пол под ногами все так же чуть пружинил, но уже не мешал движению.

– Удивительное место, – проговорила Лариса, всматриваясь в полупрозрачные слои стены. – Возможно, здесь смещёны не только массы, но и химические константы. Я даже не уверена, что это вообще материал в привычном смысле.

– Не исключено, что он адаптируется под восприятие, – отозвался Алексей. – Вопрос в том, чьё именно.

Через несколько минут они достигли развилки. Один из коридоров вёл вниз, словно закручивался спиралью. Свет оставался прежним – без источников, но всё было прекрасно видно. Тени отсутствовали, будто вещи сами отказывались прятать свои очертания.

– Пойдём туда, – указал Алексей. – Чем глубже, тем больше данных.

– Внизу всегда больше вопросов, – тихо добавила Лариса. – Иногда даже правильных.

Оператор МАП не отставал, тихо бормоча в гарнитуру какие-то формулы, в которых перемешались цифровые коды, термины из психологии и, кажется, санскрит.

Через пару поворотов сигнал связи захрипел. Алексей остановился и проверил датчик. Канал держался, но слабо. Ещё один поворот и они останутся в полной изоляции.

Он взглянул на своих спутников.

– Дальше пойдём ещё тише. Похоже, акустика тут нелокальная. Или у меня паранойя, – сказал и усмехнулся краем губ.

Все трое замолчали и шагнули вглубь.

Они шли по коридору, который никак не хотел вести себя прилично. Стены то расширялись, то как будто сжимались, вызывая лёгкое головокружение, несмотря на то, что все старались шагать равномерно. Алексей проверил уровень кислорода – всё в норме. Давление – в пределах допустимого. Пульс – выше обычного, но после бессонной ночи это было неудивительно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.