# Призрачная империя

Рина Харос

Призрачная империя

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ДИЛОГИИ «ТЕМНАЯ МАГИЯ ИМПЕРИИ» ОТ РИНЫ ХАРОС!

БОРЬБА МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ В ДЕКОРАЦИЯХ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ!

Их любовь была всепоглощающей, уничтожающей все живое, но такой прекрасной.

Никто никогда не сможет избежать наказания за свои грехи. Даже если совершаются они ради долга. Даже если совершаются они ради любви.

Григорий Азаров, чьего слова слушаются даже бесы, попадает в услужении императору и его советнику, Андрею Вильскому. Его острый ум и способность повелевать темными силами помогут противостоять врагам империи.

Александра Вильская, чей внутренний свет является даже самым заблудшим душам, пытается помочь своему отцу не сгинуть в пучине дворцовых интриг. Ее вера в добро и сострадание спасут тех, кого нельзя спасти.

Азаров и Вильская, создания тьмы и света, исправят то, что было сотворено отступником много веков назад. Или ввергнут весь мир в полнейший хаос.

Выбор всегда так сложен…

Декорации аристократии Российской империи, славянский фольклор, хоррор, демоны и преисподняя, политические интриги, горячая любовь, разница в возрасте, предназначение и судьба. Интересные персонажи, красивое художественное оформление никого не оставят равнодушным.

Для фанатов сериала «Карамора», книги Дарьи Раскиной «Война и потусторонний мир», цикла «Граф Аверин. Колдун Российской империи» Виктора Дашкевича.

Обложка от известного молодежного художника SHVACH, оформление верстки и форзацы Александры Синявской, иллюстрации внутри блока от Амелис и Эльвины Нуриевой.

© Харос Р., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

## Пролог

> Во имя Отца, Сына и Святого Духа

Сатана медленно ступал по каменным выступам в горе, которая вела в ад. Истерзанное существо с очень бледной кожей, без волос на голове, ресниц и бровей, поверх худощавого тела которого – темная туника, скрывающая все изъяны: шрамы от боев, множество язв от болезней и следы когтей от плотских утех. Его ноги были сплошь усеяны густой шерстью, а красивое мужское лицо смертного выделялось благодаря острым скулам, остро основанному носу и глубоко посаженным зеленовато-голубым глазам. В руках Сатана держал ладан и церковную свечу – воск стекал по пальцам, два из них были отрублены.

С каждым его шагом крики в аду становились все громче и отчаяннее – души, попадающие во владения Сатаны, расплачивались за собственные грехи, сгорая в котлах. Вокруг пылали языки пламени, освещающие каменные стены, на которых виднелись тени – изуродованные силуэты мучеников.

Сатана взглянул в котел, где сидел мужчина сорока лет: сальные, соломенного цвета волосы были зачесаны назад, с губ стекала кровь, а из живота выползали черви, пожиравшие оставшуюся плоть с рук и ног. Грешник не поднимал головы, но падший ангел и без того знал, что его рот раскрыт в криках агонии и молитв, которые Бог никогда не услышит.

Чревоугодие.

Будучи одним из советников императорской династии, мужчина имел пристрастие к еде, что привело к внезапной остановке сердца. При жизни он пожирал все, на что падал взгляд. Грешнику было все равно, что начались проблемы со здоровьем, что он тратил краденые деньги на то, чтобы каждый месяц отшивать себе костюмы, которые становились малы, что воровал еду у малоимущих крестьян, дарующих советнику те самые заветные крохи, набивающие брюхо.

Сатана последовал дальше, оставляя за собой едва заметный след воска, стекающего с церковной свечи. Грешники пытались вырваться из клетки, с криком отшатываясь от раскаленного железа и со злостью смотря на падшего ангела, который горделиво шествовал к своей цели.

Свежая кровь, попавшая в ад, не растеряла своего смертного облика, но пребывающие достаточно давно в проклятых стенах превратились в тех, кем истинно являются, – в бесов. Человеческие черты терялись, даруя душе демоническую сущность – острые короткие рога, мохнатую морду и тело, копыта, издающие скребущий звук при каждом шаге. Рты тварей всегда были распахнуты в голодном призыве, а в глазах таилась злость, которой они могли убивать грешников, затаскивая их в ад. Бесы часто радовали Сатану добычей – порой можно было увидеть, как один из них волочит за ногу без пяти минут мертвеца и ехидно смеется, наблюдая за жалкими попытками жертвы освободиться.

Душа, попавшая в ад, заведомо знала, что ее ждут агония, мучения, боль, от которых хотелось умереть вновь. Но Сатана не был так великодушен. Крики грешников – источник сил, множивший его возможности. Мощью отступник сравнялся с Богом, который взывал падшего ангела прекратить борьбу за власть. Но Сатана был непреклонен – армия грешников, душ, погрязших в собственных пороках, должна стать больше, чтобы нанести последний, решающий удар. Чтобы призвать ненавистных детей к покаянию и раскаянию.

Проходя мимо многотысячных котлов, Сатана наконец-то дошел до детской кроватки, затерявшейся среди множества железных клеток. Наклонившись, демон наблюдал за душой, которая вот-вот должна была родиться на свет. Мать ребенка совсем ослабла – настолько, что вряд ли успела бы породить на свет мальчика. Но Сатана не мог этого допустить. Женщина должна была стать первым толчком к раскрытию истинной сущности дитяти, чтобы тот познал, что самые страшные и опасные монстры – люди. Только они могут убивать, кромсать тела и истреблять неугодных, прикрывая кровожадность словами молитвы и прикладыванием голов к иконе.

Сатана поднес почти что догоревшую свечу к груди ребенка и капнул воском ровно три раза на кожу, где вскоре должно было забиться сердце. Ладаном перекрестил душу и едва заметно кивнул самому себе, когда слабый огонек надежды поглотил душу дитяти. Потушив свечу, Сатана вспорол грудь младенца острым когтем и с любовью стал наблюдать, как в ней развивается демоническая сущность, которая станет палачом для империи Романовых. Демон взревел, и темная дымка из его глотки вырвалась наружу, обнимая тело ребенка, впитывая все до последней крохи магии.

Дитя, которому суждено родиться, чтобы убивать. Вскормленный молитвами, отречешься от Бога и, подобно змию-искусителю, будешь управлять его ослепленными рабами. Дитя, которое будет карать порочных и оступившихся, чтобы возродить мир, где будет править императрица. Ее свет уничтожит всю тьму, чтобы дать шанс на спасение и искупление. Вскормленный молитвами и утонувшая в грехах – союз, который приведет к падению Бога и возрождению Сатаны, к миру, который заслужил каждый из потомков Романовых.

В простом бревенчатом доме послышался детский пронзительный крик, который заставил мать заплакать от счастья. Обессиленная женщина рухнула спиной на кровать и часто задышала, пытаясь совладать с эмоциями. Местная повитуха обтерла кровавое тело младенца теплым влажным полотенцем и положила на грудь матери. Ребенок начал вертеть головой в стороны, пытаясь отыскать грудь родительницы. Обхватив сосок губами, младенец жадно начал его посасывать, впитывая прибывшее молоко матери.

– Григорий… мой мальчик. Добро пожаловать в семью.

## Часть I. Вскормленный молитвами


### Глава 1

> Мир, порожденный первым

Когда где-то умирает один, на свет появляется другой. Простая истина всех миров, подвластная некогда искусным умам Древности, но теперь их остаточные знания достались и нам, простым смертным, несущим знамя и мудрость предков с гордостью и страхом. Сложно представить, каким отчаянным и всемогущим должен быть человек, который захочет добровольно столкнуться с историей создания Российской империи, соблюдая все каноны язычества и христианства, где главенствует Бог – единственный создатель всего живого и великий мученик, пожертвовавший собой ради сыновей и дочерей своих смертных. Но только не оценили дети его страданий – грехи, подобно яду, растекались по некогда священным землям и отравляли их. Туман, несший за собой хаос и разрушения, медленно начинал оседать на траву и крыши домов. Жители деревень, сел и городов не видели, не чувствовали, что скоро все изменится: закрывали глаза и сердца на то, как жестоко умирали императоры, караемые за свои поступки, как неурожайнее становится год за годом, как иссушаются реки и водоемы. Народ думал, что это все просто временные трудности, с которыми можно легко справиться – побольше жечь осенью листьев для перегноя, отчаяннее молиться, строить церкви и храмы, где можно найти единство с Богом.

Испокон веков язычество в Древней Руси считалось чем-то колоссальным – люди почитали богов, а те слышали их молитвы и исполняли волю смертного. Каждый из них нес свой дар как спасение, необходимое для сердец, наполненных страхом перед войной или волнением перед свадьбой.

Люди для каждого бога строили небольшие храмы, делали подношения, чтобы те знали, что смертные не признают иной власти. Правители, которые сменялись один за другим, доживали свой век в гробах – только железная ограда да небольшой могильный холм оставались от некогда могущественных мужей. Разве могут они стать вечной опорой для страны?..

Рожден гол, да таким и умрешь. Рожден один, да и доживешь свой отведенный век по ту сторону в одиночестве. Ты пришел в этот мир ни с чем – и так же из него уйдешь. Сохранишь лишь обрывочные воспоминания у потомков, которые со временем будут забываться, оставив только горсть пепла и несоизмеримую для потерявшейся души горечь отчаяния и разочарования.

Жители Древней Руси верили, что каждый равен перед богами: они не смотрят ни на статус, ни на богатства, ни на внешность – только на душу, которую так легко было осквернить словом или необдуманным действием.

Но все изменилось, когда западное влияние и порочность натуры сгубили богов – Владимир Святой, развивающий связи с Византией, застал, как начинались гонения, создавались поучения против язычников. Приняв христианство в 988 году, он велел изничтожить на корню все, что связано с языческими богами. Люди сквозь слезы и крики, боясь ослушаться приказа Владимира, сносили священные храмы, деревянных идолов, срывали с домов веточки рябины, железные подковы, защищающие от нечистых сил.

Теперь мы все под защитой Божьей. Нечего бояться, коль душа твоя чиста. Создатель – вот кто наш истинный Бог, а те, кто думает иначе, наутро будут гореть на остроконечных деревянных пиках, и это будет напоминанием о том, что не стоит идти против воли единственного святого на грешных землях. Он все видит, слышит и карает за малейшее неповиновение.

Боги, гонимые теми, кто некогда возносил молитвы в их честь, сбегали в леса, прятались в оврагах и скрывались среди мшистых гор. Без почитания их силы стали угасать – кто-то, словно смертный муж, падал замертво и уже не вставал, чьи-то тела терзали медведи и волки, голодные после морозной зимы. Каждое десятилетие умирал один из богов. Люди так и не смогли до конца отступиться от тех, в чью силу верили: втайне молились, вырезали деревянные маленькие фигурки и носили с собой в глубоких карманах, не желая оставлять сакральную тайну дома, но этого было чертовски мало, чтобы вернуть былое величие язычников.

Прошло немало лет, прежде чем последние последователи язычества догнивали свой век в могилах. Осталось всего трое богов – их исхудавшие тела напоминали призрачную оболочку, сквозь которую прорывались кости, череп обтянулся кожей, а ноги местами покрылись мхом – так долго они восседали на промозглой земле, не находя сил сделать и шагу. Они смиренно ждали своей смерти, но она не приходила, словно выжидала, когда смогут язычники сделать последний акт милосердия и помочь Российской империи, которая за столько столетий прошла колоссальный путь развития.

На свет появился тот, кто сможет воссоединить в себе язычество и христианство, как бы сильна ни была тяга уничтожить одно и возродить другое.

И Сатана это знал. Он наконец-то найдет покой и передаст настояния мужу, который сможет перенять бремя ответственности на себя. Первый потомок после смерти принимает истинную личину, наблюдая за тем, смогут ли последователи вывести страну на могущество, власть, непоколебимость или уничтожат ее, оставив только руины и обглоданные кости народа, который был готов на все ради своего правителя?

* * *

Сотни лет спустя

Нищим лишь крохи —
Крупицы спасенья.
Крестьянам – лишь плуг
И времен года теченье.

Монахам святым —
Пост и молитва.
Воинам – копья, мечи
И смерть в славной битве.
Роскошь и злато даны дворянам,
Жемчуг, пиры и вино.
Лишь Владычице светлой
Судьбою иное дано.
Создан мной дар, ключ,
От смертных сокрытый,
В темных глубинах
Геенны добытый.

Нужно лишь темный дар
В руцы белы подать…
А что будет дальше – увы,
Теперь даже мне не хватит сил предсказать.

Мне, кто, как перчатки, меняет обличья,
Лик свой скрывает под маской двуличья,
Прячется в тени и тенью живет,
За грешным или святым все равно кто придет.

Произнеся эти слова вслух, Сатана изогнул смертные губы в усмешке и прокрутил в ладонях небольшую книгу, что была с одной стороны – темная как смоль, с другой – белая, словно первый снег. Он вложил в нее всю свою мощь, чтобы его потомки смогли понять, что не всегда покаяние приравнивается к унижению. Чтобы спасти миллионы людей, нужно признать собственные ошибки.

Такие простые слова, но сколько же веков Сатана ждал их!.. Потеряв всю веру и надежду, падший ангел создал из человеческой кожи книгу, которая станет либо погибелью для Российской империи, либо спасением, что приведет к пробуждению трех богов. Сатана смог спасти их – нашел в лесу тела, укрытые толстым слоем мха. Виднелись только три очертания: мужчина, женщина и младенец, крепко держащиеся за руки. Хватило лишь девяти капель крови, чтобы пробудить былую силу и подчинить их своей воле. Даже во сне боги помнят добро и откликнутся на зов, когда придет время битвы. Или смерти…

Пройдет еще не один десяток лет, прежде чем некогда могущественные существа пробудятся, вернув воспоминания возлюбленной. А пока Сатане оставалось только одно – наблюдать за тем, как его потомки уничтожают Российскую империю, ведя страну к хаосу и разрушению, из-за которых он когда-то пожертвовал своей душой во имя вечной любви.

### Глава 2. Григорий Азаров

> Ребенок, рожденный во тьме

– Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь.

Мать, сидевшая по правую руку от отца, перекрестила еду – постные щи, грубо нарезанные ломти хлеба и квас, который отец только достал из погреба. Скудный, но достаточно сытный для многодетной семьи обед вызывал трепет – прежде не разрешалось сидеть за столом со старшими, поскольку я то и дело пытался ткнуть кого-нибудь вилкой. Так, чисто от скуки.

Мать, приметившая то, что я не прикоснулся к еде, шикнула и перевела многозначительный взгляд на тарелку с почти остывшим щами. Восторг от того, что я чувствовал себя частью большой семьи, не покидал ни на миг. Моргнув большими глазами, улыбнулся, демонстрируя отсутствие двух передних зубов. Взял ложку в правую ладонь и зачерпнул еду, широко распахнув рот и заглотив все до последнего кусочка. Громко чавкая, начал мотать ногами, поскольку по-другому своего волнения не мог проявить.

– Григорий, немедленно прекрати паясничать.

Отец озлобленно посмотрел на меня и, прихлебывая, закончил трапезу, отодвинув пустую тарелку. Холщовая рубашка серого цвета придавала лицу нездоровый оттенок кожи, от постоянной работы он почти не отдыхал, что и сказывалось на его здоровье. Я замер, словно пойманный в силки зверек, и едва заметно кивнул отцу, который ответил тем же жестом, подводя черту в разговоре.

Весь восторг как рукой сняло. В семье было заведено: как только ребенку исполнялось шесть лет, он имел право сесть за общий стол. Я наконец-то смог перебраться с маленького стола, где сидели младшие сестры, которым два месяца назад исполнилось два года. Андрей, первый по старшинству сын, не был рад новости о том, что теперь все трапезы я буду сидеть с ними.

– Отец, брат еще слишком мал. Он даже молиться толком не умеет.

– И не научится, должно, покуда мы так и будем относиться к нему как к прокаженному.

– Но, отец… Гриша не похож на нас. Он не может выучить ни одной молитвы, будто они стираются из его памяти сразу, как только батюшка в церкви перестает произносить божественную исповедь.

– Помолчи, Андрей. Григорий научится, все приходит с опытом.

Брат в ответ фыркнул, но благоразумно промолчал.

Этот разговор я услышал, когда важно шествовал в столовую. Но даже слова старшего брата не испортили настроения, хотя весь последующий вечер я из раза в раз прогонял их в памяти.

Я доел остывшие щи, ломоть хлеба и выпил кружку кваса, от терпкости которого поморщился и выдохнул через рот. Отец усмехнулся, сестры этого не заметили, увлеченные болтовней, понятной им одним, а мать положила руки по обе стороны от себя на стол.

– Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благодарим тебя за хлеб насущный и воду целительную, которая изгоняет злых духов из душ наших. Будь милостив к детям своим, покуда не примешь нас в царство небесное. Да будет так. Аминь.

Пока она произносила молитвы, я крепко обхватывал пальцами ладони матери и отца, которые словно впали в транс от благодарственных речей Богу. Удивленно выгнул бровь, заметив, как Андрей и сестры прикрыли глаза и наслаждались голосом родительницы – своими словами она словно даровала им защиту от нечистых сил.

Но нужна ли она была кому-либо?

Зло повсюду, в каждом из нас, но кто-то умеет его скрывать, демонстрируя благодать, а кто-то открыто выступает против законов Божьих, выказывая свое отступничество от рая, признавая лишь царство Сатаны.

Все тело покалывало, пока мать произносила молитвы, будто в него вставляли сотни маленьких игл. Когда наши руки отдалились, я вдохнул полной грудью и почувствовал прилив сил, словно кто-то поделился частью своих. Мать встала из-за стола и начала собирать тарелки, поднося к железной лохани, от которой шел пар, грязную посуду. Отец и Андрей сухо поблагодарили за обед и вышли из дома, шумно захлопнув дверь. Брат возомнил себя правой рукой родителя, не догадываясь, что все это лишь притворство. Отец брал Андрея, чтобы тот не мешался под ногами у матери – он то и дело пытался восхвалить себя, принижая других. Наставления матери пропускал мимо ушей и говорил, что лишь слабый духом не выстоит против слов, которые ведутся устами самого Бога.

Несмотря на то что мне через полгода исполнится семь лет, я и то понимал, что слова Андрея – брехня. Бог не разговаривает со своими детьми, не наставляет их, а лишь вкладывает каждому крест, который раб Божий несет до самой смерти.

Мой крест – слушать бесконечную болтовню брата, который то и дело пытается задеть меня при любом удобном случае. Сестры и мать не лезут в наши отношения, и единственная надежда – отец, мнение которого уважали и боялись.

– Тебе помочь?

Я спрыгнул с деревянной скамьи и подбежал к матери, обняв грузную фигуру.

– Нет, Гриша, иди отдохни после обеда и вздремни.

Несмотря на то что мать большую часть времени молчала, нам было хорошо вместе – она то читала сказки, то отправляла в лес за ягодами, давая завет не уходить далеко. Пока я бродил между массивными деревьями и высокой травой, которая цеплялась за штаны и рубаху, мать успевала прибраться в доме, а затем оставляла младших детей под присмотром соседок, чтобы уделить время прокаженному ребенку, когда тот возвращался обратно, если верить словам Андрея, – то есть мне.

Послушавшись мать, я отправился в свою комнату. Рухнув на кровать, накрылся одеялом из овечьей шерсти, не скидывая одежды. Стояла невыносимая духота, даже при распахнутом окне, из которого доносился аромат свежей выпечки с корицей и маком – любимого лакомства отца, которое готовила мать, чтобы его порадовать. Привыкший к теплу и жаре, я накрылся одеялом, оставив лишь нос, чтобы дышалось легче. Сон пришел моментально: глаза налились свинцом, тело расслабилось, и я наконец-то провалился в сладкую дрему.

Я медленно ступал по раскаленной земле, но только тело было не детским – морщинистая кожа на руках, растительность на лице, многочисленные шрамы на груди, ладонях и торсе, напоминающие о грехах, в которых придется покаяться на смертном одре. Вдали виднелся женский силуэт. Я ускорил шаг, но незнакомка засмеялась и скрылась среди обугленных деревьев. Ее звонкий смех отзывался во всем теле, пробуждая давно забытую жажду крови и отмщения. Дернувшись на звук, поймал лишь пустоту и зарычал от безысходности, чувствуя, как прорываются острые ногти из пальцев, а из головы – остроконечные рога, устремленные пиками в небеса.

Все звуки стихли. Подойдя ближе к обугленным деревьям, провел по ним ладонью и прищурился – кора напоминала силуэты мужчин и женщин, лица которых исказила гримаса ужаса. Ветки, служившие своего рода руками, прикрывали грудь, где должно биться сердце, но вместо него – лишь выжженная черная дыра, откуда вываливались жирные черви.

– Григорий…

Резко обернувшись, я встретился взглядом с существом с очень бледной кожей, без волос, ресниц или бровей. Поверх худощавого тела – темная туника, сквозь которую виднелись копыта и лапы, сплошь усеянные густой шерстью. Красивое мужское лицо выделялось благодаря острым скулам, узкому носу и глубоко посаженным зеленовато-голубым глазам. В руках существо держало ладан и церковную свечу, воск стекал по пальцам, два из которых были отрублены.

– Заставь их покаяться, дитя…

Я сделал шаг назад, но споткнулся о корень и упал на спину. Тело парализовало от ужаса, когда тварь откинула свое темное одеяние – густая шерсть стала двигаться, словно живая. Я увидел, что на его груди виднелось изображение девушки, которая тонула, срывая голос на крик.

– Найди… возроди… приручи… Заставь покаяться…

Вскинув массивную лапу, существо вспороло мне грудь и вложило в нутро червей, которые начали прорывать путь сквозь сухожилия и мышцы к сердцу.

Я вскрикнул и подскочил на кровати. Сердце билось где-то в глотке, пот, стекающий по лицу и спине, застилал взор. Я сел на кровати и уткнулся лицом в ладони, пытаясь успокоиться.

Надеялся, что это просто кошмар, но как же ошибался!..

Сон повторился вновь.

### Глава 3. Екатерина II

> Желанная всеми,

> погубленная грехами

Я ступала по каменному выступу, который сужался к выходу. Чертыхнувшись, яростно подобрала пышные юбки и едва проскользнула в проход. Оказавшись по ту сторону душного коридора, который подсвечивался пламенем факелов, вдохнула полной грудью свежий морозный воздух, моментально заполонивший собой легкие.

Снег ласкал слух, когда я ступала по нему босыми ногами, но холода не чувствовала, лишь приятное покалывание. По обе стороны виднелись березы, покрытые инеем. Следы зайцев и волков россыпью покрывали белоснежный покров природы, отчего я непроизвольно улыбалась, вспоминая жизнь до смерти.

Иди, Екатерина, ближе…ближе…

Низкий мужской голос звал, манил, но вселял в душу всепоглощающий ужас. Я знала, что пришло время расплачиваться за все грехи, что совершила на земле, но кто сможет винить меня в том, что я старалась для Российской империи, пыталась поменять уклад, тянущий страну на дно? Никто. Я избавилась от своего супруга, Петра Третьего, как от мусора, что отравлял городские улицы, разлагаясь и наполняя воздух запахом гнили и разложения. Типичный отступник, который потащил Россию по дороге безумного преклонения перед Западом. Он отказался от результатов почти что выигранной Семилетней войны, стремясь разрушить так долго выстраиваемую международную политику страны. Петр мешался под ногами, навязывая свои отравленные думы, которые сочились западными идеями, словно яд с клыков королевской кобры.

Считается ли это грехом? Едва ли. Я спасала страну от уничтожения, порабощения.

Страну или себя, Екатерина? Не смерть ли супруга развязала тебе руки? Оправдываясь ею, ты закрывала глаза на бесчинства и разврат, которые учиняла каждый день своей императорской жизни.

– Прекрати разговаривать в таком тоне с Императрицей!

Ты никто, лишь потрепанная аура, принявшая временное пристанище на земле. Для меня твоя душа – тот самый мусор, каковым ты считала своего супруга.

Вдали я увидела силуэт мужчины, который шел медленно, не торопясь. В руках он держал скипетр и три свечи, воск с которых стекал на снег, оставляя небольшие борозды. Белое одеяние незнакомца вторило оттенку инея на ветках деревьев; борода и волосы, покрытые сединой, развевались на ветру; над головой – нимб. Поравнявшись, Бог посмотрел на меня сверху вниз и брезгливо поморщился, нахмурил седые брови, плотно сжатые губы чуть дрогнули – то ли от усмешки, то ли от раздраженного фырканья при виде меня.

Екатерина…

Бог безмолвствовал, но я слышала каждое слово, произнесенное низким басом.

– Создатель… – Поумерив пыл, припала губами к скипетру – предмету власти императоров.

«У нее гордая поступь и изящный стан. Глаза карие, однако на свету имеют синеватый отблеск. Брови темные, волосы каштановые, удивительной красоты и блеска. Цвет лица свежий, рот красиво очерчен, зубы белые и ровные… Ее манеры грациозны, а все существо поистине имеет царственный вид…» Кажется, так описывал твою внешность Клод Рюльер, Екатерина?

– Именно так.

Жаль, что он видел только земную красоту и не смог разглядеть гниль, которая распространялась по твоему нутру, подобно яду. Великая императрица была слишком увлечена своей персоной, чтобы следовать законам Божьим, и, погрязнув в грехах, породила себе подобных.

Я сжала руки в кулаки и попыталась сдержать гнев, который прокатился по телу ударной волной. Высоко вскинула голову вверх и расправила плечи, показывая, что не боюсь Божьей кары. Создатель, беззлобно усмехнувшись, откинул скипетр в сторону, с усмешкой на губах наблюдая за тем, как мой взгляд оказался привязан к предмету императорской власти.

Не желаешь ли ты раскаяться в грехах своих, дитя?

– У меня нет их.

Правда? Я думаю иначе.

– Положа руку на сердце, вынуждена сказать, что мне все равно, что вы думаете.

Бог не отреагировал на мои колкие слова, только затушил свечи, отчего заснеженную поляну моментально окутал полумрак. Он с силой сжал расплавленный воск в ладонях, с хищным оскалом медленно пошел на меня, не сводя пристального, пронзительного взгляда.

Еще будучи замужем за Петром, ты начала изменять ему, не боясь попасться. Искала отговорки, вешала на супруга ярлыки, чтобы оправдывать свои похождения. И ты, несчастная супруга неверного мужа, нашла утешение в объятиях Григория Орлова, родив ему сына – Алексея Бобринского. Но на этом не остановилась, решила попробовать всех мужчин империи, отбирая их как скот: Потемкин, Орлов, Зубов – видные государственные деятели, разделяющие холодную постель императрицы. Но сколько же их было на самом деле, кто не вошел в историю страны лишь из-за того, что не угодил правительнице в ласках? Бедная Прасковья Брюс, которая «испытывала» ради тебя мужчин, прежде чем те оказывались ночью в покоях грешницы… Какие эмоции испытывала ты в этот момент, Екатерина, – сладострастие, отвращение или гордость?

– Замолчи, – я прошипела, стараясь заглушить голос Бога, который проникал в самые потаенные уголки души и выворачивал ее изнутри, заставляя вспороть кровоточину и покаяться в грехах.

А как ты уничтожала монастыри, словно карточные домики, будто те ничего собой не представляли. В 1764 году выпустила декрет о секуляризации земель. Монастыри теперь снабжались из казны – обитателям было предложено питаться за счет подношений, священные служители сами обрабатывали земли, умирая от голода и истощения, пытаясь добыть себе хоть крошку хлеба, чтобы проснуться утром. Служители церкви платили несоизмеримые с их скромным существованием налоги, лишь бы правители жили в роскоши. Хотела унизить меня, Екатерина? Показать, что на российских просторах лишь ты одна истинная правительница всего живого, желаниям которой все должны следовать?

– Создатель…

– Замолчи, – Бог вскинул руку, призывая к молчанию, – на суде небесном все равны – будь ты императрица или простой крестьянин, который умер от лихорадки или оспы. Не следовало так себя вести, Екатерина, дабы потом не пришлось расплачиваться за собственные грехи. Оступилась, посчитав, что ты здесь Бог и власть. Но ты – лишь материя, которую я могу уничтожить собственными руками.

Я сделала шаг назад, испугавшись такой разительной перемены в Боге. Из Библии знала, что Создатель – помощник, проводник, который примет и отпустит грехи любого, кто покается. Он сможет уговорить душу, чтобы та приняла его царство, освободившись от оков, удерживающих нутро на земле, прекратит цепляться за призрачный образ некогда прожитых лет. Я отступала, с ужасом наблюдая за тем, как Бог распахнул руки и встретился со мной взглядом – из его глаз текли кровавые слезы, рот был изогнут в хищном оскале, а ногти удлинились, став похожими на когти хищника.

Покайся в своих грехах, Екатерина, и прими суд Божий.

Низкий голос Создателя изменился – стал хриплым, будто каждое слово давалось с трудом, появились стальные нотки, от которых по телу пробегала дрожь.

– Я… не могу. Нет вины в том, что я делала то, чего желала моя душа.

Я уперлась спиной в дерево, не сводя пристального, полного ужаса взгляда с Бога, который откинул окровавленные белоснежные одеяния и предстал в своей ужасающей сущности. Это был не Создатель, а демон, скрывающийся под маской благодати.

Тогда утони в слезах грешников, Екатерина – императрица, породившая разврат и отступничество от церкви. Твоим потомкам не суждено прожить долго – бесы придут за ними, расправившись с каждым с такой жестокостью, которой не видел этот свет.

Чьи-то костлявые руки схватили меня за ноги и резко дернули на себя. Я стояла среди заснеженной поляны – и вот уже погружаюсь на дно. Попытки вырваться из хватки не увенчались успехом – костлявые объятия лишь сильнее обхватили лодыжки и рывками начали утягивать навстречу смерти души. Я ощущала все, будто это было наяву, – нутро пожирал страх, воздух покидал легкие с каждым вдохом, ледяная вода окутывала горло.

«Я не виновата… нет».

Последняя мысль перед смертью твердо отпечаталась в разуме. Я прикрыла глаза и позволила провалиться в блаженную темноту, сделав последний вдох.

### Глава 4. Григорий Азаров

> И проклятые боги услышат твои молитвы

– Богослужение началось со времен Адама и Евы и выражалось в свободном прославлении Бога первыми людьми. Одна из десяти заповедей, говорящая о субботе, подразумевает посвящение как минимум одного дня в неделю Богу, в период Нового Завета – воскресного.

Властный, зычный, словно раскат грома, голос священника отражался от стен. Верующие, как один, стояли и впитывали каждое слово, бормоча молитвы и крестясь. Мужики были одеты в грубые рубашки цвета мокрой земли, черные штаны и высокие сапоги, на которых местами припеклась грязь и виднелись дыры от изнурительной работы в полях. Женщины с замиранием сердца наблюдали за словами священника, устами которого говорил Бог, как они сами же и утверждали. Длинные юбки прикрывали обувь, поверх кофт – вязаные шерстяные платки, на головах косынки из плотной ткани, которые полностью скрывали волосы.

Отец Константин, пожилой мужчина лет шестидесяти, вот уже тридцать лет управлял в селе Усть-Уда церковью Восточно-Сибирской, стоявшей на окраине и покосившейся от постоянных морозов и дождей. Бревенчатые стены местами мокли и покрывались плесенью, которую монашки пытались замаскировать под краской и лаком, но только делали хуже – даже сквозь слои виднелись неровные, грязного болотного оттенка пятна, становившиеся после дождя все больше. Деревянная крыша скрипела и завывала, когда попутный ветер прогуливался между балок. Пол, выложенный неровной каменной плиткой, местами раскрошился и порой до боли впивался в поношенную подошву, доставляя неудобства.

Потолок и стены церкви были усеяны иконами, которые смешались в едином калейдоскопе, но мой взгляд всегда цеплялся за одну – Семистрельную. Пресвятая Богородица при жизни пережила много мучений и страданий, что символизировали семь стрел. Если человек плохо себя чувствовал, он приходил просить защиты и помощи именно к ней.

Я сделал шаг в сторону иконы, но отец схватил меня за шкибот и поставил на место так резко, что я даже не успел понять, что произошло. Встретившись с разъяренным взглядом родителя, опустил глаза в пол и понял, что он недоволен. Чем-то. Снова. Воскресная церковная служба для отца – место, где отдыхала душа. Перед тем как отправиться в церковь, он всем давал наставления: молчать, не отходить от него, не двигаться во время речи служителя храма и желательно не дышать, чтобы не отравлять своим дыханием священные мощи.

Родители стали брать меня в церковь несколько месяцев назад. Когда я оказывался в священных местах, меня окутывал животный страх, что вместо Бога с икон сойдет Сатана и утащит мою душу в преисподнюю. Я не мог объяснить это отцу, прекрасно осознавая, что он за подобное выпорет за печью, накричит, если заплачу, а потом и вовсе отошлет прочь, чтоб не мешался под ногами. Иконы вызывали у меня трепет и страх – истерзанное тело Иисуса, пронзительные взгляды святых, которые будто нашептывали: «Расскажи, Гриша, кто приходит к тебе по ночам. Расскажи всем свой постыдный секрет».

Мать с Андреем стояли чуть поодаль, впитывая каждое слово отца Константина. Мужчина активно жестикулировал, с воодушевлением рассказывая о том, как Сатана покарает каждого за грехи, что совершены на земле. От его слов по коже пробегали мурашки, но не от страха – от предвкушения.

Порой я лежал ночью без сна, представляя, как падший ангел утащит в ад тело и душу Андрея, не упускающего возможности поиздеваться надо мной. Брат то ставил подножку, когда я мог нести с кухни тарелки, чтобы мать разложила скудную еду, то он мог что-то украсть и свалить вину на меня. А что взять с ребенка шести лет, который ведет себя как не от мира сего? Отец после очередной лжи Андрея качал головой, отгонял по неизвестной причине меня прочь в угол, где я мог простоять до утра, пока родитель не сжалится и не отправит поесть и поспать. Слезы обиды жгли глаза, когда брату удавалось затуманить мозги отцу. Мать всячески пыталась приободрить, не словами – действиями: то принесет с работы в поле колосок, то испечет плюшек, посыпав мою сверху сахаром, которого обычно не хватало. Как я мечтал, чтобы остались только она и я… вдвоем…

– Да сбережет Святой Отец души от происков дьявола. Да пребудет с вами целомудрие и Божье благословение. Да будет так. Аминь.

Наконец-то утренняя воскресная проповедь была окончена. Я едва сдержал стон облегчения, но в последний момент вспомнил, что за спиной стоял отец, словно коршун, и выжидал, когда оступлюсь. Ведь больше не на ком срывать злость в семье, кроме как на младшем сыне.

Отец Константин, стоявший около иконы Серафима Саровского, пытался утешить старушку, припавшую к священным мощам и обливавшуюся слезами. Она пеняла на судьбу, что ее сына убили ночью местные пьяницы, которым не на что было купить выпивку. Мне стало жаль женщину, но в глубине души я понимал, что пути Бога неисповедимы – то, что предначертано судьбой, должно произойти. На то воля Создателя.

Заметив, что все разошлись по церкви, ставя свечи и молясь, я тоже последовал примеру прихожан. Отец и мать стояли чуть поодаль и что-то говорили Андрею, который понуро опустил голову и согласно кивал – его лицо покрывал стыдливый румянец, отчего на душе на мгновение стало хорошо. Должно быть, брат вновь неправильно произнес молитву, чем вызвал недовольство отца. И этот сорванец еще пытался в чем-то обвинить меня…

Мотнув головой в осуждении, посчитав это взрослым поступком, я взял худой маленькой ладонью изогнутую свечу, которая лежала в коробочке около иконы Семистрельной, поджег фитиль от другой, расплавил воск на конце и вставил в кандило. Запах ладана и вина ударил в нос, вызвав приступ рвоты, но я смог его подавить, сглотнув горькую слюну. Голова закружилась, ноги подкосились, но я сумел выстоять и, зажмурив глаза, вновь вернулся в реальность, испытывая легкое недомогание.

– Григорий, можно тебя?

Я обернулся и от шока выпучил глаза – ко мне, прихрамывая, шел отец Константин. В его глазах плясали озорные огоньки, а на устах расплылась улыбка, от которой хотелось залезть под канун и не вылезать, пока прислужник Бога не покинет стены церкви. Вместо этого я сделал пару шагов навстречу и, опустив руки вдоль тела, гордо вскинул голову вверх:

– Вы желали меня видеть, отец Константин?

Массивная рука, слишком сильная для столь престарелого возраста, обхватила мое худое плечо и чуть надавила, отчего я чуть не вскрикнул.

– Да, Гриша, да. Я всю службу наблюдал за тобой и видел, как некомфортно тебе находиться в священном месте.

– Нет, я… – начал отнекиваться, боясь, что слова священника будут услышаны родителем, который кидал настороженные взгляды в нашу сторону.

Отец Константин, наклонившись, тихо прошептал:

– У меня есть книга, которая поможет разобраться в священных законах и встать на путь истинный. Но ты не должен ее никому показывать, даже матери, понял?

Я активно закивал – огонек надежды зародился в детской душе: наконец-то перестану разочаровывать главу семейства и смогу произносить молитвы, словно был рожден только для этого. Возможно, отец Константин хочет дать Библию с картинками, или того лучше – книгу о жизни всех святых! Воодушевившись, нетерпеливо стал переступать с ноги на ногу, чем вызвал у священника улыбку на устах. Мужчина вынул из-под рясы маленькую тоненькую книгу в черном переплете и протянул мне. Разочарование тут же окутало нутро, но я удержался от досадливого вздоха и взял подарок в ладони.

– Открой, когда будешь один. Никому ее не показывай, оберегай ценой собственной жизни.

Отец Константин вновь сжал мое худое плечо и удалился, не оборачиваясь. Я удивился поведению священника, но ничего не сказал, лишь отвернулся к кандилу, где догорала свеча. Осмотревшись и убедившись, что на меня никто не смотрит, приоткрыл книгу и шумно втянул воздух через нос.

Кодекс Гигас. Библия Сатаны.

### Глава 5. Отец Константин

> Покайся за грехи свои, святой отец, и попадет твоя душа в ад

Ступая по промозглой земле, я дул на продрогшие руки, пытаясь скрыться от пронизывающего до костей ветра – осень в этом году стояла пасмурная, отчего каждая вылазка из дома до церкви для моих старых костей была подобно смерти. Суставы ломило, кожа начинала покрываться старческими пятнами, седые волосы напоминали заснеженное облако. Натянув тулуп повыше, я зарылся носом в шерсть и закашлялся, втянув аромат овчины.

Спустя пять сажень зашел на крыльцо и постучал в деревянную дверь, где по ту сторону раздался звонкий женский голос и шаркающие шаги. Непроизвольно улыбнулся и поблагодарил Господа, что послал мне Клавдию – супругу, с которой мы были вместе вот уже сорок лет. Бог не дал нам детей, зато даровал крышу над головой и возможность быть ближе к нему. Клавдия стала прислуживать при церкви – то похлебку сделает, то придет к утреннему молебну и поможет убрать сожженные свечи в коробку, чтобы не мешали прихожанам, желающим поговорить с Господом и рассказать о своих проблемах, молясь о том, чтобы их слова были услышаны.

От дум отвлекла сама Клавдия, которая уже распахнула дверь и, судя по недовольному выражению лица, уже десяток секунд наблюдала за моей рассеянностью. Грузная женщина шестидесяти лет, одетая в серое шерстяное платье до пят с длинными рукавами. На голове – косынка, повязанная под подбородком; в руке – полотенце, покрытое пятнами грязи. Она стала слишком стара, чтобы часто ходить к реке и стирать белье, поэтому зачастую всю мелкую утварь Клавдия просто использовала на износ. Пронзительные серые глаза, широкий нос и россыпь веснушек на бледном лице, которые виднелись даже в такую непогоду.

– Опять задумался? – звонкий и одновременно грозный голос супруги разрезал морозный воздух.

– Прости, стар уже стал, – я пожал плечами и вошел в избу, втянув сладкий аромат яблочного пирога и щей, которые томились в печи, – опять с утра наготавливаешь?

– А как же, – буркнула женщина и закрыла дверь, перекинув грязное полотенце на плечо, – у нас как-никак гости.

– Гости?

Я насторожился и, вцепившись старческими руками в рясу, обернулся на супругу, которая кивнула и бодрой, несмотря на возраст, походкой направилась к печи, где потрескивали поленья. Войдя в глубь комнаты, увидел молодого человека, который сидел с правой стороны от Клавдии и внимательно наблюдал за ее действиями, словно все это было ему в новинку. Я шумно втянул воздух через нос и сжал руки в кулаки, стараясь унять страх, зарождающийся в душе. Молодой человек, будто почувствовав мои эмоции, вскинул голову и расплылся в улыбке, от которой сердце готово было остановиться. Он опирался левой ладонью на трость, вытянув правую ногу вперед, будто в согнутом состоянии она вызывала болезненные ощущения. Одет был в темные фрак, жилет и длинные штаны, плотно прилегающие к телу. На ногах – кожаные, начищенные до блеска сапоги. Даже сквозь такое количество одежды заметным было то, что мужчина худощав. Редкие длинные курчавые волосы черного цвета зачесаны назад, оголяя лоб, покрытый многочисленными морщинами, большие задумчивые зеленые глаза с недоверчивым взглядом. Широкое овальное лицо украшал довольно большой нос и толстые губы. Но, несмотря на несуразную внешность, что-то в нем вызывало у меня животный страх. Я непроизвольно потянулся к кресту, чтобы помолиться и оградиться от зла и демона, но мужчина, склонив голову, изогнул рот в улыбке и мотнул головой, цокнув.

– Отец Константин, думаю, мы оба решили, что не стоит меня бояться. Я просто пришел проверить старого знакомого, разузнать, как у него дела, все ли хорошо в церкви.

Клавдия, которая стояла к нам спиной и была занята замесом теста на пирожки, вскинула взгляд и удивленно посмотрела сначала на меня, а затем на гостя.

– Так вы знакомы? А что ж вы утаили этот факт? Я-то думала, вы какой богатый прихожанин, готовый пожертвовать содержанием на обустрой церкви.

Я шикнул на супругу, но она лишь отмахнулась, как от назойливой мухи. Порой Клавдия не умела держать язык за зубами, говоря то, что ей вздумается, зачастую ставя в неловкое положение. Мужчина медленно перевел взгляд с меня на супругу, которая моментально стушевалась и опустила глаза на тесто, начав месить с такой силой, что, казалось, от него не останется и крошки, – лишь звуки ударов отражались от стен.

Дом представлял собой простую черную избу с холодной горенкой. Печь была глинобитной, без дымовых труб, с одним только кожухом сверху над устьем. Единственная комната и пристрой освещались лучиной, стены со временем покрылись сажей, которую Клавдия раз в месяц смахивала веником. Из мебели – полати, стол, скамья и пара стульев. Кровати не было, лишь лежбище, устроенное из соломы. В изголовье подкладывалось полено, а на него – подушка, набитая также соломой. Накрывались мы всей имеющейся домашней одеждой, покуда нам не выделили овечьи одеяла, согревающие холодными ночами старческие кости.

– Мы можем с вами поговорить наедине? – спросил я едва слышно, чтобы супруга не грела уши и не унесла за пределы дома новую сплетню.

– Разумеется. Только если ваша супруга оставит нас, – произнес мужчина, обращаясь ко мне, но не сводя пристального взгляда с Клавдии, которая вся сжалась и всячески старалась не смотреть на незваного гостя.

Той не пришлось повторять дважды. Клавдия, яростно откинув замешанное тесто в миску, накрыла его полотенцем, пододвинула ближе к печи и вышла из комнаты на улицу, тихо прикрыв за собой дверь. Но наверняка оставила заслонку, чтобы подслушать.

– Зачем вы пришли?

– Вы передали Грише то, что я просил?

– Да, – тихо произнес я, боясь, что Клавдия подслушает наш разговор и разнесет это по всему селению.

– Он принял ее?

– Мальчик не успел понять, что я ему отдал. Вручил и сразу ушел.

– Прекрасно.

Мужчина облокотился о стену и вытянул вторую ногу, кинув трость рядом с собой на пол – та с гулом упала и отскочила в сторону. Я сморщил лицо.

– Боитесь меня, отец Константин?

– Пытаюсь понять, что вы сделали, что я согласился помочь? Как вас зовут?

Мужчина улыбнулся, обнажая белоснежные зубы, среди которых выделялись два клыка:

– У меня нет имени.

Я нахмурился и пару раз моргнул:

– Невозможно. У каждого оно есть. Вы…

Я замолчал и отступил назад, когда мужчина встал. Ему не нужна была трость для передвижения – плавными, хищными движениями он подошел ко мне и склонился. Он был на пол-аршина выше, отчего я запрокинул голову и уставился в бездонные гипнотизирующие глаза.

– У меня множество имен, но ни одно не выражает суть. Множество лиц, но я безлик. Каждому вижусь так, как захочу: женщиной, мужчиной, ребенком – неважно. Главное лишь то, что мое присутствие обнажает пороки, таящиеся в душе грешников.

– Я безгрешен, – затараторил я, схватившись за крест в надежде, что это спасет меня от лукавого, – прислужник Бога, его проводник к людским молитвам и душам.

– О нет, отец Константин. Как раз таки вы – грешник, скрывающийся за маской добродетели и покаяния Господнего. Ваша душа прекрасно подойдет в качестве трофея, который будет алмазом в моей коллекции.

– Не знаю, кто вы, но призываю остановиться и перестать запугивать человека, приближенного к Богу! Всевышний все видит и покарает вас за подобные деяния! – я повысил голос, который дрожал от страха. Мужчина всем своим видом показывал, что не пугают подобные речи, – руки были сложены на груди, взгляд зеленых глаз пронизывал насквозь, будто он пытался дотянуться до самых потаенных секретов души.

– Меня? Покарает? Ох, ради Сатаны, этот немощный старик и пальцем меня не тронет.

Я закричал, когда заслонка печи отъехала в сторону, показывая взору языки пламени, которые извивались, набрасываясь на поленья. Боль в груди заставила согнуться и захрипеть. Я пытался сделать хоть один вдох, но при каждой попытке резало по сердцу, отчего слезы хлынули из глаз. Мужчина одним движением руки заставил входную дверь, где стояла Клавдия, захлопнуться, обернулся через спину и улыбнулся.

Темные силуэты, очертания которых я не смог увидеть до конца, рябью пошли по стене, напоминая танцующих девушек. Но чем больше удавалось смахивать слезы и открывать взор, тем сильнее страх цеплялся за душу своими когтистыми лапами: по дереву, перескакивая со стен на потолок, ползали бесы – их рваные, будто надкусанные чьей-то массивной пастью, тела изогнулись, конечности вывернулись под углом, обнажая прогнившие кости, из широко распахнутых пастей вываливались раздвоенные языки, с которых стекала вязкая темная жидкость. Острые когти оставляли глубокие борозды на стенах и потолке.

Боль в груди отступила так же быстро, как и появилась. Выпрямившись и сделав полноценный вздох, я почувствовал себя куда лучше, пока передо мной не возник бес, который выставил изогнутые рога. Мужчина схватил существо за один из них и резко дернул в сторону, отчего тварь взвизгнула и начала размахивать изуродованными конечностями в воздухе.

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь. – Пробормотав молитву, я откинул полы рясы в стороны и вцепился ладонями в крест, где был распят Иисус. Яростное бормотание отражалось эхом от стен, но его перекрывали крики и насмешки чертей, тела которых свешивались с потолка и стен, будто они были прибиты туда.

– Это не поможет, отец Константин. Где же были твои молитвы и Бог, когда я предложил отдать книгу мальчишке за мешок золота? Почему Господь не откликается на зов, когда так велико отчаяние? Я неспроста выбрал тебя, нет… – Мужчина сделал шаг вперед, прижав меня к стене, я слышал его слова словно сквозь толщу воды, всматриваясь в безжизненные глаза черта, где сквозила ненависть ко всему живому. – Сребролюбие – жадная любовь к деньгам – видно за версту, как маяк в спокойном море. Стоило лишь предложить побольше – и ты передашь все, что только скажут: запретную книгу, рожденного вне брака ребенка на кладбище; оставишь младенца на каменной холодной плите умирать. Твоя жена на протяжении сорока лет задается вопросом: почему же Бог не дал вам детей? А ты хоть раз пытался рассказать ей правду? Объяснить, что это плата за грехи?