# Ванильный остров

Ася Стилькова

Лёгкий, ироничный и в то же время глубокий роман о том, как любовь способна преобразить даже самые необычные отношения.

Она пришла в его дом по договору. Он хищник, играющий по своим правилам. Она добровольная пленница, которая не знает, что скоро сама станет главной угрозой его одиночеству.

Что началось как ролевая игра, стало чем-то большим. Здесь нет простых ответов. Кто он для неё господин или друг? Кто она покорная девочка или женщина, способная на настоящую любовь?

Это история не только о страсти, но и о уязвимости, о психологических границах и том, что даже самые жёсткие сценарии могут обернуться нежностью. Роман о тонкой грани между игрой и реальностью, властью и доверием, страхом и чувственностью, о том, что настоящая близость начинается там, где заканчивается игра.

В каждой стране чудес есть свои правила. Одни мы мы соблюдаем, другие – устанавливаем сами.

(Вдохновлено Льюисом Кэрроллом)


## Увертюра

Господи, как же мне страшно! В глубине души я, конечно, верю, что он не причинит вреда — ведь он обещал, — но мне всё равно страшно до дрожи в каждой клеточке тела. Идём наверх, значит, не в подвал. Может быть, его пыточная на втором этаже? Такая огромная дверь… А что за ней?

В голову лезут разные описания подобных мест из книжек и фильмов. Вот она открывается, и… за ней просто обычный холл. Совсем обычный. Правда, замечаю там ещё несколько дверей.

Открывает одну и приказывает мне войти первой. Ничего не вижу — вокруг темно, и только вдалеке виднеются неясные очертания чего-то огромного и белого. Медленно зажигается свет, и я оказываюсь в центре светлого пятна. Под ногами пол тёмно-красного дерева — даже через носки чувствую, что он тёплый.

В окружающем меня мягком полумраке с удивлением вижу громадную комнату. Краем глаза замечаю элегантный кожаный диван и буфет со стеклянными дверками, за которыми что-то поблёскивает. А белое пятно передо мной — это просто гигантская и, наверное, очень удобная кровать. Нет ничего пугающего или агрессивного.

Не успеваю как следует рассмотреть комнату, как на меня обрушивается поток резких, грубых команд:

— Спину прямо! Ноги вместе! Руки плотно прижаты по бокам. Смотреть в пол!

Они следуют одна за другой так быстро, что я не успеваю их выполнять — и получаю удар ниже спины. Не больно, но так неожиданно, что я в испуге дёргаюсь и вскрикиваю.

Стою, вытянувшись в струнку, плотно прижав руки, и чувствую, как во мне всё сильнее разгорается возбуждение.

Как же трудно выговорить эти слова: «Рабыня… Господин… наказание» — но от них внизу живота тяжелеет, начинает пульсировать, становится жарко и мокро. Сердце бешено колотится.

Он приказывает встать на колени! Кровь моментально приливает к лицу от стыда, но ноги сами покорно сгибаются. Стоять на коленях, вытянувшись в струнку, неудобно и больно.

Свожу руки за спиной, как он приказывает, и накатывает новая волна сладкого возбуждения, когда запястья касаются попы — будто я уже заранее прикрываюсь от ударов. Сколько же томительной муки в этом простом жесте! «Поза наказания» — от этих слов меня буквально трясёт.


## Пролог

> Любое приключение должно с чего-либо начаться… банально, но даже здесь это правда…

> (Приписывают Льюису Кэрроллу)

Он

Весна выдалась затяжная и необычно холодная. Грязные лужицы ночью замерзали, местами образуя коварные скользкие ловушки, а дворники, и без того не слишком усердные, расслабились и уже перешли на летний режим. Да и фонды на посыпку тротуаров у городских властей растаяли ещё до того, как выпал первый снег.

Утро. Выхожу из машины и осторожно ступаю на предательский тротуар.

«Ой!» – к ногам скатывается «нечто» в короткой серенькой курточке и затёртых джинсах. Из-под съехавшей вязаной шапочки выбиваются русые кудри. Протягиваю руку и легко поднимаю это почти невесомое создание. На мгновение она оказывается прижатой к моей груди – и испуганно вскидывает лицо.

– Простите, – произносит мягким приятным голосом, – тут ступеньки, скользко. – Говорит что-то ещё, но слова пролетают мимо меня. Эти невероятные глаза, огромные, неописуемого зеленовато-голубого цвета. В них бездонная глубина морской воды, и я в ней буквально тону!

– Имя, – спрашиваю строго.

– Света, – немедленно отвечает и тут же закусывает губу. Знаю, что мысленно уже обозвала себя дурой, что вот так назвала своё имя какому-то незнакомому мужику. Все её мысли и эмоции отражаются на симпатичном лице, а ведь уже не ребёнок – чуть больше двадцати, навскидку. Мне нравится эта открытость.

– Надо быть осторожнее, – строго говорю я и, слегка развернув, стряхиваю какие-то невидимые глазу пылинки с её джинсов. Попа тугая и очень приятная под рукой. Она тихо ойкает и пытается отстраниться.

– Стой смирно! – От этих слов она замирает и только ошеломлённо смотрит на меня бездонными глазищами. Краснеет, но не вырывается.

«Послушная», – отмечаю с удовольствием.

Несколько лёгких похлопываний, и вот уже удивлённо приподнимает головку мой маленький друг: безуспешно пытается рассмотреть – чего это ради разбудили его в такой неурочный час.

«Ничего, приятель, потерпи, скоро ты её увидишь», – мысленно его утешаю.

– Подвезти? – говорю спокойно и подчёркнуто нейтрально-дружелюбно.

– Нет, спасибо! У меня машина.

Машет рукой в сторону чего-то непонятного от наслоений грязи. Ясное дело: в мойку отвезти денег жалко, а самой помыть нет сил и времени. Номер, правда, недавно тщательно протёрт и очень хорошо мне виден.

– Тогда до свидания.

Отпускаю её руку. Она не находит слов для ответа, кивает и как-то растерянно-робко улыбается. Убегает.

Провожаю взглядом до машины и знаю, что она обязательно обернётся. Оборачивается и пристально смотрит на меня, прежде чем сесть в машину.

Мотор с трудом и скрежетом заводится, и она исчезает из виду, но не из моей жизни. От неё остаётся лёгкий, почти неуловимый аромат кофе и ещё какой-то специи.

Тигр Шерхан во мне просыпается, лениво потягивается, чует сладкий запах добычи и сразу берёт след. След ведёт в кафе, откуда выпорхнула птичка с удивительными глазами. Шерхан величаво входит, принюхивается и обводит взглядом кафешные джунгли, заросшие потёртыми столиками и стульями, не предназначенными для долгого сидения. Фауны в этот ранний час немного, точнее, – никого.

– Нужно посыпать песком перед входом. Света чуть ногу не сломала, выходя сейчас от вас! – рычит он сурово.

Официантка наверное наблюдала разыгравшуюся у входа сценку. Испуганно и не очень убедительно лопочет про то, что за песком уже послали и вот-вот привезут. Заискивающе извиняется и с затаённой надеждой предлагает дисконтную карту: конечно, такие серьёзные шерханы к ним вряд ли часто заходят.

– Ладно, сделайте мне такой же кофе, что и Свете, – милостиво мурчит Шерхан, гордо отказываясь от подачки.

И вот уже кобра Нагайна, в образе кофемашины, шипит и плюётся, являя перед ним капучино без чрезмерной пены, с посыпкой корицей, в которой лишь продвинутый абстракционист-извращенец смог бы опознать сердечко. Шерхан чует знакомый запах добычи, опасливо пригубливает: так и есть – ванильный сироп. Как удивительно и необыкновенно банально!

Из вежливости выпиваю половину, расплачиваюсь и оставляю приличные чаевые.

– Света к вам часто заходит? У неё есть бонусная карта?

Притихшая было официантка оживляется:

– Да, есть. Раньше часто заходила, – немного с вызовом: – У нас очень хороший кофе. – Косится на недопитую чашку. – Сейчас она редко бывает, трудное время, мама в больнице, сами понимаете: деньги на операцию нужны.

– Вот и хорошо. Добавьте бонус на её карту, когда в следующий раз придёт.

– Конечно! – с явным облегчением отвечает она, довольная, что конфликт так просто улажен. Берёт недопитую чашку и вдруг немного лукаво добавляет:

– А знаете, Света очень хорошая!

«Это мы ещё проверим, какая она хорошая», – думаю про себя, выходя из кафе.

Набираю Эдика. После ритуальных приветствий диктую номер машины и добавляю коротко:

– Света. Первый уровень. Нужно с ней случайно встретиться. Посмотри больницу, где лежит её мать.

Сажусь в машину в хорошем настроении – охота началась, всё складывается удачно.

Эдик как бы работает у меня на фирме айтишником. «Как бы» – это потому, что на работе он мелькает с частотой пролёта кометы Галлея. При этом доступен для меня всегда и везде, где бы ни находился. А где он обретается – сия тайна неведома никому. Лишь периодически обгорелый на солнце нос выдаёт пребывание своего владельца в неких экзотических странах.

По натуре он минималист, а по убеждениям – нечто между буддистом и анархистом. Деньги его не волнуют – они у него как-то появляются, когда ему нужно. Я не понимал, зачем он выбрал работу у меня. Однажды спросил прямо. Он пожал плечами и коротко объяснил: статус, не внапряг, я вам доверяю. Коротко и ясно и в этом весь Эдик со всей своей зумерской философией.

В офисе девчонки подтрунивают над ним. Он вроде мальчика-компьютерщика на подхвате: чего-то там в программе настроить, западающую клавишу починить.

Зовут они его исключительно «Эдичка», причём начальное «э» принято произносить с тягучим и наигранно сексуальным распевом: «Э-э-эдичка!», а он лишь глуповато улыбается в ответ. Короче, всерьёз его никак не воспринимают, и зря: Эдик не просто компьютерщик от Бога, – он из породы российских хакеров, которых с чертыханиями проклинают по всему миру. Как и где копает он инфу, лучше вообще не знать.

«Уровни» в его эфемерном сетевом мире – это глубина копания информации. Их много, даже не знаю сколько. За все годы лишь однажды заказывал у него третий, когда нужно было осадить обнаглевших рейдеров. Обычно уровень два – это подробные сведения о конкурентах, информационная поддержка серьёзных сделок и прочее. Первый уровень – для детсадовских хакеров: биография, учёба-работа, поверхностный поиск по соцсетям о вкусах, пристрастиях, пороках и прочая бытовая мелочёвка.

Она

Поскальзываюсь на предательской ступеньке при выходе из кафе и на пятой точке влетаю прямо под ноги вышедшему из машины мужчине. Падая, группируюсь – сказываются занятия гимнастикой – и ойкаю, но не от боли, а от неожиданности. Сильная рука в один миг подхватывает меня так резко, что я слегка ударяюсь о его грудь. Его короткое стильное пальто расстёгнуто, и на мгновение моя грудь прижимается к твёрдому мускулистому телу так, что чувствую лёгкий аромат дорогого мужского парфюма. А его рука цепко, как клешня, держит меня за локоть.

В испуге смотрю вверх. Худощавое, серьёзное лицо кажется красивым, но его портит шрам, идущий от виска через всю правую щёку почти до подбородка. А ещё глаза: тёмные, с прищуром, почти дьявольские. Кажется, что взгляд пронизывает меня до самых пяток. Начинаю смущённо извиняться, но он как будто не слышит. Не отрывая взгляда, спрашивает низким, властным голосом: «Имя?»

От растерянности сразу называюсь, потом спохватываюсь, но уже поздно. Он строго отчитывает за неосторожность, не отпуская моей руки. Собираюсь нечто резко ответить, но тут он ловко разворачивает меня и принимается энергично нечто стряхивать с джинсов. Пытаюсь освободится от его хватки, но хлёсткий приказ вдруг парализует волю. Его властный голос обладает такой магический силой, что я замираю как кролик перед удавом.

Тем временем он деловито и методично обрабатывает мой зад: вроде помогает отряхнуть тротуарную грязь, но такое ощущение, что меня шлёпают как маленькую девочку! При этом его лицо совершенно невозмутимо, и весь он какой-то крепкий, жёсткий и лишённый эмоций – просто скала, а не человек! И машина, из которой он только что вышел, ему под стать: огромная, чёрная с агрессивной блестящей мордой-радиатором. Кажется, что она вырублена из той же скалы, что и её хозяин.

Наконец его рука разжимается, хватка ослабевает, как и его власть над моей волей. Чуть придя в себя, вежливо отказываюсь от его предложения подвезти и бросаюсь к своему старенькому «Опелю», ощущая всем телом тяжёлый, пронизывающий насквозь взгляд. Даю себе слово не смотреть назад, но у самой машины не могу удержаться и оборачиваюсь. Он спокойно и так же невозмутимо продолжает на меня смотреть.

Уже успокоившись, внимательней его разглядываю: не старый – лет тридцати пяти, высокий, поджарый и весь такой статный. Короткая стрижка, на висках немного седины. Одет просто, но довольно элегантно и явно дорого.

«Надутый, самоуверенный, наглый индюк» – услужливо подсказывает мне мой здравый смысл и советует: «Светка, держись подальше от таких типов! Наверняка какой-нибудь мафиози».

Твёрдо решаю выкинуть его из головы, но в ней настырно крутится резкая как выстрел команда: «Стой смирно!», а попа никак не хочет забыть жёсткую сильную ладонь. «Какая же ты дура», – говорю сама себе. – «Сегодня много дел: сначала в банк просить кредит, потом в магазин и к маме в больницу».

Он

Дома неспешно готовлю ужин – своего рода ритуал, который выработался с годами. Мне нравится это спокойное и неторопливое занятие: можно обдумать всё, что произошло за день, составить планы на завтра. Мысленно ещё раз проигрываю маленькое утреннее приключение. Что же в этой девочке меня зацепило: необыкновенные глаза или то, как она послушно замерла по моей команде? Может быть попробовать? Для начала, просто встретиться ещё раз, – хочу понять, что в ней так привлекает.

Давно уже установил для себя правило не заводить серьёзных отношений в своём городе, где я хорошо известен, а Шерхана вообще кормлю теперь исключительно на выезде в хороших проверенных столичных клубах. Только несколько раз отступал, тщательно определив границы отношений, но всегда потом жалел об этом. Обычно, всё сводилось к деньгам. А самый долгий роман был несколько лет назад с очаровательной брюнеткой Анжелой.

В то время бизнес быстро пошёл вверх: почти все иностранные конкуренты ушли, а потребность в нашем оборудовании резко выросла. Фирма была включена в особую федеральную программу и, одно время, курировалась на самом высоком уровне. Мы расширили производство и создали несколько филиалов в других городах.

Появились деньги – реально серьёзные деньги – и я решил осуществить заветную мечту: построить большой удобный дом, наполнить его жизнью, звучанием музыки, радостными детскими криками и шлёпаньем маленьких ножек по полу. Создать настоящее семейное гнездо, – нечто вроде старинной усадьбы из русских романов.

Вот тут и появилась трещина в отношениях с Анжелой. Нет, против дома она не возражала, но не в этом же «скучном провинциальном захолустье», а как минимум, в Москве, в престижном районе, – она уже видела себя в центре столичной светской жизни.

Возможно, я бы и смирился с этим, но последней каплей стало то, что она не хотела детей. Несмотря на мои старания, у нас ничего не получалось: Анжела сетовала на проблемы со здоровьем, ездила в московские клиники, но однажды я случайно узнал, что всё это время она была на противозачаточных.

Расстались тяжело: со слезами и дикими скандалами, но, в конце концов, всё решили деньги – в сущности, только это ей и было нужно. Условились, что она исчезнет из моей жизни навсегда. Анжела уехала в Москву, где я купил ей квартиру в шикарной элитной новостройке, удачно вышла замуж, нашла себе то, что искала, и я за неё рад!

Да, в любовь она играла просто великолепно! Любил ли её я? Тогда этого вопроса не возникало. Казалось, в Анжеле было всё, что нужно: красота, чувственность, ум. Я искренне хотел построить «ванильные отношения» и создать семью. Даже загнал в клетку Шерхана и только изредка подкармливал его в клубах. Иногда позволял себе немного жёсткий кинк-секс с Анжелой. Ей нравилось, но о том, чтобы ввести её в Тему и не думал. Любовь? Нет, я не способен на это и никогда не смогу полюбить. Таким меня сделала жизнь…

После ужина поднимаюсь в кабинет и открываю почту. Письмо от Эдика, с прикрепленными файлами, уже меня ждёт. Первый уровень безобидный и можно пользоваться обычной электронкой. Прохожусь по биографии: Светлана Сергеевна Серова, 23 года.

«Серова – серенькая – мышка» – сразу приходит на ум. Мелкая добыча для Шерхана.

Мать: Вера Васильевна, учитель, сейчас на пенсии. Отец: Сергей Александрович, майор в отставке, умер три года назад – инфаркт. После отставки начал заниматься строительным бизнесом. Сначала дела шли хорошо, но потом нечто случилось, пришлось продать большую квартиру за долги и переехать в хрущёвскую двушку на окраине. Вероятно, это его и подкосило. Типичная для нашего времени история. Задумался: Сергей – случайное совпадение или знак судьбы?

Бегло просматриваю остальную информацию. Единственная и поздняя дочь. Закончила школу почти с медалью. Музыкальная школа, художественная гимнастика. Больших успехов не достигла, – часто приходилось переезжать с места на место и, видимо, условия для серьёзных занятий были не везде. Увлекается йогой. Интересная деталь: лет пять назад заняла первое место по стрельбе. Любопытно! Разносторонняя Мышка.

Пыталась поступить в МГУ, но не прошла на бюджет и поступила в местный вуз – романо-германская филология, английский язык. Два года исправно училась, но внезапно умер отец. Пришлось взять академический, а потом и вовсе забрать документы. Закончила бухгалтерские курсы и сейчас работает в такой-то ЖКХ компании. Два дня назад взяла отпуск на неделю. Пытается получить кредит. Мать сейчас в областной больнице, какой-то длинный диагноз начинающийся с «кардио», нужна срочная операция.

Есть ещё всякие мелкие детали, но ничего интересного кроме того, что встречалась с каким-то Игорем, правда рассталась с ним год назад. В соцсетях не мелькает, страничка ВэКа несколько лет не обновлялась.

Меня больше интересуют прикреплённый план областной больницы. На нём прочерчен её обычный маршрут за последние три дня и даже указано примерно время, когда она проходит определённые точки. Не удивляюсь, ничего сверхъестественного в этом нет: видеокамеры сейчас повсюду – наблюдают, записывают, хранят где-то информацию.

Посылаю короткое письмо Эдику. Больше, пока, ничего не нужно. Шерхан доволен: завтра у него будет интересный день.

Она

Из больницы возвращаюсь уставшая. Без охоты ковыряю вчерашние, полузасохшие макароны. Настроение ужасное: мама очень плоха, а на такие операции – очередь, квоты. Врач предложил платную – без ожидания, но назвал такую сумму, что я просто обалдела.

Банк сегодня окончательно отказал в кредите. Из ценного имущества – только эта хрущёвка. А жить-то где? С родственниками у нас как-то не сложилось, а те, с кем поддерживали контакт, уже в возрасте и, при всём желании, помочь не могут. Выхода нет – нужно ждать очереди, но мама может просто не дожить. Да и лежать в многоместной палате тяжело, а дома нет условий – нужен кислород, капельницы…

Последняя надежда – на встречу с главврачом. Сегодня прождала его три часа, но он так и не появился. В регистратуре сказали, что завтра будет в конце дня. Если и завтра не поймаю – лягу под дверью и буду ждать хоть неделю.

В квартире холодно и сыро. Сантехника подтекает, и кран в ванной надоедливо капает. После вынужденного переезда и смерти папы мы так и не смогли обустроиться – до сих пор всё заставлено коробками. В общем – неуютно.

Смотрю сейчас на наш семейный цветок – диффенбахию, которую папа купил ещё в молодости и возил с собой по всем гарнизонным квартирам. Он совсем захирел: пятнистые листья по краям побурели, а новые склеились и не разворачиваются. А с чего бы им разворачиваться в таком холоде? Так, конечно, теплее. Люблю это растение – оно память о папе. Надо бы пересадить его летом.

Заняться нечем. Без интереса читаю новости на стареньком лэптопе и решаю лечь спать пораньше. Забираюсь в постель, заворачиваюсь в одеяло, понемногу согреваюсь. В голову лезут всякие мысли.

Последние месяцы я всё чаще ловлю себя на ощущении, будто растворяюсь в воздухе. Отстраняюсь. Перестала общаться с немногими знакомыми по бывшей учёбе. На работе – вежливая тень: делаю своё и исчезаю. За весь день иногда почти ни с кем не разговариваю. Каждое слово – лишняя трата энергии, любое приближение – как вторжение. Единственная отдушина – Вика из кафе. Не знаю почему, но меня к ней тянет. Может быть, потому что она кажется такой же одинокой, как и я?

Иногда думаю: это проклятие моей фамилии – Серова? Жизнь моя серая и неинтересная, как и эта фамилия. Серая мышь – вот я кто!

С тех пор как я рассталась с Игорьком, мне не хочется заводить новых отношений. Меня не пугает одиночество. Скорее – пугает близость. В ней что-то слишком острое, слишком живое. А я больше не уверена, что выдержу это.

Порой кажется, что это какое-то медленное исчезновение. Не боль, не обида – просто глухая, спокойная пустота, в которой легче дышать, когда никого нет рядом.

Вспоминаю, как прошёл день. Из интересного – только неожиданная встреча с тем мафиози. Да какая это встреча… так, минутное столкновение. Только вот лицо его со шрамом и крепкая, поджарая фигура весь день стоят перед глазами. А ещё – низкий властный голос. Его тембр почему-то напоминает голос папы.

Провожу рукой по сосочкам – они вдруг «вспомнили» мимолётное прикосновение к мужскому телу и слегка затвердели. Поглаживаю попу, хранящую память о его руке, и чувствую, как кожа покрывается мурашками. Рука сама собой опускается под резинку трусиков – к заветной точке, утешительнице одиноких девочек.

Стыдно этим заниматься… Но так я получаю больше удовольствия, чем от всех «перетрахов», как их называл этот инфантильный Игорёк. Как же я рада, что тогда набралась смелости и послала его подальше.

И вообще, все эти «оргазмы с искрами из глаз» – выдумки нимфоманок, кропающих любовные романы. И зачем только эти мужики нужны… Мысли путаются. Надо заснуть. Завтра опять трудный день.


## 1. Охота началась, но…


«Не подскажете ли вы мне, пожалуйста, в какую сторону мне идти отсюда?»

«Это во многом зависит от того, куда ты хочешь попасть», – ответил Кот.

(Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране чудес»)

Он

Принимаю чашку с традиционным утренним чаем, который так замечательно умеет готовить моя секретарша Лидочка. Кофе я люблю только свой.

– Лида, пригласите, пожалуйста, Павла. Пусть захватит всё, что у нас сейчас проходит по областной больнице.

– Хорошо, Сергей Алексеевич.

Появляется Павел с документами. Видно, что волнуется. Он у нас недавно – боится, что где-то накосячил. Напряжённо докладывает: тендер мы выиграли. Вот список оборудования. Договор подписан, но у больницы проблемы с финансированием, и оплатить пока не могут.

– Спасибо, Павел. Всё в порядке. Я сам этим займусь. Договоритесь с главным о встрече сегодня в четыре часа. Скажите, что есть хорошее предложение.

Не знаю ещё, что ему предложу. Посмотрим по обстоятельствам. Всегда можно дать небольшую скидку.

Через полчаса Павел докладывает, что главврач подтвердил встречу и проявил явный интерес. Вот и прекрасно. Всё идёт по плану.

Открываю сейф и, чуть поколебавшись, достаю небольшую плоскую коробочку. Скорее всего, она не понадобится, но так – на всякий случай.

Выезжаю немного раньше, чтобы осмотреться на месте. Потеплело, и над дорогой – дымка тумана. Еду неторопливо, настроение отличное.

Недалеко от поворота на больницу вижу на обочине знакомую машину грязно-бурого цвета. Уткнувшись в неё краем бампера, стоит новенький «Хавал», около которого суетится и машет руками какой-то мужичок. Видно, кричит он на мою серенькую Мышку. Та стоит около своей машины с обречённо-отрешённым видом.

Вот и хорошо. Мягко подруливаю, открываю дверцу и выпускаю Шерхана – он знает, что делать.

Шерхан неторопливо подходит и останавливается в нескольких шагах от беснующегося мужичка. Его не интересует, что тот кричит, лишь фиксирует ключевые слова: «коза», «водить не умеешь – не садись за руль», «мой бампер», «ты мне заплатишь».

– Света! Что происходит?! Кто этот тип?! – рыкает Шерхан.

«Этот тип» оборачивается, сразу сникает и как-то сдувается – не столько от слов, сколько от грозного вида Шерхана, размера и марки его машины.

– Командир, – мямлит он, – машина новая, только купил, а тут эта… тормозит. Бампер поцарапала.

Шерхан величественным жестом достаёт бумажник. Не глядя, отщипывает несколько коричневатых бумажек.

– Извинись перед девушкой – и свободен.

– Простите! Погорячился. Нервы. Машина в кредит, сами понимаете. Простите!.. – пятится к своему «Хавалу» и через минуту растворяется в сырой мгле.

Она стоит совершенно ошарашенная – всё ещё в шоке. Смотрит как-то странно и не может выговорить ни слова. Наконец начинает сумбурно объяснять: ехала в больницу, вдруг застучало в двигателе, вырулила на обочину, а сзади – этот. Всё, в общем, ясно.

Шерхан лениво достаёт телефон, набирает номер:

– Петрович. Тут на повороте к областной стоит такое… коричневое, номер на девятку заканчивается. Пришли эвакуатор и посмотри, что с этим можно сделать.

Сухо выдаёт команду Мышке:

– Включи аварийку, забери из машины ценные вещи, дверь не запирай. Минут через двадцать приедет эвакуатор.

Она вздрагивает, послушно идёт к машине, что-то собирает. Начинает мигать аварийка.

Я в это время ставлю свой предупреждающий знак – почти уверен, что у неё в багажнике его нет.

Возвращается. В руках «ценные вещи»: потёртая сумочка, пачка одноразовых салфеток, начатая пластинка таблеток, похожих на цитрамон, и маленькая обезьянка на верёвочке – дорожный талисман.

Заметив мой удивлённый взгляд, замирает, закусывает дрожащую губку. Смотрит своими огромными глазищами, полными слёз, как-то съёживается и беспомощно, по-детски пожимает плечами.

В груди у меня вдруг щемит: она так наивно-обворожительна и открыто-беззащитна – с этим цитрамоном и своей обезьянкой! Отпихиваю Шерхана и загоняю его в клетку.

– Садись ко мне. Я тоже еду в больницу. В четыре у меня деловая встреча с главврачом, нужно торопиться, – говорю негромко.

О, как она прекрасна, когда радостная улыбка озаряет её лицо!

Она

Выехала пораньше – решила по дороге заглянуть в кафе. Машина завелась с трудом. Знаю, что что-то не так с двигателем: появилась вибрация. Надо бы завтра заехать в автосервис.

Убеждаю себя, что мне, ну вот как, нужен капучино именно сегодня. Просто позарез – жить без него не могу, как наркоманка без дозы! Поэтому и еду. А вовсе не потому, что надеюсь увидеть рядом большую чёрную машину. И, может быть… а вдруг?

На стоянке у кафе пусто. Вика радостно меня приветствует – любит поболтать, и мы с ней вроде как подруги. Приносит мой капучино.

– Ой, Светка! Что вчера было! Этот, твой, врывается, ногами топает, по прилавку так саданул, что чуть не проломил. Лицо от злости перекошенное. Орёт: «Моя Света чуть ноги себе не переломала! Я ваше долбанное кафе закрою и снесу к чёртовой бабушке!» Ужас!

– Вика, кончай врать! Рассказывай, что было.

– Не, ну я чуть-чуть преувеличила, – весело ржёт. – Как ты уехала, значит, заходит твой папик. Важный такой, как ледокол. Выговор сделал, что мы не следим за территорией. Говорит: «Дайте мне такой же кофе, как Свете». Понюхал, а пить не стал – так, пригубил. Спросил, как часто ты тут бываешь. Я сказала, что сейчас не очень – у тебя мама в больнице, не до того.

Приказал, как ты появишься, бонусов тебе на карту подбросить – типа моральная компенсация. Так что сегодня капучино бесплатно. И ещё вот – тортик от заведения, – ставит передо мной кусочек моего любимого тортика. Перестала его брать последнее время – денег жалко.

– Вика, не говори ерунды. Никакой он мне не папик! Вообще его не знаю, так, налетела на него совершенно случайно.

– Давай-давай, не заливай! Видела, как вы там жались, и как он заботливо штанишки тебе отряхивал. Давай, колись! Он кто?

– Отстань! Сказала же – просто нечаянно с ним столкнулась.

– Ладно, потом расскажешь, – заговорщически подмигивает. – Я тебе рекламу кинула! Сказала, какая ты суперская.

– Вик! Ну вот зачем ты лезешь не в своё дело? И про маму, и про больницу зачем трепаться было?!

– Да ладно! Подумаешь, секрет какой. А он классный у тебя. Крутой!

Вдруг она становится серьёзной, подсаживается ко мне.

– Знаешь, а он на тебя глаз положил. Советов не буду давать, но знаю таких мужчин. На них наши женские штучки не действуют. На них вообще ничего не действует. Они знают, чего хотят, и всегда это получают. Просто думай головой, чтобы потом не пожалеть, – говорит тихо. В глазах, на миг, отражается такая боль и тоска, что мне становится не по себе.

Появляется посетитель, и Вика, мгновенно преобразившись в обычную весёлую, слегка развязную официантку, уходит.

Вот так в жизни устроено – мы видим только внешнюю оболочку, вроде защитной скорлупы или брони, а под ней у каждого человека – своя Вселенная. Со всеми радостями, надеждами, горем, разочарованиями и трагедиями.

Смотрю на часы – уже опаздываю!

Приятно всё-таки, что ОН подумал обо мне: заступился, бесплатный кофе вот обеспечил…

«Увижу ли его ещё?» – думаю на бегу к парковке, но из головы никак не выходят слова Вики: «Они знают, чего хотят – и всегда это получают…»

По дороге в больницу пытаюсь придумать, что скажу главврачу – и понимаю, что всё бесполезно. Что я могу? Поплакаться ему в халат?

У самого поворота вдруг что-то громко стучит в двигателе, он глохнет, и я по инерции съезжаю на обочину. Толчок. Звук удара…

«Всё. Приехали. Это конец», – говорю себе с обречённым спокойствием.

Снаружи уже слышен крик. Вернее, отборный мат. Выбираюсь из машины. Лысоватый мужик с перекошенным от злости лицом кидается ко мне. Из всех эпитетов, которыми он меня награждает, цензурный, пожалуй, только «коза». Пальцем тычет в свой бампер, где видна не особо большая потёртость – удар был слабый и по касательной.

Объяснять ему, что нужно соблюдать дистанцию, и что он сам козёл – бесполезно. Охватывает невыразимая тоска и отчаяние. Примерно представляю, что сейчас будет. Понимаю: попала на деньги. И ещё хуже – машине конец. А как я теперь смогу ездить к маме?..

«Папочка, спаси меня! Сделай что-нибудь!» – молю небо о помощи.

И вдруг – о, чудо! – из туманной дымки подкатывает знакомый уже чёрный кусок скалы с оскаленной мордой, и из него выходит ОН. Неторопливо, вальяжно выходит и направляется к нам. Вчера видела его только стоящим, теперь он идёт. Идёт спокойно, мягко, а в походке ощущается текучая, дикая сила – что-то кошачье. Замечаю, что немного прихрамывает на левую ногу.

Подходит и громко говорит, вернее – рычит: «Света! Что происходит?! Кто этот тип?!» – как будто знает меня сто лет. И таким голосом, что «козёл» сразу затыкается.

Ошалело смотрю, как он небрежно протягивает тому деньги. «Козёл» блеет жалкие извинения и испаряется.

«Мафиози… Причём не просто мафиози – этот, как там у них, „дон“, или „пахан“? Мне конец!» – проносится в голове.

Пытаюсь что-то объяснить, но от шока и страха получается только невнятное мычание. Он слушает с каменным лицом и куда-то звонит. В голове шумит и я плохо соображаю, но понимаю – он вызывает эвакуатор.

Больно резанули слова: «такое коричневое» – это о моём стареньком «Опеле»! Прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Очень обидно. Ведь если машина – говно, то как назвать ту, кто на ней ездит?..

Однако безропотно тащусь исполнять его властные команды. Что мне ещё остаётся? Включаю аварийку – слава богу, работает. Стоп-стоп! Ценные вещи!

Какие у меня вообще могут быть ценные вещи? Вот сумочка с документами – права, полис ОСАГО, свидетельство на машину. Хотя – зачем они теперь нужны? В багажнике валяется ржавая пустая канистра и какой-то древний хлам. Нет смысла даже открывать. В бардачке – пожелтевшие счета, оставшиеся от папы, да фантики.

А ещё – пачка одноразовых салфеток. Вот они-то мне сейчас ой как понадобятся – вытирать сопли и слёзы! Нахожу начатую пластинку цитрамона – тоже может пригодиться. Снимаю обезьянку-талисманчик. И, пожалуй, всё. Плетусь обратно.

Он уже деловито установил аварийный знак. До чего же заботливый! Правда, знак и у меня где-то должен быть, но я не помню, когда в последний раз его видела.

Подхожу, а он так странно смотрит на то, что у меня в руках. Ах да: «ценные вещи»! Какая же я дура! Нужно было хоть в сумочку их спрятать… Стою перед ним с этим жалким барахлом – и кажусь себе такой убогой и несчастной, что жить не хочется. Слёзы наворачиваются. Думаю: «Ну да, такая вот я дурёха-неудачница. Делайте со мной что хотите, только потом, пожалуйста, пристрелите. Из милосердия. И прикопайте тут же, в лесочке. Ну, чтоб больше не мучилась…»

Вдруг в его пронзительных тёмных глазах что-то меняется. Колючая жёсткость как будто исчезает. Негромко и совсем невластно он предлагает мне сесть к нему в машину. И добавляет слова, от которых мне чуть не сносит крышу: «деловая встреча с главврачом».

На какой-то миг испытываю облегчение: ясно, что мафиози к главврачам на деловые встречи не ездят. Но главное – не это. Главное – магическое слово «главврач». Во мне расцветает надежда, и я вдруг улыбаюсь во весь рот, как последняя буратина.

Как же я глупо и нелепо сейчас выгляжу…

Он

Едем молча – нужно подумать. Гениальный в своей простоте и пошлости план Шерхана с подкупом и принуждением выброшен на свалку. Нужно придумать новый. Мышка будет моей, но выберет это сама, добровольно – другая она мне не нужна. Понял это тогда, на дороге. За операцию заплачу в любом случае.

Краем глаза вижу – напряжённо думает, хочет что-то сказать, но не решается. Наконец, боязливо спрашивает:

– Простите, как вас зовут?

– Пока можешь называть меня «Сергей».

Слово «пока» выделяю, но она на это не обращает внимания.

– Сергей! – Запинается, ей бы хотелось обратиться по отчеству. – Прошу вас, помогите мне встретиться с главврачом. Мне очень нужно. – Смотрит умоляюще.

– Что случилось?

Начинает излагать мне историю с мамой, о которой я и так знаю.

– Хорошо. Постараюсь, но не могу ничего обещать, – говорю бесстрастно.

На входе нас уже ждут.

– Господин Николаев! Здравствуйте, я вас провожу, – говорит миловидная девушка в халатике и несколько удивлённо оглядывает мою спутницу в застиранных джинсах: на секретаря-референта Мышка явно не тянет. Проходим по длинным коридорам к кабинету главного.

– Как зовут маму? – Называет хорошо известное мне имя. – Сиди тут и жди! – Послушно садится на краешек стула.

Главврач, полноватый, с уже изрядно поредевшей седой шевелюрой, выходит в приёмную.

– Сергей Алексеевич! Очень приятно, что вы о нас не забываете!

Жмём руки и проходим в кабинет. Главврач мне симпатичен – несколько раз встречался с ним раньше и знаю, что он действительно радеет за своё дело и бьётся, как может, за фонды на развитие больницы.

После обычных предисловий говорю ему, что знаю о трудностях с финансированием для закупки нашего оборудования и предлагаю такой вариант: наша фирма оказывает спонсорскую помощь, а больница делает некой Серовой В. В., которая сейчас лежит у них, срочную операцию. Такое предложение для него неожиданно. Колеблется, но тендер мы выиграли уже давно и честно – не подкопаешься.

– Только, вы понимаете, что в таком случае это не будет безвозмездным спонсорством и не уменьшит вам налоги.

Отвечаю, что нас это устраивает. Главврач не совсем в курсе состояния Серовой В. В. и вызывает лечащего врача. Пока мы ждём, спрашивает, кем она мне приходится.

– Я двоюродный племянник сестры её тётки, – отвечаю на полном серьёзе, и он погружается в раздумья, тщетно силясь постигнуть такую сложную генеалогию.

Приносят чай, и некоторое время мы ведём общие разговоры. Рассказывает о планах ремонта и создания нового отделения.

Появляется врач с историей болезни. Виновато объясняет, что даты операции ещё нет: очередь, да и квоты на ВМП пока не получили, нужно ждать начала следующего квартала. Главный отсылает врача и перелистывает историю болезни.

Наконец, называет стоимость операции – не такую большую. Мы ведь не в Майами каком-нибудь, а в обычном областном городе. Хотя, это для меня она небольшая, а для Мышки – астрономическая. Предлагаю сумму спонсорской помощи раза в полтора больше. Принято.

Главврач вызывает секретаршу, даёт распоряжения. Реквизиты нашей фирмы есть в договоре на поставку оборудования, и минут через десять она уже несёт готовый типовой спонсорский договор. Подписываем, и я перечисляю деньги через мобильное приложение банка – потом урегулирую с бухгалтером.

– Только, конечно, нужно будет получить согласие пациентки, ну и другие формальности, – предупреждает главврач.

– Завтра в это же время подъедет дочь Серовой и поможет с этим.

Выходим в приёмную. Мышка вскакивает – в глазах вопрос и надежда.

Главврач даёт указания секретарше оформить завтра перевод Серовой в спецблок, начать подготовку и согласовать с хирургом дату операции, но обязательно на следующей неделе.

Мышка сияет от счастья, с благодарностью на меня смотрит – как же, встретила реального Робин Гуда! О том, что операция платная и всё уже оплачено, ей знать не нужно.

Главный сам вызывается проводить нас к больной. Нам выдают халаты, долго идём по переходам и лестницам.

Подходит дежурная медсестра. Часы для посещения закончились, но Мышке разрешают зайти ненадолго. Главврач тем временем продолжает говорить что-то об оборудовании, сложностях финансирования. Вежливо поддакиваю.

Мышка выходит, но мне хочется самому увидеть её маму.

Она лежит с трубкой под носом, губы бледные, усталое лицо, но глаза – огромные, как у дочери. Она мне нравится. Беру её руку, поглаживаю и говорю банальные ободряющие слова, что всё будет хорошо, и что дочь у неё замечательная. Её глаза светятся радостью, и свет этот мне уже хорошо знаком.

Выхожу из палаты. Главврач что-то объясняет Свете о процедуре проведения операции. Идём на выход, и вдруг он говорит совсем некстати:

– Послеоперационную реабилитацию мы проведём по полису, поэтому ничего больше доплачивать не нужно. И ещё предоставим одноместную палату в спецблоке. Там ей будет удобнее.

– Да, конечно. Спасибо, – отвечаю, и вижу ужас в глазах Мышки. Как же хочется взять и придушить этого милого пожилого человека!

Прощаемся с главврачом, молча идём к машине, и вдруг она останавливается.

– Сергей Алексеевич! Спасибо, но вы… не должны были… Я всё верну. Не сразу, но обещаю, что всё вам верну!

Готова разрыдаться. В глазах – мука и тоска.

– Света, нам нужно поговорить. По дороге есть небольшой ресторан, поужинаем и всё обсудим, – намеренно говорю в форме не вопроса, а утверждения. Безо всяких «хочешь – не хочешь».

Снова тоскливый взгляд загнанной в угол мышки. Шерхан бы сейчас довольно ухмыльнулся.

– Да, конечно, Сергей Алексеевич, – соглашается придушенным голосом.

Отказать она не может – это было бы даже невежливо. Но ничего хорошего от этого ужина она не ждёт: не девочка уже, и кое-какой опыт наверняка имеется.

Она

Сижу в приёмной уже почти час. Вижу, как в кабинет заходит врач, который лечит маму. В руках у него что-то похожее на историю болезни. Надеюсь, что это мамины документы, но меня никто не приглашает. Уходит врач, пару раз заходит и выходит секретарша. Ужасно хочется пить, но не смею попросить воды.

Наконец появляются главврач и Сергей Алексеевич – знаю теперь его полное имя и даже фамилию. Вскакиваю. Неужели помог?!

Главврач даёт указания секретарше, и я с восторгом понимаю, что вопрос решён: очередь сдвинули, и операция на следующей неделе!

Готова расцеловать и этого сурового Сергея Алексеевича, и главного, и секретаршу, а ещё всех дворников, которые песок не сыпят, и даже того «козла», что в меня сегодня врезался. Какое счастье и облегчение!

Бегу вприпрыжку, как моя обезьянка-талисман, за главным и Сергеем Алексеевичем до маминой палаты. Сообщаю ей радостные новости и обещаю приехать завтра.

Приятно удивляюсь, что Сергей Алексеевич тоже заходит к маме – завтра спрошу её, о чём они говорили. Всё просто сказочно великолепно!

Идём на выход, соображаю, как буду добираться домой без машины, и вдруг, среди всего этого счастья, слышу: «больше доплачивать не нужно». Не сразу доходит смысл, но, когда понимаю, что это значит, замираю от ужаса. Он заплатил за операцию! Просто взял и заплатил, даже не спросив меня. Теперь я в долгу, теперь я в зависимости. Это ужасно!

Тупо бреду за ним и, наконец, решаюсь заговорить. Обещаю всё вернуть. Как же! Как я верну такую сумму?! Сколько же лет на это нужно работать с моей копеечной зарплатой?

Я, может быть, и дура, но не конченая – и прекрасно понимаю, к чему идёт дело. Не удивляюсь приглашению в ресторан – обычный ход. Ну почему я такая несчастная и невезучая?! Короче, влипла.

Он вежливо открывает мне дверцу машины. На пороге бросаются в глаза белые буквы на ребристой полоске: KOMENDANT.

Усаживаюсь, а он нажимает внизу какие-то кнопки, и сиденье мягко под меня подстраивается. Становится удобно и тепло, но это не успокаивает. Дверца тихо и плавно закрывается. Всё, я в ловушке!

Молчу всю дорогу до ресторана и лихорадочно составляю решительную фразу типа: «Дорогой Сергей Алексеевич! Вы так много для меня сделали. Спасибо вам и земной поклон, но…» Как же это всё мерзко, противно и гадко!


Ведёт машину молча, смотрит только на дорогу, как будто меня рядом нет. Это хорошо – нужно собраться и придумать, что ему сказать. Мысли скачут и путаются. До сих пор он не сделал мне ничего плохого, только поставил в ужасно зависимое положение.

Признаюсь себе, что он мне нравится, и что думаю о нём постоянно – с той самой первой нелепой встречи. Если бы он начал ухаживать, я бы не возражала, но сейчас между нами стоят эти проклятые деньги! Зачем он это сделал? Если я соглашусь на постель, то это будет унизительно и мерзко.

Впрочем, какие ухаживания? Он, кажется, вообще на них не способен. Тыкает мне с самого начала, обращается со мной, словно я какая-то бродяжка, случайно попавшая ему – такому, всему из себя брутальному супермэну – под ноги.

Эгоист и подлый шантажист! Пользуется тем, что у меня безвыходное положение. У него даже и в мыслях нет ухаживать – зачем тратить силы и время? Денег полно, проще купить новую игрушку, развлечься и выбросить на помойку. «Они всегда получают то, что хотят», – как предупреждала Вика.

Господи, как пить хочется. И почему я не попросила воды в приёмной? Дура!

Надо что-то придумать. Главное – его опередить и сразу поставить на место. У него властный голос, он меня гипнотизирует – умелый манипулятор, спору нет. А вот не дать ему начать мною манипулировать! Первой всё высказать! А начнёт приставать – просто послать далеко-далеко, встать и уйти!

Хотя оскорблять его вроде бы не за что – помог ведь с операцией, пусть и не бескорыстно. Да и нравится он мне, что скрывать: вылитый граф Жоффрей де Пейрак – и хромает, и шрам имеется, всё как положено. Именно о таком мужчине я всегда мечтала.

Нужно придумать вежливый, но твёрдый отказ. А вдруг он заберёт обратно деньги и операцию отменят? Что я скажу маме? А может быть, он вообще пока не заплатил? Условия ставить будет – понятно какие. Как я буду себя чувствовать, если мама не доживёт до операции? А как буду жить, если стану продажной шлюхой?! Господи, почему ресторан так близко: уже подъехали, а я так и не придумала, что сказать!

И название у ресторана дурацкое – «Бонжур». Кафе оно бы ещё подошло, но не ресторану. Вот идёшь, скажем, по Парижу, а там русский ресторан: «Добрый день» или, ещё похлеще, «Доброе утро». Абсурд! Улыбнуло, и я чуть-чуть расслабилась.

Ускользаю в туалет – нужно побыть одной и подумать. Тут вполне опрятно и чисто. Привожу себя в порядок и пытаюсь успокоиться. Ужасно хочется хлебнуть воды из крана, но как-то противно: я же ещё не пала настолько низко, чтобы пить воду в туалете. Или уже пала? Вот скоро стану шлюхой и тогда уж буду лакать воду из унитаза на законных основаниях.

Из зеркала на меня смотрит моё усталое лицо. Волосы всклочены. Чучело-мяучело! Ну и пусть – чем хуже, тем лучше. Может быть, побрезгует.

Составляю максимально учтивую, но решительную фразу, репетирую перед зеркалом. Ещё раз наставляю сама себя: опередить его, сказать первой. В душе понимаю, что всё это бесполезно. Он просто возьмёт меня за локоток, как в тот раз, просверлит гипнотическим взглядом, уведёт за собой и сделает шлюхой. Может, лучше сбежать сейчас? А мама?

Решаюсь и выхожу в зал. Он сидит в дальнем углу за зелёной стенкой из растений. Спокойно так сидит, поджидает. Шантажист! Но до чего же он привлекателен…


## 2. Играем в карты

> «Здесь все сумасшедшие. Я сумасшедший. Ты сумасшедшая».

> «Откуда вы знаете, что я сумасшедшая?» – спросила Алиса.

> «Ты должна быть сумасшедшей, – ответил Кот – иначе бы ты сюда не пришла».

> (Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране чудес»)

Он

Ресторан небольшой и уютный. Хозяин, он же шеф-повар, известный в народе как «Дядя Вова», слышал о французской кухне и назвал заведение «Бонжур», хотя днём оно закрыто, а работает только вечером.

Никогда ничего не пробовал из его «французского меню», но стейк из мяса, поставляемого местными фермерами, он готовит изумительно. Кто-то также нахваливал мне его лосося под белым соусом и котлеты по-французски.

Впрочем, сегодня еда не главное – главное то, что в этот ранний вечерний час ресторан пуст, и нам никто не помешает спокойно поговорить.

Мышка попросилась в дамскую комнату. Успеваю помыть руки, поприветствовать хозяина, но она всё не выходит – оттягивает разговор или репетирует речь. Видел по дороге, как шевелились губы. Смысл речи угадать несложно.

Прохожу в зал и осматриваюсь. Тихо, музыки нет. Наш стол укрыт зелёной стенкой – это хорошо. Скатерть тоже зелёная, – в самый раз для партии, которую я собираюсь разыграть.

Наконец возвращается. Подзываю официанта Стасика – смазливого малого с серьгой в ухе. Подозреваю, что он ко мне неровно дышит, – замечаю ревнивый взгляд, которым он награждает мою Мышку. Протягивает ей меню, но я уже всё решил.

Быстро делаю заказ. Закусок не будет, мне стейк, даме лосось. Никакого вина – мне нужна её ясная голова, – только вода. Никаких десертов. Капучино с ванильным сиропом и корицей для дамы и двойной эспрессо для меня.

Мышка растерянно отдаёт меню, которое не успела даже открыть. Партия началась.

Она молчит – глазки в скатерть. Я тоже не тороплюсь начинать разговор.

Стасик приносит воду, сначала наливает мне, потом ей – мелкая месть. Она сразу выпивает половину бокала, смущается и отставляет. В глаза не смотрит – боится или стесняется. Заказ приносят быстро.

– Приятного аппетита! – говорю, отрезая кусок бифштекса.

Люблю его с кровью. Отмечаю, что от вида кровавого сока, растекающегося по моей тарелке, Мышку перекашивает.

Неуверенно отделяет вилкой кусочек печёного лосося, уютно лежащего в лужице белого соуса рядом с картофелинами и зелёными полосками спаржи, пробует и принимается есть, причём довольно быстро – Мышка реально голодна!

Даю ей время закончить с блюдом и внимательно рассматриваю. Первый раз вижу её не на бегу, а в спокойной обстановке. До этого видел её удивлённой, отчаявшейся, умоляющей, надеющейся, радостной и испуганной, а сейчас она впервые серьёзная.

Любуюсь её тонким лицом, изящной длинной шейкой. Причёска немного сбилась, но это только добавляет ей искренней непосредственности. Как же она красива, и как удивительно женственна!

Задумываюсь: а сколько времени я её знаю? Пару минут вчера, несколько минут на дороге. Больница, две короткие поездки в машине. В общей сложности, от силы час. Конечно же, знаю о ней довольно много из досье, присланного Эдиком, а она не знает обо мне ничего. Даже фамилию узнала случайно, и вот я хочу, чтобы она отдала себя мне полностью, мне – мужчине, с которым перекинулась десятком фраз.

Имею ли я право брать на себя ответственность за её судьбу? Знаю только, что никогда не посмею сломать её, буду играть открытыми картами, и она сама должна принять решение.

Я уверен, ну, почти уверен, что это ОНА, – та, которую искал столько лет. Поколебавшись, устанавливаю сам себе срок: семь дней, чтобы убедиться, что это ОНА и завоевать её сердце. Предчувствую, будет непросто, но уверен, что справлюсь.

Вот она закончила есть и подняла взгляд.

– Вкусно? – интересуюсь.

– Да, спасибо! Очень вкусно, и соус хороший. И это… аспарагус, – сбивается, – или это спаржа?

– Можно и так, и так, но в блюде правильнее «спаржа», а «аспарагус» – это больше о декоративном растении.

Краснеет от своего, как она думает, невежества. Помолчав, робко выкладывает первую карту:

– Сергей Алексеевич, вы с женой сюда часто ходите?

Слегка выделяет «с женой». Браво, Мышка! Хороший ход. Надеется: вдруг вспомнит о жене, совесть проснётся и не будет приставать.

– Я не женат.

Слабая искорка удивлённого интереса, смешанного с разочарованием. Моя очередь выкладывать карты:

– Света, у меня есть предложение…

Не даёт договорить до конца. Вскидывает глаза, как-то выпрямляется и решительно, хотя и срывающимся голосом, выдаёт, наконец, фразу, которую долго составляла и репетировала про себя:

– Сергей Алексеевич! Вы так много для меня сделали. Вы очень мне помогли. Я вам так благодарна, спасибо! Вы очень хороший человек, но… простите, мне так неловко это говорить… я не могу стать вашей, – запинается, – вашей… вашей любовницей.

Умница! Я не ошибся в ней: рассчитывал, что она выложит эту карту именно сейчас. Гордая Мышка! Изображаю искреннее удивление:

– Я не предлагаю тебе стать моей любовницей.

– Как? А разве… – замолкает.

Вижу, что пытается лихорадочно сообразить, что делать дальше. Вариант, что такой, как я, падает на одно колено, выхватывает из-за спины корзину алых роз, из кармана красную коробочку и предлагает руку и сердце, даже не рассматривает. Что ещё я могу ей предложить? Бизнес? Может быть, роль в кино, ну, типа: «Мы тут с покойным Тарковским решили замутить приквел к „Бедной Лизе“, и нам позарез нужна актриса на главную роль, а ты идеально подходишь. Конечно, нужно будет сделать кое-какие пробы…» Что ещё? Несметные богатства?

Выжидаю немного – пусть поупражняет фантазию – и захожу сразу по-крупному:

– Ты станешь моей рабыней, – говорю самым спокойным и обыденным тоном, отправляя в рот последний кровавый кусок бифштекса.

Немая сцена такой мощи, что потрясённый Гоголь комкает и выбрасывает листок со своим: «произнесённые слова поражают всех как громом».

Сказать нужно было именно так: «рабыня», а не чуждое нашему языку и расплывчатое «сабмиссив», чтобы не было ни капли двусмысленности: «рабыня» включает в себя всё. И никаких «будешь», а только «станешь» – в слове «станешь» есть что-то неумолимое, окончательное, бесповоротное.

Ошалело смотрит на меня изумлёнными глазищами. Есть небольшая вероятность того, что она сейчас плеснёт мне в лицо остатками воды и выскочит из-за стола, но если это случится, значит, я в ней ошибся, значит – я плохой психолог.

Шок начинает проходить, и шквал самых разных эмоций проносится по её открытому лицу. Не успеваю за ними уследить, но в какой-то момент замечаю, что взгляд её становится как бы отрешённым, и по тому, как она напряглась, догадываюсь, что сильно стиснула бёдра, – зацепило!

– Обычный договор, – не давая ей опомниться, продолжаю методично выкладывать карты, – ничего особенного. По договору ты семь дней живёшь в моём доме, исполняешь все мои приказы и желания. Ты будешь доступной, послушной и покорной. Я же буду заботиться о тебе и твоих близких, учить и воспитывать, но мне придётся тебя наказывать, если ты будешь непослушной или за нарушение правил.

– Вы садист? Вы будете меня бить? – с ужасом произносит она сдавленным голосом после некоторой паузы.

Хороший признак: первая стадия – отрицание – прошла, и началось уже уточнение отдельных условий сделки. Отмечаю также, что о сексе она не спрашивает: книжки читала, знает, как рабынь пользуют, а вот вопрос о наказаниях её реально волнует.

Тоже даю паузу. Она слишком напряжена, и нужно, пожалуй, разрядить обстановку – добавить немного игривости.

– Мышка, – впервые обращаюсь к ней так.

– Пожалуйста, не называйте меня мышкой! – прерывает меня несколько раздражённо.

Догадываюсь, что дело вовсе не в том, что назвал её «Мышка». Её очень волнует ответ на вопрос – он для неё важен, а я тут с этой дурацкой «мышкой»!

– Ну хорошо, – говорю спокойно, – буду звать тебя «Крыска». Гневно закусывает губу.

– Значит, договорились: «Мышка».

Молчит, ждёт ответа на свой важный вопрос.

– Мышка, во-первых, я не садист. Я доминант. Мастер.

Выделяю слово «мастер» – оно заряжено положительным смыслом. В нашем языке «мастер» – это прежде всего специалист своего дела, профессионал, опытный и умелый человек. Это значение перекрывает и гасит негативный смысл слова «доминант». Даю ей время прочувствовать этот важный момент и продолжаю:

– Во-вторых, ну кто же бьёт мышек? Бьют врагов, зверей, ну, ещё кого-нибудь. Маленьких мышек наказывают, а это совсем другое дело. Ведь тебя наказывали в детстве? Лишали сладкого, ставили в угол, шлёпали по попе?

Молчит. Надеюсь, что этот пункт договора прояснён, потому что она, поколебавшись, переходит уже к следующему:

– Поэтому вы и заплатили за мамину операцию. Вы хотите меня купить, как покупали рабынь в прошлом?

Хорошая карта и хороший знак: ведь, с точки зрения контрактного права, мы подходим уже к финансовым условиям сделки.

– Мышка, я вовсе не хочу тебя купить и оплатил операцию просто потому, что хотел помочь твоей маме. Если бы главврач не сказал случайно про доплату, ты бы вообще никогда об этом не узнала. К тому же, этим я помогаю больнице приобрести у моей фирмы оборудование, а на этом зарабатываю себе денег. Так что я не в убытке, и ты мне ничего не должна. Давай оставим этот вопрос. Он совершенно не имеет отношения к нашему договору, который мы с тобой обсуждаем.

Хорошие, хоть и мелкие карты – «наш договор», «мы обсуждаем». Специально выделяю эти слова: у нас обсуждение, диалог, никакого диктата и принуждения.

– И потом, на невольничьих рынках продавали тех, кто уже находился в плену и в рабстве. У них не было выбора. В нашем случае это не так: ты совершенно свободна в своих решениях. Тебя никто не принуждает, и денег я тебе тоже не предлагаю. Ты сама вольна принять или отвергнуть нашу сделку.

Важно было сказать именно так: «мы с тобой», «в нашем случае» и «нашу сделку» – она уже вовлечена в переговоры, и мы действуем сообща, вместе.

Вижу, что Мышка немного успокаивается, в глазах читаю не только страх и настороженность, но и любопытство. Ей теперь хочется понять, что же я за зверь такой, может быть, это вообще шутка, глупый розыгрыш? Чувствую: в её теле уже проснулся огонёк интереса и возбуждения.

Делаю знак Стасику, чтобы принёс кофе, и начинаю осторожно раздувать этот огонёк:

– Мышка, я мастер. За эти семь дней я научу тебя понимать своё тело, раскрою в тебе сексуальность и помогу осуществить твои самые тайные и сокровенные желания. Ты станешь настоящей женщиной. И потом, это всего семь дней! Такой шанс. Не упусти его! Сделай верный выбор!

После довольно долгого молчания она выдаёт с явным волнением и даже немного пафосно:

– Вы – Мефистофель! Вы дадите мне всё это и потом заберёте мою душу!

Молодец, девочка, – читала Гёте. Хорошая карта!

– Мышка, сказка про бессмертную душу – не более чем удачный маркетинговый ход попов и иезуитов. Кстати, если помнишь, Мефистофелю не удалось заполучить душу Фауста. Душа – это наши чувства, эмоции, наша память. Душу нельзя купить или продать, нельзя подарить или украсть, но её можно доверить и открыть другому человеку.

Не знаю, откуда, вдруг, из меня попёрла эта философия?! Чувствую, что начинает отрастать седая борода, и вот-вот произнесу: «Послушай, дочь моя…». И вот тут она выкладывает главную свою карту:

– Да, но в душу можно плюнуть, её можно растоптать и уничтожить!

Это сильная карта. Я хорошо с ней знаком. Судьба не всем даёт такую при раздаче. Она невидима, неосязаема и у неё нет масти, но ради неё люди совершают безумные поступки, дерутся на дуэлях, поднимаются на эшафот, идут на смерть. У этой карты много названий, самое короткое из них – честь. Её действительно можно отобрать или уничтожить, но без неё человек уже не человек, а жалкая тень.

Уверен, что у моей Мышки есть такая карта, иначе бы и не затевал эту партию. Отвечаю не сразу – нужно отделить этот ключевой момент разговора от всего, что ему предшествовало. Это уже не шутка, и больше никаких «Мышек». Наконец, говорю самым серьёзным и искренним тоном:

– Светлана, я обещаю, что с тобой такого не случится. Обещаю, что не причиню тебе зла.

Мне не нужно притворяться: я действительно говорю от всего сердца. Она чувствует это и пристально смотрит мне в глаза.

– Честно?

– Честное пионерское, – вдруг само собой вырывается у меня.

И она принимает этот дурацкий ответ! Хотя нет, она его просто не слышит – смотрит мне в глаза неотрывно, ищет ответ в них.

Вот и всё: карты вскрыты, игра закончена, и сейчас она должна принять решение.

Спокойно выдерживаю её оценивающий взгляд – взгляд женщины, взгляд самки. Наверное, так же смотрит львица на приближающегося самца. Я бессилен что-либо сделать и остаётся только ждать.

Вдруг в её глазах происходит едва уловимая перемена: Мышка решение приняла. Она ещё не знает об этом, вернее, не может пока выразить, но оно уже принято, и я даже знаю какое – нужно только помочь облечь его в простое короткое слово. Очень кстати является Стасик с кофе.

– Я могу подумать?

– Конечно, у тебя уйма времени, – делаю паузу, – пока ты пьёшь свой капучино. Но когда ты поставишь чашку, ты должна выбрать одно простое слово и сказать: «да» или «нет». Но запомни, что «нет» – это «нет». Выберешь его – я вызываю такси, ты едешь домой и я навсегда исчезаю из твоей жизни.

Пьёт маленькими глотками. Пьёт долго. Ей хочется, чтобы чашка была бездонной. Но вот чашка тихо звенит о блюдце, и так же тихо звучит ответ:

– Да.

– Хорошо, – сухо говорю я и жестом подзываю Стасика.

Рассчитываюсь, встаю и, не удостоив Мышку взглядом, направляюсь к выходу. Она сказала «да», но пока это лишь слово – дуновение воздуха. Нужно, чтобы она подтвердила его действием. Она может сейчас просто остаться и никуда не идти, может ускользнуть за моей спиной и сбежать.

Не оборачиваясь, неторопливо направляюсь к машине, открываю дверь с пассажирской стороны, жду. Шелест серой курточки – и она проскальзывает в машину. Закрываю «мышеловку» и сажусь за руль.

Дело сделано, остались только кое-какие формальности. Где-то в глубине души нетерпеливо заворочался Шерхан.

– Убери лапы. Это моя добыча, – говорю я ему.

Она

Официантик с серьгой в ухе подаёт меню. Глянул на меня презрительно и, кажется, думает: «Знаем мы таких – мелкая шлюшка. А что, нет? Ну, так скоро станешь».

Не помню, когда последний раз была в ресторане. Наверное, ещё когда папа был жив. С Игорьком бывала разве что в недорогих кафешках – инфантил и жмот, так и норовил, чтобы платила я. Этот не такой: настоящий мужик. Если захочет – весь этот ресторан прикупит вместе со мной, глазом не поведёт.

Из кухни ресторана вкусно пахнет. У меня мгновенно засосало под ложечкой и захотелось есть. Вспоминаю, что уже дня три не ела нормально – не то чтобы не на что было еду купить, до такого я ещё не дошла, просто нервы.

Выберу себе что-нибудь недорогое. Может быть, рыбу? А какую? У них наверняка и названия блюд такие же вычурные, «иностранные», типа: «карась а ля крем сметана».

Не успеваю даже открыть меню, а он уже молниеносно делает заказ. Обидно. Хотя в душе признаю: мне нравится его решительность. И заказал именно то, что я хотела, и избавил от мук выбора. И кофе – как я люблю. Может быть, и не шантажист? А кто?

Вот и вода, наконец! Залпом осушаю полбокала. Выпила бы всё, но мне кажется, что он за мною насмешливо наблюдает. Не стоит доставлять ему такого удовольствия.

Стараюсь не встречаться глазами – боюсь гипноза. Вижу только руки – сильные, уверенные, с длинными, чувственными пальцами. Отмечаю, что ногти аккуратно и тщательно ухожены, не обгрызены, как у противного Игорька. Он молчит и разглядывает меня. Сказать сейчас? Нет, ещё не время.

Вот и заказ несут. «Приятного аппетита!» – и тон его насмешливый, издевательский! Хотя нет, это я накручиваю себя – вполне обычный, даже учтивый.

Поднимаю глаза, чтобы вежливо ответить, и вижу, как несчастный бифштекс под его ножом испускает красный кровавый сок. Нет, это не бифштекс – это я лежу перед ним на тарелочке! Вот и меня он съест – не подавится. Нет, даже не съест, а так, пожуёт и брезгливо выплюнет.

Рыба, надо признать, необыкновенно вкусная: нежная и сочная, соус пахнет сливками и какой-то специей. Решаю поесть – ведь даже приговорённым к смерти положен последний ужин.

Пробую зелёные стебельки – они тоже нежные и чуть хрустящие, с тонким приятным ароматом. Видела такие в супермаркете, но не могу вспомнить, как называются.

Он интересуется, понравилось ли блюдо. Конечно, понравилось, только вот зачем спросила про аспарагус и выставила себя невеждой?! Кажется, он ехидно улыбается, и от этого кровь приливает к лицу. Впрочем, нет – это я опять себя накручиваю. Он всё нормально объяснил, вежливо.

От досады на саму себя хочется уколоть его, поэтому спрашиваю про жену: у такого обязательно жена должна быть с ногами от ушей.

Но жены нет. Не ожидала. Странное чувство: с одной стороны, жаль – мой выпад прошёл мимо, но с другой – почему-то радует, что её нет. А почему? В разводе?

И вот началось: хочет предложить мне что-то. Понятно что! Нужно не дать ему договорить. Собираюсь с духом и одним махом выдаю заготовленную фразу. В конце, правда, сбиваюсь и, наверное, выгляжу мямлей. Но сказала же!

Ах, вот как? Не любовницей?! Кем же ещё? Я так настроилась именно на это, что теряюсь, лихорадочно перебираю варианты, но не нахожу. И тут – как молотом по голове: «рабыней»!

Перехватывает дыхание, ловлю воздух, и в голову сразу лезут всевозможные книжные рабыни – от древней Греции до Изауры. От этого раскатистого слова в детстве замирало сердце и сводило живот.

Когда читала по ночам, с фонариком под одеялом, Анжелику, то особенно потрясла сцена, где её выставили на аукционе и раздели донага перед полным залом мужчин. Представляла себя на её месте – становилось жутко, и в то же время сладко загоралось и тяжелело внизу живота.

А сцена, когда её наказывали плетью на виду у всех! Воображала, как это стыдно и, наверное, очень больно. Боль и кровь мне не нравились, но от мысли, что и я могла бы стоять вот так, привязанная к столбу, становилось горячо между ног. И теперь так же крепко сжимаю бёдра – как тогда в детстве.

А он тем временем вещает про самый обычный договор. И слово-то подобрал – «обычный», как будто все вокруг такие договоры подписывают по сто раз на дню! Будет пользоваться мной как хочет, да ещё и наказывать! Вдруг всё стало на свои места: так вот кто он – садист!

Спокойно так отвечает, что не садист, а просто-напросто доминант-мастер. Доминант – это вроде того психопата с комплексами и словесным недержанием, из книжки про серость? Но этот на психопата не похож. Ну конечно, он ведь мастер! Интересно, это как? Дипломированный доминант-профессионал? Как с английской учёной степенью Master of Arts? Тогда выходит Master of Domination? Закончил магистратуру по поркам? И он что, бить меня собирается?

Становится страшно, а он ещё и юлит: не отвечает на вопрос прямо, а переводит всё на мышек-крысок. Ах вот оно что: он со мной играет, как кот с мышью. Как же я раньше не поняла!

Как ни странно, от этой мысли немного успокаиваюсь: может быть, у него просто игра такая – стебаться, ну, шутить так. Хотя вряд ли – серьёзно так разъясняет, что мышек, вроде меня, он не бьёт, только «наказывает».

И тут до меня доходит, чего ради он взялся мне тогда джинсы отряхивать! Да он просто задницу мою пробовал, примерялся. Видно, подошла – его размер!

Меня, конечно, наказывали в детстве: отчитывали, мультики не разрешали смотреть, бывала и в углу, но ни мама, ни папа ни разу не наказывали меня физически. Правда, была у нас в классе одна девочка, тихая такая, из неблагополучной семьи. Она мне однажды по секрету призналась, что отчим её наказывает – бьёт ремнём. И не просто бьёт, а заставляет потом долго стоять в углу на коленях. В туалете показала полоски от ремня.

Мне было жутко, но очень интересно: представляла, как бы это было, если бы папа заставил меня раздеться и выпорол ремнём, или отшлёпал. От этого замирало сердце, и, как с Анжеликой, загоралось внизу. Со временем научилась гасить этот огонёк рукой – было и стыдно, и сладко одновременно. Ловлю себя на мысли, что и сейчас это делаю, и что вчера ночью вспоминала сильную жёсткую руку на своих джинсах и мечтала о нём.

Ясно теперь, почему он оплатил операцию! Специально так подстроил, чтобы сделать меня зависимой и принудить стать его рабыней.

Отвечает, что он сделал это тайно, и врач только случайно проболтался. А ведь и правда: вспоминаю, как он на главврача тогда зло зыркнул.

Сразу становится легче: операция оплачена, и вообще это не про деньги – он ещё и наварится на этом! Учись, Светка, как люди бизнес делают! Значит, это не про продажу тела, а просто сделка между нами, вроде бартера: «ты мне – я тебе».

И как же ловко у него выходит: получается, что мы уже как бы вместе обговариваем его сумасшедшее предложение – «мы обсуждаем нашу сделку».

Сделка – вот это слово! Вспомнила Гёте, которого проходили на втором курсе – сделка с дьяволом. Никакой он не граф де Пейрак, а злой дух Мефистофель! Заманивает меня, искушает: научит всему, откроет сексуальность, осуществит мои тайные фантазии. Умело и убедительно искушает, так, что у меня мурашки по коже и в животе сводит от возбуждения. Ага, даст мне это всё, а потом заберёт душу!

А он умён! Подловил меня на Гёте: я и забыла, что в конце Мефистофель так и не смог утащить душу Фауста – ангелы вознесли её на небо. Вдобавок он ещё и философ – хорошо про душу сказал. Как же: откроешь душу, и тут же кто-нибудь норовит в неё плюнуть.

Вдруг он стал серьёзным – впервые назвал меня Светланой, а не Мышкой, и опять похож на Жоффрея. С ума сойти: это не стёб – он реально предлагает мне договор! Это всё по-настоящему!

С ужасом понимаю, что мне безумно хочется согласиться. Кинуться, как в омут с головой, и отдать себя в его умелые сильные руки. Моё тело рвётся к нему, и только страх держит: страх, что он меня обманет, заманит в ловушку, растопчет и уничтожит душу. Это похуже, чем сделать шлюхой! Вот чего я боюсь! Ведь я совсем его не знаю, а потому – могу ли доверять?

Смотрю ему в глаза, пытаюсь увидеть в них малейшие отблески похоти, фальши. Но не нахожу – только открытое спокойствие и какие-то, едва уловимые, усталость и печаль. Я ему верю!

Как же сказать, как выразить, что я его хочу? Хочу, чтобы он меня схватил и сжал в своих крепких руках! Стоп! Надо остановиться и подумать. Нет, я уже не сомневаюсь, просто мне надо прислушаться к себе. Как хорошо, что он заказал именно капучино: чашка большая – у меня есть время!

Но как передать ему то, что сейчас происходит у меня в душе? И он приходит на помощь – он всегда приходит мне на помощь!

Такие простые слова: «да» или «нет». Только сделать выбор, и он исчезнет из моей жизни… Невозможно! Он уже стал частью моей жизни, частью меня!

Сжимаю в руках чашку. Как же я люблю этот аромат ванили! Глубоко вдыхаю. Вслушиваюсь в себя. Есть страх перед неизвестным, волнение, предвкушение чего-то нового, необычного, и ещё много разных чувств и оттенков, но нет ощущения позора и пожара унижения, испепеляющего душу.

Как же хорошо, что кофе горячий – можно пить долго, маленькими глотками. Он мне кажется ароматнее и вкуснее, чем тот, что я обычно пью в кафе. Откуда он узнал? Ах да, Вика с её длинным языком. Мысленно её благодарю и улыбаюсь.

Вспоминаю весь наш с ним разговор за столом. Он, конечно же, мастер, тонкий психолог, но не манипулятор. Помню, как легко, всего одним словом, он подчинил меня и подавил волю тогда, при первой встрече. А мог бы и сейчас так сделать, но выбрал другой путь: умело построил и провёл разговор. Разыграл всё как по нотам, ни на мгновение не было ощущения принуждения или малейшего давления.

Сейчас стало понятно, почему он решил за меня сделать заказ: убирал с дороги всё мелкое, незначительное. Что бы изменилось в моей жизни, если бы я долго и мучительно выбирала, скажем, между лососем и камбалой?

«Да» – говорю тихо, но уверенно, когда чашка опускается с тихим звоном на блюдце.

В его коротком сухом «Хорошо» нет ни капли удовлетворения, радости одержанной победы, ни тени эмоции на лице. Не глядя на меня, расплачивается, поднимается и уходит.

Меня охватывает паника: я не так сказала «да»! Может быть, ему показалось, что это было неискренне или он уловил скрытую издёвку – «да пошёл ты…»? Теперь мне кажется, что его «хорошо» звучало зло и угрожающе: «Ну, хорошо, тогда я ухожу!»

Бросаюсь за ним, догоняю у самых дверей и вдруг понимаю: он ещё раз даёт мне возможность выбора! Я могу сейчас просто улизнуть за угол.

Иду за ним к машине, он открывает дверцу и, не оборачиваясь, ждёт. Проскальзываю на привычное, подогнанное под меня кожаное сиденье. Дверь закрывается, сердце замирает от страха – и тут вдруг ясно понимаю, что в его машине у меня уже есть место – моё место! Страх отступает.


## 3. Рабыня

> «Кто же я тогда? Сначала скажи мне это, а потом, если мне понравится быть тем, кам я стала, я поднимусь; если нет, я останусь

> здесь, пока не стану кем-то другим».

> (Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье»)

Она

Опять еду в его машине. У неё простой и даже старомодный дизайн салона, всё отделано натуральным деревом и кожей. Шума двигателя почти не слышно, и у машины удивительно плавный ход – она словно плывёт, покачиваясь на волнах. Если закрыть глаза, то кажется, будто я на борту парусника, отправляюсь в плавание в неизведанные края!

Как же случилось, что я так быстро решилась на этот безумный шаг – отдать себя в руки незнакомцу, о котором не знаю ничего? Хотя нет, я знаю его имя, знаю, что у него своя фирма, и он занимается медицинским оборудованием.

У него много денег и он щедр – просто так, мимоходом, оплатил операцию маме. Проявил ко мне участие, когда я слетела со ступеньки. Или это было не просто участие? Но ведь возник же он там, на дороге из тумана, именно тогда, когда я молила небо о помощи, и как рыцарь, пусть даже не на белом коне, спас меня!

Ещё я знаю, что он умён, начитан, тонкий психолог и даже философ. А ещё он мне нравится. Очень!

Какой он разный! Я видела его грубоватым, властным, грозным, сочувственным, великодушным, невозмутимым, ироничным и серьёзным – и всё это за те часы, нет, минуты, что мы провели с ним вместе! Многих людей не узнаешь так близко и за всю жизнь! К тому же никто в жизни, кроме родителей, не сделал мне столько добра, сколько сделал он всего за один день.

У него необычные вкусы, но ведь он, несомненно, много видел и испытал. А теперь ищет чего-то новенького – наверное, может себе это позволить.

Он протянул руку и поднял меня тогда у ступеньки. Не просто поднял, а предложил вытащить из тоскливой безысходности одиночества и нереализованных желаний. Дал мне шанс. Да, именно так он и сказал!

Почему же мне так тревожно и страшно? Искоса поглядываю на него, а он бесстрастно смотрит только вперёд, и я вижу одну сторону лица, изуродованную страшным шрамом. Не могу понять, боюсь я его или нет? Пожалуй, нет – ведь я заглядывала ему в глаза и потому верю. Отчего же эта тревога? Может быть, я страшусь, что не справлюсь, не смогу дать ему того, чего он ищет во мне? Разочарую его.

Он явно опытен и пресыщен жизнью, и я уверена, что у него была не одна, а десятки, может быть, сотни женщин. Что могу дать ему я со своими невинными девичьими фантазиями и жалким опытом неумелого подросткового секса? Да и можно ли назвать сексом ту пару «перетрахов» с Игорьком, о которых в памяти осталось лишь горькое разочарование?

В потоке мыслей и самокопания время пролетает незаметно. Узнаю район на окраине города у реки, где расположен закрытый элитный посёлок.

Он

Едем молча. Обдумываю детали своего плана, а он у меня есть. Она же погружена в себя и тоже о чём-то думает.

На проходной закрытого посёлка знают мою машину и заранее поднимают шлагбаум. Подъезжаем к дому, нажимаю кнопку пульта – ворота открываются. Замечаю, как она вздрагивает и напряжённо следит за ними в зеркало. Оставляю ворота открытыми, для Мышки это важно – символ свободы выбора. Пока они открыты, есть путь к отступлению.

– Светлана! Нужно выполнить некоторые формальности.

– Да, договор, контракт… – выговаривает тихо, с трудом и тоскливой мукой во взгляде.

Догадываюсь, что она, наверное, с ужасом представляет, как я вытаскиваю толстенную пачку бумаг, и мы долго и нудно обговариваем все пункты, как в той книжке.

– Договор я зачитал за столом. Если хочешь, повторю текст ещё раз.

– Не надо, я помню.

Всё равно чётко повторяю фразу, сказанную в ресторане.

– Есть два важных дополнения. Первое: договор заключается на семь дней, но он автоматически продлевается, если ни одна из сторон не выкажет желания его прекратить. Второе: ты должна ясно понимать, что вступаешь в мой дом добровольно. Ты свободна в любой момент уйти, и никто не будет тебя задерживать. В этом случае наш договор аннулируется, мы не будем ничего должны друг другу и расстанемся навсегда. Это понятно?

– Да, – хочет ещё что-то сказать, но не решается.

– Есть вопросы? Говори!

– Слово, – шепчет еле слышно. – Особое слово.

– Стоп-слово? Тебе оно не нужно, ты не умеешь им пользоваться. Поверь, я знаю, что ты можешь сделать и вынести, а что нет. Хотя, если тебе так спокойнее, выбери своё слово.

– Ваниль, – шепчет тихо и смущённо, немного подумав.

– Хорошо! Стоп-слово – «ваниль». Только учти, что если ты решишь его использовать, то этим оскорбишь меня недоверием. Это будет считаться расторжением договора. Рабыня, которая не доверяет своему господину, мне не нужна.

Согласно кивает, но боится поднять глаза.

– Тогда возьми это.

Вынимаю из кармана коробочку. В ней, на чёрной бархатной подложке, лежит изящное ожерелье-чокер, сделанное из платины в виде мягкой ленты примерно сантиметр шириной, так, что сложное переплетение плоских звеньев позволяет ему немного растягиваться и слегка пружинить. Купил эту вещицу в прошлом году в эксклюзивном ювелирном салоне в Дубае и без колебаний заплатил непомерную цену – она идеально подходит для ошейника. Особого ошейника для особой женщины.

Золото выглядело бы слишком вульгарно и привлекало ненужное внимание, а платину, с её серебристо-стальным оттенком, распознать труднее. Кто не знает, может подумать, что это просто стильная бижутерия. А ещё платина прочнее золота и не вызывает аллергенных реакций.

– Это ошейник: символ твоего полного подчинения. Он сделан из чистой платины, очень прочный, стойкий и гипоаллергенный – его можно носить постоянно. Если пожелаешь уйти, то не нужно ничего объяснять. Просто верни ошейник, и наш договор будет считаться расторгнутым. Теперь поцелуй его и подай мне обеими руками.

Этот ритуал я придумал сам – обычно используют простой ошейник, но моя особенная Мышка не должна чувствовать себя дешёвкой в собачьем ошейнике.

Она берёт ожерелье, несколько секунд изучает его, целует и подаёт. Надеваю его на нежную трепещущую шейку. Тихо щёлкает застёжка, Мышка вздрагивает и замирает.

Любуюсь результатом. Ожерелье плотно, но мягко охватывает шею выше ключиц под горлом и выглядит просто великолепно.

– Не давит?

– Нет, холодно немного.

– Сейчас нагреется.

Даю ей время свыкнуться с ожерельем-ошейником и добавляю чуть-чуть театрального драматизма: нажимаю на кнопку пульта, и чёрные кованые ворота медленно закрываются за машиной. Вижу, как она неотрывно смотрит в зеркало. Что за мысли сейчас проносятся в этой милой головке?

– С этой минуты наш договор вступает в силу. Ты должна обращаться ко мне только «Господин». После каждого ответа или просьбы тоже должна добавлять «Господин». Слова, которые я от тебя ожидаю слышать чаще всего: «Да, Господин», «Слушаюсь, Господин». Тебе ясно?

– Да, – запинается и шепчет: – Господин.

Слово это ей даётся нелегко. Ничего, привыкнет. Наступает время исполнения следующего важного пункта моего плана.

– Дай мне твою банковскую карту!

Она вздрагивает, смотрит с тревогой, но без колебаний быстро вынимает карту и протягивает мне. Номер её счёта мне известен и шаблон платежа уже заранее введён в банковском приложении, но делаю вид, что ввожу его сейчас с карты. В сумочке пикает телефон.

– Проверь смс!

Послушно достаёт телефон, испуганно ахает и смотрит на меня огромными глазищами, как тогда, услышав слово «рабыня».

– Зачем?! Не надо! Это же… очень много…

– Рабыня! – говорю грозно, голосом Шерхана. – Никогда не смей оспаривать действия твоего господина! Я не покупаю тебя. Ты уже согласилась, и договор подписан, но таковы правила! Или ты хочешь сказать стоп-слово? Я жду!

– Слушаюсь… Господин. Простите, Господин.

Как и предполагал, слово «правила» подействовало. Правила – значит, так положено, значит, так правильно, и её главная карта остаётся при ней. Ей не обязательно знать, что эти правила придумал я.

– Выходи!

Она испуганно и нервно царапает пальчиками дверцу, наконец находит ручку и открывает.

Вот мы и дома. Первая часть плана завершена. Впереди ещё много работы, а карту памяти из видеорегистратора, установленного в салоне машины, выну завтра. Знаю, что она никогда не пригодится, но привык всегда правильно оформлять договоры.

Мышка смущена, не знает, что делать.

– Куда можно повесить куртку?

Открываю дверь гардеробной и показываю.

– Спасибо! А обувь тоже тут нужно оставить?

Молча киваю.

– А где можно помыть руки?

Показываю на дверь гостевого туалета. Возвращается, некоторое время в волнении стоит, не зная куда деть руки, краснеет и наконец, видя, что я стою и просто молча смотрю на неё, смущённо спрашивает:

– Что мне нужно делать?

Даю длинную паузу и спокойно говорю:

– У тебя проблемы с памятью или со слухом?

– Нет, а почему… – вдруг замолкает и в ужасе смотрит на меня: начинает понимать.

– Ты всего несколько минут в моём доме, но уже успела нарушить одно из самых главных правил. Скажи, какое?

– Простите! Я забыла, растерялась! Нужно было добавлять «Господин», да?

– Рабыня, ты опять проявила неуважение к своему господину. Ты груба и невоспитанна. Иди за мной, ты будешь наказана.

Поднимаюсь по лестнице, и Мышка обречённо, с красным от стыда лицом, идёт за мной. Как же она мне облегчила задачу: не пришлось изобретать повода для инициации. Её нужно сразу ввести в роль рабыни – она ждёт, готовилась к этому всю дорогу до дома, и этому огню возбуждения нельзя дать угаснуть!

Она

Открываются огромные ворота, машина останавливается перед большим домом, а я смотрю в зеркало и ловлю себя на мысли, что со страхом жду, когда они закроются. Захлопнутся, как дверца мышеловки, за мной, навсегда?! Становится страшно, теперь уже по-настоящему. И вдруг какая-то сила поднимается внутри меня: сводит низ живота, и разгорается жгучим пламенем пожар желания.

Он говорит про какие-то формальности? Нет! Только не это! Контракт, договор – пожалуйста, не сейчас! Я ведь приготовилась и с трепетом жду, когда он прикоснётся ко мне. Неужели же он сейчас вытащит этот дурацкий контракт, как в книжке?

Господи, какое облегчение! Всё так просто, да и правда – зачем всё это крючкотворство, если нет взаимного доверия? Мне понятны и добавленные пункты, но вдруг вспоминаю о СЛОВЕ! Всегда должно быть особое слово! Стоп-слово.

Какое же выбрать? Мучительно соображаю, но на ум ничего подходящего не приходит. Только во рту всё ещё остаётся чудесное послевкусие самого длинного в моей жизни капучино. Ваниль! Пусть будет она!

Он раскрывает передо мной коробочку, и я беру в руки серебристую ленточку, подвижную как ртуть, но неожиданно тяжёлую. Оказывается, это платина! Ни разу не держала в руках этот металл. Символ! Замираю на секунду: как это красиво и романтично! Это вам не грубый кожаный ошейник, и поцеловать такую изящную вещь нетрудно и даже приятно – ощутить губами холодок благородного металла.

Его руки нежно касаются моей шеи, металл холодит кожу. Ошейник не сдавливает горло, но как-то мягко и властно прижимает своей неумолимой тяжестью. Слышу щелчок застёжки и замираю: случилось! Вижу в зеркало, как медленно закрываются чёрные ворота. Теперь я его рабыня! Принадлежу ему!

Зачем-то он просит мою банковскую карту. Ах да, я рабыня, и мне ничего не положено иметь. Пусть так! Отдав себя, своё тело, не стоит больше думать о деньгах. Протягиваю карту, и через некоторое время слышу слабый писк своего мобильника, извещающего о банковской операции.

Сумма с несколькими нулями, «упавшая» на счёт, повергает меня в ужас. Зачем?! Зачем он это сделал! Я же не из-за денег!

Он холодно объясняет, что такие правила, так положено. Может быть, он член какого-то тайного ордена благородных доминантов, и у них есть свой кодекс? Потом, ведь я уже и так согласилась, приняв символ подчинения – ошейник. Ну, раз положено, раз такие правила, пусть так и будет, он – мастер, я ему доверяю, поэтому забираю карточку и прячу в сумочку.

Входим в дом. Не сразу понимаю, что к чему: глаза слепит яркий свет от множества лампочек на потолке. Передо мной внушительный холл размером со всю нашу квартиру. Изящно изогнутая лестница ведёт на второй этаж. Сквозь широкий проём видна огромная комната с красивой мебелью и даже – замираю от восторга – роялем! У него есть рояль!

А дальше? Всю дорогу сюда я представляла, как это будет. Что он сделает? Схватит меня, прижмёт к стене, начнёт срывать одежду? Потащит в свой подвал, где приготовлены цепи и плети? Посадит в клетку? От этих мыслей что-то сворачивалось внутри и горячо пульсировало между бёдер.

Но всё оказалось очень просто и даже обыденно, а он молчит и только смотрит. Нужно что-то делать. Что же? Для начала снять куртку и разуться, так как полы сверкают чистотой. А вешалки нет.

В ответ на мой вопрос он открывает дверь в большую просторную комнату, там целая гардеробная: полки, шкафы с красивыми деревянными плечиками, подставки для обуви. Всё очень грамотно и удобно спланировано.

Чувствую, что мне нужно в туалет. Отмечаю про себя, как хорошо устроен дом: небольшой, но стильный туалет сразу у входа. В нём есть большое окно. На широком мраморном подоконнике стоит роскошная орхидея. Пробую пальцами – живая, конечно же! Всё шикарно, и в то же время так по-домашнему. Успокаиваюсь, пожар внутри начинает стихать.

Выхожу. Он всё также молча за мной наблюдает. Наверно, нужно спросить, что мне делать дальше.

Слова, сказанные в ответ жёстким ледяным голосом, бьют меня, как пощёчина! Какая же я дура! Как я могла забыть! Засмотрелась на красивый дом и совершенно вылетело из головы, кто я и для чего меня сюда привёз мой «Господин»!

«Рабыня… Будешь наказана!» – от этих слов полыхнуло с новой силой! Куда он меня ведёт? Что сейчас будет? Становится страшно, и в то же время сладко ноет где-то глубоко внутри. Кровь бросается в лицо. Неужели сейчас это случится со мной? Это не в книге – это наяву я иду за ним, дрожа и от страха, и от нетерпеливого желания. Какая же это сладкая мука!

## 4. Первое испытание


Сон – это не реальность, но кто может сказать, что есть что?

(Льюис Кэрролл, «Алиса в стране чудес»)


Но я чуть не забыл, ты должна закрыть глаза, иначе ничего не увидишь.

(Льюис Кэрролл, Ян Сванкмайер, «Алиса»)

Он

Неторопливо поднимаюсь по лестнице и останавливаюсь перед дверью на площадке второго этажа. Немного отхожу в сторону так, чтобы она её хорошо видела. Ужас не просто написан на её лице – целые волны дрожи прокатываются по всему телу.

Точно знаю, что ей сейчас рисует воображение: тяжёлая дверь со скрипом отворяется, и она оказывается в темнице. Горят факелы, со стен и потолка свисают цепи, ржавые крючья. Кругом разложены инструменты для пыток. В центре – обитый кожей ужасный топчан, к которому приковывают рабынь для порки. Наверняка вспоминает сцену из «Графини Рудольштадт», где Консуэло, подвергнутая масонами испытанию, проходит через жуткий подвал времён инквизиции.

Выжидаю, чтобы дать ей прочувствовать весь драматизм её фантазий, и медленно открываю дверь. Удивление и даже растерянность при виде обычного холла с мягкой кожаной мебелью, журнальным столиком и пальмой у окна!

Провожу через него к другой двери. Снова испуг, но на этот раз с изрядной долей любопытства.

Выдерживаю паузу, медленно, немного театрально, открываю дверь и говорю голосом Шерхана:

– Входи! Сделай пять шагов и остановись!

Мы в спальне. Сейчас тут темно, и она, конечно же со страхом, воображает себе это место.

Я сам откорректировал проект дома и максимально увеличил размеры так, что спальня с гардеробной, ванной и ещё некоторыми комнатами поменьше занимает целое крыло второго этажа. Она тщательно звукоизолирована от остального дома – для этого и сделан дополнительный холл, через который мы только что прошли.

В глубине спальни стоит огромная кровать, а перед ней – большое свободное пространство. Минимум мебели: кожаный диван, пара кожаных пуфиков, пара стульев, небольшой комод с выдвижными ящиками. Буфет, в котором поблёскивают стаканы и рюмки, вделан в стену. Туда же встроен и небольшой бар-холодильник.

Вход в спальню сбоку, и вся стена справа от входа и напротив кровати представляет собой огромное зеркало. Оно обработано бронзовым напылением с эффектом старинной патины. Прямо над кроватью, на потолке, – ещё одно зеркало. Оба зеркала можно закрывать шторами-экранами с дистанционного пульта или из приложения на телефоне. Сейчас они открыты.

Медленно включаю освещение, но делаю его слегка приглушённым. Она опять удивлена и быстро осматривается. Нельзя дать ей успокоиться и расслабиться! Ненадолго отпускаю на волю Шерхана, но прочно держу его на цепи.


Шерхан обходит Рабыню, в руке у него уже хлыст с кожаной накладкой на кончике, вынутый из комода.

– Спину прямо! Ноги вместе! Руки плотно прижаты к бокам. Смотреть в пол! – жёсткие, как удары хлыста, команды следуют одна за другой.

Она буквально секунду мешкает и тут же получает удар по ягодице. Даже не удар – просто лёгкий шлепок, но вскрикивает и дёргается всем телом, как будто её прижгли раскалённым железом.

– Запомни, так ты должна стоять перед господином. Кто ты? Отвечай!

– Рабыня… – получив очередной шлепок, быстро добавляет: – Господин.

– Запомни, когда ты отвечаешь на вопрос господина, то смотришь в глаза. – Шерхан хлыстом приподнимает подбородок и ловит её взгляд. – Что ты должна сейчас сказать?!

– Слушаюсь… Господин.

– Ответила – и глаза в пол до следующего вопроса! Ты поняла?

– Да, Господин.

– Зачем ты сейчас в этой комнате?

Она испуганно замирает в растерянности. Потом, как бы преодолевая себя, тихо выдавливает:

– Наказание… получить, Господин.

– На колени!

Даже в таком слабом свете видно, как она краснеет. Медленно, неуверенно опускается на колени.

– Это поза ожидания наказания! – грозно рычит Шерхан. – Спину прямо, руки за спину, кисти вместе одна к другой на попе! Ладони наружу! Смотреть в пол! Ноги раздвинуть!

Несколько лёгких ударов по внутренней стороне бёдер.

– Запомнила позу?!

– Да, Господин, – отвечает уже быстрее.

– В чём ты провинилась? Отвечай!

– Господин… не говорила «господин» господину, Господин… – от волнения запуталась, но, видимо, решила, что уж лучше много раз сказать «господин».

– Теперь проси твоего господина наказать тебя! Смотреть в глаза!

Это ей даётся не сразу. Наконец она с трудом выговаривает:

– Господин… накажите меня.


Всё, пора загонять Шерхана обратно в клетку, пока он не разошёлся – это не заурядная дежурная саба, которую можно ему бросить. Я уже хорошо понимаю натуру моей Мышки: её заводит подчинение, ожидание наказания, процесс подготовки к нему, но не оскорбления типа «шлюха» или покрепче, которые в ходу у Шерхана. Ещё она не переносит сильной боли, да этого и не нужно – боль она сама вообразит в голове так, что малейший шлепок воспримет как настоящий удар. Командую:

– Встать!

Поспешно встаёт и занимает подобающую позу – быстро учится!

– Сними носки!

Без колебаний снимает и замирает – не знает, что с ними делать.

– Подойди к зеркалу, положи их на пол и вернись на место!

Расстояние до зеркала от того места, где она стоит, метра четыре. Относит, наклоняется и укладывает носки на пол. Возвращается и становится в нужную позу.

– Сними джинсы и положи туда же.

После недолгого колебания, неуверенно расстёгивает джинсы и медленно их снимает. Относит к зеркалу и хочет вернуться, как вдруг замирает, быстро снимает трусы и прячет их под джинсы – заметила, что на застиранных и немного бесформенных трусах расплылось огромное мокрое пятно. Ей очень стыдно. Стыдится невзрачного белья и этого позорного, как она считает, пятна.

Таковы женщины: они скорее покажутся перед мужчиной голыми, чем в уродливом белье!

– Приказа снимать трусы не было! Надень их!

Даже с такого расстояния вижу, как она краснеет всем телом. Медлит.

– Быстро надеть и вернуться на место! – рявкает Шерхан.

С отвращением натягивает трусы и возвращается, не поднимая глаз.

– Сними трусы и отнеси!

Это она делает быстро, даже поспешно и с явным облегчением, но не тут-то было: следующая команда повергает её в ужас.

– Теперь повтори всё это три раза!

Это очень унизительно, и мне её жаль, но урок нужно пройти до конца. И потом, вид её кругленькой сладкой попки, сверкающей, когда она нагибается, чтобы положить трусики, так восхитителен, что я готов заставлять её делать это бесконечно!