Ричард Остин Фримен
Доктор Торндайк. Тайна дома 31 в Нью Инн

Моему другу Бернарду И. Бишопу

© ИДДК

Содержание цикла "Доктор Торндайк":

Красный отпечаток большого пальца

Око Озириса

Тайна дома 31 в Нью Инн

Предисловие

Относительно одного моего предыдущего романа, в котором я старался придерживаться вероятных событий и практичных методов расследования, критик заметил, что это не имеет значения, лишь бы было забавно.

Думаю, с ним мало кто согласится. Для большинства читателей, в особенности тех, к кому адресуется автор, реализм по отношению к происшествиям и методам – существенный фактор, поддерживающий интерес к детективному роману. Поэтому стоит заметить, что метод дорожной карты, использованный Торндайком и описанный во второй и третьей главах, использовался на практике. Это модификация способа, изобретенного мной много лет назад, когда я пересекал Ашанти, направляясь к городу Бонтуку, местоположение которого было известно лишь приблизительно. Мне нужно было отметить как можно более точно положение всех поселков, деревень, рек и гор по пути; обнаружив, что в местности, густо поросшей лесом, сделать подобное невозможно, я применил простой и кажущийся примитивным способ, проверяя расстояния, когда это было возможно, с помощью астрономических наблюдений.

Созданная таким образом дорожная карта оказалась удивительно точной, что показало сравнение маршрутов туда и обратно. Карта была напечатана Королевским географическим обществом и включена в сводную карту этой местности, составленную управлением разведки военного министерства. И приложена к моей книге «Путешествие по Ашанти и Джаману». Поэтому метод Торндайка можно считать весьма практичным.

Нью Инн, в котором разворачивается сюжет, один из последних постоялых дворов в Чансери, недавно после четырех веков существования был снесен. Но даже сегодня, глядя со Стренда, можно увидеть несколько старых полуразобранных домов (включая, возможно, дом № 31), выглядывающих из-за железной крыши катка, построенного на месте живописного холла, гостиной и сада. Проходя недавно мимо, я сделал рисунок. Он показывает все, что осталось от приятной лондонской глухомани.

Ричард Остин Фримен

Грейвсенд

Глава I. Загадочный пациент

Оглядываясь на годы своего сотрудничество с доктором Торндайком, я вспоминаю множество приключений и необычных событий, выпадающих на долю очень немногих, живущих в пределах слышимости Биг-Бена. Многие из этих событий я описал, но сейчас мне пришло в голову, что я не описал один из самых загадочных и невероятных случаев, который для меня имеет особое значение, потому что предшествовал постоянному сотрудничеству с моим ученым и талантливым другом и означал окончание несчастливого и бесперспективного периода моей жизни.

Память, влекущая меня через годы назад, к началу тех необычных событий, приводит меня в обшарпанную маленькую комнату на первом этаже дома вблизи Уолдфордского конца Кенсингтон Лейн. Несколько дипломов в рамках на стене, таблица Снеллена для определения остроты зрения и стетоскоп на столе показывают, что это консультационный кабинет врача; а то, что за тем самым столом в кресле сижу я, свидетельствует, что я и есть этот врач.

Уже почти девять часов. Шумные маленькие часы на каминной доске сообщают об этом; их лихорадочное тиканье словно подтверждает мое желание, чтобы часы консультаций побыстрее закончились. Я печально смотрю на свои забрызганные грязью ботинки и думаю, можно ли уже обуть тапки, которые стыдливо выглядывают из-под потрепанного дивана. Я даже позволяю себе подумать о трубке в кармане пальто. Еще минута, и я смогу выключить газ в операционной и закрыть входную дверь. Суетливые маленькие часы предупредительно кашляют или икают, как бы говоря: «Леди и джентльмены, я собираюсь ударить». И в этот момент мальчик, исполняющий обязанности швейцара, открывает дверь, просовывает голову и произносит одно слово: «Джентльмен».

Крайняя скупость на слова приводит к двусмысленности. Но я понял. На Кенсингтон Лейн раса обычных мужчин и женщин как будто вымерла. Теперь здесь все джентльмены (конечно, если они не леди или дети), как, говорят, в армии Либерии только генералы. Уборщики, рабочие, почтальоны, уличные торговцы – их всех демократичный мальчик-швейцар именует джентльменами. Этот джентльмен, как оказалось, занят аристократическим делом – он кучер извозчичьего экипажа. Войдя, он коснулся шляпы, тщательно закрыл дверь и молча протянул мне записку, на которой было написано: «Доктору Стилбери».

– Вы должны знать, – заметил я, собираясь открыть конверт, – что я не доктор Стилбери. Он в отъезде, и я забочусь о его пациентах.

– Не имеет значения, – сказал этот человек. – Вы подойдете.

Я открыл конверт и прочел записку, краткую и на первый взгляд ничем не примечательную.

«Дорогой сэр, – говорилось в ней, – не будете ли вы так добры, что приедете ко мне и взглянете на моего друга, остановившегося у меня? Носитель записки сообщит вам подробности и доставит к дому. Искренне ваш, Г. Вайсс».

Ни адреса, ни каких-либо других данных не было, и человек, написавший записку, мне незнаком.

– Здесь говорится о подробностях, – сказал я. – Какие они?

Посыльный в замешательстве провел рукой по волосам.

– Дурацкое дело, – произнес он с презрительным смехом. – На месте мистера Вайсса я бы с ним не связывался. Больной джентльмен, мистер Грейвз, из тех, кто не выносит докторов. Он болен уже неделю или две, но никто не может уговорить его позвать врача. Мистер Вайсс делал все, чтобы убедить его, но ничего не выходило. Он не соглашался. Однако мистер Вайсс пригрозил, что пошлет за врачом сам, так как он начал нервничать, и мистер Грейвз согласился. Но только с одним условием. Он сказал, что доктор должен приехать издалека, ему нельзя говорить ничего о нем и о том, где он живет; он заставил мистера Вайсса согласиться с этим условием, прежде чем пошлют за доктором. Мистер Вайсс пообещал и, конечно, должен сдержать свое слово.

– Но, – произнес я с улыбкой, – вы только что назвали его имя, если, конечно, его действительно зовут Грейвз.

– Вы сами сможете судить об этом, – сказал кучер.

– И относительно того, что я не буду знать, где он живет, – добавил я, – то увижу сам. Я не слепой.

– Мы рискнем тем, что вы увидите, – ответил этот человек. – Вопрос в том, беретесь ли вы за работу.

Да, вопрос в этом, и я ненадолго задумался, прежде чем ответить. Мы, медики, хорошо знакомы с людьми, которые «не выносят врачей», и стремимся как можно реже иметь с ними дело. Такой пациент неблагодарен и труден для лечения. Общение с ним неприятно, он доставляет много хлопот и плохо реагирует на лечение. Если бы это была моя практика, я бы сразу отказался. Но это не моя практика. Я только заместитель. И не могу отказаться от работы, которая приносит прибыль моему патрону, какой бы неприятной она ни оказалась.

Думая об этом, я полуосознанно разглядывал своего посетителя – к его замешательству, – и его наружность понравилась мне не больше, чем его поручение. Он оставался у двери, где освещение было самое слабое, потому что сосредоточено на столе и кресле пациента. У него хитрое, непривлекательное лицо и жирные рыжие усы, не соответствующие небрежной ливрее, хотя это может быть предрассудком. Он в парике, хотя в том нет ничего порочного, и ноготь большого пальца на руке, которой он держит шляпу, носит следы какой-то травмы, что, хотя тоже непривлекательно, ничего не говорит о его характере. Наконец он смотрел на меня с выражением, в котором смешивались хитрость и удовлетворение, и это тоже было неприятно. В целом он мне не нравился, тем не менее я решил принять вызов.

– Вероятно, – сказал я наконец, – не мое дело, кто пациент и где он живет. Но как вы собираетесь это сделать? Меня поведут с завязанными глазами, как в бандитское логово?

Он слегка улыбнулся и явно испытал облегчение.

– Нет, сэр, – ответил он, – мы не станем завязывать вам глаза. У меня снаружи карета. Не думаю, что вы из нее много увидите.

– Хорошо, – сказал я, отрывая дверь, чтобы выпустить его. – Буду с вами через минуту. Вероятно, вы не можете мне сказать, что с пациентом?

– Нет, сэр, не могу, – ответил он и вышел к своей карете.

Я положил в сумку несколько лекарств на чрезвычайный случай и диагностические инструменты, выключил газ и вышел через операционную. Карета стояла у обочины под присмотром кучера, на нее с глубоким интересом смотрел мальчик. Я тоже посмотрел на нее со смесью интереса и неодобрения. Большая карета из числа тех, какими пользуются путешествующие коммерсанты; обычное стеклянное окно заменено деревянными ставнями, призванными скрыть ящики с образцами товаров, дверь, закрывающаяся на ключ снаружи.

Когда я вышел, кучер открыл дверцу и держал ее открытой.

– Сколько продолжится поездка? – спросил я, вставая на ступеньку.

Кучер на мгновение задумался и ответил:

– Мне потребовалось полчаса, чтобы приехать сюда.

Услышать это было приятно. Полчаса туда и обратно, полчаса у пациента. При таких темпах я буду дома в половине одиннадцатого, и вполне вероятно, вернувшись, я найду другого посыльного, нетерпеливо ждущего меня. Пробормотав проклятие мистеру Грейвзу и тревожной жизни временного заместителя, я вошел в непривлекательный экипаж. Кучер немедленно захлопнул дверь и запер ее, оставив меня в полной темноте.

У меня осталось одно утешение – трубка в кармане. Я набил ее в темноте и, закуривая от восковой спички, воспользовался возможностью осмотреть внутренности моей темницы. Неприглядная тюрьма. Состояние побитых молью синих подушек говорило, что они давно не использовались регулярно; покрывающая пол клеенка в дырах; никакой внутренней фурнитуры нет. В то же время очевидно, что карету тщательно готовили к этой поездке. Внутренняя ручка дверей, очевидно, удалена; деревянные ставни закреплены так, что их нельзя раскрыть; к фрамуге под каждым окном прилеплены бумажные полоски, очевидно, скрывающие имя и адрес изготовителя кареты или ее предыдущего владельца.

Наблюдения дали мне достаточно пищи для размышлений. Этот мистер Вайсс, должно быть, очень добросовестный человек, если сопровождает свое обещание мистеру Грейвзу такими чрезвычайными мерами. Очевидно, простое следование букве закона не удовлетворяло его чувствительную совесть. Конечно, если у него не имелось причин разделять неестественное стремление мистера Грейвза к секретности, потому что невозможно предположить, будто эти меры предпринял сам пациент.

Следующие выводы из размышлений были несколько тревожными. Куда меня везли и с какой целью? Мысль о том, что меня везут в какое-то логово преступников, где меня ограбят и могут убить, я отбросил с улыбкой. Воры не разрабатывают тщательные планы, чтобы ограбить таких бедняков, как я. У нищеты в этом отношении свои преимущества. Но есть другие возможности. Воображение, подкрепленное некоторым опытом, подсказывало немало ситуаций, в которых врача можно привлечь – принуждением или без него, – чтобы он стал свидетелем или даже участником какого-нибудь незаконного действия.

Такие размышления, не слишком приятные, занимали меня во время этой необычной поездки. Ее монотонность прерывали и другие отвлечения. Например, я с большим интересом заметил, что, когда одни чувства временно не действуют, другие компенсируют это отсутствие, усиливая свою восприимчивость. Я сидел в полной темноте, которую нарушало лишь неяркое свечение тлеющего табака в моей трубке, и, казалось, был полностью отрезан от внешнего мира. Но это не так. Дрожание кареты, с ее жесткими пружинами и окованными железом колесами, точно и определенно передавало характер дороги. Гул гранитной брусчатки, подпрыгивание на мостовой, крытой щебнем, гладкий шорох деревянного покрытия, толчки и повороты при пересечении рельсов – все это очень узнаваемо и позволяет представить себе общий характер местности, через которую я проезжал. А слух дополнял подробности. Гудок буксира говорил о близости реки. Неожиданное и краткое гулкое эхо сообщало о проезде под железнодорожным переездом (кстати, за время поездки это происходило несколько раз), а когда я услышал знакомый свисток железнодорожного дежурного и пыхтение отходящего локомотива, я так ясно представил себе тяжелый пассажирский поезд, отходящий от станции, словно увидел его при свете дня.

Я только успел докурить трубку и выколотить пепел о каблук ботинка, как карета пошла медленнее и вошла в какой-то крытый переход, о чем я мог судить по гулким звукам эха. Потом я услышал, как за нами закрылись тяжелые деревянные ворота, и мгновение или два спустя дверцу отперли и открыли. Я, мигая, вышел и увидел крытый, вымощенный булыжниками проход, ведущий, очевидно, к конюшне, но было темно и у меня не оставалось времени делать наблюдения: карета остановилась перед открытой дверью, в которой стояла женщина, держащая зажженную свечу.

– Это доктор? – спросила она с отчетливым немецким акцентом и заслонила рукой огонь свечи, всматриваясь в меня.

Я ответил утвердительно, и она воскликнула:

– Я рада, что вы пришли. Мистер Вайсс тоже будет рад. Входите, пожалуйста.

Я вслед за ней прошел по темному коридору в темную комнату, где она поставила свечу на комод и повернулась, собираясь уходить. Но у двери остановилась и оглянулась.

– Не слишком хорошая комната, чтобы приглашать вас войти, – сказала она. – У нас сейчас беспорядок, но вы должны нас простить. Мы очень тревожимся о бедном мистере Грейвзе.

– Значит, он болеет уже какое-то время?

– Да. Небольшое время. С перерывами, понимаете. Иногда лучше, иногда не так хорошо.

Говоря, она пятилась в коридор, но не ушла сразу. Я соответственно продолжал спрашивать.

– Он не обращался к врачу?

– Нет, – ответила она, – он всегда отказывался показаться врачам. Для нас это было большой бедой. Мистер Вайсс всегда расстраивался из-за этого. Он будет так рад, что вы пришли. Пойду скажу ему. Будьте так добры, посидите, пока он к вам не придет.

И с этими словами она ушла.

Мне показалось немного странным, что, учитывая тревогу и явную чрезвычайность происходящего, мистер Вайсс сам не ждет меня. И когда прошло несколько минут, а он все не появлялся, положение стало казаться мне еще более странным. После поездки в карете мне не хотелось сидеть, поэтому я проводил время, осматривая комнату. А комната необычная: грязная, заброшенная и, очевидно, неиспользуемая. На пол неаккуратно брошен поблекший ковер. Посредине комнаты небольшой побитый столик, три стула, накрытые плетенками из лошадиных волос, и комод – вот и вся обстановка. На заплесневевших стенах ни одной картины; на окнах со ставнями нет занавесок; темная, свисающая с потолка паутина, как память о поколениях пауков – все говорит о месяцах заброшенности и невнимания.

Комод – неуместный предмет мебели для того, что кажется столовой, – как самый хорошо освещенный, привлек мое особое внимание. Старый, из почерневшего красного дерева, побитый, в последней стадии разрушения, но первоначально был явно предметом с особыми претензиями. Жалея о его печальном состоянии, я с интересом осмотрел его и едва увидел в углу ярлычок с печатной надписью «Лот 201», как услышал шаги на ступенях. Мгновение спустя дверь открылась, на пороге стояла темная фигура.

– Добрый вечер, доктор, – сказал незнакомец низким спокойным голосом с отчетливым, хотя и не сильным немецким акцентом. – Прошу прощения за то, что заставил вас ждать.

Я немного чопорно принял извинение и спросил:

– Полагаю, вы мистер Вайсс?

– Да, я мистер Вайсс. Вы очень добры, что пришли к нам так издалека, вечером и не возражали против нелепых условий, на которых настаивал мой бедный друг.

– Нисколько, – ответил я. – Я должен идти туда и тогда, где и когда я нужен, и не мое дело интересоваться личной жизнью пациента.

– Это очень хорошо, сэр, – сердечно согласился он, – и я очень рад, что вы так смотрите на дело. Я говорил об этом своему другу, но он не очень разумный человек. Он очень скрытен и подозрителен по природе.

– Так я и понял. Но относительно его болезни – он серьезно болен?

– Ах, – ответил мистер Вайсс, – я хочу, чтобы вы сказали мне об этом. Меня самого он очень удивляет.

– Но какова природа его болезни? На что он жалуется?

– Он почти ни на что не жалуется, хотя он явно болен. Но дело в том, что он почти все время спит. Лежит в сонном оцепенении с утра до вечера.

Мне это показалось очень странным и никак не вяжущимся с энергичным отказом пациента видеть врача.

– Он никогда не просыпается полностью? – спросил я.

– О, да, – быстро ответил мистер Вайсс, – время от времени он встает и бывает совершенно разумным. И как вы можете догадаться, очень упрямым. Это самое странное и удивительное, эти переходы от оцепенения к почти нормальному и здоровому состоянию. Но, может, вам лучше посмотреть на него и судить самому. Сейчас у него тяжелый приступ. Идите за мной, пожалуйста. Лестница темная.

На лестнице действительно оказалось очень темно, и, как я заметил, на ступенях не было никакого ковра, даже клеенки, и наши шаги звучали так, словно мы в пустом доме. Я шел за проводником, держась за перила, и на втором этаже прошел вслед за ним в комнату такого же размера, как та, что внизу, и тоже скудно обставленную, хотя и не такую убогую. Единственная свеча в дальнем конце бросала слабый свет на фигуру на кровати, оставляя остальную часть комнаты в полутьме.

Когда мистер Вайсс вошел в комнату, женщина, та самая, с которой я разговаривал внизу, встала со стула у кровати и неслышно вышла из комнаты через вторую дверь. Мой проводник остановился и, пристально глядя на лежащего, сказал:

– Филип! Филип! Врач пришел осмотреть тебя.

Он помолчал мгновение и, не получив ответа, произнес:

– Кажется, он дремлет, как всегда. Не хотите ли подойти и посмотреть, что можно сделать?

Я прошел к кровати, оставив мистера Вайсса в конце комнаты у двери, в которую мы вошли. Он там остался и молча стал расхаживать в полутьме взад и вперед. При свете свечи я увидел пожилого мужчину с приятным, умным и привлекательным лицом, но очень изможденным, бледным и землистым. Он лежал совершенно неподвижно, только еле заметно поднималась и опускалась грудь, глаза закрыты, лицо расслаблено, и, хотя он не спал, но находился в сонном летаргическом состоянии, словно под влиянием наркотика.

Я с минуту наблюдал за ним, по часам следя за ритмом его дыхания, потом неожиданно и резко обратился к нему по имени; но ответом было лишь легкое поднятие век; после короткого сонного взгляда на меня веки вернулись в прежнее положение.

Я начал физический осмотр. Вначале проверил пульс, взяв запястье с намеренной резкостью, надеясь вырвать пациента из оцепенения. Удары медленные, слабые и слегка нерегулярные, свидетельствующие – хотя в этом не было необходимости – о пониженной жизнеспособности. Я прослушал сердце, удары которого через худую грудную клетку звучали очень отчетливо, но не нашел ничего ненормального, кроме слабости и неуверенности действия. Потом я занялся глазами, внимательно осмотрел их при свете свечи, поднимая по очереди веки, чтобы увидеть радужную оболочку. Пациент не сопротивлялся моему намеренно грубому обращению с этими чувствительными структурами и не проявлял никакого недовольства, даже когда я поднес пламя свечи на расстояние в несколько дюймов от глаз.

Но его чрезвычайная терпимость к свету легко объяснилась при более близком осмотре: зрачки были сжаты так сильно, что в середине радужной оболочки виднелась только узкая черная полоска. И это оказалось не единственным ненормальным отличием глаз больного. Пациент лежал на спине, правая радужная оболочка слегка прогнулась к центру, отчетливо показывая вогнутую поверхность, и когда я попробовал вызвать легкое, но быстрое движение глазного яблока, заметил волнообразное движение. У пациента было то, что называется «трепещущей радужной оболочкой». Это происходит, когда хрусталик извлекают для лечения катаракты или случайно, оставляя радужную оболочку без поддержки. В данном случае общее состояние радужной оболочки свидетельствовало, что операции по извлечению хрусталика не было, как не было и менее обычной операции с иглами. Отсюда следовало, что пациент страдает от так называемого «смещения хрусталика», а значит, он почти полностью слеп на правый глаз.

Этому выводу явно противоречила вмятина на переносице, свидетельствующая об очках, и следы за ушами, что я искал и нашел, они соответствовали дужкам очков. Очки, снабженные дужками для ушей, обычно носят постоянно, и это соответствует впадине на переносице, которая глубже, чем если бы очки надевали только для чтения. Но если зрячий лишь один глаз, можно было бы пользоваться очками с одной линзой; однако это возражение несущественно, потому что такие очки при постоянном использовании гораздо менее удобны, чем очки с дужками за ушами.

Что касается природы болезни пациента, казалось возможным только одно мнение. Это ясный и типичный случай отравления опием или морфием. На такой вывод указывали буквально все симптомы. Обложенный язык, медленно и трепетно показанный пациентом после несколько громких требований на ухо; желтая кожа и мертвенное выражение; сжатые зрачки и оцепенение, из которого его не могло вывести самое грубое обращение, но которое в то же время не достигало полной бесчувственности, – все это образовало отчетливую и связную группу симптомов, указывающих не только на наркотик, но и на очень большую его дозу.

Но такой вывод поднимал другой очень неловкий и трудный вопрос. Если была принята большая и ядовитая доза – кто ее предоставил? Тщательный осмотр рук и ног пациента не обнаружил ни одного следа, который указывал бы на применение шприца. Этот человек явно не обычный наркоман; отсутствие следов уколов не позволяло установить, сам ли пациент использовал наркотик или это сделал кто-то другой.

Оставалась еще возможность, что я ошибся в своем диагнозе. Я был совершенно уверен, но мудрый человек всегда допускает сомнения. А учитывая состояние пациента, такое сомнение становилось особенно тревожным. Пряча стетоскоп в карман и в последний раз взглянув на неподвижную фигуру, я понял, что мое положение очень трудное и непонятное. С одной стороны, мои подозрения, вызванные весьма необычными обстоятельствами этого визита, требовали осторожности; с другой стороны, мой долг – сообщить любую информацию, которая может оказаться полезной пациенту.

Когда я отвернулся от кровати, мистер Вайсс перестал медленно расхаживать взад и вперед и остановился передо мной. Теперь на него упал слабый свет свечи, и я впервые увидел его отчетливо. Он не произвел на меня благоприятного впечатления. Мужчина плотного телосложения, с круглыми плечами, типичный немец с волосами цвета пакли, смазанными кремом и гладко расчесанными, с большой, неровной, песочного цвета бородой и грубыми чертами лица. Нос большой и толстый, утолщенный в конце, красновато-пурпурного цвета, причем этот цвет словно стекал на остальную часть лица. Брови большие и густые над глубоко посаженными глазами, и он в очках, делающих его слегка похожим на сову. Внешность непривлекательная, а я был в настроении, которое заставляло меня особенно остро реагировать на неприятную внешность.

– Что скажете о нем? – спросил он.

Я колебался между требованиями осторожности и откровенности, но наконец ответил:

– Он в тяжелом состоянии, мистер Вайсс.

– Да, я это вижу. Но вы пришли к какому-нибудь выводу о природе его болезни?

В вопросе слышались тревога и напряженное сдержанное ожидание; что естественно в таких обстоятельствах, но это не рассеяло мои подозрения, напротив, еще больше убедило в необходимости осторожности.

– В настоящее время не могу высказать окончательное мнение, – настороженно ответил я. – Симптомы неясные и могут указывать на несколько разных болезней. Они могут свидетельствовать о кровоизлиянии в мозг, и, если бы не было других указаний, я склонился бы к этому. Альтернатива – отравление наркотиком, таким, как опий или морфий.

– Но это совершенно невозможно. В доме нет таких веществ, а он никогда не покидает свою комнату и получить снаружи тоже не мог.

– А как насчет слуг? – спросил я.

– Слуг нет, кроме моей экономки, а она абсолютно достойна доверия.

– У него мог быть запас наркотика, о котором вы не знали. Он надолго остается один?

– Очень редко. Я провожу с ним столько времени, сколько могу, а когда не могу, миссис Шаллибаум, моя экономка, остается с ним.

– Он часто так же дремлет, как сейчас?

– Очень часто. Я бы сказал, что это его обычное состояние. Время от времени он встает и тогда примерно на час остается рассудительным и кажется вполне здоровым, но вскоре снова начинает дремать и часами спит или полуспит. Вы знаете болезнь, которая приводит людей в такое состояние?

– Нет, – ответил я. – Таких симптомов нет ни у одной известной мне болезни. Зато они очень похожи на отравление опием.

– Но мой дорогой сэр, – нетерпеливо возразил мистер Вайсс, – так как это совершенно невозможно, это не отравление опием. Должно быть что-то другое. Что это может быть? Вы говорили о кровоизлиянии в мозг.

– Но против этого говорит почти полное выздоровление с промежутками.

– Я бы не сказал, что оно полное, – отметил мистер Вайсс. – Выздоровление только сравнительное. Он разумен и естественно себя ведет, но остается сонным и медлительным. Например, он не проявляет никакого желания выйти из дома или даже из комнаты.

Я неловко обдумывал эти противоречивые утверждения. Совершенно очевидно мистеру Вайссу не нравится теория отравления наркотиком, что совершенно естественно, если он ничего не знает о применении наркотика. Однако…

– Думаю, – сказал мистер Вайсс, – вы знакомы с сонной болезнью.

Это предположение озадачило меня. Я не был знаком с этой болезнью. Да и мало кто с ней знаком. В то время о ней практически никто ничего не знал. Просто патологическое любопытное состояние, известное только нескольким практикующим врачам в Африке и даже не упоминаемое в учебниках. Тогда еще не подозревали о связи этой болезни с насекомыми, переносящими трипаносому, и мне ее симптомы были абсолютно неизвестны.

– Нет, не знаком, – ответил я. – Для меня эта болезнь – всего лишь название. Но почему вы спрашиваете? Мистер Грейвз бывал за границей?

– Да. Последние три или четыре года он путешествовал, и я знаю, что недавно он провел какое-то время в Западной Африке, где встречается такая болезнь. На самом деле я впервые услыхал о ней от него.

Это был новый факт. Он значительно подорвал мою уверенность в диагнозе и склонял к пересмотру своих подозрений. Если мистер Вайсс мне солгал, у него сейчас значительное преимущество.

– Что вы думаете? – спросил он. – Возможно ли, что это сонная болезнь?

– Я бы не сказал, что она невозможна, – ответил я. – Эта болезнь мне практически неизвестна. Я никогда не встречался с ней в Англии, и у меня не было возможности изучать ее. Пока не познакомлюсь с описаниями, не могу дать ответ. Конечно, если бы я мог увидеть мистера Грейвза в тот период, который называете «ясным», я мог бы судить увереннее. Как выдумаете, это можно устроить?

– Можно. Я понимаю важность этого и постараюсь, но он трудный человек, очень трудный. Искренне надеюсь, что у него не сонная болезнь.

– Почему?

– Потому что… как я понял из его слов, эта болезнь смертельна, рано или поздно больной умирает. Кажется, лекарства от нее нет. Думаете, вы сможете решить, когда снова с ним увидитесь?

– Надеюсь, – ответил я. – Я просмотрю источники и точно узнаю симптомы – насколько это известно. Но у меня впечатление, что об этой болезни очень мало известно.

– А тем временем?

– Дадим ему кое-какие лекарства и позаботимся об общем состоянии. Лучше, чтобы вы дали мне возможность как можно быстрей снова его увидеть. – Я собирался сказать, что реакция больного на приписанные лекарства прольет свет на его состояние, но так как я предполагал отравление наркотиком, подумал, что лучше оставить это предположение при себе. Соответственно я дал некоторые общие указания об обращении с пациентом, и мистер Вайсс внимательно выслушал. – И, – заключил я, – нельзя забывать о возможности опия. Вам нужно тщательно обыскать комнату и все время следить за пациентом, особенно в периоды бодрствования.

– Хорошо, доктор, – ответил мистер Вайсс. – Я сделаю все, как вы говорите, и пошлю за вами снова, как только будет возможно, если вы не возражаете против нелепого условия Грейвза. А теперь, если вы позволите заплатить вам за визит, я пойду и вызову вам карету, пока вы пишете рецепты.

– Рецепты не нужны, – ответил я. – Я приготовлю несколько лекарств и отдам их кучеру.

Мистер Вайсс попытался возразить, но у меня были причины настоять на своем. Современные рецепты прочесть нетрудно, и я не хотел, чтобы мистер Вайсс знал, от чего эти лекарства.

Оставшись один, я вернулся к постели и посмотрел на неподвижную фигуру. И мои сомнения возродились. Очень похоже на отравление морфием, и если это морфий, то не обычная медицинская доза, какую дают больным. Я открыл сумку и достал футляр со шприцем, а из него тюбик с атропиновыми таблетками. Вытряхнув на ладонь два маленьких диска, я оттянул нижнюю губу пациента и положил таблетки ему под язык. Потом снова все спрятал в сумку, и едва успел это сделать, неслышно открылась дверь и в комнату вошла экономка.

– Каким вы нашли мистера Грейвза? – спросила она очень тихо; мне это казалось ненужным, учитывая летаргическое состояние пациента.

– Похоже, он очень болен, – ответил я.

– Вот как! – сказала она и добавила: – Мне очень жаль это слышать. Мы все очень беспокоимся о нем.

Она села на стул у кровати и, заслонив лицо пациента – и свое тоже – от огня свечи, достала из сумки, висевшей у нее на поясе, незаконченный чулок и начала молча вязать с мастерством, характерным для немецких домохозяек. Я внимательно посмотрел на нее (хотя она находилась в тени, и я видел ее неотчетливо), и почему-то ее внешность вызывала мое расположение не больше, чем остальные обитатели этого дома. Она не была некрасива. Прекрасная фигура, манеры человека достойного социального положения, и одежда, хоть и не совсем обычная, казалась приятной. Как и у мистера Вайсса, у нее светлые волосы, смазанные и прилизанные, они расчесаны, как раскрашенные волосы голландской куклы[1]. Казалось, у нее совсем нет бровей – конечно, это результат светлых волос; сходство с куклой подчеркивалось и глазами, выглядели карими или темно-серыми, точнее мне не было видно. Еще одна особенность – тик, какой бывает у нервных детей, периодическое подергивание головы, к которой как будто прикреплена нить или пружина. Я решил, что ей примерно тридцать пять лет.

Можно было подумать, что карета меня должна ждать, но на ее подготовку ушло какое-то время. Я сидел в растущем нетерпении, слушая негромкое дыхание больного и звон спиц экономки. Я хотел быстрее вернуться домой, и не только из-за себя: состояние больного требовало немедленного принятия лекарств. Но минуты тянулись, и я уже готов был выказать недовольство, когда у дверей прозвенел звонок.

– Карета готова, – сказала миссис Шаллибаум. – Я посвечу вам на лестнице.

Она встала, взяла свечу, прошла к началу лестницы и стояла там, держа огарок над перилами, а я спустился и по коридору прошел к открытой боковой двери. При свете далекой свечи я видел, что карета находится в крытом проходе, видел я и стоящего в тени кучера. Я огляделся, ожидая увидеть мистера Вайсса, но он не появился, и я сел в карету. Дверь со стуком закрылась и была заперта, потом я услышал, как передвинули тяжелый затвор ворот и заскрипели петли. Мы медленно тронулись, остановились, ворота за нами закрылись. Я почувствовал, как слегка наклонилась карета, когда кучер сел на свое место, и мы двинулись.

Размышления во время обратной поездки были неприятными. Я не мог избавиться от впечатления, что меня вовлекли во что-то очень подозрительное. Возможно, конечно, мое ощущение связано с необычной секретностью, которой окружен этот случай; если бы визит проходил в обычной обстановке, я бы не нашел ничего подозрительного в симптомах пациента, ничего способного вызвать подозрения или тревогу. Может, и так, но эти соображения не успокоили меня.

Далее, мой диагноз может быть ошибочным. Возможно, это какое-то нарушение деятельности мозга, осложненное дополнительными нарушениями, такими, как медленное кровотечение, абсцесс, опухоль или простое кровоизлияние. Такие случаи иногда бывают очень тяжелыми. Но данный случай как-то не соответствует симптомам одного из этих заболеваний. Что касается сонной болезни, возможно, это более надежное предположение, но я ничего не мог сказать за или против него, пока не узнаю больше; против был, однако, то факт, что все симптомы точно соответствуют отравлению морфием.

Но даже так нет никаких доказательств преступления. Пациент мог быть заядлым потребителем морфия, а симптомы обострены сознательным обманом. Хитрость этих несчастных вошла в пословицу и равна только их лживости и стремлению к таинственности. Вполне вероятно, что этот человек изображает глубокое оцепенение, когда за ним наблюдают, а потом, оставшись на несколько минут один, встает с постели и достает из какого-то тайника наркотик. Это вполне соответствует его нежеланию увидеть врача и стремлению к таинственности. Тем не менее я не верил, что нашел истинное объяснение. Вопреки всем возможностям, мои подозрения вернулись к мистеру Вайссу и к молчаливой женщине и отказывались рассеиваться.

Все обстоятельства этого случая были подозрительными. Сложная подготовка кареты, в которой я ехал, импровизированное состояние дома, отсутствие обычных домашних слуг, явное желание мистера Вайсса и той женщины помешать разглядывать их внешность, а прежде всего то, что мне солгали. Потому что мистер Вайсс, вне всякого сомнения, солгал. Его заявление о почти постоянном оцепенении пациента противоречило словам о своенравии и упрямстве пациента и еще более противоречило глубоким и относительно свежим следам от очков на носу пациента. Этот человек постоянно носил очки, что вряд ли соответствует состоянию, граничащему с комой.

Мои размышления прервала остановка кареты. Замок на двери открыли, дверцу распахнули, и я вышел из темной тюрьмы у своего дома.

– Через одну-две минуты принесу лекарства, – сказал я кучеру, открывая ключом свою дверь, и мои мысли сразу перешли от общих обстоятельств случая к состоянию пациента. Я сожалел о том, что не пытался более энергично вырвать его из оцепенения и подкрепить убывающую жизнеспособность; будет ужасно, если ему станет хуже и он умрет до того, как вернется кучер с лекарствами. Подстегиваемый этой тревожной мыслью, я быстро подготовил необходимые лекарства, вынес бутылочки и отдал кучеру, который стоял у головы лошади.

– Возвращайтесь как можно быстрей, – попросил я, – и скажите мистеру Вайссу, чтобы он немедленно дал средство из этой маленькой бутылочки. Указания на ярлыке.

Кучер, ничего не ответив, взял у меня пакет, забрался на сиденье, тронул лошадь кнутом и быстро поехал в сторону Ньювингтон Баттс.

Маленькие часы в кабинете для консультаций показывали одиннадцать: время, когда практикующему врачу-терапевту пора ложиться спать. Но мне спать не хотелось. За скудным ужином я продолжал думать об этом случае, и потом, когда курил последнюю трубку у гаснущего камина в операционной, странные и зловещие обстоятельства случая не выходили у меня из головы. Я порылся в небольшой справочной библиотеке Стиллбери в поисках сведений о сонной болезни, но узнал только, что это «редкая и тяжелая болезнь, о которой в настоящее время мало известно». Я прочел материалы об отравлении морфием, но это лишь подкрепило мое убеждение о верности моего диагноза, что при других обстоятельствах принесло бы мне большее удовлетворение.

Ведь мой интерес к этому случаю был не просто академическим. Мое положение трудное и ответственное, и я должен решить, как действовать. Что мне делать? Должен ли я сохранять врачебную тайну, к чему меня без слов призывают, или передать свои подозрения полиции?

Неожиданно я с большим облегчением вспомнил о своем старом друге и соученике в студенчестве Джоне Торндайке, теперь известном специалисте по медицинской юриспруденции. В одном деле я участвовал в роли его ассистента, и тогда на меня произвели глубокое впечатление его разносторонние познания, острота ума и удивительная изобретательность. Торндайк стал адвокатом с очень большой практикой и сможет сразу сказать мне, каков мой долг с точки зрения закона; а так как он еще и врач, он поймет острую необходимость медицинской практики. Если я найду время, чтобы навестить его в Темпле и изложить свой случай, все мои трудности и сомнения будут разрешены.

Я с тревогой открыл список вызовов, чтобы посмотреть, какая работа ждет меня завтра. День не очень тяжелый, даже если допустить один-два чрезвычайных вызова утром, но я все же сомневался, смогу ли уйти из своего района, пока в конце списка не увидел имя Бертона. Мистер Бертон живет в старом доме на восточной стороне Бувери-стрит, менее чем в пяти минутах ходьбы от квартиры Торндайка на Кингз Бенч Уок; к тому же мистер Бертон хроник, и его можно посетить последним. Побывав у мистера Бертона, я отыщу своего друга с очень большой вероятностью встретить его после возвращения из больницы. Могу позволить себе долгий разговор с ним, а взяв извозчика, вовремя вернусь к вечерней работе.

Это было большое утешение. При перспективе разделить ответственность с другом, на суждения которого я могу полностью полагаться, все затруднения словно покинули меня. Записав эту встречу в свой список, я пришел в хорошее настроение, встал и выколотил трубку, когда маленькие часы показали полночь.

Глава 2. Торндайк разрабатывает план

Входя в Темпл по Тюдор-стрит, я испытывал приятное ощущение знакомости. Здесь я провел много замечательных часов, работая с Торндайком над случаем, который газеты назвали «Делом с красным отпечатком большого пальца», и здесь я встретил любовь своей жизни – эта история рассказана в другой книге. Это место дорого мне воспоминаниями о счастливом прошлом, оно позволяет надеяться на новое счастье, которое ждет меня в не слишком далеком будущем.

Мой решительный стук маленьким медным молоточком привел к тому, что дверь открыл сам Торндайк, и тепло, с каким он меня встретил, заставило меня одновременно обрадоваться и устыдиться. Потому что я не только отсутствовал, но и был очень плохим корреспондентом.

– Блудный сын вернулся, Полтон, – объяснил Торндайк, заглядывая в комнату. – Это доктор Джервис.

Я вслед за ним вошел в комнату и увидел Полтона, его доверенного слугу, лабораторного ассистента, мастера на все руки и близкого друга. Полтон ставил поднос с чаем на небольшой стол. Маленький человек сердечно пожал мне руку, и на его лице появилась улыбка, какую можно ожидать от благожелательного грецкого ореха.

– Мы часто говорим о вас, сэр, – сказал он. – Только вчера доктор спрашивал, когда вы к нам вернетесь.

Так как я не возвращался к ним в том смысле, какой он имел в виду, я почувствовал себя виноватым, но свои сведения сохранил для уха Торндайка и ответил вежливыми общими фразами. Затем Полтон принес из лаборатории чайник с горячим чаем, разжег огонь и вышел, и мы с Торндайком, как в прежнее время, сели в свои кресла.

– И откуда вы появились таким неожиданным способом? – спросил мой коллега. – Похоже, вы делали профессиональный визит.

– Да. Мой район – Нижняя Кенсинтон Лейн.

– Ага. Значит, вы снова «на старой тропе».

– Да, – ответил я со смехом, – старая тропа, долгая тропа, тропа, которая всегда новая.

– И ведет в никуда, – мрачно добавил Торндайк.

Я снова рассмеялся – не очень сердечно, потому что в словах моего друга была неприятная правда, подтверждавшаяся моим собственным опытом. Врач, у которого нет средств и который вынужден брать временную работу, подменяя других, обнаруживает, что годы приносят ему только седину и богатый неприятный опыт.

– Вам нужно покончить с этим, Джервис, – сказал Торндайк после паузы. – Случайная работа нелепа для человека вашего класса и профессиональных достижений. К тому же разве вы не обручены и не собираетесь жениться на очаровательной девушке?

– Да, знаю, я был глуп. Но я исправлюсь. Я готов сунуть гордость в карман и позволить Жюльет дать мне денег на покупку практики.

– Это очень верное решение, – подтвердил Торндайк. – Гордость и скрытность в отношениях людей, которые собираются быть мужем и женой, нелепы. Но зачем вам покупать практику? Вы забыли мое предложение?

– Я был бы неблагодарным негодяем, если бы забыл.

– Хорошо. Сейчас я его повторяю. Становитесь моим помощником, готовьте материалы для суда, работайте со мной, и с вашими способностями вас ждет отличная карьера. Вы нужны мне, Джервис, – горячо добавил он. – Мне, с моей увеличившейся практикой, необходим помощник, и вы тот помощник, что мне нужен. Мы старые и испытанные друзья, мы работали вместе, мы доверяем друг другу, и вы лучший человек для этой работы, какого я знаю. Я не приму отказ. Это ультиматум.

– И какова альтернатива? – спросил я, улыбаясь его горячности.

– Альтернативы нет. Вы скажете да.

– Думаю, так и есть, – ответил я с чувством. – Я так рад и так благодарен вам, что и сказать не могу. Но окончательную договоренность нужно оставить на следующую встречу – через неделю или около этого, надеюсь, потому что мне через час нужно вернуться. И я хочу посоветоваться с вами по одному очень важному делу.

– Хорошо, – согласился Торндайк, – официальную договоренность оставим на следующую встречу. О чем вы хотите узнать мое мнение?

– Дело в том, – ответил я, – что передо мной трудная дилемма, и я хотел бы, чтобы вы сказали, что мне делать.

Торндайк наливал мне чай, но остановился и с неприкрытой тревогой посмотрел на меня.

– Надеюсь, ничего неприятного, – произнес он.

– Нет-нет, ничего такого, – ответил я с улыбкой, правильно интерпретировав его эвфемизм «ничего неприятного»: обычно это означает неприятности молодого перспективного медика с женщинами. – Ничего такого, что касалось бы меня лично, – продолжал я, – вопрос профессиональной ответственности. Но лучше я расскажу вам все последовательно; я знаю, что вы предпочитаете получать подробные и последовательные сведения.

И я рассказал о своем посещении загадочного мистера Грейвза, не опуская ни одной подробности, ни одного странного обстоятельства, какие мог вспомнить.

С самого начала моего рассказа Торндайк слушал очень внимательно. Лицо его оставалось бесстрастным, обычно оно непроницаемо, как бронзовая маска, но для меня, близко его знавшего, кое-что становилось заметно, может, перемена цвета или дополнительный блеск глаз, и это говорило мне, что проснулась его страсть к расследованиям. И теперь, рассказывая ему о своей необычной поездке в тот загадочный дом, я видел: предложенная проблема задела его за самое сердце. Во время моего рассказа он сидел неподвижно, как статуя, очевидно, запоминая мой рассказ, подробность за подробностью, и, даже когда я замолчал, он какое-то время не двигался и не говорил.

Наконец Торндайк посмотрел на меня.

– Весьма необычное дело, Джервис, – сказал он.

– Очень необычное, – согласился я, – и меня мучит вопрос, что делать.

– Да, – задумчиво ответил он, – таков вопрос, и вопрос это очень трудный. Он связан с решением предыдущего вопроса. Что именно происходит в том доме?

– А что, по-вашему, в нем происходит?

– Мы должны двигаться медленно, Джервис, – ответил он. – Нужно старательно отделить юридические проблемы от медицинских и не смешивать то, что знаем, с тем, что подозреваем. Теперь относительно медицинских аспектов этого случая. Первый встающий перед нами вопрос – вопрос о сонной болезни, или негритянской летаргии, как ее иногда называют; и здесь мы сталкиваемся с трудностью. У нас недостаточно знаний. Ни один из нас, как я понимаю, не сталкивался с этой болезнью непосредственно, а существующие описания неадекватны. Насколько мне известно, симптомы этой болезни совпадают с вашим случаем: предполагаемая угрюмость и постепенно удлиняющиеся периоды летаргии, которые чередуются с периодами видимого улучшения. С другой стороны, считается, что болеют только негры, но это, вероятно, означает, что до сих пор только они оказывались в условиях, вызывающих эту болезнь. Более важный факт: насколько мне известно, предельное сокращение зрачка не является симптомом сонной болезни. Подытоживаю: вероятность против сонной болезни, но при недостатке знаний полностью исключить эту болезнь мы не можем.

– Вы думаете, что это может быть сонная болезнь?

– Нет, лично я ни на мгновение не верю в эту теорию. Но данные нужно рассматривать независимо от нашего личного мнения. Мы должны принять как возможную гипотезу, что это сонная болезнь, потому что не можем точно доказать, что это не так. Это все. Но когда мы переходим к гипотезе об отравлении морфием, положение существенно меняется. Симптомы во всех отношениях совпадают с отравлением морфием. Здесь нет исключений или несогласованности. Здравый смысл подсказывает, что нужно принять гипотезу об отравлении, что, по-видимому, вы сделали.

– Да. Для целей лечения.

– Совершенно верно. С медицинскими целями вы приняли самую вероятную точку зрения и отказались от менее вероятной. Это было разумное решение. Но с юридическими целями вы должны рассматривать обе возможности, потому что гипотеза об отравлении связана с серьезными юридическими проблемами, в то время как в гипотезе о сонной болезни никаких юридических проблем нет.

– Звучит не очень обнадеживающе, – заметил я.

– Указывает на необходимость осторожности, – сказал он.

– Да, я это вижу. Но каково ваше собственное мнение о данном случае?

– Что ж, – ответил Торндайк, – давайте последовательно рассмотрим факты. Есть человек, который, как вы подозреваете, находится под действием ядовитой дозы морфия. Вопрос в том, принял ли он эту дозу сам, или ее ему дал кто-то другой. Если он принял сам, то с какой целью? То, что рассказали вам, совершенно исключает мысль о самоубийстве. Но состояние пациента исключает также мысль о его зависимости от морфия. Потребитель опия не доводит себя до комы. Обычно он держится в пределах своей выносливости. Отсюда следует вывод, что дозу ему дал кто-то другой, и самый вероятный человек для этого – мистер Вайсс.

– Разве морфий не необычный яд?

– Очень необычный, потому что он очень неудобен, за исключением одной смертельной дозы. К нему слишком быстро и легко привыкают. Но не нужно забывать и о том, что медленное отравление морфием в некоторых случаях бывает в высшей степени подходящим. То, как он ослабляет волю, путает рассудок и изнуряет тело, оказывается полезно отравителю, которому нужно получить существующий документ, такой как завещание или соглашение с печатью. А смерть потом можно организовать другими способами. Вы понимаете важность этого?

– Вы имеете в виду свидетельство о смерти?

– Да. Предположим, мистер Вайсс дал большую дозу морфия. Затем он посылает за вами и высказывает предположение о сонной болезни. Если вы принимаете это предположение, он в полной безопасности. Он может повторять процесс, пока не убьет жертву, затем получит у вас свидетельство о смерти, которое скроет убийство. Очень изобретательный замысел, что, кстати, характерно для сложных и запутанных убийств: коварный преступник составляет гениальный план, но исполняет его как дурак. Похоже, так и сделал этот человек, конечно, если мы не проявляем к нему несправедливости.

– Но в чем он действовал как дурак?

– В нескольких отношениях. И прежде всего в выборе врача. Ему нужен был хороший, проворный и уверенный в себе человек; такой врач ухватился бы за диагноз и держался его; или невежественный и слабый человек со склонностью к алкоголю. Ему поразительно не повезло: он наткнулся на осторожного, склонного к научному подходу специалиста, такого, как мой ученый друг. Затем вся эта нелепая таинственность, все эти меры предосторожности, которые должны насторожить внимательного человека, что на самом деле и произошло.

– Вы действительно считаете его преступником?

– Я очень сильно подозреваю его. Но я хотел бы задать вам один-два вопроса о нем. Вы сказали, что он говорит с немецким акцентом. А как он владеет английским? Большой ли у него словарь? Использует ли он немецкие идиомы?

– Нет, я бы сказал, английским он владеет очень хорошо, и я заметил, что даже для англичанина он тщательно подбирает слова.

– Не показался ли он вам поддельным, я хочу сказать – замаскированным?

– Не могу судить. Освещение было очень слабое.

– Например, вы могли видеть цвет его глаз?

– Нет. Мне кажется, они серые, но я не могу быть уверен.

– Теперь о кучере. Вы сказали, что он был в парике. А цвет его глаз вы видели? Или какие-нибудь особенности, по которым вы могли бы его узнать?

– У него деформированный ноготь на большом пальце правой руки. Это все, что я могу о нем сказать.

– Он не показался вам похожим на Вайсса в каком-нибудь отношении – по голосу или чертам лица?

– Вовсе нет; и говорил он, как я вам сказал, с отчетливым шотландским акцентом.

– Я задаю такие вопросы потому, что, если Вайсс пытался отравить этого человека, кучер почти несомненно соучастник и может быть родственником. Вам нужно внимательней рассмотреть его, когда будет возможность.

– Я так и сделаю. И это возвращает меня к вопросу: что мне делать? Должен ли я сообщить об этом случае в полицию?

– Я склонен думать, что нет. Вам не хватает фактов. Конечно, если мистер Вайсс использовал наркотик «незаконно и злонамеренно», что, согласно Объединенному закону 1861 года, наказывается десятью годами заключения. Но я не вижу для вас возможности давать показания под присягой. Вы не знаете, использовал ли он яд – если яд был использован, и вы не можете сообщить имя и адрес. И еще возникает вопрос о сонной болезни. Вы отвергаете это по медицинским причинам, но в суде под присягой не сможете утверждать, что это точно не сонная болезнь.

– Конечно, – согласился я. – Не смогу.

– В таком случае я думаю, что полиция откажется действовать, и может оказаться, что вы вызвали скандал, вредный для практики доктора Стиллбери.

– Значит, вы считаете, что мне лучше ничего не делать?

– В настоящее время. Конечно, обязанность врача помогать установлению справедливости. Но врач не детектив, он не должен выходить за пределы своих функций и исполнять обязанности полиции. Он должен держать глаза и уши открытыми, и, хотя в целом должен держать язык за зубами, его обязанность отмечать все, что может использоваться при юридическом решении вопроса. Официально не его дело предпринимать расследование преступления, но его дело быть готовым, если его призовут, помогать правосудию своими специальными познаниями и возможностями, которые у него есть. Вы понимаете, что это значит?

– Вы хотите сказать, что я должен запомнить все, что видел и слышал, и ничего не говорить об этом, пока меня не спросят.

– Да, если больше ничего не произойдет. Но если вас вызовут снова, думаю, ваш долг делать дальнейшие наблюдения с целью предоставить их полиции, если понадобится. Например, может оказаться чрезвычайно важным определить дом, и ваш долг – обеспечить возможность этого.

– Но мой дорогой Торндайк, – воскликнул я, – я ведь рассказал вам, как меня везли к этому дому. Не объясните ли, как человек, запертый в темной карете, определит место, куда его везут?

– Мне кажется, – ответил он, – эта проблема не представляет серьезной трудности.

– Неужели? – сказал я. – А мне это кажется совершенно невозможным. Но что вы предлагаете? Я должен вырваться из дома и бежать по улице? Или проделать дыру в ставнях кареты и смотреть наружу?

Торндайк снисходительно улыбнулся.

– Методы, предложенные моим ученым другом, демонстрируют некоторую непродуманность, не соответствующую характеру человека науки, не говоря уже о том, что тем самым враг узнает о наших намерениях. Нет-нет, Джервис, мы можем сделать кое-что получше. Прошу прощения, я должен на минуту подняться в лабораторию.

Он пошел в святилище Полтона на верхнем этаже, оставив меня размышлять о методе, с помощью которого, как выразился бы Сэм Уэллер[2], «можно было бы видеть через лестничный пролет и закрытую дверь» или через столь же непрозрачные деревянные ставни кареты.

– А теперь, – сказал он, вернувшись через несколько минут с маленькой, завернутой в бумагу записной книжкой, – я попросил Полтона изготовить небольшое приспособление, которое, как я думаю, разрешит наше затруднение. Я покажу вам, как вы сможете вести наблюдения. Прежде всего нужно расчертить страницы этой записной книжки на три колонки.

Он сел за стол и стал методично делить каждую страницу на три колонки, две узкие и одну широкую. Это заняло какое-то время, и я с любопытством и нетерпением следил за неторопливыми, точными движениями карандаша Торндайка; очень хотелось побыстрее услышать объяснение. Он едва успел закончить последнюю страницу, как открылась дверь и вошел Полтон с довольной улыбкой на сухом, проницательном на вид лице и с небольшой дощечкой в руке.

– Это подойдет, сэр? – спросил он.

Он протянул дощечку Торндайку, который посмотрел на нее и передал мне.

– То, что нужно, Полтон, – ответил мой друг. – Где вы это взяли? Не говорите, что изготовили за две с половиной минуты.

Полтон улыбнулся своей своеобразной морщинистой улыбкой и, сказав: «Да тут и делать ничего не нужно было», ушел, довольный полученным комплиментом.

– Какой удивительный человек, Джервис, – произнес Торндайк, когда его доверенный помощник вышел. – Он мгновенно воспринимает идею и, словно по волшебству, выдает полученный результат. Как фокусник, в нужный момент достает кролика или сосуд с золотой рыбкой. Надеюсь, вы уже поняли, каков будет ваш modus operandi?[3]

Я начал догадываться по виду этого приспособления – небольшой пластинке из белой древесины размером семь на пять дюймов, к одному концу которой прикреплялся карманный компас, но подробности метода были мне не ясны.

– Полагаю, вы можете сразу увидеть показания компаса, – сказал Торндайк.

– Конечно могу. Мы ведь научились этому, когда студентами плавали на яхте.

– Конечно, мы это делали и будем делать еще до того, как умрем. А теперь о методе, с помощью которого вы найдете дом. Здесь в кармане лампа для чтения, ее вы можете прикрепить к обивке кареты. Эта записная книжка может быть приделана к дощечке резиновой лентой – вот так. Вы видите, что Полтон прикрепил к стеклу компаса нить, она будет служить курсовой линией. Вот как вы будете действовать. Как только вас закроют в карете, зажгите лампу – на всякий случай возьмите с собой книгу, если свет заметят, – достаньте свои часы и положите дощечку на колени так, чтобы длинная сторона совпадала с осью кареты. Затем запишите в узкой колонке время, в другой – направление по компасу, а в широкой – любые подробности, включая число шагов лошади в минуту. Вот так.

Он взял листок бумаги и написал на нем:

9:40. Ю-В. Отъехали от дома.

9:41. Ю-З. Гранитные ступени.

9:43. Ю-З. Деревянный тротуар. 104 удара копыт.

9:47. З. Гранитный переход. Мостовая, крытая щебнем.

– И так далее. Отмечайте любую перемену направления и время: и все, что слышите или чувствуете снаружи, записывайте вместе со временем и направлением. И не забудьте отмечать любые перемены в ходе лошади. Вы следили за процессом?

– Конечно. Но неужели вы считаете, что этого достаточно для определения места дома? Помните, это только карманный компас без циферблата, и он будет сильно дрожать. Способ определения расстояния очень грубый.

– Все верно, – ответил Торндайк. – Но вы упускаете некоторые очень важные факты. Дорожная карта, что вы создадите, может быть проверена другими данными. Например, у дома есть крытый подъезд, который вы узнаете, если будете приблизительно знать, куда смотреть. Затем вы должны помнить, что ваша карета едет не по безликой, совершенно ровной равнине. Она едет по улицам, у которых есть определенное положение и направление, и все это точно указано на военных картах. Я думаю, Джервис, что, несмотря на грубость такого метода, если вы старательно будете делать записи, мы без труда сузим район поисков, это будет очень небольшое пространство. Конечно, если у нас будет такая возможность.

– Да, если она будет. Сомневаюсь, чтобы мистер Вайсс снова меня вызвал, но искренне надеюсь на это. Будет интересно отыскать тайное логово, когда об этом не подозревают. А сейчас мне действительно пора!

– В таком случае до свидания, – сказал Торндайк, засовывая остро отточенный карандаш за резиновую ленту, прикреплявшую записную книжку к дощечке. – Сообщайте мне, как развивается приключение – если оно будет развиваться, и помните: вы обещали очень скоро снова прийти.

Он протянул мне дощечку и лампу, и, когда я положил их в карман, мы пожали друг другу руки, и я торопливо ушел, слегка тревожась, что надолго оставил своих подопечных.

Глава 3. «Заметку малый, не лентяй, издаст, похоже»[4]

Подозрительному человеку обычно кажется, что поведение окружающих оправдывает его подозрения. У большинства из нас есть черты озорства и даже зла, которые правдивость разоружает, а недоверие усиливает. Неопытный котенок, уверенно приближающийся к вам, выгнув спину, подняв хвост и ожидая ласк, обычно получает то, что ожидает, а бывалый кот, в ответ на дружеское обращение убегающий, прячущийся у стены и подозрительно глядящий на нас, побуждает ответить ему комком земли.

Действия мистера Вайсса напоминали поведение вышеупомянутого кота и напрашивались на аналогичный ответ. Для ответственного профессионала все эти исключительные предосторожности были одновременно оскорблением и вызовом. Кроме более серьезных соображений, я обнаружил, что испытываю злую радость от перспективы обнаружить его тайное укрытие, из которого он словно самодовольно и вызывающе улыбается мне; и я не жалел времени и усилий, готовясь к приключению. Тот извозчик, что вез меня из Темпла на Кенсингтон Лейн, использовался для предварительно испытания маленького приспособления Торндайка. Во время этой короткой поездки я внимательно наблюдал за компасом, записывал ощущения и звуки материала дороги и считал шаги лошади. И результат был вполне обнадеживающим. Действительно, стрелка компаса колебалась, реагируя на толчки, но эти колебания происходили вокруг линии, которая указывала истинное направление, и мне было очевидно, что данные о направлении надежные. И после этого предварительного испытания я уверился, что создам относительно разумную дорожную карту, конечно, если будет возможность проявить свои умения.

Однако казалось, что такой возможности не будет. Обещание мистера Вайсса вскоре снова послать за мной оставалось невыполненным. Прошло три дня, а он не давал о себе знать. Я начал опасаться, что был слишком откровенен, что закрытая карета отправилась на поиски другого, более доверчивого и беззаботного профессионала и все мои приготовления напрасны. Когда четвертый день подходил к концу и никакого вызова по-прежнему не поступало, я неохотно решил, что придется списать этот случай как неиспользованную возможность.

И как раз в этот момент, посреди моих сожалений, в дверь просунул лохматую голову мальчик. Голос у него был хриплый, акцент отвратительный, грамматические конструкции ниже всякого презрения, но, услышав его сообщение, я все ему простил.

– Карета мистера Вайсса ждет, и он просил вас прийти как можно быстрей, потому что сегодня вечером он выглядит очень плохо.

Я вскочил со стула и торопливо собрал все необходимое для поездки. Маленькую дощечку и лампу я сунул в карман пальто, пересмотрел содержимое врачебной сумки и добавил к обычному содержанию бутылочку перманганата калия, который, как считал, может мне пригодиться. Потом взял в руку вечернюю газету и вышел.

Кучер, стоявший у головы лошади, когда я появился, коснулся шляпы, прошел вперед и открыл дверцу.

– Как видите, я подготовился к долгой поездке, – произнес я, показывая газету и садясь в карету.

– Но вы не сможете читать в темноте, – откликнулся он.

– Нет, но я прихватил с собой лампу, – ответил я, доставая ее и зажигая спичку.

Он смотрел, как я зажигаю лампу и прикрепляю ее к обивке кареты, потом сказал:

– Наверно, поездка в прошлый раз показалась вам скучной. Ехать долго. Могли бы поставить внутри лампу. Но сегодня нам нужно ехать быстро. Хозяин говорит, что мистеру Грейвзу очень плохо.

С этими словами мужчина захлопнул дверцу и запер ее. Я достал доску из кармана, положил на колени, взглянул на часы и, когда кучер сел на свое место, сделал первую запись в записной книжке:

8:58. Ю.-З. Отъехали от дома. 13 шагов лошади.

Карета сразу повернула от Ньюингтон Баттс, и появилась вторая запись:

8:58. С.-В.

Но это направление сохранялось недолго. Очень скоро мы повернули на юг, потом на запад и снова на юг. Я не отрываясь смотрел на компас, с некоторым трудом следя за его поворотами. Стрелка непрерывно колебалась, но всегда внутри небольшой дуги, центром которой было истинное направление. Но само это направление ежеминутно менялось самым поразительным образом. Запад, юг, восток, север, карета поворачивала, и я совершенно потерял направление. Поразительная последовательность. Этот человек торопится, дело жизни и смерти, но его беззаботность относительно направления поразительна. Если бы маршрут выбрали чуть внимательнее, поездка была бы вдвое короче. Так мне казалось, хотя, конечно, я находился не в том положении, чтобы делать критические замечания.

Насколько я мог судить, мы двигались по тому же маршруту, что в первый раз. Однажды я услышал свисток буксира и понял, что мы вблизи реки; и мимо железнодорожной станции мы поехали в то же время: я слышал, как начал движение пассажирский поезд, и подумал, что это тот же самый поезд. Мы несколько раз проезжали по улицам с трамвайными рельсами – я не знал, что их так много, и для меня стало откровением, сколько железнодорожных мостов в этой части Лондона и как часто меняется дорожный материал.

Поездка на этот раз не была скучной. Непрерывные перемены направления и разнообразный характер дорог держали меня непрерывно занятым; у меня едва хватало времени сделать запись, как стрелка компаса резко поворачивала, показывая, что мы снова сворачиваем за угол, и я был захвачен врасплох, когда карета пошла медленнее и въехала в крытый проход. Я торопливо сделал последнюю запись (9:24. Ю.-В. В крытом проходе), закрыл книжку и сунул ее и доску в карман, а потом развернул газету, как дверцу кареты отперли, открыли. Я отцепил и погасил лампу и тоже сунул в карман, решив, что она еще может мне пригодиться.

Как и в прошлый раз, миссис Шаллибаум стояла в открытой двери с горящей свечой. Но на этот раз она была гораздо менее уверена в себе. Даже при свете свечи я видел, что она очень испугана и, казалось, неспособна стоять спокойно. Давая мне несколько необходимых объяснений, она топталась на месте, и ее руки и ноги непрерывно двигались.

– Вам нужно немедленно пойти со мной, – сказала она. – Мистеру Грейвзу сегодня гораздо хуже. Мы не будем ждать мистера Вайсса.

Не дожидаясь ответа, она начала быстро подниматься по лестнице, и я последовал за ней. Комната была в том же состоянии, что раньше. А вот пациент нет. Как только я вошел, негромкое бульканье со стороны кровати сообщило мне об опасности. Я быстро прошел вперед и посмотрел на лежащую фигуру, и предупреждение стало еще более подчеркнутым. Ужасное лицо больного стало еще ужаснее, глаза еще сильнее ввалились, кожа стала бледнее, нос заострился, как перо, и если он не «болтал о зеленых полях», то, видимо, даже на это оказался неспособен. Если бы речь шла о болезни, я бы сразу сказал, что он умирает. У него была наружность человека in articulo mortis[5]. Будучи убежден, что это отравление морфием, я не мог быть уверен, что мне удастся вернуть его с того края жизнеспособности, на котором он сейчас находится.

– Он очень болен? Он умирает?

Голос миссис Шаллибаум звучал тихо, но крайне напряженно. Я повернулся, положив палец на запястье пациента, и посмотрел на лицо такой испуганной женщины, какого раньше никогда не видел. Теперь она не пыталась уйти от освещения, но смотрела мне прямо в лицо, и я невольно заметил, что глаза у нее карие, и с очень напряженным выражением.

– Да, – ответил я, – он очень болен. Ему грозит большая опасность.

Она еще несколько секунд продолжала смотреть на меня. А потом произошло нечто весьма странное. Неожиданно она сощурилась – не так, как щурятся артисты бурлеска, изображая близорукость, но как те, у кого крайняя близорукость или очень плохое зрение. Эффект был поразительным. Одно мгновение оба глаза смотрели прямо на меня, потом один глаз повернулся и уставился куда-то далеко в угол, а второй продолжал смотреть прямо на меня.

Очевидно, она знала об этой перемене, потому что тут же повернула лицо и слегка покраснела. Но сейчас не время думать о ее внешности.

– Вы должны спасти его, доктор! Вы не должны позволить ему умереть! Ему нельзя позволить умереть!

Она говорила с такой страстью, словно он ее самый близкий друг, хотя я подозревал, что это далеко от истины. Но можно использовать ее явный ужас.

– Если можно что-то сделать, чтобы спасти его, – сказал я, – это нужно сделать немедленно. Я сейчас же дам ему лекарство, а вы тем временем приготовьте крепкий кофе.

– Кофе! – воскликнула она. – Но в доме нет кофе. А чай не подойдет, если я заварю очень крепкий?

– Нет, не подойдет. Мне нужен кофе, и немедленно!

– Тогда мне нужно пойти и раздобыть кофе. Но уже поздно. Магазины закрыты. И я не хочу оставлять мистера Грейвза.

– Вы не можете послать кучера? – спросил я.

Она нетерпеливо покачала головой.

– Нет, это бесполезно. Мне нужно дождаться прихода мистера Вайсса.

– Так не пойдет! – резко сказал я. – Он уйдет от нас, пока вы ждете. Вы должны немедленно раздобыть кофе и принести его мне, как только он будет готов. И еще мне нужны высокий стакан и вода.

Она принесла мне бутылку с водой и стакан с умывальника, потом со стоном отчаяния торопливо вышла из комнаты.

Я немедленно применил лекарства, которые находились у меня с собой. Бросил в стакан несколько кристаллов перманганата калия, налил воды и подошел к пациенту. Он лежал в глубоком оцепенении. Я затряс его так резко, как можно было в его угнетенном состоянии, но не вызвал ни сопротивления, ни даже ответных движений. Так как казалось сомнительным, что он способен даже на глотание, я не решился рискнуть и налить ему жидкость в рот, опасаясь, что он задохнется. Желудочный зонд, конечно, решил бы проблему, но у меня его с собой не было. Однако у меня имелся рторасширитель, который действовал и как затычка, и, раскрыв им пациенту рот, я торопливо снял со своего стетоскопа резиновую трубку и использовал ее эбонитовый наконечник как воронку. Потом, вложив второй конец трубки как можно глубже в глотку, я стал осторожно вливать небольшие порции перманганата в импровизированную воронку. К моему огромному облегчению, движения горла показали, что глотательный рефлекс еще действует, и, приободрившись, я влил столько жидкости, сколько счел разумным.

Доза перманганата, которую я дал, достаточна, чтобы нейтрализовать количество яда, оставшееся в желудке. Далее нужно заняться тем ядом, что уже усвоился и начал действовать. Достав из сумки шприц для инъекций, я приготовил дозу сульфата атропина и ввел его в руку лежавшего без сознания пациента. И это было все, что я мог сделать, пока не принесут кофе.

Я промыл и убрал шприц, промыл трубку, потом, вернувшись к постели, попытался вывести пациента из оцепенения. Но здесь необходима осторожность. Неблагоразумная резкость в обращении, и этот неровный мерцающий пульс остановится навсегда; в то же время очевидно: если его не ускорить, оцепенение постепенно углубится и сменится смертью. Я действовал очень осторожно, массировал конечности, протирал лицо и грудь краем мокрого полотенца, тер подошвы и применял стимулы, сильные, но не слишком.

Я был так занят попытками реанимировать загадочного пациента, что не заметил, как открылась дверь, и, оглянувшись, вздрогнул, увидев в дальнем конце комнаты фигуру в тени; в глаза бросались яркие пятна отражения от очков. Не могу сказать, долго ли он стоял, глядя на меня; увидев, что я его заметил, он прошел вперед – не слишком далеко, и я понял: это мистер Вайсс.

– Боюсь, – сказал он, – вы сегодня застаете моего друга не в очень хорошем состоянии.

– В очень плохом! – воскликнул я. – У меня чрезвычайно большие опасения.

– Вы не… хм… не предвидите ничего серьезного, надеюсь?

– Предвидеть не нужно, – ответил я. – Положение и так очень серьезное. Думаю, он в любой момент может умереть.

– Боже! – ахнул мистер Вайсс. – Вы приводите меня в ужас!

Он не преувеличивал. В возбуждении он прошел в освещенную часть комнаты, и я увидел, что у него бледное до отвращения лицо – за исключением носа и красных пятен на щеках, которые создавали неприятный контраст. Однако вскоре он немного успокоился и сказал:

– Я думаю – во всяком случае надеюсь, – что вы преувеличиваете тяжесть его состояния. Такое с ним случалось и раньше.

Я был совершенно уверен, что все не так, но обсуждать это не имело смысла. Поэтому, продолжая попытки привести пациента в себя, я произнес:

– Может, это так, а может, и не так. Но всегда бывает последний раз и, возможно, как раз сейчас.

– Надеюсь, нет, – ответил он, – хотя я понимаю, что такие случаи рано или поздно заканчиваются смертью.

– Какие случаи?

– Я говорю о сонной болезни; но, может, у вас другое мнение о его ужасном состоянии.

Я несколько мгновений колебался, а он продолжил:

– Что касается вашего предположения, что его симптомы вызваны наркотиками, я думаю, от него можно отказаться. Со времени вашего предыдущего визита за ним наблюдали практически непрерывно; более того, я сам обыскал комнату и осмотрел постель, но не нашел ни следа наркотиков. Вы прояснили вопрос о сонной болезни?

Прежде чем ответить, я внимательно посмотрел на него; теперь я не доверял ему больше, чем когда-либо. Но сейчас не время для сдержанности. Я прежде всего забочусь о пациенте и его потребностях. В конце концов, как сказал Торндайк, я врач, а не детектив, и обстоятельства требовали от меня прямых слов и действий.

– Я обдумал этот вопрос, – произнес я, – и пришел к совершенно определенному заключению. Его симптомы не соответствуют сонной болезни. По моему мнению, это несомненно отравление морфием.

– Но мой дорогой сэр! – воскликнул мистер Вайсс. – Это невозможно! Разве я не сказал вам, что за ним непрерывно наблюдали?

– Я могу судить только по тому, что вижу, – ответил я и, заметив, что он собирается высказать новые возражения, продолжил: – Давайте не тратить времени на обсуждение, иначе мистер Грейвз может быть мертв к тому моменту, когда мы закончим. Если вы поторопите тех, кого я попросил о кофе, я займусь другими необходимыми мерами, и, может, нам все-таки удастся его вытащить.

Резкое изменение моих манер, должно быть, подействовало на него. Очевидно, ему стало ясно, что я не приму никакого другого объяснения, кроме отравления морфием, и вывод из этого очевиден: либо пациент придет в себя, либо неизбежно расследование. Коротко сказав, что я «должен делать то, что считаю лучшим», он поспешно вышел, позволив мне без помех продолжать свои усилия.

Какое-то время казалось, будто эти усилия ничего не дают. Пациент лежал неподвижно и безучастно, как труп, если не считать медленного нерегулярного дыхания с сопровождающим его зловещим хрипом. Но потом, очень медленно и незаметно, начали появляться признаки возвращения жизни. Хлопок мокрым полотенцем по щеке вызвал заметную дрожь век, а такой же хлопок по груди сопровождался легким вздохом. Карандаш, проведенный по ступне, привел к заметному сжатию, а когда я снова посмотрел на глаза, увидел, что начал действовать атропин.

Меня это подбодрило, хотя радоваться еще рано. Пациент был укрыт, и я продолжал мягко двигать его конечности и плечи, гладил волосы и вообще продолжал раздражать его органы чувств легкими, но повторяющимися стимулами. И процесс оживления продолжался; когда я в ухо ему задал вопрос, он на мгновение открыл глаза, но потом снова закрыл.

Вскоре после этого снова вошел мистер Вайсс в сопровождении миссис Шаллибаум, которая несла небольшой поднос с кувшином кофе, кувшином молока, чашкой с блюдцем и сахарницей.

– Как он сейчас? – с тревогой спросил мистер Вайсс.

– Рад сказать, что его состояние заметно улучшилось, – ответил я. – Но мы должны быть настойчивы. Опасность еще не миновала.

Я посмотрел на кофе: выглядит черным, крепким и очень приятно пахнет, – и, налив полчашки, подошел к кровати.

– А теперь, мистер Грейвз, – громко сказал я, – мы хотим, чтобы вы это выпили.

Вялые веки на мгновение поднялись, но никакой другой реакции не было. Я осторожно раскрыл несопротивляющийся рот и стал ложкой вливать кофе; пациент сразу глотал, я снова давал ложку, и так с небольшими перерывами продолжалось, пока чашка не опустела. Эффект нового средства вскоре стал заметен. Пациент бормотал что-то непонятное в ответ на вопросы, которые я кричал ему на ухо, и один или два раза открывал глаза и сонно смотрел на мое лицо. Я посадил его и заставил выпить немного кофе из чашки; я продолжал постоянно задавать вопросы, шума получалось много, но толку мало.

Все это время мистер Вайсс и его экономка оставались заинтересованными наблюдателями, и мистер Вайсс, вопреки своему обыкновению, подошел близко к кровати, чтобы лучше видеть.

– Это удивительно, – сказал он наконец, – но выглядит так, словно вы были правы. Ему действительно гораздо лучше. Но скажите, произвели бы ваши действия такой же результат, если бы это оказалась сонная болезнь?

– Нет, – ответил я. – Определенно нет.

– Кажется, это решает вопрос. Но дело очень загадочное. Вы можете представить себе способ, каким он скрывает наркотик?

Я распрямился и посмотрел мистеру Вайссу прямо в лицо. У меня впервые появилась возможность рассмотреть его при свете, и я ею воспользовался. Любопытный факт, который, кстати, могли наблюдать многие: иногда визуальное восприятие предмета не сразу приводит к осознанию его, только через определенный промежуток. Предмет можно увидеть, и это впечатление как будто забывается, уходит в подсознание, но впоследствии может быть восстановлено в памяти с такой полнотой, что его детали можно изучать, словно вы все еще видите предмет.

Что-то в этом роде, должно быть, произошло со мной. Я был занят состоянием пациента, и профессиональная привычка к быстрым и внимательным наблюдениям заставила меня бросить пытливый взгляд на человека передо мной. Это был всего лишь беглый взгляд, потому что мистер Вайсс, возможно, смущенный моим взглядом, сразу отступил в тень, и мое внимание главным образом привлекли бледность его лица и краснота носа, а также своеобразные жесткие, щетинистые брови. Но имелся и другой факт, и очень любопытный, который я подсознательно отметил и тут же забыл, но потом, думая о событиях той ночи, вспомнил. Факт был такой.

Мистер Вайсс стоял, слегка повернув голову, и я смог через стекло его очков посмотреть на стену за ним. На стене висела репродукция в раме, и край этой рамы, видимый через стекло очков, выглядел совершенно не изменившимся, без искажений, без увеличения или уменьшения, словно я смотрел через обычное оконное стекло, а вот пламя свечи в отражении в стеклах очков оказалось перевернуто, доказывая, что линза вогнутая. Такой странный феномен был виден только одно или два мгновения, и, когда я перестал это видеть, та картина ушла и из моего сознания.

– Нет, – сказал я, – отвечая на последний вопрос, – не нахожу никакой возможности спрятать запас морфия. Судя по симптомам, он принял большую дозу, а если он привык принимать такие дозы, запас должен быть большой. У меня нет никаких предположений.

– Вы считаете, что сейчас опасность миновала?

– Вовсе нет. Думаю, мы его вытащим, если будем настойчивы, но ему нельзя позволить возвращаться в состояние комы. Нужно заставлять его двигаться, пока не пройдет действие наркотика. Если наденете на него халат, мы какое-то время будем водить его по комнате.

– Но разумно ли это? – с тревогой спросил мистер Вайсс.

– Это совершенно безопасно, – ответил я. – Я буду внимательно следить за его пульсом. Если он не будет двигаться, есть опасность возвращения в прежнее состояние.

С явным нежеланием и с неодобрительным выражением мистер Вайсс достал халат, и мы одели в него пациента. А потом стащили, вялого, но не сопротивляющегося, с кровати и поставили на ноги. Он открыл глаза и, как сова, посмотрел сначала на одного из нас, потом на другого и протестующе произнес несколько непонятных слов; тем не менее мы сунули его ноги в тапочки и заставили идти. Вначале он не мог стоять, и мы поддерживали его с обеих сторон, заставляя идти вперед; но потом его ноги стали делать шаги, и после одного-двух поворотов по комнате он смог не только частично держаться стоя, но и проявлял явные признаки возвращения сознания, что выразилось в более энергичных протестах.

В этот момент мистер Вайсс удивил меня, передав руку, которую поддерживал, экономке.

– Если вы меня извините, доктор, – сказал он, – я пойду и займусь очень важным делом, которое не успел закончить. Миссис Шаллибаум окажет вам любую необходимую помощь и вызовет карету, когда вы решите, что можете безопасно оставить пациента. Если мы не увидимся, скажу вам «доброй ночи». Надеюсь, вы не подумаете, что я слишком бесцеремонен.

Он пожал мне руку и вышел, оставив меня в недоумении: какое дело может быть важнее состояния его друга, чья жизнь даже сейчас висит на ниточке? Но, конечно, это не мое дело. Я обойдусь без него, и реанимация этого полуживого человека занимает все мое внимание.

Печальное продвижение взад и вперед по комнате продолжилось, пациент продолжал невнятно протестовать. На ходу и особенно на поворотах я смотрел на лицо экономки. Почти все время я видел его в профиль. Она как будто избегала смотреть мне в глаза, хотя делала так один или два раза и каждый раз смотрела прямо, не щурясь. Тем не менее у меня создалось впечатление, что, когда отворачивает лицо, она щурится. Поворачивающийся глаз – левый, поскольку она держала пациента за правую руку, – все время обращен ко мне, но мне представлялось, что она непрерывно смотрит вперед, хотя, конечно, ее правый глаз я не видел. Мне уже тогда все это показалось очень странным, но я был слишком занят пациентом, чтобы думать об этом.

Тем временем пациент продолжал постепенно оживать. И чем больше оживал, тем энергичнее возражал против утомительной прогулки. Он явно был вежливым человеком: хоть чувства его оказались затуманены, свои протесты он выражал в вежливой, даже изящной форме, что совершенно не соответствовало характеристике, которую дал ему мистер Вайсс.

– Благдрю вас, – хрипло говорил он. – Вы оч добры. Но я лучше лягу.

Он печально посмотрел на кровать, но я развернул его и снова повел по комнате. Он не сопротивлялся, но, когда мы снова подошли к кровати, опять заговорил:

– Дост… чно, спсибо. Теперь назд в кровать. Оч благдрен за вашу добрту… – тут я снова его развернул, – нет, правда, я уст… л. Будьте так дбры, я хчу лечь.

– Вы должны походить еще немного, мистер Грейвз, – сказал я. – Будет очень плохо, если вы ляжете и снова уснете.

Он посмотрел на меня с любопытным, тупым удивлением и, словно в недоумении, задумался. Потом снова посмотрел на меня и промямлил:

– Думаю, сэр, вы ошибтесь… принимаете меня… ошиб…

Здесь резко вмешалась миссис Шаллибаум:

– Доктор считает, что вам лучше ходить. Вы слишком много спите. Он не хочет, чтобы вы спали.

– Не хчу спать, хчу лечь, – пробормотал пациент.

– Вам еще нельзя ложиться. Нужно еще несколько минут ходить. И лучше не разговаривайте. Только ходите.

– В разговорах нет вреда, – заметил я. – Это даже хорошо для него… Поможет не дать ему уснуть.

– Я думаю, это его утомит, – сказала миссис Шаллибаум, – и мне тревожно слышать, как он просит разрешить ему лечь, когда мы не можем это ему позволить.

Она говорила резко и громко, чтобы пациент ее услышал. Очевидно, он понял очень прозрачный намек в ее последнем предложении, потому что продолжал устало и неуверенно ходить по комнате, хотя время от времени смотрел на меня так, словно я его чем-то удивил. Наконец непреодолимое желание отдохнуть одолело его вежливость, и он вернулся к своим атакам.

– Я достчно ходил. Оч устал. Правда. Будьте так добр… дайте полжать неск… минут.

– Думаете, ему можно разрешить полежать несколько минут? – спросила миссис Шаллибаум.

Я проверил его пульс и решил, что он действительно устал; не следует переусердствовать в упражнениях, пока он слаб. Соответственно я согласился на его возвращение в постель, повернул его в этом направлении, и он радостно пошел к своему месту отдыха, как усталая лошадь идет в конюшню.

Как только он лег и был укрыт, я дал ему полную чашку кофе, которую он выпил с жадностью, как будто очень хотел пить. Я сел рядом с постелью и, стараясь не дать ему уснуть, снова засыпал вопросами.

– У вас болит голова, мистер Грейвз? – спросил я.

– Доктор спрашивает, болит ли у вас голова, – сказала миссис Шаллибаум так громко, что пациент заметно вздрогнул.

– Я его слышу, моя дрогая двочка, – ответил он с легкой улыбкой. – Я не глухой. Да. Голова очень болит. Но мне кажется, этот джентльмен ошибается…

– Он говорит, что вы не должны спать. Не должны спать и закрывать глаза.

– Хорошо, Пол… н. Держать откртыми.

И с этими словами он с очень мирным видом закрыл глаза. Я схватил его за руку и мягко потряс, он открыл глаза и сонно посмотрел на меня. Экономка погладила его по голове, продолжая держать лицо полуотвернутым от меня, что она делала постоянно, чтобы скрыть свой косящий глаз, как я подумал, и сказала:

– Мы должны вас задерживать, доктор? Уже очень поздно, а вам предстоит долгая дорога домой.

Я с сомнением взглянул на пациента. Не хотелось его оставлять, потому что я не доверял этим людям. Но завтра мне предстояла работа и еще, возможно, один или два ночных вызова, а выносливость практикующего врача имеет свои пределы.

– Кажется, я слышала несколько минут назад карету, – добавила миссис Шаллибаум.

Я неуверенно встал и посмотрел на свои часы. Половина двенадцатого.

– Вы понимаете, – тихо сказал я, – что опасность еще не миновала? Если его сейчас оставить, он снова уснет и, возможно, никогда не проснется. Вы ясно понимаете это?

– Да, очень ясно. Обещаю, что ему не позволят снова уснуть.

Говоря это, она посмотрела мне в лицо, и я заметил, что глаза у нее совершенно нормальные, без всякого следа косоглазия.

– Хорошо, – произнес я. – Договорившись об этом, я могу уйти и надеюсь, что к моему следующему визиту наш друг будет здоров.

Я повернулся к пациенту, который уже задремал, и сердечно пожал ему руку.

– До свидания, мистер Грейвз, – сказал я. – Жаль, что приходится мешать вашему отдыху, но вы не должны засыпать. Вам будет хуже, если вы уснете.

– Хрошо, – сонно ответил он. – Извните за все беспкойства. Но думаю, вы ошибаетесь…

– Он говорит, что очень важно, чтобы вы не уснули и чтобы я не давала вам уснуть. Вы поняли?

– Да, пнял. Но почему этот джентльмен…

– Вам вредно задавать много вопросов, – игриво сказала миссис Шаллибаум, – поговорим с вами завтра. Доброй ночи, доктор. Я посвечу вам на лестнице, но вниз с вами не спущусь, иначе пациент снова уснет.

Отчетливое предложение уходить. Я вышел, больной сонно и удивленно смотрел мне вслед. Экономка держала свечу над перилами, пока я спускался; в открытой двери я увидел свет фонарей кареты. Кучер стоял у головы лошади, слегка освещенный тусклыми лампами, и, когда я сел в карету, он с шотландским акцентом заметил, что у меня трудная ночь. Ответа он не ждал, да он и не нужен; захлопнул дверцу и запер ее.

Я зажег свою маленькую лампу и подвесил ее на обивке кареты. Даже достал из кармана дощечку и записную книжку. Но казалось ненужным снова делать записи, и, по правде говоря, мне не хотелось это делать: я устал и к тому же хотел обдумать события вечера, пока они свежи в памяти. Соответственно я отложил записную книжку, закурил трубку и уселся поудобнее, чтобы обдумать все произошедшее во время моего второго посещения этого таинственного дома.

Спокойно размышляя, я видел, что данный визит вызывает много вопросов, на которые нужно найти ответы. Например, состояние пациента. Всякие сомнения в симптомах исчезли после применения противоядия. Мистер Грейвз несомненно находился под действием морфия, и единственный вызывающий сомнения вопрос: как он оказался в таком состоянии. Невероятно, чтобы он сам принял дозу. Ни один наркоман не примет такую убийственную дозу. Почти несомненно, что наркотик дал кто-то другой, и, как показал сам мистер Вайсс, никто, кроме него самого и экономки, не мог это сделать. И на такой вывод указывали все необычные обстоятельства.

Каковы эти обстоятельства? Как я сказал, они многочисленные, хотя кое-какие из них кажутся тривиальными. Начнем с того, что привычка мистера Вайсса появляться после моего приезда и исчезать до моего ухода кажется очень странной. Еще более странно его исчезновение в тот вечер под предлогом, который тоже кажется надуманным. Это исчезновение совпадало с возвращением к больному дара речи. Боялся ли мистер Вайсс, что больной в полубессознательном состоянии может сказать что-то компрометирующее его? Было очень похоже на то. И однако, он ушел, но оставил меня с пациентом и экономкой.

Но теперь, думая об этом, я вспомнил, как встревоженная миссис Шаллибаум пыталась помешать пациенту говорить. Она несколько раз прерывала его и один или два раза делала это, когда он как будто пытался о чем-то спросить меня. Что он хотел мне сказать?

Мне показалось странным, что в доме нет кофе, но чай в изобилии. Немцы мало пьют чай, они предпочитают кофе. Но, может, в этом ничего нет. Необычна также невидимость кучера. Почему он не мог пойти за кофе, когда миссис Шаллибаум заняла место мистера Вайсса у постели больного?

Были и другие вопросы. Я вспомнил, что пациент назвал миссис Шаллибауи «Пол… н». Очевидно, это какое-то христианское имя, но почему мистер Грейвз назвал ее по имени, тогда как мистер Вайсс всегда называл ее официально «миссис Шаллибаум»? И сама эта женщина, что означает загадочное исчезновение ее прищуривания? Физически это не представляет загадки. Очевидно, у женщины косоглазие, но очень сильными мышечными усилиями она может вернуть глаза в нормальное параллельное положение. Я заметил это смещение, когда она слишком долго пыталась сохранить нормальное положение и контроль над мышцами ослаб. Но зачем она это делала? Только ли из женского тщеславия, чувствительности к искажениям своей внешности? Может быть, так, но может быть и какой-то другой мотив. Трудно сказать.

Думая об этом, я неожиданно вспомнил о необычных очках мистера Вайсса. И тут передо мной встала поистине трудная задача. Я точно видел через эти очки, как через обычное оконное стекло, и в них точно было перевернутое отражение пламени свечи, как от поверхности вогнутой линзы. Но линза не может быть одновременно вогнутой и плоской, а у этих линз свойства и вогнутых, и плоских. И есть еще одно затруднение. Если я мог видеть объекты не измененными, точно так же их мог видеть и мистер Вайсс. Но функция очков – как раз искажать объект путем увеличения или уменьшения. Если они этого не делают, они бесполезны. Я ничего не мог понять. Поразмышляв довольно долго, я вынужден был сдаться, тем более что конструкция очков мистера Вайсса как будто не имела отношения к данному случаю.

Приехав домой, я с тревогой посмотрел книгу записи и с облегчением увидел, что сегодня больше никаких вызовов нет. Приготовив микстуру для мистера Грейвза и отдав ее кучеру, я разрыхлил угли в камине в операционной и сел курить свою последнюю трубку, снова вспоминая исключительный и подозрительный случай, с которым оказался связан. Но усталость положила конец моим размышлениям, и, придя к выводу, что обстоятельства требуют дальнейшей консультации у Торндайка, я уменьшил газ до микроскопической голубой искры и лег спать.

Глава 4. Официальный взгляд

На следующее утро я проснулся, по-прежнему одержимый желанием пойти к Торндайку и спросить у него, что делать. Ответ нужен очень срочно. Я намеренно использую слово «срочно»: события прошлого вечера убедили меня в том, что моему загадочному пациенту с какой-то целью давали яд и нельзя терять времени, чтобы спасти его жизнь. Вчера вечером он едва избежал смерти (предполагая, что он еще жив), и только моя неожиданно твердая решимость убедила мистера Вайсса принять меры к его спасению.

Я не ожидал, что меня пригласят снова. Если мои подозрения правда, то мистер Вайсс в надежде на удачу пригласит другого врача, и необходимо остановить его, пока не будет поздно. Таково было мое намерение, я хотел получить совет Торндайка и действовать в соответствии с ним, но даже лучшие планы могут измениться.

Спустившись вниз и бросив предварительный взгляд на книгу вызовов, которую вел мальчик, а в его отсутствие служанка, я пришел в ужас. Утренний список выглядел как страница из почтового справочника. Одних новых вызовов было достаточно для целого дня работы, а еще нужно добавить регулярные посещения. Мрачно думая, неужели в Англию вернулась «черная смерть», я пошел в столовую и торопливо позавтракал; время от времени заходил мальчик и сообщал о новых вызовах.

Первые два или три визита решили загадку. В нашей местности разразилась эпидемия гриппа, и я получил не только свой нормальный объем работы, но и больных, с которыми не справлялись другие практикующие врачи. Более того, внезапно у большинства строителей, членов союза взаимопомощи, неожиданно ухудшилось здоровье.

Конечно, о посещении Торндайка не могло быть и речи. Придется действовать самостоятельно. Но в суете и поспешности навалившейся на меня работы – некоторые пациенты находились в тяжелом состоянии – у меня даже не нашлось времени на то, чтобы обдумать свои действия, тем более что-то делать. Даже с помощью извозчика, которого я нанял – у Стиллбери своего экипажа не было, – я закончил последнее посещение по вызову в полночь и так устал, что уснул во время позднего ужина.

На следующий день работы стало еще больше. Я послал телеграмму доктору Стиллбери в Гастингс, куда он, как разумный человек, уехал, чтобы поправиться после легкой болезни. Я просил его разрешения нанять помощника, но в ответе сообщалось, что сам Стиллбери находится на пути в город, и, к моему облегчению, когда я зашел в операционную, чтобы выпить чашку чая, я увидел его самого: он потирал руки, глядя на книгу вызовов.

– Злой ветер никому не приносит добра, – сказал он, когда мы обменялись рукопожатиями. – Но это оплатит расходы моего отпуска, включая вашу зарплату. Кстати, вы ведь не торопитесь освободиться?

На самом деле я торопился, потому что решил принять предложение Торндайка и хотел быстрее начать работу у него. Но было бы неправильно оставлять Стиллбери со всей этой работой или заставлять его искать нового помощника.

– Я хочу уйти, как только вы меня отпустите, – ответил я, – но сейчас я вас не оставлю.

– Отлично, – сказал Стиллбери. – Я знал, что вы меня не бросите. Давайте выпьем чаю и поделим работу. Есть что-нибудь интересное?

В списке были один-два необычных случая, и, пока мы делили пациентов, я коротко рассказывал ему о них. А потом перешел к своему загадочному опыту в доме мистера Вайсса.

– Есть еще одно дело, о котором я хочу вам рассказать. Дело скорее неприятное.

– О боже! – воскликнул Стиллбери. Он поставил чашу и с тревогой посмотрел на меня.

– Мне это кажется несомненным случаем преступного отравления наркотиком, – сказал я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Так называли кукол с движущимися руками и ногами (здесь и далее примечания переводчика).

Вернуться

2

Сэм Уэллер – персонаж романа Диккенса «Записки Пиквикского клуба».

Вернуться

3

Способ действий, лат.

Вернуться

4

Строчка из стихотворения Роберта Бернса «О том, как капитан Гроувз недавно проехал по Шотландии». Пер. С. Сапожникова.

Вернуться

5

При смерти, лат.

Вернуться