# Вальё

Павел Бебнев

Иногда и послушные граждане спотыкаются. Саймон никогда ничего не употреблял, случается так, что он пробует препарат под названием Вальё, и ему кажется, что он почти увидел дьявола. Им овладевает навязчивая идея - увидеть то, что нельзя видеть.

В один день Саймон пропадает, оставив странное послание. Его поисками занимается бывший следователь, Лесли Балм, которому название препарата говорит о многом. С Вальё у него личные счёты.

## 19 февраля. Саймон.


Сегодня семнадцатый день, или… седьмой? Боже, я уже запутался. С трудом включаю память, все какое-то серое, мертвое. Воображение совсем не работает, или работает слишком хорошо? Сегодня выходил на улицу – хотелось подышать свежим воздухом, в надежде, что рассудок хоть немного прояснится. Глупо, но надежда умирает последней. Ничего не помогло. Нужна еще пара таблеток. Солнце светило так ярко, что я не мог оторвать взгляд от асфальта. Считал камешки. Сбился на тридцать девятом, или на десяток позже. Не помню. Птицы пели, людям было так спокойно... Но не мне. Что мне поможет почувствовать вновь это умиротворение? Не знаю. Кажется, ничего. Это конечная. На прошлой неделе пришлось уехать из города. Меня ищут, наверное, но плевать. Кому какое дело?

Двадцать четыре пропущенных. Хотел позвонить, но… рука не поднимается. Стыдно. И страшно. Больше страшно. Днем все спокойно, если это так можно назвать. Но ночью… Не могу уснуть. Такое чувство, что он где-то рядом. Что-то говорит, но не голосами в голове, а ощущением. Будто внушает, а я слушаю. Начали появляться странные мысли. Раньше и подумать о таком не мог, а теперь что-то совсем не так. Знаю, что надо бросать, просто взять и сейчас выкинуть всю пачку. Но нет, он сказал нельзя. Я сказал нельзя. Несколько раз я уже пробовал, просыпался в холодном поту. Черт, как же было страшно. Он еще ближе, хватает меня за горло, душит, хочу включить свет, но не могу – рука не слушается. Тогда я выпиваю еще одну, и все в порядке. Все заканчивается.

Пару раз я покидал дом, сбегал на улицу, потому что было невыносимо, но там все еще хуже. В темноте снова он, в любом закоулке, стоит повернуть за угол, где нет фонаря, и меня словно парализует, каждый звук, движение, любая светлая точка, – это его глаза, руки, или голос. Его голос. Мой голос, но какой-то другой, испорченный, будто пропустили через десяток фильтров. Сейчас семь вечера. Скоро закат и… я не знаю, что будет сегодня. Ясно лишь одно: будет еще хуже. С каждым днем становится все хуже. Будто краски покидают этот мир, их крадут, крадут у меня одного. Сначала не стало синего, потом начали пропадать оттенки. Это он их забирает, выцарапывает всю палитру по кусочку. Все становится мрачнее, как и я сам. Каждый цвет – часть моей души.

## День первый. Дом капитана Балма.


В одиннадцать часов вечера раздался телефонный звонок, капитан Балм, заслуженный следователь Буллонской полиции, мирно спал в своей широкой постели. Снилось ему что-то крайне приятное, ибо на лице блистала усталая улыбка, но то была улыбка наслаждения и умиротворения. Как только пронзительный звон прорезал тишину спящей комнаты, улыбка на еще спящем лице капитана сменилась недовольной ухмылкой. Балм механически пробормотал пару ругательств, пока, наконец, его рука не нащупала источник раздражения. Отточенным за годы службы четким движением, трубка очутилась возле уха капитана, точнее, чуть пониже, это была естественная реакция, ведь он прекрасно понимал, что из динамика незамедлительно последуют новые звуки.

– Добрый вечер, Лесли, надеюсь, не разбудил. Есть свободная минута?

– Голландские или австрийские? Шиповник. Дорогой Бланше, вы ни черта не понимаете в розах, – тихо пробормотал Балм. Голос у него был сонным, но тон вполне убедительным.

На другом конце провода ненадолго повисло молчание, затем раздался вздох, и голос предпринял вторую попытку:

– Балм. Это Купер, ты там спишь чтоли? Дело очень важное.

Теперь недовольный вздох издал капитан. Он пару раз хмыкнул и медленно открыл глаза, а затем произнес четко и уверенно:

– Слушаю.

– Балм, у меня есть к тебе разговор. Крайне важный. Отложить не получилось, сейчас на счету каждая минута. Недавно ко мне обратился один мой приятель, пропал парень, двадцать два года, употреблял. Объявили об исчезновении. Ты лучший следователь, такие дела – это твой конек.

– Купер, это ты? Слушай, я был, – капитан сделал ударение на этом слове, – был лучшим следователем. Да и это весьма спорное утверждение, в девяносто четвертом меня даже на доску почета не повесили, а ведь я раскрыл, – он самодовольно хмыкнул, – целых пят…

– Лесли, нужна твоя помощь. Еще одно дело. Попробуешь себя в роли частного сыщика. Платят немало.

– Ну вот пусть и обращаются к частному сыщику, а меня оставьте в покое, я выслужился. Ушел на пенсию, занимаюсь розами, розыски меня больше не интересуют. И если ты не хочешь мне предложить какой-то новый уникальный сорт роз, то и заинтересовать тебе меня нечем. Так что спокойной ночи, Купер. Всего доброго.

– Вальё.

Сердце капитана на миг замерло. В голове пролетел ряд образов, которые были связаны с этим словом. Он еще не вспомнил, что именно означает это сочетание букв, но память его уже всколыхнулась, знакомое слово механически вызвало несколько ассоциаций.

– Как прости?

– Вальё. Теперь интересует? – одновременно мрачно и победно прозвучал голос Купера.

– Откуда информация? Поставщика узнали? – тихо спросил Балм.

– Поставщика никто не знает. Пропавший Саймон Уолт. Мой приятель был с ним знаком. Говорит, парень довольно замкнутый, тихий, общался с парой близких друзей и все. Они ничего не знают. Не замечали никаких изменений. Последнюю неделю ходил мрачный, но им ни словом.

– Легкая добыча.

– Не совсем, парень был против наркотиков, даже статью одну написал, не курил, пил редко. Ни разу не привлекался.

– В общем, образцовый гражданин.

– Что-то вроде. Где и как он нашел Вальё неясно. Перестал отвечать три дня назад, вероятно тогда же и пропал. Сообщили сегодня. Ордер есть, можем попасть в квартиру.

– Это хорошо, – задумчиво ответил Балм, – но с чего вы взяли, что это именно Вальё, есть еще детали?

– Вот тут самое интересное. Об этом он сообщил сам, – Купер сделал паузу.

– То есть как? Пропал и сообщил на чем сидит?

– Один его близкий друг получил сегодня письмо. Почерк Саймона, но слишком дерганый. Некоторые слова расплываются на пол листа. Конверт весь измятый, внутри чек из закусочной.

– Из закусочной?

– Да. Этого никто не понял. В письме две строчки: «это настоящий Саймон Уолт, а не его копия. Оставьте меня в покое. Спасите меня от Вальё». Дальше слово Вальё повторяется еще четыре раза. Рядом с письмом лежал чек из закусочной Чикен Нир.

– А что в чеке?

– Хочешь узнать, чем он питался?

– В таких делах на счету любая мелочь.

– Пять куриных крылышек и стакан апельсинового сока, большой. Сумма – ровно три доллара.

Около минуты капитан хранил молчание, новость нужно было обдумать. Снова Вальё, на этот раз какой-то парень. Снова странные обстоятельства. С первого взгляда ничего особенного, просто поплывший от употребления рассудок, несвязные слова и вложенный в конверт чек из закусочной. Но не так все просто. Это нормально в случае с другими наркотиками, но Вальё действует иначе, человек начинает бороться с самим собой. Начинается биполярное расстройство, и жертва старается скрыть действия от своего второго я.

Звучит слегка бредово, но обычно Вальё работает именно так – разделяет личность на две части, одна – настоящая, вторая – фальшивая. При этом вторая личность ведет охоту на первую, а первая пытается скрыть все от второй. В этом случае все также. Первая личность пытается обмануть вторую и просит о помощи. В слегка странной манере. Вместо сообщения на телефон – письмо. Вместо адреса – чек из закусочной. Это походит на детскую игру, где одни дети придумывают новый язык, который не смогут понять другие. Но здесь немного иначе – свой язык выдумал Саймон, и знает его лишь Саймон. Шарада довольно странная, но в ней может скрываться что-то важное.

– Балм?

– Да. Стоило немного обдумать. Не каждый день я слышу про Вальё.

– Понимаю. Все никак не могу поверить, что она…

– Не будем об этом. Я в деле. Мне нужен точный портрет Саймона, вся его жизнь, подробно. И особенно последняя неделя. Если есть ордер, выезжаем в квартиру. Когда дело касается Вальё, откладывать нельзя.

## 7 февраля. Саймон.


Вчера меня позвали выпить. Уже два месяца ни с кем толком не виделся, да и сейчас не слишком хотел, но меня все же убедили. Не нравятся мне эти шумные компании, много алкоголя, раздирающая перепонки музыка, для меня это сплошное уныние. Дома совсем не так, здесь я защищен, все тихо и мирно. Да и громких звуков нет, ты предоставлен самому себе, захочешь что-нибудь почитать, или посмотреть сериал – пожалуйста, нужно лишь облечь желание в действие и готово.

Это особенное чувство, упиваться чужими персонажами и историями, особенно когда у меня этих историй кот наплакал. Я знаю, что сам виноват в этом, я затворник, но мне так проще. Проще представлять себя героем одного из романов, или какого-нибудь сериала, даже если там совершается что-то противозаконное. Какой-нибудь яркий образ, где герои идут во все тяжкие, или серийный убийца выступает в роли правосудия и карает преступников, работая при этом криминалистом, или классический роман о неразделенной любви, где герой возвращается домой с войны и обнаруживает, что его возлюбленная втайне встречается с его же братом. Такие истории поглощают меня, дают массу эмоций, хороших, плохих, неважно, ведь мы окунаемся в эти миры ради ощущений, чтобы они трогали сердце, а будет это мягким бальзамом или же острой стрелой уже и не так важно. Главное получить эмоции.

Так вот, позвали меня выпить, я долго оборонялся, но все же сдался под натиском неприятеля. Какой-то клуб, название я не очень запомнил, но обычно название клубов – нечто красивое, в противопоставление тому, что обычно там творится. Ну и здесь было также, лагуна, или рассвет, что-то такое. Мне было там очень громко, и вообще я не знал, куда деться, будто рыбу вытащили из ее уютного аквариума и засунули в банку с консервами. Много людей, все светится, а музыка заставляет вибрировать все тело.

Я хотел укрыться от шума и вышел в туалет, там было ненамного тише, но хотя бы людей не было. Поначалу. Уборная планировкой походила на букву г, и я зашел в дальний закуток, что за всеми кабинками. Там было самое тихое место, а помимо этого висела довольно занимательная картина. Причем это был не постер, а именно картина маслом. Я очень удивился, что естественно, ведь это последнее, что ты ожидаешь увидеть в клубе. Сюжет картины был не менее занимательным: Тесей отрубает голову Медузе Горгоне. И я стоял, внимательно всматриваясь в полотно, как в галерее, в надежде связать сюжет с местоположением этой выставки. На смежной стене висело что-то из Пикассо, и только я подумал, что этот сюжет точно можно связать с местом, дверь туалета распахнулась.

В помещение вошли двое, один был явно пьян, судя по голосу, а второй недовольным тоном ругал своего компаньона (если точнее, то из десяти сказанных слов восемь были матерными, и я невольно удивился тому, как этому своего рода филологу удалось построить такое удивительное предложение). Я попал в слегка неловкое положение, выходить им навстречу из-за угла с картинами было довольно странно, подслушивать тоже, но был шанс что они меня не заметят, и я остался на месте. Ниже я приведу слегка видоизмененный диалог, потому что не знаю честно, как пишутся некоторые из тех слов.

– Винс, какого черта этот козел приходит прямо к моему столику и говорит мне о том, что ты взял всю аптеку?

– Сал, ты же, – он прокашлялся, – ты же знаешь, как мне сейчас плохо. Лина… Ах, моя любимая Лина ушла к этому недоноску, будь он проклят, этот грязный Начо, – раздался всхлип.

– Винсент, твою мать, куда ты все это дел, мне нужна хотя бы пара колес.

– Ну ладно, что-то у меня еще…, – раздался треск, видимо, выпал пузырек с таблетками.

– Пьяная ты скотина, тут еще добра навалом. В общем так, я разберусь с этим придурком, скажем ему, что… часть украли. Он поведется. Ты понял? Если спросит – ты взял часть, а больше ничего не было.

– Ага, – медленно икая ответил Винс.

– Все, давай умойся, ты никакой, – дверь распахнулась и сразу же захлопнулась.

У меня в голове было всего две мысли. Первая – какое все же это удивительное место, ведь в этом помещении, правда совсем в разных воплощениях присутствовал и Пикассо, и Ван Гог (в образе второго я представил пьяного парня у входа, только вот первый был гениальным алкоголиком, а этот самым обыкновенным). А вторая – как так вышло, что за все то время, пока я наслаждался прекрасным, а эти двое вели эту милую беседу, никто не посетил этот тихий уголок? Я конечно понимаю, что основная цель посещения клуба у парней – полюбоваться танцующими дамами, но все же.

Я решил покинуть свое убежище, ведь парень этот был пьян, а я устал стоять в углу, поэтому опасаться было нечего, сделаю вид, что вышел из кабинки. Итак, я вышел из-за угла и крайне уверенной походкой направился к раковинам. Винсент мирно стоял и блуждающим взором осматривал в зеркале свое отражение. Мне было неловко от всей этой ситуации, и я решил разрядить обстановку (только потом я удивился тому, насколько я был смел, и вместе с этим понял, как странно все это выглядело).

– Хорошо отдыхаешь, а? – спросил я добродушно.

Мой собеседник медленно перевел взгляд на мое отражение.

– Чувак, у тебя есть девушка? – медленно, но заплетающимся языком спросил Винсент.

– Нет.

– Вот и не надо. Пошли они все на…, – в женском туалете громко хлопнули дверью, поэтому последнюю часть фразы я не расслышал, но догадываюсь.

И вот дальше произошло нечто очень странное. Для меня по крайней мере. Самое неожиданное и внезапное знакомство за всю мою жизнь. Винсент предложил мне подсесть за их столик, но я сказал, что я тут не один, а с друзьями (на самом деле в клубе я был лишь с одним другом), а он предложил мне присоединиться к ним позже. Когда я подошел к своему столику, то обнаружил, что он пуст, а от друга пришло сообщение, в котором он умолял меня его извинить. Положение было сложным. Мой столик был через один от столика Винсента. Мне было очень стыдно подходить к нему сразу, но и сидеть за пустым столиком представлялось мне нелепым, поэтому я решил покинуть заведение.

Но все повернулось иначе. Когда я встал, Винсент меня заметил и приветливо махнул мне рукой. Я как идиот махнул в ответ, и только потом понял, что он звал меня к их столику. А дальше вышло то, что вышло – я попал в очень странную историю и скажи мне кто-нибудь, что я сделал по итогу – ни за что не поверил бы.

## День первый. Квартира Саймона.


– Да, ты попал в историю, которая разделила твою жизнь на до и после. И молись, парень, что мы успеем тебя найти, – тихо прошептал Лесли Балм.

В его руках лежал записной блокнот, точнее то, что от него осталось: часть страниц были сильно измяты, другие попросту вырваны, корешок соединял их остатки парой капель клея, а обложка была исцарапана ножом. Взгляд капитана замер на последней строчке записи от седьмого февраля. Балм был удивлен жизнерадостному тону, с каким был написан этот текст, ибо это совсем не походило на обрывки слов, которые он прочел на вырванной странице, валяющейся неподалеку.

– Дело плохо, парень не слишком уверен в себе, неизвестно, как именно подействовал на него Вальё. Общая черта у всех одна – биполярное расстройство, но другие побочные эффекты сильно разнятся.

– Капитан Балм, если я не ошибаюсь, этот препарат не особо у нас распространен, – сказала Трейси.

Балм уловил в тоне помощницы сомнение и поспешил его развеять:

– К счастью, это так. Я читал пару отчетов. В основном из Ханинге. У меня там приятель работает.

Вообще, Лесли Балм не был в восторге от этой девушки, Трейси Вульф, ее Купер дал Балму в напарники. «Способная девушка, пусть поучится у профи, да и должен же мне кто-то сообщать о ходе расследования». Так Купер и оправдал свой выбор, и польстил капитану. Впрочем, никаких альтернатив у последнего не было – пришлось согласиться.

– Капитан Балм, – Трейси каждое свое обращение начинала именно так, и капитана это понемногу начинало раздражать, – я не сильно углублялась в изучение Вальё, видела небольшую заметку, в большинстве случаев пострадавшие сами обращаются в больницу, им назначают антидепрессанты, и зависимость от Вальё обычно более не возобновляется.

– В большинстве случаев…, – тихо повторил Балм, по лицу его скользнула мрачная тень.

Капитан взял небольшую паузу, а затем продолжил:

– Мало кому хочется медленно сходить с ума. Рецидивы действительно редки, но вот запущенные случаи… Тебе, наверное, известно, что бывают и летальные исходы.

На последней фразе голос Балма дрогнул.

– И Трейси, давай без формальностей, не нужно каждый раз ко мне обращаться, ведь мы не в армии, – это прозвучало слегка грубо, поэтому Балм слегка смягчился и придал голосу добродушный тон, – расслабься, говори так, будто мы с тобой просто что-то обсуждаем.

– Капитан Балм, есть, Капитан Балм, – Трейси постаралась ответить военным тоном.

Капитан Балм вздохнул, но улыбнулся уголком губ, такой настрой девушки ему нравился больше.

– Вольно. Рядовой Трейси, вы делаете успехи! – в тон сарказму напарницы ответил Балм.

В комнате Саймона их было трое: капитан, Трейси и Купер. Последний, все это время внимательно изучавший какую-то безделушку, вдруг повернулся и, попеременно переводя взгляд с Трейси на Балма и обратно, произнес:

– Как вы думаете, что это? – и Купер протянул ладонь, на которой лежал непонятный предмет.

– Какой-то амулет? – спросила Трейси.

– Что-то оккультное. Выглядит не слишком мило, – ответил Балм.

Купер отошел назад на несколько шагов и указал на исцарапанный паркет.

– Теперь взгляните вот сюда. Здесь пентаграмма, у меня на ладони рогатая голова, здесь повсюду эти знаки.

– Символы дьявола, – мрачно ответил Балм, – Боже, я этого опасался. Плохой знак.

– Согласен.

– Капитан, но что это значит? – неуверенно спросила Трейси.

– Это значит, что дьявол почти всегда встречался именно в тех случаях, – медленно отвечал Балм, внимательно осматривая знак пентаграммы, – что оказывались летальными.

Девушка нахмурилась и прикусила губу. Капитан это заметил и попробовал ее ободрить:

– Но это не значит, что случай потерянный. Шансы есть, они крайне малы, но все же. Пока есть время, нужно попытаться найти Саймона.

Капитан подбросил статуэтку с рогатой головой, затем зажал в кулак и на секунду задумался.

– Трейси, изучи все случаи с летальным исходом, когда это произошло, при каких обстоятельствах, сколько времени потерпевшие принимали препарат. Нужно знать все. А я… – Капитан слегка понизил тон, – я пока буду изучать его записи.

## 8 февраля. Саймон.


Вышло так, что Винсент открыл мне душу, впрочем, это было неудивительно, я прекрасный слушатель, ведь большую часть времени молчу. Мало таких тем, что способны вывести меня на разговор. А Винсент изливал мне все о своей личной жизни и о девушке, которая была ему неверна. Возможно, я покажусь холодным и бесчувственным, или это несколько рюмок текилы сыграли свою роль, однако драма его не слишком меня трогала. Я молча впитывал его историю.

Итак, прошло несколько часов, и Винсент уже считал меня своим другом. Второй парень из подслушанного мною разговора, Сал, поначалу не слишком дружелюбно меня принял, зато потом был вполне приветлив. За столом сидели еще две девушки, имен я не запомнил, такое бывает часто, сразу несколько человек говорят тебе свои имена, в это время ты киваешь и говоришь им свое, при этом понимая, что не запомнил ни одного. Не знаю, рассеянность это или же безразличие, тем не менее, имен девушек я не помню, как и имя еще одного парня, что сидел в дальнем темном углу стола. За все время он не проронил ни слова. Только потом я понял, что он был под тем препаратом, о котором говорили мои новые друзья.

Пару раз у меня были мысли о том, чтобы покинуть заведение, но Винсент постоянно меня задерживал.

– Еще пять минут, Саймон, смотри, стрелка будет на половине, и пойдешь.

– Но сейчас минутная стрелка на пяти минутах.

На это Винсент отмахнулся и сказал, что в помещении становится душно. Смысла его слов я не понял. Минутная стрелка вдруг привлекла мое внимание, это свойственно для меня, иногда какие-то банальные предметы так и притягивают взор.

Но я слишком далеко отхожу от основной истории. Меня посчитают безвольным и бесхарактерным, но, когда Винсент предложил мне тот препарат, я механически согласился. В свое оправдание скажу то, что произнес Винсент.

– Расслабься, это обычное успокоительное, на него и рецепт не нужен, – при этом он улыбнулся и протянул мне таблетку, а затем сделал Салу какой-то жест. Позже я понял, что он ему подмигнул.

И раньше я замечал в себе малодушие, но внимания на него не обращал. Таблетка была у меня, и я незамедлительно пустил ее в обращение. Результат был довольно странный, я не все помню, а то немногое, что осталось у меня в воспоминаниях, больше похоже на сон и те несуразные образы, что ему обычно предшествуют.

Все началось с тьмы, ею все и закончилось. Так зарождался наш мир, то же самое ощутил и мой разум. Для начала я вышел на улицу, очень хотелось дышать свежим воздухом, это было единственным моим желанием, будто я брел по пустыне уже двое суток, язык мой разбух, и тело требовало утолить жажду, только водою в этом случае был воздух. Мир не сильно изменился, и я был этому удивлен, мне казалось, он подобно мне подвергся глобальным изменениям и был просто обязан предстать в новом свете. Но нет.

Выходя из-за стола я никого особо не заметил, люди говорили, люди существовали, среди них был и Винсент, это было чем-то очевидным, но внимания я не обратил. Их слова сливались в единый поток, и он был далеко не музыкальным. Повсюду был какой-то шум, люди говорили слишком громко и нечетко, будто рты их были повсюду и твердили они одно и тоже. Они произносили шум, не было никаких четких слов, был лишь сплошной поток раздражающей идеальный слух фальши. На улице людей было мало, несколько слов я услышал, но то были обрывки фраз, и о чем эти люди говорили, я не мог себе представить. Они были каждый по отдельности. И разговаривали сами с собой, даже не так, будто обрывки их мыслей, видоизмененные, время от времени пролетали мимо моих ушей.

Потом я услышал звук приближающегося авто. Это было еще более странно, почему машины ездят мне было совершенно неясно. Впрочем, этим же вопросом я задавался, когда видел идущих людей. Сплошной бред? Возможно, вот только тогда он был совершенно очевидным. Как другая реальность, которая появляется в наших снах. Она кажется естественной для нашего блуждающего сознания. Но сны будто окутаны какой-то невидимой пеленой, когда мы их смотрим, здесь этой пелены не было.

Однажды, когда у меня температура поднялась выше сорока градусов, я видел нечто такое, что до сих пор не могу себе объяснить. Можно ли образы в бреду трактовать как символизм? Неизвестно, но тогда я шел через ужасное бесконечное поле. Идти было тяжело, я был ранен, ноги еле плелись, передо мной появлялся небольшой пригорок, и как только я его проходил, он вновь виделся спереди. Бесконечный круг, сознание замыкалось от перегрева. По всему полю были разбросаны люди. Мертвые солдаты, кони, повсюду стояли знамена, невзрачные, тусклые, они медленно покачивались на ветру. И это легкое колыхание вызывало ужас.

Ощущение было похоже на фильм, который ты смотришь без звука и в замедлении. Через какое-то время эта тишина и медленная смена кадров введет в транс. Это защитная реакция. Я шел по мертвым, по нескончаемому полю, всюду будто валялись те, кто не смог вернуться обратно в свое тело, но я дошел.

Здесь ощущение было похожее, все вокруг было какое-то мертвое, хотя на самом деле мир оставался по-прежнему живым. От этого было страшно. Безысходность и отчаяние царили повсюду. Один лишь свежий воздух был реальным, все остальное казалось вымышленным.

Я попробовал снова зайти в клуб. Подошел к Винсенту и блуждающим взором смотрел на них. Они пили и рты их открывались, но слов слышно не было, сплошной шум. На столе лежало меню, но букв не было, размытый и потертый текст, надписи, которые находятся настолько далеко, что ты их не способен прочесть. Я пытался что-то сказать Винсенту, пытался его отвлечь, просил меня послушать, но никто меня не замечал. Никто из них. Я начал сомневаться в своей реальности. Казалось, что я для них невидим. Также было и с другими людьми, они просто шли мимо, не поднимали на меня глаз, смотрели сквозь меня. Это и нагоняло ужас, я был совершенно один и никто не мог ни помочь мне, ни даже услышать меня.

Мне снова нужен был воздух, я выбежал на улицу. Там было ощутимо прохладнее, по коже пробежал легкий холодок, он был очень приятным. Я стоял у небольшого окна с торца дома и смотрел сквозь три слоя стекла на тот столик, где сидел Винсент. Им было очень весело, и это еще больше огорчило мой больной рассудок. Они смеялись, говорили, улыбались друг другу, а я будто витал где-то недалеко от них, но смотрел на все это издалека, наблюдал сцену как безмолвный зритель, что не может оказывать влияния на сюжет.

А потом произошло кое-что, чего я опасался, либо хотел, не знаю. На бессознательном уровне то, чего мы сильно боимся и то, о чем отчаянно мечтаем – в сущности одно и тоже. Оно будет транслироваться в первую очередь, рядом с этими мыслями будут строиться сцены ваших сновидений. И это понятно, ведь эти мысли и образы имеют самый большой вес, они то и дело всплывают из бессознательного, даже когда мы этого не хотим.

Мне показалось, что рядом скользнула какая-то тень, человека или животного. Я обернулся, никого не было, пустая улица. На асфальте нечетким силуэтом вырисовывалась фигура, тень падала против света и выглядело это жутко. В том месте, где должна быть голова, вырисовывались два отростка. Это были рога. Что-то сверкнуло, и тень исчезла. Мурашки побежали по всему телу, сердце судорожно забилось. Это было нечто, походящее на дьявола. Было страшно, но почему-то мне захотелось его увидеть.

Казалось, он обитает везде: за каждым углом, в любом темном закоулке, повсюду. Осталось лишь отойти от фонаря и свернуть за угол, и я увижу его. Увижу того, кого узреть боятся и вместе с тем мечтают. Что-то первобытное и оккультное во мне всколыхнулось. Желание стало нарастать, я искал глазами этот образ, хотелось пойти его искать, но было страшно. Жутко. Я этого хотел, но тело меня не слушалось, ноги замерли на месте, руки не двигались, будто что-то блокировало меня, потаенный страх, что копился миллионы лет и передавался через кровь. Запрет. Нечто хотело меня уберечь. Тревожность прошла через пару минут, будто дьявол удалился из поля зрения, развеяв мрак на площади, где я стоял.

В тот раз он больше не появлялся, понемногу я начинал приходить в себя. Все начало оживать, пелена тревоги и отчаяния растворилась, разные звуки снова наполняли все вокруг. Я слышал чьи-то разговоры, они уже не были шумом. Надписи снова можно было прочесть. И меня начали замечать люди, я вернулся в прежний мир.

В тот раз я не увидел его, но я должен, обязан сделать это, я его увижу, я вновь приму этот препарат. Нет, это не зависимость, мне бы лишь его увидеть, и я сразу закончу. Только увидеть. Всего раз. Всего один раз.

## День второй. Дом капитана Балма.


– Трэйси просмотрит статистику. Опоздать нельзя, нужно знать все о Вальё. Все о том, как именно он работает. И, как это не грустно, как именно действует на личность в тех случаях, что заканчиваются летальным исходом.

Капитан Балм сидел в кресле у себя дома и размышлял вслух, шёпотом. Чтобы никто не услышал? Хотя здесь он был совершенно один. Шёпот позволяет внимательнее к себе прислушаться, создать уютный кокон, что неспособны покинуть мысли. Побыть наедине с собой.

На столе у Лесли Балма лежало досье Саймона, рядом – фигурка с головой и рогами. Кипы бумаг, накопившиеся за долгие годы службы, составляли слегка мрачный уют в слабоосвещенном кабинете следователя. Они были украшением этой комнаты, часть из них пылилась прямо на полу, более важные дела – за стеклянными дверцами трех шкафов из темного дуба. Капитан Балм обвел кабинет задумчивым взором. Все эти бумаги были частью его жизни, он не мог и не хотел с ними расстаться, это означало бы вычеркнуть из своей памяти все эти годы жизни. Взгляд его остановился на небольшой аккуратной папке, лежавшей на столе. Она была сшита красными нитками, и Балм разобрал на обложке инициалы. Это дело он знал и помнил, как свои пять пальцев. Каждый фрагмент, любая мелочь навсегда запечатлелись в его памяти. Лишь на секунду он задержал взгляд на этом воспоминании, смотреть на него дольше значило бы для капитана воскресить из памяти печальные образы, обойти стороной означало бы неуважение к ее памяти.

Балм туго набил трубку и раскурил ее, табачный дым окутал кабинет плотным туманом. Стало еще уютнее, каждая мысль, проносившаяся в мозгу капитана, покидала его голову клубами дыма, так ему было проще сосредоточиться, это было чем-то вроде обряда, который он исправно исполнял каждый раз принимаясь за работу. Балм притянул к себе дело, раскрыл папку, и взгляд его плавно заскользил по строчкам.

– Саймон Уолт… двадцать два года… судимостей нет… второй курс юридического колледжа. Тихий, за нарушениями замечен не был. Участие в соревновании по международному праву имени Филипа Джессапа… занимался стрельбой из лука, есть разряд по плаванию. Отношение к наркотикам и алкоголю негативное, политические взгляды: демократ, – Балм бегло просмотрел оставшиеся строчки и перевернул страницу.

– Так, вот что смогли узнать от друзей Саймона. Жил один, девушки у него нет, в компьютерные игры играет редко, много читает, но литература в основном криминальная, также читает книги с оккультной тематикой, так, это уже интереснее, Кроули, Гофман. Одна из любимых книг – «Шагреневая кожа» Бальзака. Тематика любимых сериалов такая же – в основном криминальные драмы. Ни в каких подозрительных группах не состоял. Мало с кем контактировал. Учился нормально.

Капитан отложил дело на стол.

– Ничего интересного за исключением любимой тематики. Этим можно объяснить нездоровый интерес к оккультизму, который, судя по всему, проявился уже после приема Вальё. Мозг зациклился на одной теме под влиянием препарата. В этом нет ничего удивительного. Обычно именно так и происходит, навязчивая идея всегда имеет корни, а здесь она прямо-таки расцвела под влиянием Вальё.

Балм вздохнул и откинулся на спинку стула. Молодой парень, слегка замкнутый, скромный. Никаких вредных привычек или странных наклонностей. Абсолютно стандартный образ. И вдруг Вальё. Идеальный гражданин, но также и плодородная почва для различных пороков. Неопытность всегда приводит к ошибкам.

– Эх, Саймон… Куда же ты мог уехать? Что ты ищешь, от чего бежишь?

## 9 февраля. Саймон.


На следующий день мне плохо спалось. За ночь проснулся три или четыре раза. Это тем более странно, ведь обычно я сплю очень крепко. Услышать будильник с утра для меня редкая благодать. Сны были отвратительные, а что еще хуже – я помню каждый в мельчайших подробностях.

Когда я ложился спать, сознание мое, еще слегка под влиянием препарата, выдавало пугающие образы. Крысы усеяли пол своими телами, я постоянно слышал их визг. Такой мерзкий, нарастающий, казалось, в комнате их становилось все больше, каждую минуту о берег моей комнаты разбивалась новая волна этих тварей. Я люблю крыс, но здесь… Здесь все было иначе, когда их много, они вселяют ужас и страх.

Все же мне удалось уснуть, хотя и казалось, что они уже карабкаются по одеялу, пытаясь добраться до меня. Спать этой ночью было ошибкой. Этот жуткий образ плавно превратился в сон. Я был в Париже во времена чумы. Моя фантазия не поскупилась и смогла нарисовать нечто поистине впечатляющее.

У меня была сестренка, я пытался защитить ее. Необходимо было срочно выбраться из жуткого дома, где я очнулся. Из комнаты, где мы находились, вело две двери, одна – в подвал, другая дверь, входная, вела на улицу. Еще было крохотное оконце, мутное, пожелтевшее от времени, свет сквозь него не пробивался. Я пригляделся – холодный белый круг слабо напоминал луну.

Сестренка моя была в ужасе, держа ее крохотную ручку в своей, я заметил, что сердце ее вот-вот вырвется из груди, она дышала прерывисто и блестящими глазками смотрела на меня. В ее умоляющем взгляде была вера. Она рассчитывала на меня.

– Ами, не бойся, все будет хорошо, мы побежим по улице, уйдем из этого дома, там они нас не достанут.

Девочка лишь еле заметно кивнула. Я хотел услышать ее голос, ее детский писк. Я знал, в его невинности я найду успокоение, наберусь сил. Я внимательно взглянул на нее. Это крохотное создание было мне родным, я чувствовал это во всем, во взгляде, в ее запутавшихся волосах, в судорожно сжимающихся пальчиках. На окне стояла свеча, изрядное количество воска уже растаяло, фитилек горел, но времени оставалось не так много.

Я оглянулся по сторонам. Старая комната, выцветшие ветхие шторы, покосившийся шкаф, на деревянном полу несколько наполовину разорванных книг. Дверь в подвал не внушала мне доверия, в темноте казалось, что из проема под нею уже торчат носы и блестят зловещими искрами чьи-то маленькие глазки. Писк нарастал, а вместе с ним маленькая ладошка моей сестрёнки все сильнее цеплялась за меня.

Входная дверь была крепкая, я дернул за ручку. Заперто. В голову мне пришла мысль – ключ лежит в подвале, а я не сомневался, что за второй дверью именно он, а это значит, что Ами нужно будет покинуть. Сбегать на минуту в подвал и разыскать ключ – наше спасение. В том, что он находится там, сомнений тоже не было, мысль точная и выверенная. Я был в этом убежден.

– Ами, ты храбрая девочка, побудь здесь одна. Я отлучусь на пару мгновений, ты и моргнуть не успеешь, как я уже вернусь. Хорошо?

– Нет, – девочка захныкала, из глаз ее гроздьями хлынули виноградные слезы, – братик, мне страшно… Они так пищат… Я боюсь. Не бросай меня. Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! – она судорожно дергала меня за тонкую льняную рубашку.

– Сестренка, не бойся, я лишь возьму ключ, и мы сразу отсюда сбежим. Не плачь, ну же, все будет хорошо, – я встал на колени и Ами прижала меня к себе изо всех сил. Так много духа было в этом маленьком создании.

Она вытерла слезы, руки ее медленно выпустили меня. Плач утих. Она собралась так, как умеют делать только дети, в этом жесте было столько мужества, столько отваги, что из глаз моих невольно упала пара капель.

Я подошел к двери в подвал, она подалась, на секунду писк утих, я заглянул в тьму, оттуда на меня смотрели сотни маленьких сверкающих бусинок. Это были крысы. Нужно было взять свечу, без нее не было никаких шансов найти ключ, я вернулся и отнял у Ами ее последнее убежище. Мне было больно смотреть, как она послушно отдает мне свечу, а глаза ее переполняет жуткий страх.

В комнате крыс не было, нужно было отворить дверь, протиснутся туда со свечой и запереть Ами, так они до нее не доберутся. Я воплотил свой план в жизнь. От яркого пламени свечи кишащая масса подалась назад, писк усилился. В моей руке догорала наша с сестренкой надежда на спасение. Я захлопнул дверь и стал продвигаться вперед. В слабом мерцании свечи удалось разглядеть стену, к которой я шел. Поворот налево, потом несколько метров вперед, а там ключ. Огонек в моей руке бешено плясал, фитиль доживал свои последние минуты.

Когда до заветного ключа осталась всего пара метров, я услышал странный звук, будто открылась дверь. Эта мысль была сумрачной, и я ее не понял поначалу. Уши резал пронзительный писк, я не слышал ни своего дыхания, ни шагов, вообще ничего. Ногу мою пронзила резкая боль – одна из крыс набросилась на меня сзади, я с силой дернул ногой – раздался удар о стену. Пяткой я почувствовал тепло – кровь мягко обволакивала рану.

Снова боль пронзила меня, теперь сзади в меня впились сразу несколько крыс, я попытался от них отделаться, и едва не потерял равновесие, а это грозило потерять свечу. Я отбивался, но с каждой секундой маленьких острых зубов становилось все больше, они ползли по моей спине. Сквозь дикий шум, что стоял по обе стороны от меня, я различил чей-то крик, голос был детский и звонкий, и душа похолодела от жуткой мысли. Я старался отогнать ее от себя, стараясь внушить, что стон раздался в моей голове, но мысль не отставала.

В этот момент я схватил ключ, но со всех сторон на меня набросились крысы, всего несколько штук, но я потерял равновесие, и свеча рухнула на пол. Огонек погас. Тут же я почувствовал новые укусы, крысы грызли меня и царапали, теперь их ничего не сдерживало, и они хлынули на меня бурлящей волной.

Я ринулся к выходу. Раздался еще один крик, теперь он был тихим. Я двигался наугад, хвостатые твари все больше впивались в меня, я чувствовал на себе мягкое и липкое тепло своей крови. Я был возле двери, взгляд скользнул по нижней ее части, оттуда пробивался слабый свет. Сердце мое упало – тонкую деревянную заплатку прогрызли насквозь. Моя бедная сестра оказалась в ловушке, в клетке, где я сам ее оставил.

Я вбежал в комнату и бросился к Ами, тело ее облепили сотни мерцающих искр, я разбрасывал их руками, швырял об стены, пытаясь добраться до своей милой сестры. Руки мои были в крови, я взглянул вниз и различил подол ее платья, его куски. Выше я заметил волосы, мои руки судорожно прикоснулись к ним.

Ами больше не было, крысы растерзали ее тело, я побоялся смотреть туда, где раньше была ее голова.

Силы меня оставили. Из глаз полились слезы, в ушах нарастал гул. Я кричал, нещадно рвал глотку, примкнув головой к телу несчастной сестры. Мои мышцы сжимались от бесконечных укусов, но я их уже не ощущал. Все дорогое мне погибло, я не хотел больше бороться. Крысы облепили все мое тело, я перестал ощущать его, глаза заволокла темная кровавая пелена. Звуков больше не было, осталась лишь тьма. В моем мозгу лихорадочно всплывали картинки, но с каждым разом они тускнели, я больше не чувствовал сердца, последний образ – крохотное лицо со смеющейся детской улыбкой, застыл у меня в мозгу, прервав навсегда мою жизнь.

Я очнулся на полу и сразу вскочил. Тело мое было липким от ледяного пота. Руки тряслись, глаза болели от слез. Я упал на колени и тяжело дышал в безмолвной темноте своей комнаты. Сердце бешено колотилось, раздаваясь ударами в каждой точке моего тела.

Это было лишь началом. Пытки этой ночи лишь начинались.

Сейчас я это записываю, а рука моя дрожит. Острие ручки запечатлелось на ладони – так я пытался прийти в себя. Меня покидает мужество, сил не хватит написать здесь следующий сон. Я отложу дневник, от тревоги мои глаза слезятся, уши гнетет нарастающий звон, а в глазах помутнело. Руки перестают меня слушаться.

## День второй. Следственное отделение полиции.


Балм продвигался к полицейскому управлению. Из головы его не выходили записи из дневника Саймона.

– Этот парень начал понемногу сходить с ума от препарата. Нервы не выдержали, он захотел увидеть дьявола. Какая глупость. А его сон будто нарисовал сам дьявол, – размышлял капитан.

Его похолодевшее и очерствевшее за годы службы сердце сжималось от этой истории. По спине ползло плохое предчувствие – ему казалось, что с каждой минутой Саймон становится все дальше. Он теряет с ним связь. Случайность, жертвой которой стал этот парень, сильно его встревожила.

Последний год Лесли Балм посвятил самому себе, беззаботно выращивал розы в своем саду, слушал классическую музыку, чтобы успокоить нервы. После того, как он потерял ее, ничего более не хотелось. В этом сне Саймона капитан уловил часть своей истории.

Дверь управления распахнулась, а затем захлопнулась. Фигура в темном пальто медленно продвигалась по просторному коридору. Здесь было очень светло, редкие капли дождя еще не успели впитаться и сверкали тусклыми вспышками на шляпе капитана. Рослая и массивная фигура его окутывала проходящих мимо ледяным величием. Все, кого он встретил на пути, приветливо ему кланялись, а он, слегка наклоняя голову, отвечал им механическим жестом.

Капитан взглянул на часы. Полдень. Это число преследовало его повсюду, никогда он не пытался соблюдать временные рамки, но всегда и везде оказывался в двенадцать. Утром он обычно работал дома, а затем приезжал в управление. Таков был его обыденный уклад, сейчас все было как прежде, и он не ощутил никакой разницы.

Общий сбор должен был начаться через полчаса, и у Балма еще было время обдумать все прочитанное. Дневник Саймона давался с трудом, а между делом капитан ломал себе голову, пытаясь разгадать головоломку из письма. Данных слишком мало.

– Добрый день, Лесли, – Купер пожал капитану руку, – ты все еще верен своей привычке?

– Такой старый волк, как я, Купер, просто неспособен от нее избавиться. А твой звонок уничтожил всякую надежду.

– Ты об этом просил. Мне пришлось позволить себе тебя потревожить.

– Вальё. Думаю, я никогда не забуду это слово, – мрачно ответил Балм.

Купер слегка кивнул в знак согласия. Обоим был понятен этот уверенный и четкий жест. Он тоже не сможет это забыть. Лицо Купера было хмурым, но вместе с тем оно сияло решимостью. Его блестящие черные глаза говорили о стальном стержне, а военная выправка и полицейский мундир отдавали сталью, сливаясь в единое целое.

На пороге появилась Трэйси. Она учтиво поклонилась капитану и уселась в кресло за небольшим столиком, доверху заваленным бумагами.

– Думаю можно приступать. Трэйси, у нас есть какие-нибудь подвижки?

– Я просмотрела несколько десятков случаев и у всех действительно есть нечто общее. Итак, алкоголь замедляет работу мозга, так последний пытается избежать стресса, а в случае с Вальё мозговая активность наоборот повышается, но некоторые области мозга сильно замедляются. Вы, наверное, знаете, что в головном мозге различают пять отделов, так вот…

– Трейси, давай без всей этой научной чепухи, мы не на лекции, если можно, попроще, – перебил ее Балм.

– Хорошо, капитан. Мозг человек под Вальё одновременно и замедляется, и ускоряется. Часть мозга работает быстрее, он слегка теряет связь с реальностью и воображение начинает рисовать ему новый мир. В этом мире он теряет часть своей личности и находит другую. Периодами он возвращается в реальность, но сознание его сильно встревожено, он пытается спастись от себя же самого. Все начинается с видений, а после человек понемногу сходит с ума. Одна его часть хочет выбраться, другая – продолжать. Все это смешивается в его мозгу, он как бы играет с собой в кошки-мышки.

Трейси выдержала небольшую паузу и уселась поудобнее.

– Что касается летальных случаев, все они произошли спустя две недели приема препарата. Иногда этот срок вырастает до трех-четырех недель. Самый продолжительный прием продолжался полтора месяца. А летальный исход… – Трейси запнулась, – обычно они заканчивали самоубийством. Иногда смерть наступала от передозировки, иногда от остановки сердца. Тело не выдерживало работу мозга.

– То есть у нас есть чуть меньше недели, – проговорил Балм.

– Известно, когда Саймон начал принимать Вальё? – спросил Купер.

– Да, он любезно рассказал об этом в своем дневнике. Прошла неделя. Трейси, а что насчет оккультных символов, есть какая-то связь?

– Они присутствовали во всех случаях, за исключением двух. По одной из версий, погибшие пытались вызвать дьявола, возможно, отдать свою душу. Есть одна странная особенность – везде был найден один и тот же знак. Что именно он означает неизвестно, но он непременно присутствовал в каждом случае.

– Что за знак? Они ведь должны были откуда-то его взять. Тебе не удалось его найти? – спросил Балм.

– Дело в том, что… этого знака не существует ни в одной оккультной литературе, в интернете я тоже не смогла его найти. В каждом деле о нем упоминается, но что это за знак – неизвестно.

– Они что, придумали какой-то свой символ, несколько десятков человек, никак друг с другом не связанных?

– Судя по всему, так, но звучит это жутковато.

– Жутко, но мне кажется, что этому должно быть какое-то объяснение. Ты ведь не думаешь, что сам дьявол указал им этот знак?

Трейси слегка покраснела и неуверенно пожала плечами.

– А как он выглядел, что-то вроде пентаграммы?

– Не совсем. В пентаграмме в пятиконечную звезду вписана голова дьявола, здесь вместо нее что-то вроде ритуальной чаши, а над ней звезда четырехконечная. Этот символ опоясывает тройная линия, которая обрывается у центра звезды, между ее вершинами. То есть звезда наполовину выходит за рамки этого круга.

– И никто не знает, что он означает?

– Нет, но есть предположение, что четырехконечная звезда олицетворяет четырех всадников апокалипсиса, обрывающаяся линия может символизировать рождение и смерть, а чаша означает самого дьявола.

– А тройная линия?

– Здесь все сложнее. Это могут быть три шестерки, видоизмененные, либо библейская троица. Также это может означать три царства. Но все эти варианты могут быть неверны.

– Чертовщина какая-то, – сказал Купер.

Все это время он внимательно слушал разговор. Лицо его было бесстрастным.

– Точно подмечено, Купер. Именно чертовщина.

Балм пытался сохранить скептическое выражение, но губы его дрогнули. За долгие годы службы подобное встречалось впервые. Поверить в то, что Вальё мог внушить какие-то идеи было глупо, но не лишено смысла. Другие объяснения звучали еще менее приятно, потому пришлось удовольствоваться этим.

– Нужно еще раз посетить квартиру Саймона, – заключил капитан.

– Зачем, думаешь мы что-то упустили? Кроме этих символов и дневника мы ничего полезного не нашли, – сказал Купер.

– Но и знака, о котором говорила Трейси, мы не увидели. А он должен быть. У всех пострадавших наблюдалась повышенная тревожность, верно?

– Да, – ответила Трейси.

– Этот парень мог что-нибудь спрятать. Чтобы мы нашли, и не нашел он. Под Вальё за помощью не обращаются напрямую, лишь оставляют следы. Попробуем разрешить эту загадку. Я пока продолжу изучать дневник, Трейси, попытайся еще поискать упоминания об этом символе. Должен же он где-то быть. И распечатай картинки с этим знаком. Нужно найти его в квартире Саймона.

Трейси кивнула и поднялась с кресла.

## 9 февраля. Саймон.


Сейчас около одиннадцати вечера, я все никак не могу успокоиться. Эта ночь выбила меня из колеи. Состояние крайне тревожное. Сегодня я решил не спать совсем. Временами я не могу себя контролировать, и некоторые минуты моей жизни совершенно выпадают из памяти, я могу очутиться в кухне, хотя последнее мое воспоминание относится к комнате. Сейчас я обнаружил себя, достающим таблетки из-под кровати. Решил сегодня не принимать, хотя во время провала я не смогу никак себя остановить. Спрятал их в другом месте.

Мне хочется рассказать еще один сон, он совсем не был похож на первый, и я все видел от первого лица. Я был зрителем, лишь наблюдал за действиями другого человека. Это была молодая девушка, может быть около двадцати пяти – двадцати семи лет. Некоторые кадры обрывались, и я оказывался уже в слегка другом месте. Что это была за девушка, я не знаю. Помню только ее имя.

Все началось возле клуба, девушка была уже слегка пьяна и неровной походкой двигалась к нему. Вход ей перегородили двое мужчин во фраках – охранники, было очень громко, и я не расслышал ее разговора с ними, но по тону я заметил, что она с ними заигрывает. Один хранил на лице каменную печать, а другой улыбнулся девушке, что-то прошептал ей на ухо, отчего она засмеялась, и пропустил ее внутрь.

Она была одна, без подруг. Сначала она села за бар и заказала пару коктейлей. Я смотрел ее глазами, поэтому заметил, как много мужчин пялилось на нее. Впрочем, это было неудивительно, яркое обтягивающее платье с коротким вырезом, изящные движения, ее смех и улыбки, все это подталкивало парней на нее смотреть. Да и фигура у нее была что надо, когда на нее так глазели, она не раз опускала взгляд, закрываясь длинными ресницами, и тогда я мог видеть вырез и… в общем, ее формы.

Я чувствовал себя крайне неловко. Смотрели на нее, но взгляды то видел я. В этот момент мне стало ясно, насколько опасно девушкам разгуливать по клубам в одиночку. Взгляды, что я ощущал, были животными, похотливыми, я был маленьким загнанным зверьком в клетке с волками. Несколько раз к ней подходили знакомиться, но она всех отшила, за это я ей благодарен.

Подкаты мужчин выглядели также неловко, как я ощущал себя. В общем, мне было стыдно, «никогда так не сделаю, и так тоже», – так я постоянно думал.

– Ну привет, – к девушке подошел какой-то парень и, облокотившись на барную стойку, усталым и пьяным взглядом принялся ее рассматривать.

Его глаза как бы случайно скользили по всем изящным местам, остановились на вырезе, затем спустились ниже, все это было сделано быстро, а девушка будто бы ничего и не заметила. Она слегка ему кивнула, но внимания не обращала.

– Можно позна… познакомиться? Ты такая… очаровательная, – взгляд его блестящих от алкоголя глаз силился остановиться на глазах девушки, но из этого ничего не вышло. – Я Тони.

– Эмили, извини, но я не знакомлюсь, – я обрадовался, не хотелось бы наблюдать сцены, что могли последовать дальше.

– Есть парень?

Этот тип и не собирался уходить, мне его поведение не понравилось, но я вспомнил пару своих жалких попыток познакомиться и не удивился его настойчивости. Всегда хочется знать причину отказа, может быть это глупо, но без понимания тяжело уйти. Услышать о наличии парня что-то вроде оправдания для самого себя, чтобы не уронить самооценку.

Эмили лишь слегка кивнула, а затем повернулась к бармену. Мне показалось это даже слегка грубым. Движение это было наполнено таким изяществом, что я мысленно выругался. Отвергла, а затем показала себя во всей красе. И даже не моргнула. Краем глаза я заметил, что парень, слегка опустив голову посидел так еще около минуты, встал, и, бросив последний беглый взгляд на Эмили, двинулся на танцпол и влился в толпу. Он пританцовывал так, как это обычно делают парни. Эмили слегка обернулась, и я заметил, что удивительно-грациозные движения этого типа теперь были обращены к другой девушке. Она крутила головой, размахивая волосами, и во всю отжигала. С ней у этого парня шансов было явно больше.

– Малышка, ты здесь одна? Может потанцуем? – этот кавалер был высоким, мускулистым, и я заметил, как обольстительно начали двигаться ресницы Эмили, она слегка склонила головку и что-то ответила парню.

– Всего один танец, я заказал медляк, тебе понравится. Как тебя зовут? – парень говорил громко и речь его я слышал прекрасно.

– Эмили, может быть, когда начнется медляк, подойди сюда, и мы потанцуем.

– Без проблем, – ответил парень и двинулся в сторону сцены. Разумеется, ничего еще заказано не было, это был блеф.

Впрочем, и Эмили схитрила: как только парень ушел, она допила коктейль, встала и направилась в туалетную комнату. Желания вернуться назад у нее явно не было.

Она зашла в женскую уборную. Ранее я никогда не был в женских туалетах. Хотя нет, на самом деле, на первом курсе я случайно перепутал туалеты и зашел в женский, но в тот раз я вышел незамеченным, оглянулся и увидел свою ошибку. Затем я оглянулся еще раз, теперь по сторонам, лицо мое горело от стыда, и я поспешил уйти на другой этаж.

В глубине туалета на полу лежала девушка в платье. Ей было около восемнадцати лет, и она была не в лучшей кондиции, рядом с ней стояла еще одна девушка и пыталась привести ее в чувство. Эмили едва удостоила их презрительным взглядом и взглянула на свое роскошное отражение. Я присвистнул. В зеркале девушка была поистине красивая. Она сделала губки, улыбнулась себе пару раз, слегка поправила волосы, потом ресницы, и была крайне собой довольна. Напоследок она напомадила губы и сделала то движение, которое обычно делают девушки, чтобы равномерно распределить помаду (я честно не знаю, как это называется, если у этого вообще есть название).

Затем небольшой провал, и вот я уже за каким-то столиком и к Эмили снова подкатывает парень. Этот был наименее уверенным. Он начал сбивчиво говорить, и с его слов я мало что понял, он путался, говорил тихо и невнятно – изначально явно заучил фразу, с которой собирался подойти, но забыл ее в самый важный момент.

Я почувствовал презрение, которое исходило от Эмили по отношению к нему. Наконец он собрался с духом и произнес уже громче:

– Привет, может познакомимся? – в отличии от первого он не позволял себе бегать взглядом по прелестям Эмили, но это ее мало тревожило, он был ей наименее симпатичен.

– Отвали, – холодно и властно произнесла девушка.

Он смотрел на Эмили умоляющим и неуверенным взглядом, и мне вспомнилась фраза Террайля. Действительно, когда мужчина умоляет, женщина становится сильной. В этот момент Эмили чувствовала власть над этим парнем. В случае с подкачанным и уверенным соблазнителем она этого явно не ощущала. Там ей хотелось ощущать себя хитрой овечкой.

Парень переспросил. Я мысленно закатил глаза.

– Не знакомлюсь, – тоном, не терпящим никаких возражений, сказала Эмили. И правда, в этом случае у парня шансов не было никаких.

Снова пробел и кадр меняется. Теперь Эмили танцевала с каким-то парнем и движения ее были обращены к нему. Он не особо обращал на нее внимание, но все же пару раз улыбнулся и не отходил. Я мысленно помолился о том, чтобы я не видел продолжения их взаимоотношений, но мне не повезло.

Несколько минут они танцевали, затем Эмили будто случайно несколько раз прикоснулась к парню, повернулась к нему спиной и покрутила задом. Я этого не видел (хотя и не отказался бы), но это движение было слишком очевидным. Она еще немного с ним позаигрывала и, наконец, он клюнул.

– Я Майк. Классно танцуешь, – парень харизматично ей улыбнулся.

– Эмили. Ты тоже ничего. Но тут так жарко, может выйдем на улицу?

– Пошли, – парень протянул ей руку, и она без колебаний схватилась за него.

Они вышли на улицу, музыку теперь было едва слышно, зато повсюду курили и громко разговаривали другие люди, Майк отошел чуть в сторону, и Эмили последовала за ним.

Подул свежий ветерок, это я понял оттого, что Эмили вздрогнула, Майк тоже это заметил и снял с себя легкую кофту. Девушка кивнула на его вопрос и позволила ему накинуть кофту на свои обнаженные плечи.

Затем мне пришлось выслушать их диалог, они знакомились, она улыбалась, кокетничала, рассказывала о себе, а он пространно описал себя. Это было очень утомительно. В основном из-за того, что смотреть приходилось постоянно на Майка, к такому я не очень привык. Все это было настолько реально, что я чувствовал малейшую паузу и вместе с ними ощущал неловкость.

Однако Эмили явно была расположена к этому парню. Это заметить очень просто: если девушка старается не допускать пауз, чтобы не возникло неловкости, то она к вам расположена. Второй, чуть менее очевидный знак, – она спрашивает о тебе. Третий – трогает волосы, но эту деталь парни обычно не замечают. Здесь были все три. Я не мог всего это не заметить.

Снова черный экран, и вот они уже идут по улице. Эмили слегка шатается, Майк ее придерживает, она весело смеется.

Опять провал, теперь мы уже поднимаемся по лестнице, Майк придерживает Эмили за талию, а она совершенно не против. Дальше последовало то, чего я опасался. Как только они вошли на порог, включилась эротическая сцена из фильма. Они целуются, он ее трогает, она снимает с него одежду и томно дышит. Не слишком интересно. Правда сцена слегка отклонилась от привычного курса – Эмили ушла в душ. Она стянула одежду, и я вместе с ней любовался ее отражением в зеркале.

Теперь следует то, что я описывать желанием не горю – я наблюдал их любовную сцену. Слышал крики, стоны, и постоянно видел Майка – это было ужасно, поэтому я стал разглядывать картину в его комнате. Сначала все было нормально. Я поглядывал то на нее, то на части Эмили, которые мог увидеть, она дышала крайне страстно, прикасалась волосами к лицу Майка, целовала его, подставляла для поцелуев свою шею и была в состоянии легкого транса – как обычно бывает в подобных сценах, если девушке все нравится. А ей нравилось, она полностью подчинялась Майку и просила ускориться.

Мне очень сложно было все это выносить, но я стоически пялился на картину. Там была какая-то аллея, в комнате было темно, и я с усилием пытался разглядеть ее содержимое. Поначалу все было нормально, но вдруг я разглядел. То были рога и уши, а затем сверкающие алыми искрами глаза. Животные глаза. Дьявол смотрел прямо на меня. Его рот шевелился, он повторял слово смерть. Мне стало не по себе, но я не мог отвести взгляд, силился закрыть глаза, но все было напрасно, он приковал меня к себе. Все вокруг начало темнеть и мутиться, картина подсвечивалась красным и весь фокус падал на нее, мне стало холодно, из меня постепенно уходило все тепло, жуткие звуки давили на мой слух. Этот образ словно был повсюду. Сзади я слышал какие-то шорохи, звуки когтей, скребущих метал прямо рядом со мной.

Голова с рогами начала смеяться тяжелым горловым звуком. Смех был медленный, зловещий. Картинка мутнела, а его голос эхом раздавался в моей голове, за этим последовал режущий крик, который пробрал меня до дрожи. Образ плавал, а пылающие глаза становились все ярче, вдруг я почувствовал резкий запах горящей плоти. Взгляд меня преследовал, но я все же смог отвести свой.

Прямо перед собой я увидел Эмили, из ее глаз текла кровь, а белки были белыми, она смеялась. Ее обнаженное тело дергалось в конвульсиях, а на коже появлялись царапины – следы от когтей. С каждым ударом смех становился все пронзительнее. Наконец, с нее стали срывать куски плоти, а лицо осунулось и стало мертвенно-серым. Стали видны мышцы и кости. Затем она исчезла, я слышал чье-то дыхание и отдаленные голоса. Один из голосов больше напоминал шипение. Кровать была пуста, картина чернела прямоугольником. Из-под кровати доносились какие-то звуки. Они вспыхивали со всех сторон.

В мерцающем свете лампы я заметил ее силуэт, он изредка озарялся светом, но потом лампа угасала. Эмили медленно ползла по кровати прямо ко мне, она неестественно выкручивала руки и ноги и больше походила на паука. От нее оставался кровавый след, лицо ее разлагалось прямо у меня на глазах, пока наконец не обнажились полностью ее кости. Вместо глаз теперь чернели глубокие колодцы. Она продолжала двигаться ко мне и протягивала руки, на которых я явственно различал сухожилия. Там, где были локти, белели ее кости. Провалы на месте ее глаз были неестественно черными. Они становились все больше и вдруг начали краснеть тлеющими искрами. Я слышал звуки сотен захлопывающихся дверей, они становились все отчетливее.

Я взглянул на картину и увидел себя, на моем плече лежала рука с когтями. Мое изображение улыбалось, а когти медленно ползли к моему горлу, за своим плечом я различил рога. Рука медленно оплела мою шею и сжала ее.

– Убей, убей, убей, – со всех сторон я слышал чьи-то шипящие голоса.

Вдруг двери перестали захлопываться, а голоса нарастали, рука с когтями скользнула по моей шее и оттуда заструилась кровь, раздался чей-то вопль, и я посмотрел прямо перед собой. Вместо Эмили я увидел животную голову, кривые рога и бешеный взгляд. Его руки душили меня, а красная плоть мерцала в свете лампы. Вдруг в комнате вспыхнул свет и все лампы разлетелись на куски, я слышал беспорядочные, монотонные и тяжелые звуки. Они становились все громче и у меня мутнело в глазах. Я различал рога и уши в образе перед собой. Горло мое было сдавлено петлей, вокруг все почернело и только этот силуэт продолжал стоять у меня перед глазами. Звуки стихли и прямо у меня в голове раздался голос. Он был как будто мой, но звучал совсем иначе. Затем наступил провал в памяти.

Следующим кадром я очутился на лестнице, вокруг было темно и лишь холодный свет луны слегка освещал путь. Я снова видел все от лица Эмили, ее тонкие руки судорожно хватались за перила, и она поднималась все выше и выше. Иногда картинка становилась нечеткой, и я слышал издалека ее прерывистое дыхание. В каждом углу мне мерещился силуэт, ноги девушки заплетались, и она падала на ступеньки, но в следующий миг поднималась и продолжала идти вперед, одержимая чьим-то зовом.

Я ощущал ее страх, он растекался по ее груди и сжимал ей горло. Сердце ее бешено колотилось и каждый его удар молотом бил в голову. Эмили добралась до люка, она пыталась его открыть и царапала себе пальцы, на ладонях показалась кровь, наконец люк поддался, и девушка очутилась на крыше. Она обернулась назад и отшатнулась от силуэта, виднеющегося внизу. Это был его образ, я различил рога и красное мерцание на месте его глаз.

Эмили подошла к обрыву и встала лицом к бездне. Она смотрела вниз, но кроме тьмы там ничего нельзя было различить. Девушка вытянула руки вперед и упала в бездну. Слышался шум ветра и ее отдаленный крик. Мне показалось, что земля внизу покрылась ядовито-красными трещинами и затряслась. Удар, и крик оборвался. Вокруг была лишь темнота.

Я открыл глаза и отшатнулся – подо мной зияла бездна. Я потерял сознание, очнулся у себя дома. За окном светила луна, а тишину комнаты нарушал монотонный ход часов. Вокруг все было так спокойно, а между тем руки мои тряслись, со лба струился пот, а голова раскалывалась от страшной боли. Все это было так неестественно, тишина, спокойствие, прочные стены комнаты.

## День второй. Следственное отделение полиции.


В комнату вошла Трейси, хлопнув за собой дверью. Она приблизилась к столу, за которым сидел капитан Балм, и аккуратно положила папку с делом прямо перед ним. Лесли Балм, пребывавший в задумчивости, отложил дневник Саймона и с недоумением взглянул на напарницу. Дневник этого парня с каждым днем становился все мрачнее, а почерк временами менялся, и следователя это тревожило.

– Это дело Эмили Райдерс, думаю, оно может в чем-то нам помочь – входные данные похожи на наш случай.

– Вот как? – Балм механически взял дело в руки и раскрыл его на первой странице.

Мысли его в этот момент были поглощены каким-то знакомым элементом, что прозвучал в словах Трейси, но что именно это было, он еще не понял.

– Эмили Райдерс, двадцать шесть лет, пропала несколько месяцев назад, как и в нашем случае, друзья сначала ничего не замечали, потом она начала вести себя нервно, перестала отвечать на звонки и сообщения, дверь не открывала. Ее родственники начали волноваться, потом ее брат взломал дверь и проник в квартиру. Там никого не было. Брат бегло осмотрел квартиру и позвонил в полицию. Следов борьбы не было, но повсюду были нарисованы оккультные символы, а на столе стояли рогатые фигурки. Самое страшное он увидел на полу ее комнаты – там был начерчен тот самый знак, о котором я говорила, чаша с четырехконечной звездой. Написан он был кровью. На холодильнике висела прощальная записка. В этот же…

– Как ты сказала ее зовут? – уточнил Балм.

– Эмили Райдерс.

Капитан вспомнил, где встречал это имя – всего пару минут назад он прочел его в дневнике Саймона.

– Двадцать семь лет?

– Двадцать шесть.

– Так, продолжай, что с ней случилось дальше?

– В этот же день объявили о пропаже. Искали более десяти дней, а в итоге она нашлась сама.

– То есть она выжила?

– К сожалению, нет. Ее обнаружили в Бордо около недели назад. Как выяснилось позднее, в тот день девушка пошла в клуб, немало там выпила, а затем покинула клуб в сопровождении молодого человека.

Смутное подозрение проскочило в голове капитана.

– А парня этого случайно не Майк звали?

– Да, Майк Наровски, – удивленно ответила Трейси, – вам знакомо это дело?

– Быть может, продолжай.

– Майка нашли в своей квартире мертвым. Он лежал голым в кровати, руки были привязаны к изголовью. Судя по всему, она задушила его колготками и только потом привязала руки. Зачем – неизвестно. После убийства Эмили…

– Поднялась на крышу и спрыгнула вниз.

– Именно так. Один прохожий услышал крик, а затем удар, и вызвал полицию. Девушку доставили в больницу, но она скончалась еще в пути. В крови Эмили обнаружили следы Вальё. Родственники ее опознали. Но в то, что это она совершила убийство, не верят, как и в то, что она употребляла наркотики и пошла с незнакомым парнем в квартиру сразу после знакомства. Это на нее не похоже, она никогда не была жестокой, в клубы не ходила, вредных привычек не имела, была волонтером и помогала бездомным животным.

– Возможно, это была ее вторая личность, родившаяся под влиянием Вальё. Этот препарат переписывает характер. А удалось узнать, где она жила, пока находилась в Бордо?

– В небольшой гостинице на окраине города.

– А название?

– Ничего необычного, гостиница Виктория.

– А ее номер обыскали?

– Да. Там нашли записку всего с одним словом: Вальё. Самое интересное, что это не почерк Эмили. В номере также нашли коробку с препаратом и ее одежду, больше ничего.

– И никаких знаков? Странно.

– Именно так. Я предполагаю, что в Бордо Эмили полностью владела вторая личность, а знак они, по всей видимости, рисуют один раз: для призыва.

Трейси помолчала несколько секунд, внимательно оглядывая Балма.

– Но откуда вы знаете про это дело, капитан Балм?

– Это прозвучит странно, но я обо всем этом прочитал в дневнике Саймона. И запись датируется девятым февраля. Саймон рассказывает о своем сне, он был как бы на месте этой Эмили. Наблюдал сцены ее глазами, и сцены эти чертовски похожи на реальные.

– Убийство произошло примерно в три ночи девятого февраля, в полчетвертого мужчина, обнаруживший Эмили, сообщил в полицию. Но Майка нашли лишь на следующий день, и подробности стали известны только десятого, значит, если дата в дневнике указана правильная, то…

– Все мы сошли с ума. Он увидел во сне ее смерть. Как вообще такое возможно?

Трейси безнадежно пожала плечами.

– Будем надеяться на то, что сон Саймону приснился уже потом. Когда обо всем стало известно. Трейси, собирайся, мы снова едем в квартиру Саймона, нужно уже найти этот чертов знак, – запальчиво произнес Балм.

Спустя полчаса Лесли Балм уже поднимался по лестнице на четвертый этаж. Вроде не так много ступенек, но уже на третьем капитан слегка запыхался. Физические упражнения он забросил уже давно, еще за два года, как оставил свою должность, а занятия садом, увы, не могли до конца восполнить ежедневные полуторачасовые пробежки по утрам.

– Надо бы снова начать бегать, – просипел Балм, преодолев последнюю ступеньку.

Снова эта квартира. Все то время, пока они были здесь в первый раз, помещение это вызывало у Балма отвращение, но он не мог понять причину, то ли все эти знаки и фигурки, олицетворяющие рогатое существо, смущали его, то ли дело было связано с плохими воспоминаниями, что всплыли на поверхность благодаря Вальё, то ли это было дурное предчувствие, но квартира эта капитану не нравилась. Переступив порог, он захотел как можно быстрее отсюда убраться.

Балм наблюдал за Трейси, девушке тоже было явно не по себе от этого места, и она с явным страхом вошла в квартиру. Но в ее случае все понятно – мистика, которой попахивало дело, оказало сильное влияние на психику молодой девушки. На практике он заметил, что мало какие женщины вообще лишены суеверного страха перед чем-либо, как правило есть некоторые темы, что выводят их из духовного равновесия.

Квартира была однокомнатная, Трейси отправилась на кухню, а Балм стал внимательно осматривать комнату. Но знака нигде не было, затем капитан изучил ванную комнату, она была совмещенной с санузлом, и кроме вентиляции ничего интереса не представляло. Балм встал на ободок ванной и приблизился к решетчатому окошку. Он посветил фонариком в прорези крышки – пыль, много пыли, но кроме нее на некотором расстоянии он различил какой-то предмет. Из-за пыли и грязи, которая налипла на заднюю его часть, не было видно ни формы, ни его цвета. Капитан осмотрел крышку, она держалась на защелках, и он без особых трудов снял ее.

Как только рука капитана коснулась предмета, на кухне раздался какой-то грохот, а вслед за ним крик Трейси. Балм схватил фигурку и с тревогой окликнул девушку:

– Трейси, что случилось? Ты жива?

Ответа не последовало. Капитан выругался и спрыгнул на пол. Когда он выбегал из ванной, ему почудился какой-то странный стон, донесшийся из вентиляции. Он не придал этому значения, в самом деле: звук мог доносится из квартиры соседей. Но что-то странное было в его тембре, будто бы что-то нечеловеческое.

Балм вбежал на кухню и бросился к Трейси. На полу лежал небольшой навесной шкафчик, по всей видимости, он сорвался с петель и рухнул вниз, сломав при этом одну ножку стола, так что последний упал на бок. Трейси в оцепенении сидела на полу, спиной прижимаясь к стене возле окна. Губы ее дрожали, а глаза со страхом впились в какой-то предмет. Капитан проследил за ее взглядом и лишь слегка нахмурился.

– Трейси, ты как? Налить тебе водички? – спросил Балм, приблизившись к девушке. Она слегка кивнула.

Капитан налил в стакан воды и наклонился к Трейси, подавая ей стакан. Девушка сделала пару глотков и протянула его обратно.

– Что с тобой случилось? Всего лишь шкаф сорвался с петель и упал, ничего страшного не произошло. Что тебя напугало?

– Там, – Трейси указала пальцем на ту стену, с которой до сих пор не сводила взгляд, – там знак. Тот самый знак, капитан, – она сглотнула.

Балм снова взглянул на стену. Действительно, на ней виднелся знак. Вероятно, капитан не заметил знак с того места, откуда взглянул на стену в первый раз. Четырехугольная звезда, а под ней чаша, все было точно так, как на картинке.

– Теперь вижу. А что здесь произошло? – спросил Балм.

– Я… я осматривала нижние шкафы, как вдруг сзади раздался странный шум, будто какой-то человек щелкнул пальцами. Я обернулась, и тут… – Трейси вздохнула и замолкла.

– Что произошло дальше? Ты испугалась знака?

– Не совсем. Капитан, вы мне не поверите. Подумаете, что я чокнутая.

– Не подумаю. Мне тоже что-то странное послышалось.

– Я обернулась, и в воздухе перед шкафом мне померещилась голова. С рогами. Совсем как настоящая, точно такая же, как та фигурка. Я видела ее лишь мгновение, затем шкаф упал, и эта голова растворилась в воздухе. А на стене я заметила этот знак. Вроде бы все. Хотя, нет. Когда голова пропала, послышался какой-то звук, будто чье-то дыхание. Я слышала его со всех сторон.

– Может, это был шкаф? Громкий звук всегда сопровождается таким эхо в ушах.

– Ну вот, вы мне не верите, – девушка печально опустила глаза.

– Эта квартира меня тоже чем-то пугает. Но всему есть логичное объяснение. Я крикнул из ванной, когда услышал твой крик, может, это был мой крик?

– Услышали мой крик?

– Ну да, ты крикнула, я подумал, на тебя что-то упало, и поспешил к тебе.

– Но я не кричала. Когда меня что-то пугает, я не могу из себя выдавить ни звука.

– Да? В самом деле, здесь творится какая-то чертовщина, – капитан зашагал по комнате, – может это было какое-то видение, галлюцинация, не знаю.

Внимание Балма привлекли несколько сложенных листков бумаги, валявшихся на полу рядом с покалеченным шкафом. Он нагнулся и поднял их.

– Что это такое? – спросила Трейси.

– А это, – капитан развернул листки, – вырванные страницы из дневника Саймона. Нужно будет вложить их обратно.

Балм приблизился к тому месту, где висел шкаф.

– Ну хотя бы это можно объяснить. Крепления давно сгнили, неудивительно, что шкаф упал.

– Наверное вы правы, – Трейси медленно поднялась на ноги, держась за учтиво протянутую капитаном руку, – я еще кое-что нашла.

Девушка достала из шкафа какую-то картинку и протянула напарнику. Балм взял ее в руки и внимательно осмотрел. Это была фотография, слегка измятая, с заломанными краями. На ней было изображено какое-то здание, музей, или что-то вроде того. Сзади была надпись: «Обладая мною, ты будешь обладать всем, но жизнь твоя будет принадлежать мне».

– Ты поняла, что это значит? – спросил Балм.

– Я посмотрела в интернете и нашла, откуда он взял эти слова. Вы читали Бальзака?

– Нет. Я мало прочел художественной литературы, мои познания ограничиваются мушкетерами, – сказал Балм с легкой усмешкой.

– Это из Шагреневой кожи Бальзака. Этот текст был написан на куске кожи, который главный герой, Рафаэль, получил от старика. Мне кажется, что Саймон так представлял себе лавку древностей, где начиналась эта история.

– Трейси, ты просто молодец. Начитанный сотрудник – это всегда плюс.

Девушка покрылась легким румянцем.

– А где происходило действие в этом романе? – спросил Балм.

– В Париже. Думаете, он уехал туда?

– Очень может быть. Раз это его любимое произведение, он вполне мог отправиться на поиски этого места. Да и действия большей части классических романов происходило в Париже. Он мог выбрать это место неосознанно.

– А что у вас в руке, капитан? – поинтересовалась девушка.

– Ах, это. Совсем забыл про нее. Эту штуку я нашел в вентиляции.

Когда Балм протер предмет, оказалось, что это очередная фигурка. Это была статуэтка с ритуальной чашей, из нее как бы вырастали рога, темно-красного, практически багрового цвета. Фигурка была небольшая, высотой с пробку от шампанского, на чаше была выгравирована какая-то надпись, но буквы давно стерлись, и разобрать текст было невозможно.

– Зачем он спрятал ее в вентиляцию? – спросила Трейси.

– Хороший вопрос. Может, ему было страшно, а может, – капитан внимательно вгляделся в фигурку, – а может это еще одна часть подсказки.

– А что делать со знаком?

– Предлагаю его сфотографировать и стереть, – ответил Балм.

– Хотите закрыть портал, капитан?

Балм слегка смутился. Именно такая мысль была у него в голове. Он не верил во всю эту чепуху, но что-то подталкивало его уничтожить знак. Это был языческий страх, но Балм этого не понимал.

– Можем оставить так. Сохранить как улику.

– Лично мне больше по душе первый вариант, чем меньше этих знаков, тем спокойнее, – сказала Трейси, пытаясь придать голосу безразличный тон.

– Хорошо. Я предлагаю осмотреть то, что осталось, и убраться отсюда.

Но больше ничего найти не удалось – ни других знаков, ни статуэток. Они принялись стирать символ на кухне. Начерчен он был черной краской, к счастью, не стойкой к влажному истиранию, поэтому, слегка повозившись, они полностью удалили знак со стены. Когда они заканчивали, оба, и Трейси, и Балм, услышали хриплое дыхание у себя за спиной. Девушка обернулась, а капитан не подал виду, продолжая спокойно орудовать губкой. В противном случае девушка напугалась бы еще сильнее, Балм это понимал и решил не заметить движение Трейси.

## 10 февраля. Саймон.


Уже полдень, десятое февраля, я все еще не ложился спать. Утром я на некоторое время потерял контроль над собой, видимо, задумался, а когда очнулся, обнаружил, что сжимаю в руке банку с таблетками. Одну из них я уже успел проглотить. Через какое-то время мне стало легче, тревога стихла, а сны истерлись из моей памяти. Только по дневнику я вспомнил, что мне снилось, но это теперь не представляется мне таким страшным: просто дурные сны. В самом деле, такое же у всех бывает, ничего удивительного.

В моем мозгу снова появилась та мысль: я хочу увидеть его. Странное чувство, как будто, это мое предназначение, знак, я должен это сделать. После таблетки квартира снова стала мертвой, как и весь мир, но я даже не смотрел в окно, оно чернеет за закрытой шторой, хотя на улице должно быть светло. Сейчас я сижу и пишу, стараясь не замечать поток, который струится у моих ног, мое сознание где-то рядом с водопадом, и я слышу этот шум, он будто пропитал освежающей влагой мои уши. На стене что-то шевелится, с потолка каплет время. На секунду я забываюсь, а затем снова прихожу в себя. Комната слегка движется, а на стене появилась какая-то темная точка. После каждого такого отключения я смотрю на стену. Точка становится все больше.

Вот опять это произошло, теперь это уже черный круг размером с теннисную ракетку, по краям он серый, мутный, а внутри зияет бесконечная тьма, хочется дотронуться рукой, но страх меня удерживает. Все друзья про меня забыли, никто не пишет, я не нужен никому, такая тоска лежит на сердце, что хочется забыться где-нибудь глубоко в лесу под шум ветвей. Но сейчас в моих ушах водопад, он тоже помогает, правда, бурление воды усиливается, будто я все ближе и ближе подъезжаю к краю. Странно.

Я снова провалился, теперь в эту дыру можно просунуться. Она меня притягивает, но я чего-то жду. Сам не знаю, что именно.

Звук водопада стих. На месте дыры дверь, черная, с разводами, очень красивая, я ждал этого. Мне нужно зайти внутрь, это он меня зовет.

Сейчас я снова в квартире, когда появилась дверь, я отложил записи и зашел внутрь. Было очень темно, я оглянулся – двери не было, как и обратного пути. Несколько минут я шел вперед, аккуратно ступая на холодный каменный пол. Он был слегка неровный, какие-то плиты, большие. Я ощупал их и чуть не обжег руку – ледяной пар исходил от плит. Впереди появилось какое-то тусклое сияние, бледно-красное. Я подошел ближе и различил дверь. Она была багрового цвета, света нигде не было, но я видел ее.

В первые минуты моего пребывания здесь царила полная тишина, потом начались звуки. Они нарастали с каждым моим шагом. Когда дверь была рядом, со всех сторон я слышал жалобные стоны, сотни голосов, я мог их различать.

– Не отдавай.

– Остановись.

– Впереди тебя ждет смерть, не останавливайся.

– Возьми меня с собой.

– Глупый, глупый, глупый!

Эти голоса шипели мне прямо в уши, я оборачивался, но рядом никого не было, пусто. И темно. Я открыл дверь, сзади послышались стоны и чьи-то нарастающие шаги. Я обернулся. Тьма содрогалась и в недрах ее я различил какое-то движение, что-то большое и несуразное, липкое, мерзкое приближалось ко мне. На секунду тело мое парализовал страх, теперь это были не шаги, топот.

Кривые огромные ноги с копытами, которых было по крайней мере штук шесть, перекошенное тело, из которого торчали сотни слизких отростков. Черная масса двигалась на меня, я почувствовал нестерпимую вонь. Отростки, на которых блестели черные глаза, падали на плиты, а ноги бежали прямо по ним, раздавались жуткие стоны, отростки эти отваливались, а на их месте вырастали новые, еще более мерзкие и кривые. Это существо шумно дышало, так громко, что я мог слышать его дыхание. Из тела показались руки, костлявые, в крови, они высовывались наружу, процарапывая себе путь изнутри.

Я стоял как вкопанный и тщетно пытался сдвинуться с места, нужно было зайти внутрь и закрыть за собой дверь, там было безопасно. Существо ревело и приближалось ко мне, иногда оно ломало себе ноги, но все-равно продолжало бежать. Оно раскрыло пасть, там были сотни языков, сшитых в один большой. Швы были неровные, а из пасти сочилась кровь, раздался чудовищный рев, изо рта существа вылетала какая-то слизь, это были маленькие розовые комочки, яркие, нежного цвета, меня едва не вытошнило, когда я вдруг понял, что это такое. Мой мозг охватила паника, из пасти раздавался детский плач, сотни голосов. Тело мое все сжималось, я чувствовал, как колотится сердце, глаза мои слезились, эта мерзкая картина приближалась ко мне, облизывая отвратительным языком свои черные гнилые зубы.

Пальцы мои впились в тело, я давил изо всех сил, боли не было, я продолжал, и она наконец появилась, кровь засочилась из ран. Вонь усиливалась, я не мог дышать, пахло так сильно, что я еле мог держать глаза открытыми, от этого запаха я начал кашлять.

Нога сдвинулась, тело снова подчинялось мне, существо было уже в нескольких метрах от меня, оно ревело, плакало, ломались кости его ног, руки разрывали плоть, отростки были влажные и гнилые, они издавали хлюпающие звуки, ударяясь друг о друга. Снова подступила тошнота, но я продолжал неимоверными усилиями двигать свое тело вперед.

Я ввалился в дверь и захлопнул ее, снаружи раздался стон и растворился в тишине. Несколько минут я не мог прийти в себя. Опомнившись, я пошел вперед. Не нужно говорить о том, что мне хотелось поскорее покинуть это место. Но такой возможности не было, я не знал, где я, никаких выходов не было, повсюду царила тьма, а за ней была бездна.

Когда я прошел еще несколько метров, послышался детский голос. Это была девочка, голос ее был высокий, звонкий, но какой-то однообразный и тихий, он то плакал, то смеялся, но вместе с тем казался монотонным. Потом она начала что-то петь, звук нарастал, но я еще не различал слов. В голосе сквозило тщетностью, отчаянием, одиночеством и смертью. Он приближался, ее голос, теперь я слышал, что она пела. Мое тело покрылось мурашками, руки и ноги дернулись в судорогах. Она пела обо мне.

Глупый маленький мышонок потерял свою семью,

и из норки под землею он попал в мою…

Глупый маленький мышонок, слабый, хилый, заплутал,

не найти его, мышата, жизнь свою мне в дар отдал…

Глупый маленький мышонок, он попал к коту,

его сердце, глазки, душу, даже шкурку проглочу…

Глупый маленький мышонок мигом слабоумным стал,

и в пещере ледяной он смерть свою снискал…

Затем раздался ее хохот, веселый, звонкий, и от этого жуткий. Она продолжала смеяться, все громче и громче, а я стоял на месте, не в силах пошевелиться, всем моим существом овладел страх. Наконец, ноги мои подкосились, и я рухнул наземь.

Хохот раздавался повсюду, он проникал мне в голову и становился шумом, безумной волной, от которой все мое тело было готово вот-вот развалиться. Голова шла кругом, она раскалывалась от боли, я попытался заткнуть уши, но голос не стихал. Ее смех электрическими зарядами сжимал каждую частичку меня, каждый сантиметр моего тела. Боль нарастала, я стонал, дрожал, судорожно хватался руками за волосы и вырывал их, бил головой о холодные плиты. Боль и страх стали нестерпимы, я разжал руки и потерял сознание.

Очнулся я в каком-то переулке, голова все еще сильно болела, а тело лишь слегка покалывало. Темнело. Я поднялся с сырого асфальта, вся моя одежда была мокрой. Видимо, недавно прошел дождь. Мир все еще был мертвым, какие-то тени бродили по улицам, проезжали пустые машины, а я брел в неизвестном направлении – я не знал, где нахожусь. Через пару кварталов я заметил знакомые места – это был пруд на другом конце города. Как я здесь оказался? Не знаю. Я сел на лавочку, ожидая автобус, здесь проходил седьмой маршрут, это я хорошо помнил.

На лавочку рядом со мной подсел какой-то мужчина, волосы его были седые, тело непропорциональное – ноги длинные, но туловище совсем небольшое. На правой руке сиял красный перстень. Я оглянулся на его профиль – вытянутый нос с горбинкой, веснушки вперемешку с морщинами, но глаза… Глаза блестели живым огоньком. Мужчина взглянул на меня, я быстро отвел взгляд. Он достал из кармана пачку сигарет и закурил одну, затем протянул пачку мне.

– Угостись.

– Спасибо, я не курю.

– Я раньше тоже не курил, но… – он выдохнул дым, – иногда все меняется, Саймон. Мы нещадно портим свою жизнь, иногда ссорами, иногда алкоголем, иногда – преступлением. Но какая разница, если разобраться? Все сводится к одному.

Я испугался, имени своего я не говорил, на куртке его написано не было. Откуда он знает? Или бред все еще продолжается? Мой разум до сих пор находится во власти препарата… Я молчал, не зная, как задать ему вопрос.

– Видишь? Капли ныряют в лужи, а мы сидим, но если вглядеться? Ведь это очень красиво. А мы тратим свое время в ожидании автобуса. Или в пробке. Такая глупость. Было бы лучше наслаждаться этой красотой, пока есть такая возможность. Однажды не будет и ее.

– Откуда вы знаете мое имя?

– У каждой капли свой вес, своя скорость, каждый круг уникален, но мы этого не видим. Для нас все они – разводы, что гаснут за пару секунд.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Люцифер. Зови меня так. Будет проще. Я знаю твое имя, потому что давно за тобой слежу. Но прихожу только тогда, когда это необходимо.

– Но почему вы пришли именно сейчас?

– Терпение, мой дорогой друг, терпение. Оно – кладезь, золото в мире людей. Знаешь, ведь и я раньше был таким, как ты. Просаживал жизнь на глупости, а что взамен? Обрел лишь седину. Когда-то жизненная тропа под моими ногами провалилась, а я не смог удержаться и рухнул вниз. А подняться, увы, не так просто, когда дождь идет изо дня в день.

– А что случилось?

Старик помолчал несколько секунд, спокойно потягивая сигарету.

– Автобус придет ровно через семь минут, – сказал он, – у нас есть немного времени.

Он помолчал, потушил сигарету и швырнул ее в лужу.

– Огонь всемогущ, но вода его убивает. Одна капля способна его потушить, если вовремя ее использовать. Но если нет… Огонь не могут остановить даже ее тонны. Когда-то у меня был брат. Человек неординарный, витал в облаках, упивался поэзией, обожал искусство во всех его проявлениях. И была у меня девушка, ангельски-красивое создание, но с дьявольским характером. Я не мог с ним справиться, все мои попытки заканчивались ссорами, криками, битой посудой. Так жил я с ней несколько лет, и за это время не приблизился к ней. Что-то вечно нас разделяло.

Люцифер почесал нос и внимательно взглянул на меня, затем взгляд его скользнул на лужу.

– Но я любил ее, а она… Наверное, она тоже меня любила. Однажды я сильно поссорился со своим братом, покинул девушку, и целый месяц скитался по стране. Когда я вернулся, оказалось, что они общаются. Со мной она бывала мрачной, настроение ее вечно портилось, а душа металась из стороны в сторону, в поисках любви и ласки, которую я не мог ей дать. Не получалось. Он невинно с ней общался, но я злился, придавал вещам тот оттенок, которого в действительности не было. Но в глубине души, где-то в подкорках моего сознания, я был рад тому, что она переставала быть мрачной, а он, вечно нервный скиталец, становился спокойным, – старик замолчал.

– А что было потом?

– Потом наступил ад. С девушкой я разошелся мирно, но не забывал ее. Брат общался с ней, а я возобновил общение с ним. И однажды он мне все рассказал. Он знал, что ищет именно ее еще до того, как я с ней познакомился, но не знал, что это та самая девушка. Он видел ее пару раз несколько лет назад, надежно хранил ее образ, а с годами он сложился в цельную картинку. Он все мне рассказал, все что думает и чувствует, но я на него злился. Я был в бешенстве, ревновал к тому, чего уже давно не было. В один из дней я пришел к нему, и странная мысль промелькнула в моей голове – я решил его убить. Я завидовал ему, злился от осознания, что у него есть и образ, и его воплощение. А у меня… У меня не было ничего.

– И вы его убили? – со страхом спросил я.

– Нет, но пытался. Он выжил, а меня хотели посадить, но все списали на психическое расстройство и на несколько лет я отправился в больницу для душевнобольных. Он не пытался меня обвинить, совсем нет, но я принял вину и решил, что так будет лучше. С тех пор я не видел их обоих. Я вышел, пытаясь понять, куда ушла такая большая часть моей жизни. Сначала на серость, ссоры, потом на злость и терзания совести. В больнице я изучал других пациентов, мне было интересно, что случилось с каждым из них, но из них редко удавалось вытянуть хоть что-то. Шли годы, я вел жалкое существование, а потом… – он замолчал, поворачивая голову в сторону дороги, – вот и твой автобус.

Я кивнул и поднялся со скамьи. Автобус был пустой, его колеса неспешно разрезали лужи, скопившиеся на асфальте, корпус слегка покачивался, а свет фар освещал падающие с неба капли дождя.

– Беги, как я бежал. Беги и не останавливайся. Зло всегда преследует нас, оно подобно огню, но любой огонь можно погасить в его колыбели. Иначе вспыхнет пожар, – прошептал голос у меня в голове.

Я обернулся – остановка была пуста. Листовки с рекламой шелестели на ветру, а рядом со мной об асфальт разбивались капли дождя, те, что не сумели попасть в лужу. Таких больше. Всегда больше, иначе бы нас давно затопило.

Двери открылись, из автобуса раздался электронный голос. Я зашел внутрь, сел возле окна и уснул. Весь мой день проплыл как в тумане, я не мог разделять правду и игру воображения. Голова устала, а дождь все капал и капал. Размеренно и методично, выбивая успокаивающую дробь по крыше автобуса.

## День третий. Дом Капитана Балма.


Балм отложил дневник Саймона и задумался.

– Знак мы нашли, пара зацепок есть, но… они не существенны – он мог поехать в Париж, но мог и не поехать. Ошибиться нельзя. Чикен Нир, эта закусочная есть в нескольких городах, в том числе и в Париже. Откуда пришло письмо – неизвестно.

Капитан достал из конверта чек и принялся внимательно его раccматривать. С первого взгляда ничего особенного – простой чек, впрочем, и со второго взгляда он остался обычным чеком. Числа эти могли значить адрес, расстояние, номер поезда или автобуса – что угодно.

Балм прислонил чек к носу в надежде узнать запах, который сможет указать путь – ничего особенного, запах закусочной. Капитан дал Трейси задание – найти совпадения с другими случаями, раз они рисуют одни и те же знаки, то и шаблон поведения у них может быть общим. Дневник Саймона не давал подсказок, парень описывал лишь свои мучения, ни намека на то, куда он сбежал. Это и понятно: дневник он оставил в квартире, собирался в спешке, решение явно было спонтанным.

Раздался звонок. Капитан быстро схватил трубку и ответил.

– Слушаю.

– Капитан Балм, это Трейси, я просмотрела отчеты, пробила ключевые слова и несколько совпадений действительно нашлось, как вы и предполагали.

– Отлично, что там? – с нетерпением спросил Балм.

Звонка этого он ждал с самого утра. Оба они, и Трейси, и Балм, работали всю ночь. Капитан просматривал дневник Саймона, пытаясь связать все в цельную картину, а Трейси просматривала похожие дела. Голос у девушки был слегка сонный, но тон убедительный и довольный – она явна провела эту ночь не впустую.

– Как вы помните, Эмили Райдерс жила в гостинице Виктория, так вот, она такая не одна. Я встретила еще три упоминания этого названия. Но это не все, есть еще кое-что общее у этих четверых – номер.

– А с ним что? Дьявольские шестерки?

– Как ни странно, нет. Число номера всегда круглое. И в нем есть закономерность, номера были следующие: сто, двести, триста, четыреста. И все эти случаи произошли в течении последних двух месяцев.

– У Эмили номер последний? Четыреста?

– Именно так. Если Саймон следует за ними, то его номер должен быть пятьсот.

– Большой апельсиновый сок… – пробормотал Балм.

– Не поняла.

– Большой стакан – пятьсот миллилитров, это было в его чеке. Значит, пять крылышек могут означать этаж, а три доллара – номер дома. Или наоборот, но эти числа явно должны что-то значить.

– Похоже на теорию заговора, но вполне возможно.

Балм на некоторое время замолчал, Трейси слышала лишь его громкое дыхание.

– Капитан?

– Да. Я присматривал отели.

– Что-то нашли?

– Ты знаешь, что в Париже есть отель с этим названием?

– Вполне возможно, название довольно популярное.

– Но самое интересное – номер дома. Три. Это может быть простым совпадением, но слишком уж все сходится. Если считать письмо призывом к помощи, а числа в чеке шифром, то мы нашли Саймона.

На другом конце провода послышался смех, приглушенный, голос явно был мужским. Затем капитан услышал чье-то хрипящее дыхание. Ему стало не по себе, по телу пробежали мурашки.

– Трейси?

– Да, я слушаю, капитан.

– Ты что-нибудь сейчас говорила?

– Нет, а что?

– Да нет, ничего, связь плохая, – задумчиво ответил капитан.

– Значит, мы едем в Париж?

– Да, мы едем в Париж, и все благодаря тебе, Трейси. Ты отлично поработала. Сначала Бальзак, а теперь Виктория – все дороги ведут именно туда. Иди спать, я куплю билеты и позвоню в отель.

– Но я могу и…

– Отдыхай, Трейси. Это приказ.

– Так точно, капитан Балм.

– Тогда до связи, – с улыбкой произнес Балм. Очень сильно эта девушка напоминала ему другую.

– До связи, – раздались гудки.

Капитан положил трубку, но затем вновь ее схватил – нужно было позвонить в отель. Номер найти было несложно, и он набрал нужные цифры. Автоответчик сначала предложил ему подождать, затем предложил нажать нужную цифру, чтобы забронировать номер.

– Мне не нужен номер, мне нужен администратор.

– Чтобы узнать информацию об услугах – нажмите четыре, – произнес механический женский голос.

– Администратор. Мне нужен администратор. Как же я не люблю эти автоответчики.

– Чтобы связаться с администратором – нажмите семь.

– Ну наконец-то, сколько можно.

– К сожалению, все… – вновь прозвучал механический голос.

– Черт бы вас всех побрал.

Из динамиков послышалась музыкальная композиция. Она должна была успокаивать, но капитан начинал злиться все сильнее. Через минуту музыка кончилась и раздались гудки.

– Добрый день, отель Виктория, чем я могу вам помочь?

– Здравствуйте, девушка. Следователь Балм, мне нужна информация об одном постояльце.

– К сожалению, мы не можем разглашать информацию о наших постояльцах.

Балм ожидал этого ответа, но надеялся на удачу. Обычно никто не отвечает по телефону. Покажи он удостоверение на рецепшене – другое дело, но по телефону от девушки явно ничего не добиться.

– Скажите, у вас есть номер пятьсот?

– Да.

– Он сейчас свободен?

– Минутку, – девушка замолчала на пару секунд, – да, номер пятьсот сейчас свободен.

– Это пятый этаж?

– Да.

– А давно съехал постоялец?

– Извините, этого я тоже сказать не могу.

Капитан вздохнул. Нужно ехать в отделение и звонить со служебного, либо спрашивать на месте. Тот факт, что номер свободен, слегка смутил Балма, но он продолжал надеяться на лучшее.

– Спасибо.

– Всего доброго.

Раздались гудки. Балм набрал номер Купера.

– Да, Лесли, – раздался его голос.

Купер всегда отвечал практически мгновенно и капитана всегда это удивляло. Причем время звонка никак не влияло на ответ, несколько раз капитан звонил ему ночью, и Купер отвечал также быстро. Самое интересное, что голос его всегда был бодрым, будто он никогда и не спал.

– Купер, мне срочно нужно узнать информацию о постояльце в отеле Виктория, Париж. Узнай, когда из номера пятьсот съехал постоялец и попроси его подробно описать, это мог быть Саймон. Я скинул тебе номер отеля.

– Сделаем. Я перезвоню.

Теперь оставалось только купить билеты в Париж и ждать звонка Купера. Не успел Балм впасть в задумчивость, как раздался телефонный звонок. «Как бы Купер не был хорош, но так быстро он бы не перезвонил, может, Трейси забыла что-нибудь сказать», – подумал Балм.

– Слушаю, – ответил он.

Из динамиков раздавались чьи-то отдаленные голоса и неровное, шипящее дыхание.

– Кто это?

На другом конце провода молчали.

– Если это какие-то шутки, то…

– Лесли, это Купер, – голос был точно такой же, как у Купера. Но номер не его.

– Купер?

– Добрый день, отель Виктория, – теперь это был голос девушки из гостиницы.

– Черт, кто это? – спросил Балм.

– Спокойной ночи, капитан Балм, – раздался голос Трейси.

Руки Балма похолодели. Он ничего не отвечал. Снова послышалось чье-то тяжелое дыхание, затем раздался стон.

– Кто ты?

– Я капитан Лесли Балм, – теперь капитан услышал свой голос.

– Где Саймон? – с легким волнением спросил Балм.

Капитан услышал смех. Голосок был пронзительный, звонкий. Это была девочка. Что-то в ее смехе было дикое, страшное. Звучал он как-то неестественно.

– Ты не смог спасти меня, но хочешь спасти его. Чем он лучше меня? – капитан замер, это был ее голос.

Голос, который Балм не слышал уже около года, и никогда больше услышать не мечтал. Лицо капитана помрачнело, ноги подкосились, и он рухнул в кресло. По всему его телу пробежала дрожь. От этого голоса он забыл все на свете, мозг не слушался, всю комнату заполонил туман, а взгляд капитана в отчаянии метался по комнате.

– Сара, это ты, Сара? – голос капитана дрожал и прерывался, на глаза навернулись слезы.

Снова раздался смех девочки. Капитан не мог прийти в себя, память его вызывала сотни образов, они шли друг за другом, как фильм. Он мог лишь наблюдать их. Руки его онемели, он хотел сказать что-то еще, но не мог выдавить из себя ни единого слова, голос не слушался его.

– Мышата его не найдут. Никогда не найдут, – прошептал детский голос. Затем девочка засмеялась и раздались гудки.

Рука капитана выронила телефон.

– Сара, Сара… – обессиленно повторял Балм, голос его дрожал, а из глаз продолжали медленно капать слезы.

## 11 февраля. Саймон.


Я проспал свою остановку, движение автобуса замерло и больше не возобновлялось. Разбудил меня басистый голос водителя. Он прогремел мне прямо на ухо, увесистый, но сочный и приятный, как массивная дверь, плавно закрывшаяся от легкого толчка.

– Парень, просыпайся. Это конечная.

Я открыл глаза и рассеянно взглянул на водителя. Он выглядел устало, так, как обычно выглядят люди, весь день выполнявшие монотонную работу. Суставы закостенели, и он слегка потягивался.

– Я тебя уже минут пять бужу. Денек выдался сложный, а?

– Да, не из легких. Простите, – ответил я, поднимаясь с места.

– В твои то годы. Небось, нервы, неразделенная любовь или что-то вроде? Помнится, катался я также на автобусе по вечерам. От одной любви к другой. А потом не успел опомниться – жена, дети.

Легкая улыбка показалась на его лице, и он громко вздохнул, наслаждаясь воспоминаниями.

– Что-то вроде. Много переживаний, – я отвечал еще сонно, протирая заспанные глаза.

– Ну и ладно. Далеко проехал то?

– Остановки две, или три.

– Что ж, прогуляешься. Не надо спать так крепко, – добродушно ответил он. Когда-то и я так спал. Эх. В твои то годы, парень, в твои то годы.

Я попрощался с водителем и вышел из автобуса. Было прохладно, но безветренно, отличная погода для прогулки. Собраться с мыслями, охладить мозг, успокоить разум. Такие прогулки всегда помогают, та же самая медитация.

Времени было около одиннадцати, транспорта на улице было мало, одинокие пешеходы изредка проплывали мимо меня. А я медленно шагал домой, иногда обходя, а иногда перепрыгивая лужи. В автобусе мне ничего не снилось, и я был этому крайне рад, ибо мое побитое и взбудораженное воображение могло нарисовать далеко не самые приятные образы.

От конечной до дома порядка трех кварталов, недалеко, но освещения почти нет. Силуэты домов мелькают где-то по бокам, утопленные в сумрак ночи, а под ногами слегка мерцает сырой асфальт, поглотивший слабый лунный свет. Я шел и думал, механически повторяя одну и ту же фразу, крепко врезавшуюся в мою память.

– Глупый маленький мышонок…

Я запомнил этот стишок вдоль и поперек, как задание на урок литературы. Слова я знал, но вот смысл… Он как-то терялся в моей голове, слова распадались на отдельные звуки и все никак не удавалось их соединить.

Вдруг я поднял глаза с асфальта и замер на месте. Из темноты переулка на меня смотрели две горящие точки. Я медленно продолжал путь. Глаз становилось все больше. В конце переулка виднелся одинокий фонарь, и я как мотылек слепо летел на этот призрачный свет. Точки становились все ближе, подходил я к ним не без страха, но другого пути не было. Я подошел вплотную и глаза исчезли, точнее, разбежались кто куда. Это были всего лишь крысы. Я облегченно вздохнул.

Но следующий переулок меня встревожил. На меня смотрели уже не глаза крыс, они были слегка выше уровня моей головы и светились бледным желтым светом. Мимо проехала машина и звуки ее внезапно стихли, так всегда бывает в сырую погоду. В наступившей тишине я различил чье-то дыхание. Я еще раз протер глаза – желтые точки не исчезли, тогда я попытался включить фонарь, но телефон разрядился и не реагировал на нажатия.

Мною начинала овладевать паника. Я начал дышать громче, чтобы не слышать это дыхание, но это не помогло. Непроизвольно я сжал пальцы в знак, как привык делать всегда, когда мне страшно. Глаза становились все ближе, всего пара метров разделяла нас, я неуверенно подходил ближе. Дыхание раздалось рядом с моим ухом, я отпрянул влево, оттуда тоже послышалось дыхание. Глаза пропали, но почти сразу зажглись в другом месте – прямо за моей спиной.

Все это выглядело жутковато, и страх сковывал мои движения. Рядом со мной раздались голоса. Они казались мне знакомыми, как память из далекого прошлого, которая туманной пеленой закрывает от тебя образ, но различить их не удавалось.

– Саймон, где же ты был так долго?

– Пора возвращаться домой.

А третий голос смеялся. За спиной опять послышалось дыхание. Теперь оно было тяжелым, хриплым, и звуки эти все ускорялись. Вместе с ними раздались чьи-то шаги, хотя больше это напоминало цокот копыт, и существо с горящими глазами начало приближаться ко мне. Я вскрикнул и бросился прочь. Звуки нарастали, сзади я чувствовал чье-то ледяное дыхание, но продолжал бежать. Еще несколько прыжков, и я очутился на освещенной площади. Звуки пропали, а вместе с ними и глаза, переулок теперь показался тихим и спокойным.

Я стоял возле своего подъезда. Внимательно проверив, что за мной никто более не следит, я открыл дверь и вплыл внутрь. В квартире все оставалось как прежде, на кровати лежал мой блокнот, а отверстие в стене куда-то пропало. Я сел на кровать и уставился в темноту. Она казалась неоднородной, мерцала каким-то белесым туманом, а потом появились образы, и я провалился в сон.

Зря я уснул. Эта ночь тянулась долго, я неоднократно просыпался, и каждый раз мне снился один и тот же сон. Время в нем тянулось медленно, а образы были четкими, и это было страшнее всего.

Как-то меня пугали историями про сонный паралич, обычно я такие вещи близко к сердцу не принимаю, но эта тема почему-то меня тронула. Несколько ночей после услышанного я не мог нормально уснуть, периодически в моей голове всплывали мысли: а вдруг и со мной случится то же самое? Я пытался отгонять их разными способами, но ничего не помогало. Такое бывает – приклеится мысль, и уже сложно избавиться от нее. Чем больше ты стараешься убедить себя не думать об этом, тем чаще мысль всплывает. Проще всего заняться каким-то делом, и тогда мозг успокоится.

Но если вдруг мысль получила ассоциацию с каким-то местом, действием, ощущением, неважно, с чем именно, избавиться от нее будет гораздо сложнее. Ляжешь в кровать – вспомнишь, здесь уже нужно прибегать к тяжелой артиллерии – игнорировать мысль, не пытаться выкинуть ее из головы, никак на нее не реагировать.

Со времени той истории прошло уже около года, мысль ко мне не возвращалась, и я совсем забыл об этом явлении.

А сейчас мне… мне действительно страшно упоминать о нем. О сонном параличе. Страшно, потому что этой ночью я был в его власти.

Все началось с того, что мне снился какой-то типичный размытый сон, я помню лишь эмоцию – было грустно. И я проснулся. Глаза было тяжело открыть, но мне это не показалось странным. Комната выглядела как прежде, только немного мрачнее, все отдавало серо-каштановыми тонами, а из окон струился холодный лунный свет. Но освещение комнаты происходило из чего-то еще, какое-то слабое мерцание слегка колебало привычные очертания теней.

В комнате было пусто, но я обратил внимание, что стул повернут спинкой ко мне. Я четко помнил, что оставлял его в другом положении. Границы стула были размыты, они казались рваными, нечеткими, и будто бы слегка подрагивали, изменяя свое положение. Я закрыл глаза, чтобы снова уснуть. В голове заструились образы, но тут я услышал в комнате какой-то звук. Что-то упало. Звук был тихий, но ночь позволила мне его различить. Я вздрогнул, но никакого значения не придал, пытаясь и дальше провалиться в сон.

Мою руку обдал легкий холодок, а где-то в отдалении слышался шелест. Он исходил из-за занавески. Это было тяжело не заметить, но я обратил внимание слегка на другое – будто бы что-то, или кто-то нависло надо мной. В воздухе чувствовалась какая-то тяжесть, а тело мое ощущало на себе чьи-то взгляды. Это не было мыслью, я не думал об этом, я это просто понял. И открыл глаза.

Я сделал это ненамеренно, мне стало слегка страшно от того ощущения, и поэтому требовалось убедить себя в том, что комната по-прежнему пуста. Но она не была пуста. На меня смотрели чьи-то изможденные глаза, они совсем не моргали, а радужки будто бы слегка подсвечивались. Некоторые глаза бегали, нервно, непредсказуемо, а другие впились в меня цепким взглядом. Я хотел пошевелиться, но сделать ничего не мог – у меня были лишь глаза. Все мое тело находилось во сне, у меня не было с ним связи.

Силуэты каких-то людей стояли передо мной. Один из них, сгорбленный и сморщенный, стоял слева и неловко двигал рукой, повернув ладонь в мою сторону. Движение было очень резкое, прерывистое, а глаза этой фигуры продолжали смотреть на меня. Я подумал, что знаю, кто это, но вспомнить не мог. Силуэты все еще были скрыты тьмой, и я видел лишь их границы и мерцающие глаза.

Две другие фигуры стояли вплотную друг к другу прямо напротив меня, в отдалении, возле окна, они были совершенно неподвижны. Справа от них, но гораздо ниже, светились еще два глаза. Я видел лишь голову, все остальное было скрыто за спинкой кровати. Это была какая-то маленькая девочка, голова ее, украшенная косичками, была склонена на бок, а руки скрещены на груди, это мне удалось разглядеть, так как она стояла ко мне ближе всех.

Но в комнате была еще одна фигура, с тростью, она прислонилась к окну и медленно ударяла своим орудием в окно. Звук этот напоминал тяжелые капли дождя, бьющиеся о металлическую пластину.

Какое-то время они так и стояли на своих местах, я изо всех сил пытался закрыть глаза, пошевелить своими конечностями, но не мог ничего сделать. Я окаменел.

В комнате слышались лишь удары трости и звуки моего сердца, отчаянно колотившегося в моей груди. Я мог ощущать лишь легкую дрожь от его ударов. Мысли мои метались, я отчаянно пытался вспомнить, как мне проснуться, но память моя не работала. Мною владела паника, и я ничего не мог с собой поделать. Лишь наблюдать.

Девочка вдруг зашевелила руками, подергала плечиками и залезла на кровать. Она ползла ко мне, голова ее резко меняла свое положение, но глаза постоянно смотрели прямо на меня. Она смеялась. Ее голос раздался будто не в комнате, а в моей голове. Девочка подползла вплотную к моей голове и села сбоку. Я видел только часть ее лица и один глаз, мерцающий слабым зеленым светом. Чтобы посмотреть на другие силуэты, мне пришлось отвести от нее взгляд. Я ощущал ее дыхание рядом со мной, но снова взглянуть на нее я боялся.

Стул, стоявший ко мне спинкой, слегка повернули руки двух стоявших рядом фигур. Один из ни наклонился к стулу и что-то прошептал. Стул начал медленно раскачиваться, я не мог видеть, кто на нем сидел, но ни головы, ни свисающих из-под него ног видно не было.

Девочка, сидевшая справа от меня, слегка зашевелилась, я почувствовал это по ее дыханию – его звуки то отдалялись, то приближались ко мне. Видимо, она качалась из стороны в сторону. Из ее уст раздался тонкий детский голос. Это была песенка, слов я не понимал, но пела она очень красиво, кажется, это была латынь.

– Sal loti… Satanika estus…

– … Sedata flammis… amissa omnia…

Ее голос пробирал меня до костей, я чувствовал на себе ее взгляд, он обжигал меня. Когда она делала паузы, все силуэты вместе повторяли одно и тоже.

– Domus animae, salvabit animam eius.

Они приближались ко мне, медленно выплывая из мрака. Первая фигура стояла уже слева от меня, у самого изголовья кровати, и я чувствовал, что она вот-вот положит руку на мою голову. Чем ближе они придвигались, тем тяжелее становилось дышать – воздуха не хватало. На грудь мне что-то давило, все сильнее и сильнее, как будто кто-то сидел прямо на мне, но никого не было. Девочка пела все настойчивее, все громче, музыка эта была одновременно и красива, и ужасна.

Сердце мое было готово выпрыгнуть из груди. Я уже терял всякую надежду. Мне казалось, что это никогда не закончится, что я вечно буду в этой комнате вместе с силуэтами. Стул начинал раскачиваться все быстрее, а затем он упал, и раздался детский плач. Затем кто-то пополз по полу, движения были быстрыми и затихли, лишь оказавшись под кроватью. Прямо подо мной.

Девочка замолчала, а из-под кровати донесся сдавленный стон. Движение возобновилось, и чья-то костлявая рука, появившаяся снизу, схватила меня за ногу. Сначала с одной стороны кровати, потом с другой. Я этого не чувствовал, но увидел. Увидел, как эти руки хватают меня все крепче. Я не мог противостоять, не мог сделать ровным счетом ничего.

Не знаю, сколько времени способно человеческое тело находиться в таком сильном стрессе. Не знаю также, сколько времени должно пройти, чтобы человек сошел с ума от этого стресса. Но я был к этому близок, я это чувствовал.

Взгляд девочки справа от меня стал невыносим, я чувствовал, что скоро начну плавиться. Глаза невольно дернулись в ее сторону. И я увидел часть ее лица. Она нависала надо мной, сверля меня взглядом. Какая-то странная улыбка украшала ее лицо. Губы двигались, беззвучно произнося какие-то слова. Впавшие щеки, серая кожа, изрезанная царапинами, и глаза, огромные, но что-то в них было не так. Она склонилась еще ближе, и я увидел, что у ее глаз не хватает век, они были вырезаны, на их месте слегка поблескивали какие-то капли, и я понял, что темные подтеки на ее щеках – застывшая кровь.

Это лицо въелось в мою память, я даже сейчас помню его в мельчайших подробностях. Оно запомнилось, ведь это было последнее, что я увидел, затем глаза окутала тьма. В отдалении раздался чей-то крик, и я отключился, упал в обморок. Этот образ все еще стоит у меня перед глазами. Забыть его не получается. Меня сверлят ее глаза.

Я очнулся у себя в кровати, весь в поту, попытался встать, но мне не хватило сил. Так я приходил в себя несколько раз. Каждый раз от одного и того же сна. Каждый раз я пытался встать, но не мог. И каждый раз комната была пуста, а стул лежал на полу.

## День третий. Дом Капитана Балма.


Капитан долго не мог прийти в себя, этот голос, вся эта обстановка… сильно выбили его из колеи. Он сидел в кресле и мирно покуривал трубку. Хоть Балм и собирался вздремнуть, но после разговора пропало даже малейшее желание ложиться.

– Что же это было? Неужели я сошел с ума… Или же он… Нет, это чушь. Еще немного и я начну разговаривать с призраками.

Капитан часто разговаривал сам с собой, так легче думается. Он задавал себе вопросы, а потом на них отвечал. Как-то раз ему сказали, что это расшатанные нервы, но Балм называл это тренировкой мозга. «Как могут те, кто не умеет разговаривать с собой, общаться с другими?», – так он обычно говорил. Тишина его раздражала, а работа шла лучше в постоянном монологе. «Сократ тоже говорил сам с собой, сначала нужно познать самого себя, так он это объяснял, и ничего, не спятил. Да и если человек хороший, чего бы и не поговорить».

– Нужно это забыть, и перейти к… – капитан поднялся с кресла, потянулся и вздохнул, – перейти к вопросам насущным. Так, билеты я заказал. Остановимся в отеле Виктория. Или… – раздался телефонный звонок, прервавший размышления капитана.

– Слушаю.

– Лесли, с отелем я разобрался. Девушка упертая, до последнего исполняла инструкции, но все же сдалась.

– И что удалось узнать?

– Постоялец, о котором ты спрашивал, покинул отель за несколько часов до твоего звонка, если точнее, около семи часов утра. С собой у него был только рюкзак, больше ничего. Худощавый, темноволосый, среднего роста, около двадцати лет, одет был в темно-синие джинсы и черную кофту, куртка серая. Под описание Саймона подходит идеально, но есть нюанс.

– И какой же? Это не он?

– Не совсем. Мне пришлось пригрозить девушке, чтобы она рассказала правду. В общем, парень пришел в отель без паспорта, или давать его не хотел. Девушка заселила его так. Представился он как Рафаэль де Валентен. Есть мысли по этому поводу?

– Не знаю, может, девичья фамилия матери, или какой-то герой.

– Это не так важно. Есть кое-что еще. Я спросил про номер, убирали ли его после того, как Саймон покинул отель. Девушка сказала, что, разумеется, номер уже убрали, как и положено, в нужный час. Но я надавил еще немного, и оказалось, что номер еще не убирали. Думаю, тебе это понравится.

– Да, может, что-нибудь и найдем. Но зачем же ты так грубо с девушками? Купер, именно поэтому у тебя и нет жены.

– Ты обходишься с ними мягче, Лесли, но и у тебя нет жены. Беру пример со старших.

– Жена у меня была, просто… не сошлись характерами. И она улетела куда-то на острова… Купер, понимаешь, сложно мне было изо дня в день возвращаться домой, в рутину. Наши отношения удерживала на плаву только работа и… Сара. Но и это не спасло. Не хватало мне свободы.

– Лесли, этот разговор не для телефонного звонка, оставим его для парочки кружек пива.

– Пары-тройки.

– А дальше как пойдет.

– Другой разговор, Купер, это мне уже нравится. Как только найдем Саймона. Будет что отметить.

– Только за Трейси приглядывай и держи меня в курсе.

– Будет исполнено, до встречи, Купер.

– Удачи.

Самый ближайший рейс, на который удалось купить билеты, отходил через четыре часа. Было время немного поспать. Тревога Балма слегка улеглась, и он последовал ее примеру.

Через три часа капитан уже двигался по улице к дому Трейси. Он написал ей сообщение, телефон она не брала, и надеялся, что девушка будет готова к его приходу. Балм поднялся на второй этаж и замер: перед порогом, в небольшой луже крови, лежала мертвая крыса. Входная дверь была слегка приоткрыта.

– Трейси, ты здесь? Трейси, – позвал капитан.

Ответа не было, тогда Балм открыл дверь, достал пистолет, и, аккуратно ступая, прошел внутрь. В квартире царил разгром: повсюду валялись какие-то коробки, битая посуда, на двери виднелась небольшая вмятина. Капитан медленно обошел всю квартиру, но никого не обнаружил. Тогда он достал телефон и набрал Трейси. Из соседней комнаты раздался сигнал. Балм прошел туда. Телефон валялся на полу под пустой полупрозрачной коробкой.

Капитан сбросил вызов и направился к выходу.

– В подъезде есть камеры, нужно получить запись. А еще пообщаться с соседями, может, они что-то видели.

Балм задумчиво крутил в руке телефон Трейси. Что произошло в ее квартире, воры? Но ценные вещи стояли на своих местах, а телефон остался в квартире. Капитан прекрасно знал, что молодая девушка могла расстаться с телефоном только в случае крайней необходимости. Произошло что-то странное. «Интересно, она хоть успела поспать?», – мелькнула в голове несвоевременная мысль.

Записи удалось получить только через полчаса, и снова это была заслуга Купера. Соседи мало что смогли прояснить. Только в двух квартирах в это время находились жильцы. В одной молодая мама с двумя маленькими детьми, в другой старушка. Первая сказала, что ничего не слышала из-за криков детей, был правда один момент, когда звук смог превозмочь крики, и девушка различила сильный удар. Она выглянула на площадку, но на ней было пусто. Крысы рядом с дверью Трейси она не заметила.

Старушка сказала гораздо больше, вообще, поговорить ей явно хотелось, и капитан внимательно ее выслушал. Записи еще добывал Купер, поэтому делать особо было нечего.

Капитан постучал в дверь пожилой дамы. Раздались негромкие шаги, старушка подошла к двери, но ее не открыла.

– Кто там? – спросила она.

– Капитан Балм, следственное отделение, – как можно менее официально ответил Балм.

– Ох, батюшки, полиция, – пробормотала старушка, и за дверью послышалась возня.

Дверь слегка приоткрылась, но все еще была заперта на щеколду, в проеме показалось маленькое лицо старушки.

– А точно из полиции? Ну-ка покажи удостоверение. А то выдумать то вы что угодно можете. Чай форма была бы на тебе.

Капитан слегка улыбнулся и протянул даме удостоверение. Старушка надела очки и внимательно взглянула на него. Удостоверение высунулось обратно, щеколда отворилась, и дверь распахнулась. Квартира была маленькая и уютная. Из кухни раздавался запах пирогов, а из комнаты доносились звуки включенного телевизора. Капитан прошел внутрь.

– Проходи, проходи. Будь как дома. Это ты про сорок седьмую квартиру спросить пришел? А я только вот пироги закончила стряпать. Ко мне должна была прийти подруга, а может и внук заглянет вечером. Ты проходи, проходи, – старушка быстро говорила, но капитан сумел различить почти все слова.

Голос у нее был приятный, она постоянно двигалась, и как только капитан зашел в квартиру, сразу же закрыла за ним дверь, подошла к шкафу и достала с нижней полочки тапки, затем взглянула на огромные башмаки капитана и взяла пару побольше. Проделала она все это так быстро, что капитан даже слегка растерялся. Потом он кашлянул и хотел было сказать, что, пожалуй, постоит на пороге, но потом смутился, взглянув на жизнерадостное лицо и начал снимать обувь. Он решил, что так будет гораздо более уважительно по отношению к старушке. Но и запах пирогов сыграл свою роль. Пахло сладко, то ли малиной, то ли какой-то другой ягодой, этого капитан еще не понял.

Тапочки оказались капитану в самую пору, он их надел и поблагодарил старушку за гостеприимство. Роста она была небольшого, худенькая, маленькая, голова ее была покрыта блестящими волосами, покрашенными в темно-рыжий цвет, на лице сияла легкая улыбка, глаза были голубые и, казалось, тоже улыбались. Капитан поймал себя на мысли, что забыл настоящую цель своего визита. Эта старушка гипнотизировала его своей энергий и будто сияла какой-то неистощимой внутренней красотой, хоть он этого и не мог знать, но чувствовал, ощущал это тепло всем своим существом.

– Спасибо, да. Вы что-то слышали? Подозрительные звуки, крики. Или кого-то видели?

– Я готовила пироги на кухне, слышу, стучит что-то, – она активно жестикулировала руками, а на лице ее отражался весь спектр прочувствованных эмоций.

Капитан невольно улыбался, глядя на нее. Было в ней что-то крайне притягательное. Это ощущение сформировалось в его мозгу в первую секунду, как он зашел в квартиру. Образ этой пожилой женщины, ее добродушный тон, облик квартиры и атмосфера, что царила здесь. Ощущение было необычное, раньше капитан такого никогда не испытывал.

Есть приятные люди, есть добрые, с некоторыми интересно и легко общаться, а здесь было все и сразу. Она притягивала к себе, от нее исходила положительная энергия, ее голос лился трелями летних птиц, а глаза излучали тепло. Капитану хотелось здесь находиться, хотелось слушать ее разговоры, продолжать с ней говорить. Есть места, которые просто не хочется покидать.

Балм понял, что задумался и пропустил большую часть ее рассказа. Пришлось попросить повторить. Старушка улыбнулась и с удовольствием рассказала все еще раз, снова приукрашивая историю эмоциями, словами и жестикуляцией. Балм совсем забыл представиться полностью и сделал это только после того, как она закончила, а потом спросил и ее имя.

Старушку звали Люси Офелин, ей было чуть больше восьмидесяти лет, но выглядела она максимум на семьдесят. Капитан удивился и удивления своего сдержать не смог, как не пытался, когда услышал о возрасте мадам Офелин. Балм оглянулся по сторонам, – к этому моменту старушка уже усадила его за стол, – и увидел рядом с собой, как и по всей квартире, идеальную чистоту. Пол сверкал, в воздухе пахло чем-то приятным, а квартира так и блистала под заботливыми руками мадам Офелин.

Она рассказала о том, что услышала какие-то посторонние звуки и крики из квартиры Трейси, пока пекла пироги. Тогда она выскочила в коридор и заметила, что дверь в квартиру девушки приоткрыта. Она уже собиралась звонить в полицию, но из квартиры выбежала Трейси и покинула дом. Мадам Офелин она не заметила, но, судя по рассказу последней, Трейси была не совсем в порядке. Она дрожала и двигалась очень нервно. Но мадам Офелин этому значения не придала, решив, что девушка просто куда-то опаздывает. Из квартиры больше никто не выходил, старушка постояла еще несколько минут и вернулась к себе. Что дверь осталась приоткрыта, она не заметила – со стороны ее двери этого увидеть было нельзя.

– Потом еще раздался какой-то шум, грохот, но я не уверена, что это происходило в квартире Трейси, ведь она покинула дом, и я решила, что звуки доносятся из соседней квартиры. Знаешь, там живет такой подозрительный тип. Постоянно громко включает музыку и иногда что-то кричит, – сказала мадам Офелин.

– Угу. А когда вы выглянули в коридор, рядом с дверью ничего не лежало?

– Нет, там все было как обычно.

– Может, вы не заметили, все же квартира Трейси находится на другой стороне площадки, – аккуратно спросил Балм.

– Зрение у меня хорошее, – она задумалась, – если бы там что-то лежало, я бы обязательно заметила. Как-то раз я стояла у окна, ждала гостей. Погода была хорошая, и я вышла на балкон. В такую-то погоду побыть на балконе за счастье. И представляешь, различила всех своих гостей c другого конца двора. Но то я в очках была, – добавила мадам Офелин и мягко рассмеялась. – А в другой раз и на часах время не вижу, а часы у меня, знаешь, теперь другие, раньше с кукушкой были, старые, красивые, в другой комнате висят, но сломались, а я их даже и снять не могу, тяжелые заразы. А так приятно под них засыпать было, – она вздохнула и продолжила свою историю.

Капитан внимательно ее слушал, но в какой-то момент сбился и просто наслаждался ее историей, изредка слыша лишь отдельные слова. Здесь, в этой квартире, он приходил в себя. Все проблемы пропадали, это было место без времени, укрытое и защищенное убежище, в котором царили мир и спокойствие. Мадам Офелин говорила свободно и легко, ничего не скрывая и не тая, выражая и все свои мысли, и все эмоции. Хоть Балм и был с ней знаком всего несколько минут, но этот ее свободный тон, эта простота и добродушие в ее приятно звенящем голосе его покорили. Он понял, что одна из причин крылась именно в доброте и открытости мадам Офелин, но другие понять не мог. Все остальное было на уровне ощущений.

– То есть, Трейси покинула квартиру? А вы не заметили, в какой она была одежде? – спросил Балм.

– О, одета она была в какое-то платье, вроде бы темно-зеленое, а сверху накинула куртку. Легкая такая курточка, бежевая и короткая. В такой и простудиться недолго, она ведь совсем ничего не закрывает, но молодежь… ей бы только нарядиться.

Капитан слегка кивнул.

– А наша Трейси такая красавица. Каждый раз на нее любуюсь, и волосы такие густые, красивые, и фигура у нее замечательная, любая одежда сидит прекрасно. В ее то годы и я так наряжалась, и меня когда-то считали красавицей, а теперь… ничего уж и не осталось, – с легкой грустью в голосе закончила мадам Офелин.

Точнее сказать, капитан думал, что она закончила, и уже было хотел спросить ее о Трейси, но старушка улыбнулась и вновь начала болтать.

– Она с тобой в полиции работает? Ну и как, все у нее получается? Может, тебе пирожков принести? А то голодный, небось. Я их много напекла.

Балм не успевал за ее мыслями, только он отвечал на один вопрос, как появлялось еще несколько, а мадам Офелин уже перескакивала на другую тему.

– Я, наверное, пойду, нужно найти Трейси. А то и так уже засиделся, не буду мешать, – сказал Балм.

– Ну что ты, совсем не мешаешь, может тебе пирожков на дорожку? С малинкой.

Капитан слегка колебался, от пирогов бы он не отказался, но сидеть здесь, пока Трейси неизвестно где, было бы не слишком красиво по отношению к ней. Но и пироги брать с собой у такой добродушной хозяйки ему не хотелось, он бы с удовольствием посидел еще, но при других обстоятельствах.

Балм уже собирался уходить, но вдруг раздался звонок на мобильный. Капитан быстро его достал и взглянул на экран: звонил Купер. В голове его мелькнула надежда, что он сможет остаться у мадам Офелин на пироги.

– Слушаю, – сказал Балм.

– Лесли, в общем, записи будут чуть позже, обещали прислать их через час. Трейси нашлась, она пришла в отделение, чувствует себя нормально.

– Она не ранена?

– Нет, в полном порядке, сказала, что в квартире произошло что-то странное, она испугалась и убежала.

– А что именно?

– Не говорит, сказала, ей нужно прийти в себя. Сидит, пьет кофе. Ты заканчивай свои дела и приходи к нам. Как раз и записи будут.

– Понял.

– А, еще кое-что. Погоди секунду, – Купер отвернулся от телефона и с кем-то разговаривал.

– Да, сейчас сама ему скажешь, – раздался голос Купера, видимо, он передавал телефон Трейси.

– Купер? – спросил Балм.

– Капитан, это Трейси, хотела вас кое о чем попросить. Возьмите мой телефон и куртку. И заприте квартиру. Запасные ключи лежат на верхней полке, рядом с гардеробом.

– Хорошо.

– Вы ведь еще там?

– Да, я расспрашивал о случившемся мадам Офелин. Прекрасная у тебя соседка.

– О да, она замечательная, но вы поаккуратнее, за час вряд ли получится от нее уйти, – весело сказала Трейси.

Но капитан почувствовал в ее голосе нотки тревоги – она еще не отошла от случившегося. Вот только что случилось? И захочет ли она об этом говорить. Было ли что-то общее между тем разговором в его квартире и этим происшествием? Это лишь предстояло выяснить.

– Ладно, постараюсь прийти вовремя. Если меня отпустят, разумеется, – рассмеялся Балм.

В это время мадам Офелин уже успела сбегать на кухню и поставить чайник, мало того, она уже расстелила в комнате скатерть и поставила на него несколько тарелочек с закусками. Капитан хмыкнул, не переставая удивляться этой женщине. Она казалась ему самим воплощением гостеприимства. Не успел он об этом подумать, как мадам Офелин снова вошла в комнату. На этот раз она несла пироги. Запах был чудесный, капитан словно прилип к стулу. Если бы сейчас начался пожар, то он не сдвинулся бы с места и на сантиметр. Этот матерый волк был беспомощным, оказавшись в заботливых руках мадам Офелин.

Целый час они болтали. Конечно, большую часть времени капитан молчал, слушая истории хозяйки и поедая пирожок за пирожком, но слушать ее было сплошное удовольствие. Тревога Балма полностью рассеялась, в этой квартире он мог быть беззаботным маленьким мальчиком, который приехал гостить к бабушке, и это положение дел полностью его устраивало. Мадам Офелин рассказала о своей жизни – как она потеряла сначала сына, потом мужа и внука, на глаза ее наворачивались слезы, но она быстро их утирала и переводила разговор на жизнь Балма. Он испытывал огромное уважение к этой женщине: вынести столько страданий, пережить столько потерь, и после этого оставаться такой добродушной и внимательной к другим.

Она обладала удивительной силой, решимостью, которая била через край. Наедине с собой она наверняка страдала, печалилась, но, встречая гостей, переключалась на них и дарила им позитив, заряжала их своей энергией, отдавала каждому частичку своей прекрасной души. Потопы и бури, что встретились на ее пути, не смогли ее покорить, огонь в ней продолжал гореть, никакие стихийные бедствия не были в праве его погасить.

Она рассказала и о Трейси, о том, как они познакомились несколько лет назад, когда девушка заселилась в квартиру, о том, какая она хорошенькая и внимательная, о том, как хорошо она относится к старой мадам Офелин.

– Как-то раз мы вместе с Трейси встретили новый год. В тот раз я должна была отмечать праздник в кругу семьи, с внуком, но у него не получилось. Какие-то дела. Но я понимаю, жизнь молодая, много чего случается.

Она печально улыбнулась и предложила капитану еще пирогов. Балм отказался в третий раз, дело было в том, что он уже давно объелся. В начале он не отказывался от угощений, которые постоянно предлагала ему мадам Офелин, но потом его желудок запротестовал. «Первый раз за последний год я так сытно поел», – думал он.

– В тот раз ко мне зашла Трейси, и я сказала ей, что буду отмечать одна. Она опечалилась, но убежала по делам. Через час она вернулась в платье, неся в руках огромный торт и шампанское. Оказалось, она уходила переодеться и накупить всякого в магазине. Мы отмечали с ней вдвоем, болтали о жизни, а я показывала ей свои фотографии.

Балм взглянул на часы и начал поспешно готовиться к отступлению. Он пытался вести себя мягко, чтобы не расстроить добрую мадам Офелин. В итоге она приглашала капитана заходить к ней, когда ему вздумается, Балм с удовольствием согласился, а еще пообещал починить часы с кукушкой.

Капитан поблагодарил гостеприимную хозяйку и в очередной раз восхитился ее пирогами, – про себя Балм отметил, что таких вкусных он никогда не пробовал, – и вышел из ее квартиры с небольшим, но плотно набитым пирогами пакетом. Дверь затворилась, а Балм взглянул на номер квартиры и с благоговением улыбнулся.

Через пятнадцать минут он уже был в участке. Поезд они пропустили, но решили отправиться в Париж на вечернем, времени до него еще было предостаточно. Как только капитан увидел Трейси, он сразу понял, что сбылись худшие его предположения: на лице девушки, в каждой его черточке, застыла тревога.

## 13 февраля. Саймон.


Вчера я не смог писать, состояние было отвратительное. Весь день я провалялся в кровати, не в силах с нее подняться. В голове моей постоянно слышались чьи-то голоса, я затыкал уши, пытался читать, но ничего не помогало. Нет смысла говорить о том, что спать мне не хотелось – предыдущая ночь отбила любое желание. Теперь я боюсь сна, ночью я пробовал уснуть часа четыре, постоянно ворочался, оглядывался по сторонам, прислушивался. Я несколько десятков раз проверил все двери и окна, обшарил каждый кусочек своей квартиры, чтобы убедить себя в том, что я в безопасности. Раньше я не был таким тревожным, но теперь страх живет внутри меня, а тревога туманит разум.

Последняя ночь выдалась сравнительно легкой – первый раз за последние дни мне не снились кошмары. Снился всего лишь один сон, он был мрачный, слегка жутковатый, но не страшный.

На протяжении всей ночи я видел какой-то знак – чаша, а над ней четырехконечная звезда. Не знаю, что это такое, но я прекрасно его запомнил. Упоминаний об этом символе мне найти не удалось, и это меня пугает. Мне хочется нарисовать его, начертить где-нибудь, но я сдерживаюсь, тогда желание растет все сильнее. Я чувствую, что должен это сделать, но не знаю, почему. Это какое-то внутреннее ощущение. Бывает такое, что мы чувствуем потребность в каком-то действии, желание быть где-то в определенном месте, это что-то вроде предназначения. И здесь также.

Я не говорил об этом, но несколько дней назад я виделся с Винсентом, купил у него еще таблеток. Они нужны мне. То я испытываю к ним глубокое отвращение, то чувствую, что они – ключ, спасение. Но к чему? Я бы хотел поговорить с кем-нибудь, все рассказать, попросить о помощи, но нельзя. Это очень опасно, для всех. Я делаю это будто бы в заботе о людях, чувствую себя героем, который спасает других своими страданиями. Винсент спрашивал, не говорил ли я кому о таблетках, я сказал, что нет, и он потрепал меня по плечу. Я заплатил ему, он просил очень много, но я отдал деньги не думая. Теперь мне хватит до…

Во сне я был в странном мире, это было похоже на апокалипсис. Я брел по разбитой магистрали, оба ее конца терялись где-то в тумане, вокруг никого не было. Эта дорога была высоко над землей, перегнувшись через ее край, я не увидел земли. Повсюду была свалка – тысячи трупов машин лежали друг на друге, доходя почти до самой магистрали, а в некоторых местах и превышали ее. Машины были разных времен, но все пустые и ржавые, будто они сотни лет пролежали здесь, принимая на себя дожди и бури. Эти колонны из машин высились на всем протяжении дороги, по крайней мере той части, что была в моей видимости.

Дул ветер, небо сотрясалось от удара молний, а хрупкая дорога подо мной вздрагивала от грома. Дождя не было, но тучи были черные. Я пошел в сторону темного пятна в отдалении, но не прошло и пятнадцати минут, как я подошел вплотную к обрыву, здесь магистраль была разрушена, метрах в пятнадцати от меня она продолжалась и тонула в тумане, но перебраться туда не было никакой возможности. Темное пятно оказалось большим зданием, стоявшим рядом с дорогой, я видел лишь его очертания, а окна его время от времени загорались слабым светом. Когда я повернулся и пошел в обратную сторону позади раздался шум, и я обернулся. Сотни окон здания теперь пылали огнем, образуя тот самый знак. Здесь я впервые его увидел.

Я вернулся туда, откуда начал свой путь. Все оставалось неизменным, кроме нескольких деталей: на магистрали, усыпанной редкими кузовами машин без колес, серыми и унылыми, стояла одна живая. Стекла были на месте, колеса тоже, я не различил марку, но ранее я такой модели не встречал. Сразу за машиной виднелась чья-то фигура.

Я подошел ближе. Дверь машины была открыта, на сидении лежали ключи. Но я направился к фигуре, она издавала стоны и плакала, плечи ее судорожно вздрагивали. По голосу я понял, что это девушка. Вскоре я различил платье, оно было белое, похожее на свадебное, но не такое пышное, платье было испачкано и порвано в некоторых местах. Девушка стояла на дороге босиком, ее волосы, черные, насыщенные, были растрепаны и свисали до пояса, руками она закрывала лицо.

Она рыдала все громче и громче, а я медленно к ней подходил.

– Привет, – окликнул ее я.

Ответа не было.

– Что ты здесь делаешь?

Снова тишина. Тогда я подошел еще ближе и тронул ее за плечо. Она не повернулась, но плакать перестала. Платье ее было мокрым насквозь, а когда я до него дотронулся, чуть не распалось на куски – ткань его была разъедена сыростью. Воздух рядом с девушкой был затхлый, я ощущал запах болота и плесени, но при этом чувствовал ее духи, от них исходил сладкий и приятный аромат. Запах то и дело перемешивался, я слегка прикрыл нос рукой.

Девушка лишь всхлипывала, стоны прекратились. Я попытался ее обойти и заглянуть ей в лицо, но она отворачивалась от меня, тогда я попытался повернуть ее к себе, но она сбросила мою руку. Я рассердился и крикнул:

– Повернись ко мне. Кто ты такая?

Тогда она рассмеялась, медленно и зло. Я предпринял еще одну попытку, но она отбежала от меня, продолжая стоять спиной ко мне.

– Поиграем в прятки, милый, – сказала она и убрала руки с лица.

Сзади послышался шум, я обернулся. Это крыса выпрыгнула из машины, и, пища, убежала прочь. Когда я повернул голову, девушки на месте не было. Со всех сторон слышался ее звонкий голос, но ее саму я не увидел.

Я принялся ее искать, заглядывая в машины и под них. Под одной я заметил подол ее платья, который быстро ускользал от меня. Я запрыгнул на крышу и заметил незнакомку.

Некоторое время я ее преследовал, пока, наконец, не загнал ее в тупик – несколько машин были прижаты друг к другу под углом, поэтому деваться ей было некуда. Я подошел ближе, и повернул ее к себе. Она подчинилась. Волосы закрывали ее лицо, я приподнял их и отшатнулся: у девушки не было лица, мутный серый овал виднелся на его месте. Тогда она закричала и протянула ко мне руки.

– Будь моим, будь моим мужем. Неужели ты меня не узнаешь? Ведь это я, я! – она кричала и двигалась по направлению ко мне

Я отходил все дальше, но теперь я был в тупике – сзади меня магистраль обрывалась. Девушка подходила все ближе, вдруг ноги ее начали подкашиваться, она вздрогнула и закричала от боли, пронзившей ее тело. То, что было на месте ее лица, окрасилось кровью, платье тоже стало багровым. Она взглянула на свои руки, и они начали рассыпаться.

– Это все ты. Ты во всем виноват! – закричала она, резко дернувшись ко мне.

Раздался пронзительный стон, и вся она растворилась в воздухе. На земле лежало ее грязное кровавое платье и горстка пепла, оставшаяся от нее. Подул ветер, и пепел разлетелся по дороге. Теперь вокруг было тихо, я нагнулся и рядом с ее платьем нашел фигурку. Это была статуэтка с рогами и звериными глазами. Я ее поднял и положил в карман.

Когда я подошел к машине, внутри послышалась музыка, это была какая-то песня в стиле кантри. Фары машины горели желтым светом, а капот был покрыт мелкими каплями дождя. Я сел внутрь и завел авто. Раздался приятный рык мотора, и я почувствовал легкую вибрацию.

Никогда еще я не управлял автомобилем во сне. Дорога была скользкой и неровной, постоянно приходилось объезжать брошенные машины, которые давно приросли к асфальту, а под колеса то и дело бросались крысы.

Так я ехал около двадцати минут, пока путь мне не преградила брошенная поперек дороги фура. Я вышел из машины и огляделся по сторонам. Все было также, только еще мрачнее. За колоннами из брошенных автомобилей виднелись здания, они казались огромными, хотя расстояние до них было приличным. В некоторых из них слабо мерцали огоньки, но даже фасадов зданий нельзя было различить. Я обошел грузовик, впереди расстилалась накрытая туманом магистраль, правда добраться до нее возможности не было – нас с ней разделял обрыв. Оказалось, что я очутился на части магистрали, изолированной со всех сторон.

Я оглянулся назад, машины не было, блеснул огонек, и бензин, оставшийся на ее месте, вспыхнул, начертив при этом тот же знак – чаша, а над ней звезда.

В реальности я бы не рискнул вести себя так, как во сне. Меня редко тянуло на экстрим в разных его проявлениях, но тут я чувствовал себя иначе. Я приметил наиболее удобную для меня башню из автомобилей, и, подойдя к краю магистрали, спрыгнул на нее. Башня слегка закачалась, но я сохранил равновесие. Рядом виднелась другая, пониже, и я перебрался на нее. Так я карабкался все ниже и ниже, но земли снизу все еще видно не было, зато до одного из зданий оставалось не более тридцати метров. Я различил его фасад – это было облицованное кирпичом строение, но по размерам и высоте больше напоминало небоскреб, окна его чернели неизвестностью, некоторые были разбиты, а метрах в десяти ниже меня в теле здания зияла дыра.

Я добрался до нее и спрыгнул внутрь как раз вовремя: начался проливной дождь. Здесь царила тьма. Стены освещались разрядами молний, и я медленно продвигался вперед во время таких вспышек. В здании слышался какой-то шум и возня, я прошел глубже и замер в нерешительности: пищали крысы, судя по гулу, который они издавали, все здание было ими пропитано, они были здесь хозяевами. Снова комнату озарила вспышка и на одном из столов, заваленном каким-то барахлом, я заметил фонарь. Он был рабочий.

Я долго и бесцельно бродил по зданию, судя по всему, это был отель. Я вышел к просторному холлу, здесь горели люстры и играла спокойная музыка, повсюду стояли роскошные диваны, покрытые толстым слоем пыли, а в центре комнаты находился фонтан. Четыре статуи выплескивали из себя воду через рот. Это были фигуры аполлонов. Я подошел ближе. Люстры замерцали и погасли на мгновение, затем зажглись вновь, и я увидел, что фонтан полон крови. Теперь она струилась из статуй, напор становился все больше, и вскоре кровь начала выплескиваться наружу.

Открыв массивную дверь, я вышел к балкону, вероятно, он шел по всему периметру здания, и с него открывался вид на все этажи отеля. Я взглянул вниз, и голова закружилась. Расстояние до нижнего этажа было огромным, холл, что располагался снизу, слабо вырисовывался не менее, чем в пятидесяти этажах подо мной. Сверху пространства было не меньше, но верхние этажи тонули во мраке – там совсем не было света. Я пригляделся и снизу заметил огромную статую, она сверкала серебром, а размером была с десятиэтажный дом. Напротив меня находилось несколько десятков шахт с лифтами, большая часть из них стояла на месте, но некоторые двигались.

Я долго шел к лифтам, и когда до них оставалось всего несколько десятков метров, снова раздался писк. Сотни крыс повалили из всех щелей и окружили меня. Я попятился назад и оперся на непрочные стеклянные перила балкона. Раздался треск и стекло лопнуло, а я полетел вниз. Крысы устремились за мной.

Проснулся я от сильного толчка – я упал с кровати. За окном светила луна, и я подумал о том, что по всему городу сейчас царит спокойствие и тишина, а моя жизнь последнюю неделю напоминает кошмар. Что со мной случилось? Как я оказался в таком положении. Этого я не понимал. В комнате моей было тихо, но в голове я снова услышал голоса. Они шипели, перекликались, их было много. Они что-то говорили, но я не мог ничего понять.

Остальные сны были не менее одинокими и беспощадными в своей развязке. И в каждом я видел эти символы. Они мерцали повсюду – один и тот же знак. Что-то призывало меня его начертить. И я это сделал. У меня не оставалось выбора, знак этот буквально горел перед моими глазами, я все видел лишь сквозь него. Я пытался себя контролировать, но все было бессмысленно, руки меня не слушались, я то и дело отключался, а в себя приходил с ножом в руке, выцарапывающим этот символ.

Когда знак был закончен, я без сил рухнул на пол. Перед глазами символа больше не было, а голоса в голове стихли.

Я не знаю, где его начертил, когда я полностью пришел в себя, то не обнаружил его у себя в квартире. На стене кухни я увидел такой же знак, но он был плавно выведен краской. Как рисовал его, я не помнил. Рядом стоял навесной шкаф, снятый со своего места. Огромных усилий стоило мне повесить его обратно. Но я так и не нашел тот, другой знак, который я выцарапал ножом. Я отчетливо помнил и его, и то, как сжимал в руке нож.

Неужели и это было сном? В моей голове все смешалось, я перестаю понимать, где реальность, а где вымысел. И этот мир… С каждым днем он становится все тусклее, я перестаю видеть яркие краски. Цвета становятся все мрачнее, они больше не сочные и живые, теперь они какие-то… мертвые.

## День третий. Следственное отделение.


Как раз к этому времени пришли записи с камер. Одна из камер стояла в подъезде, другая – на площадке. Трейси не горела сильным желанием их просматривать, она до сих пор ничего не сказала ни Балму, ни Куперу, ее слегка смущал тот факт, что все, ею увиденное и пережитое, могло оказаться лишь работой ее фантазии, а это значило, что она будет выглядеть глупо в глазах своих коллег. Кроме этого, ее могли посчитать за суеверную дурочку, которая боится потусторонних сил, с которыми пришлось работать. Она извинилась и вышла из кабинета, сославшись на плохое самочувствие.

Балм понимающе взглянул ей вслед – все же и с ним произошло нечто, выходящее за рамки его понимания. И если его, закаленного во всех отношениях за столько лет жизни, увиденное повергло в смятение и вызвало в нем страх, то как такое же событие могло отразиться на молодой девушке, которая, быть может, никогда не сталкивалась ни с чем подобным?

Балм и Купер принялись просматривать записи. Ничего особенного на них не происходило, точное время происшествия Трейси не помнила, и было необходимо просмотреть около часа записи, скорость видео они увеличили в четыре раза. Площадка была пустой, изредка туда-сюда сновали люди, а посредине площадки лежала черная кошка. Некоторые останавливались, гладя ее, а некоторые обходили стороной. Кот, уверенный в своем праве, уже двадцать минут лежал точно по середине и почти не двигался. Вдруг на камере что-то мелькнуло, Балм думал, что ему показалось, и взглянул на Купера. Тот нахмурился.

– Ты тоже что-то увидел? – спросил капитан.

– Кажется. Но на записи могут быть шумы, возможно, это какой-то сбой.

– Давай отмотаем.

– Ага, – Купер отмотал на несколько секунд назад и поставил скорость в половину от обычной.

– Вот оно, – произнес капитан, а Купер мгновенно нажал на паузу.

– И что это такое?

– Не знаю, но похоже на какую-то тень. Сначала были шумы, потом она появилась.

– И почти сразу пропала, – заметил Купер.

Когда они замедлили скорость еще в несколько раз, то отчетливо заметили, как на записи сначала появились шумы, а потом, на одно мгновение на площадке, падая на дверь, соседнюю с дверью Трейси, появилась тень. Никто на площадке не появлялся.

– Может, это свет так играет? Там есть окна? – спросил Купер.

– Да. Два окна, но они утоплены довольно глубоко, да и непохоже это на освещение, – ответил капитан.

– А на что похоже? Мне хочется думать, что кто-то очень жестоко разыгрывает Трейси и нас.

– И это уже не в первый раз. В квартире Саймона произошло нечто… странное.

– Лесли, ты ведь не думаешь, что это потусторонние силы? – лицо Купера, обычно остававшееся бесстрастным, на секунду омрачилось отвращением и страхом.

– Я уже ничего не думаю. Но ясно только одно. Кто-то, или… что-то, – Балм произнес последнее через силу, – пытается нам помешать найти Саймона.

В это время запись медленно шла дальше, на экране снова что-то мелькнуло, и еле заметная тень появилась прямо у двери Трейси. В следующую секунду тень исчезла, а кошка, мирно спящая на площадке, вдруг вскочила и встала на дыбы. Морда ее была обращена на дверь девушки.

– Это еще что за… – прохрипел Балм.

– Кошки видят призраков, да, капитан? – с легкой ухмылкой произнес Купер. И в этот раз Балм заметил, как голос напарника едва дрогнул.

– Ага, и не только они. И что, теперь нам с Трейси ходить с протонным блоком? – насмешливо заметил Балм.

– Нашему отделению их еще не выдали, – улыбнулся Купер.

– А что она будет делать дальше? – спросил Балм.

– Кто?

– Ну, кошка. Что вообще они должны делать, если видят что-то, чего мы видеть не можем.

– Чушь это все, ты же не веришь всерьез, что они… – Купер замер.

Кошка сначала попятилась назад, потом медленно, на дыбах, начала приближаться к двери Трейси.

– Что за… – сказал Купер, внимательно вглядываясь в экран.

Через секунду кошка попыталась напасть на дверь, но, прыгнув на нее, отлетела обратно.

– Они могут так прыгать? – спросил Купер.

– Вполне, думаешь, она отпрыгнула от двери?

– Или ее что-то отбросило.

– Первый вариант меня устраивает больше.

– Несомненно. Но приземлилась она на лапы вполне уверенно.

– Ну а как еще. Они всегда падают на лапы.

– Нет, я про другое, она смотрит уже не в сторону двери. И не выглядит сильно испуганной.

– А ты часто видишь испуганных кошек? – спросил Балм.

– Ну, не то чтобы. Зато мы теперь знаем, что делают кошки, когда увидят призраков. Нападают.

– Смотри, она повернулась к двери и уже не встает на дыбы.

Действительно, кошка после успешного приземления постояла пару секунд, собираясь с мыслями, потом облизнулась и снова повернулась к двери. Но на этот раз ее уже ничто не пугало. Некоторое время кошка постояла в нерешительности, а затем убежала на второй этаж.

– Так, а вот еще кое-что, – сказал Купер, остановив запись на моменте, когда дверь отворилась.

– Включи сразу замедленную.

– Угу.

Дверь слегка приоткрылась, и из нее высунулась Трейси. Она с удивлением огляделась по сторонам, и дверь закрылась.

– Она тоже что-то почувствовала?

– Или услышала кошку, – предположил Купер.

Через некоторое время на записи раздались какие-то звуки, сначала что-то упало, потом послышался скрип, а через несколько секунд из двери на другой стороне площадки высунулась маленькая голова мадам Офелин.

– Это мадам Офелин, соседка Трейси, она услышала шум и решила проверить, – сказал Балм.

– Это у нее ты просидел целый час? – спросил Купер.

– Ну да, нужно было узнать все до мелочей.

– Ага, и поесть пирогов, – поддел напарника Купер.

– Ну… – Балм слегка смутился.

В это время дверь распахнулась снова и из нее в панике выскочила Трейси. Она хлопнула дверью и скрылась на лестнице.

– А Трейси уже пришла накрашенная? – спросил Балм.

– Ну да.

– Как им это удается, телефон схватить она не успела, зато уже была при полном параде.

Купер лишь пожал плечами. Затем он перемотал назад и остановил запись. Дверь была открыта, и Трейси собиралась ее захлопнуть. На заднем фоне, за дверью, виднелось темное пятно, на следующем кадре его уже не было.

– Опять.

– Угу. Но я буду думать, что это освещение, – сказал Купер, – кстати, если Трейси что-то напугало, почему она ни разу не закричала? Или мы не услышали.

– Она сказала, что в страхе и звука не может из себя выдавить, – ответил Балм.

Купер хмыкнул. Трейси пропала из кадра, а через некоторое время после нее, пропала и мадам Офелин. Снова послышался какой-то шум. Но теперь уже никто не выглядывал.

– Ты сказал, там еще лежала крыса.

– Да, такая небольшая, – сказал Балм, – но я уже начинаю сомневаться в увиденном.

– А вот и она, – произнес Купер, остановив запись.

На площадке, перед дверью Трейси, стояла кошка и держала что-то в зубах. Она смотрела на дверь. Целую минуту она стояла в неподвижности, затем выпустила добычу из пасти и снова уставилась на дверь.

– Что она делает? – спросил Балм.

– Будто ждет чего-то.

– Или кого-то?

Все звуки стихли, и кошка вдруг резко попятилась назад. Затем запись прервалась на пару секунд, а когда вновь появилась, дверь в квартиру девушки оказалась слегка приоткрытой. С ракурса камеры это было видно. А площадка была пуста, за исключением зверька, который стал добычей для хищницы.

– Значит, крысу принес кот, – заключил Купер, – это выглядит весьма правдоподобно.

– Ну да, но поведение у него странное, – ответил Балм.

Купер задумчиво повернул голову на напарника.

– Я предпочитаю объяснять то, что можно объяснить, а то мы скоро сойдем с ума, – заметил он.

– Согласен.

– Сходи за Трейси, нужно как-то ее успокоить, а то она надумает лишнего.

– Скоро поезд, думаешь, она справится?

– Я в ней уверен, – ответил Купер, – но ты спроси у нее сам, она упертая, ни за что не признается, даже если ей страшно.

Трейси сидела в своем кабинете и просматривала дело Эмили Райдерс.

– Нашла еще что-то? – мягко спросил Балм.

– Хотелось бы, но нет, больше ничего особенного, – ответила Трейси.

– Поезд через два часа, ты справишься? Если ты не…

– Я в порядке, капитан. Я еду с вами, – твердо сказала Трейси, – тем более, дело интересное, а если я все пропущу, то буду жалеть, – она постаралась сказать это с насмешкой, но Балм заметил в ее тоне нотки тревоги.

– Тогда нужно собираться, нас ждет Париж.

Спустя полтора часа они уже были на вокзале и пробирались сквозь толпу к четвертой платформе. Вокзал был небольшой, но пассажиров через него проходило много. Еще в самом начале расследования Балм и Купер запрашивали записи с камер, пробивали их на совпадения по лицу, но все безуспешно. Архив пассажиров им тоже никак не помог, либо Саймону удалось купить билет на другое имя и воспользоваться им, либо он покинул город на каком-либо другом транспорте.

Всю дорогу до вокзала Трейси пребывала в задумчивости и молча следовала за капитаном, казалось, она хотела ему что-то сказать, но сомневалась. Балм это заметил, но старался ее не торопить. Они уселись на свои места. Людей в вагоне было мало, а расположение их мест позволяло спокойно вести беседу. Капитан пропустил девушку к окну, а сам сел возле прохода. Поезд отправлялся через пятнадцать минут.

Балм пытался подбодрить девушку и рассказывал ей необычные истории, которые произошли с ним на службе. Один из таких случаев касался дела Нино Каррачи.

– Около пятнадцати лет назад к нам в участок пришла перепуганная женщина, сеньора Каррачи, ее сын пропал несколько дней назад, но обнаружили пропажу не сразу. Она сказала, что последнее время он вел себя крайне странно, у него случались приступы истерики и агрессии, он постоянно говорил во сне, и чаще всего это были строки из писания. Причина оказалась ясна – несколько лет назад у Нино убили отца, он перешел дорогу каким-то влиятельным людям, парень чуть не сошел с ума от горя и обратился в религию. Ушел в нее с головой.

Сначала сеньора Каррачи не предавала этому особого значения, ей самой тяжело было переносить утрату, поэтому религиозность Нино ее даже успокаивала. Но он не остановился. Ни через месяц, ни через год. Он с каждым днем становился все фанатичнее, а последние две недели как с цепи сорвался. Мы долго его искали, но безуспешно. Через пару недель после его исчезновения начали пропадать люди. И у них всех было кое-что общее: они так или иначе имели отношение к отцу Нино.