# Где сосны рвутся в небо, или Огненное пятилетие

Алла Плотникова

Для одиннадцатилетней Маринки интерес к истории своего края возник со школьной экскурсии по местам боевой славы. Она пыталась узнать тайну гибели Родьки Порубова у бабушки. Но не тут-то было! Бабушка рассердилась и назвала вдруг любимую внучку бесстыдницей. А внучка ещё та, с характером! Не хотите помочь? Сама добуду информацию.

## Глава 1


Необычный предмет из Маринкиного детства — это патефон. Дедушка включал патефон, когда находился в особенно хорошем настроении. Включал на полную громкость. Бабушку это раздражало, и она уходила в огород, благо работы там непочатый край.

А Маринка, шестилетняя, замирала от восторга, что сейчас услышит шипение, а потом песню. Ей казалось, что дед священнодействовал, а она тихонько за ним наблюдала. Мелодия заканчивалась, дед подходил, крутил рукоятку, и звучала на весь дом песня «Каким ты был, таким ты и остался…». Для патефона дед сколотил полку на уровне груди своего роста, место выбрано самое почётное, так называемый «красный угол», а выше патефона висела икона. Вот такое соседство.

Деду очень нравились «Песня о Щорсе», «Когда б имел златые горы…» и «Помню: я ещё молодушкой была…». Тогда Маринка не понимала, что набор пластинок был ограниченный.

Дедушка рассказывал, что привёз патефон из города Молотова, когда ездил к дочери проверить, как она устроилась и как учится. Ему давно хотелось приобрести этот ящик-чемоданчик серого цвета. Когда он это рассказывал, то улыбался, в уголках глаз появлялись весёлые лучики-морщинки: «Десять лет назад это было. А сейчас Молотов стал Пермью. Пермяк — солёные уши… Вот так-то. Мой сын теперь там живёт с семьёй. Работает на стройке начальником».

— А дочка куда делась?

Дед рассмеялся: «А дочка выучилась, живёт здесь, замуж вышла, вот ты и появилась».

Маринка широко раскрывала глаза, силясь понять, кто такая дочка. Деда это смешило, и он пояснял: «Это твоя мама».

Когда дома никого не было, то внучка залезала на табурет, прикасалась к серому футляру, трогала ручку, оглаживала дерматиновые бока, но боялась открыть крышку. Дед строго-настрого предупредил, чтоб не трогала, а то песен не будет.

Маринка только издали наблюдала, как дедушка ставил пластинку на круг, подводил иглу, и звучала мелодия, которая уносила её прочь из этой бревенчатой избы. Вот такие тёплые воспоминания сохранила детская память о патефоне, связанном с эпохой, которая давно ушла в прошлое:

Шёл отряд по берегу, шёл издалека,


Шёл под красным знаменем командир полка.


Голова обвязана, кровь на рукаве,


След кровавый стелется по сырой траве.


Эх, по сырой траве!


«Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведёт?


Кто под красным знаменем раненый идёт?»


«Мы сыны батрацкие, мы — за новый мир,


Щорс идет под знаменем, красный командир.


Эх, красный командир!

1. Экскурсия

В предпоследний день мая нестройной колонной под руководством учителя географии двигались от двухэтажной деревянной школы четвероклассники.

Василий Павлович, географ-краевед, в преддверии летних каникул, вывел их на экскурсию по местам боевой славы.

— Когда-то в далёком девятнадцатом году здесь происходили кровопролитные сражения. — Поставленным бас-баритоном пояснял Василий Павлович, указывая на близлежащие улицы: Катаева, Морозова, Байдарова, Витвинова.

— Здесь бойцы похоронены, — подвёл детей к деревянной оградке, в которой возвышался памятник, установленный над братской могилой, — погибло их ни много ни мало сорок шесть человек. Девять улиц посёлка названы в честь погибших героев. Это улицы такие, как Владимирова, Елисеева, Прокофьева, Байдарова, Витвинова, Сюткина, Чувашёва, Соболева.

Маринка пыталась из-за спин что-то рассмотреть, но это не удавалось, одноклассники плотной стеной окружили памятник, да ещё этот Мишка, который то и дело пытался её дёргать за косы, за лямки-крылышки от фартука, бросив даму сердца, пролез вперёд, окончательно лишив Марину возможности разглядеть хоть что-то.

— Улица Катаева названа в честь секретаря парторганизации.

Маринка встрепенулась, потому что её дом находился как раз на этой улице.

Она снова попыталась протиснуться вперёд, но и в этот раз стена из спин одноклассников не поддалась приступу.

После осмотра братской могилы пошли дальше. Маринка шла в паре с одноклассницей Галей.

А сзади шёл тот самый Мишка.

Совсем не придавая значения своему проступку, он как мог требовал внимания, но Марина была непоколебима, повторяла про себя: «Тоже мне. Как за косички дёргать, так Марину. А как памятник рассматривать, так сам».

Но вот Миша опять наступил на пятку. Маринка расстроенная повернулась, хотела отчитать хулигана, но он вертел головой по сторонам, всем видом говоря: «Я ни при чём. Да не я это! Не знаю кто. Не видел. Не я и всё!», но был настолько не убедителен, что даже не смотрел на одноклассницу. Марина только вздохнула.

Прошли с полкилометра, дома посёлка остались позади, впереди был лес, хмуро-синий, жуткий, клыкастый, взъерошенный, точно переживший голодную зиму волк.

Даже Василий Павлович, и сам чем-то напоминающий дикого зверя, большого, неуклюжего, но странно грациозного медведя, способного дубы пригибать к земле, увидав этого исхудавшего зверя, остановился, как будто испугавшись. Он зычным окриком остановил четвероклассников, обтёр рукавом вспотевший лоб. И пока вожатая расставляла детей полукругом, чтобы всем было видно и слышно учителя, Василий Павлович, вглядываясь в ощеренную, полную чёрных, зазубренных клыков-веток, пасть леса, размышлял о чём-то понятном в тот момент лишь им двоим: пережившему зимы лесу и пережившему войну человеку. Оба были избиты морозами, изранены шальными ветрами, но, веря: наступление весны неминуемо, не ломались...

— Дети, смотрите, вот здесь была линия обороны от колчаковцев. — Он указал своим огромным пальцем в направлении леса. — Песковчане не хотели пускать их в посёлок. Из-за завода. На помощь прибыл Путиловский стальной полк под командованием Прокофьева. Но всё равно, силы были неравны. Полк отступил к Кирсу. А над местными жителями, оказывающими сопротивление, колчаковцы вдоволь поиздевались. Вот они и похоронены в братской могиле,— ещё раз повторил Василий Павлович, по прежнему вглядываясь в ощеренную пасть хмуро-синего леса, точно ожидая, что вот-вот, снова, оттуда выйдут исхудавшие, избитые морозами, колчаковцы или другие, как, видимо, не раз за прошедшие тысячелетия, алчущие враги, а разница только в том, как они себя назовут, суть же одна: голодной зимой волк пробавляется волками.

Учитель пошёл вдоль линии обороны посёлка в виде заросшей травой траншеи. Дети, направляемые вожатой, послушно двинулись за ним. Василий Павлович продолжал размышлять о вещах, понятных лишь ему и ожидающему весну лесу, а черноглазая вожатая, Галина Михайловна, с пышными волосами, мягко направляла нестройную колонну из сорока человек. Она боялась потерять хоть одного ребёнка и без конца судорожно пересчитывала: все ли на месте. Она время от времени недосчитывалась одного-двух учеников. Пересчитывала снова, — все на месте. Через какое-то время круг повторялся. Дети без конца о чём-то шептались, крутились, заигрывали друг с другом. Кто-то постоянно отставал, а другие, наоборот, спешили убежать от группы.

Маринка из-за непрекращающегося заигрывания Миши постоянно отвлекалась. Рассказ Василия Павловича доходил до её ушей отдельными отрывками.

— 13 мая 1919 года освободили посёлок от колчаковцев.

— И установилась советская власть? — спросила вожатая.

— О нет. Советская власть установилась в нашем крае только в октябре 1922 года. Была такая банда Родьки Порубова. Она всех в страхе как держала.

— Какое интересное имя, – подумала Маринка, — Родька…

Но, поддавшись какому-то новому впечатлению, почти сразу же забыла его. Только вечером, лакомясь чаем с малиновым вареньем и баранками,

по обычной своей привычке перебирая в голове всё случившееся за день, она вновь зацепилась за это удивительное её слуху имя, «Родька»…

— Бабушка, а кто это такой, этот Родька Порубов? Что это за банда? — окуная баранку в чай, между прочим поинтересовалась Марина.

— Бесстыдница! Кто это тебя научил так говорить: не Родька, а Порубов Родион. Ещё какую-то банду придумала: отряд он возглавлял. Отряд! — отрезала бабушка, а обескураженная резкостью обычно ласковой и спокойной бабушки Маринка едва не плача посмотрела на неё.

Но лицо бабушки оставалось суровым. Больше внучка ничего спрашивать не стала, но строгость бабушки оказала противоположное действие.

Вместо того чтобы отказаться от желания узнать, кто же это такой Родька Порубов, вопросы в Маринке зазвучали только громче: «Почему бабушка на меня рассердилась? Что за тайна такая страшная?»

И даже в тот момент эти вопросы, как и многие другие, могли быть вытеснены суетливым, вечно куда-то спешащим детством, но, как известно, нет ничего более привлекательного, чем тайна.

2. Трусиха

Марина боялась всего: дворового пса по прозвищу Дьяк, похожую на чёрта козу Смолку, даже кота Мурлока и того боялась.


И если Смолка была просто бодливой козой, то Мурлок казался Марине не простым котом, а тем самым из страшных сказок о Бабе-Яге. Отсутствие левого глаза подтверждало предположение. Мурлок частенько запрыгивал прямо на диван, где спала Марина, тогда она сворачивалась в клубочек, не высовывая и носа из-под одеяла. А Мурлок приходил почти каждую ночь. Ещё бы, заберись он на постель к бабушке, то сразу получил бы по жопе.


Пса же она боялась на подсознательном уровне. Ну, а как не бояться — зверь неопределенной породы, внешне напоминающий леонбергера, но ещё более лохматый, ростом с саму Марину.


Помимо домашних животных боялась она и разных насекомых: богомолов, кузнечиков, жуков, многоножек и гусениц, конечно, пауков, не только больших, но и изящных сенокосцев и даже божьих коровок и клопов-солдатиков.


А ещё боялась темноты. И грозы боялась. Стоило раскату грома ударить по дребезжащему шиферу неба, как Марина уже спряталась на перекрыше. За шторкой, отделяющей лежанку русской печи от остального дома, Марине становилось спокойно. Возможно потому, что даже летом там было тепло, уютно, пахло сушёными ягодами и травами.


Но если дома никого не было, то и за шторкой, на теплой перекрыше, Марине становилось жутко. Одна она боялась оставаться в доме. Ей казалось, что под печью живёт домовой. Однажды ночью она слышала, как голбешник, мягко ступая своими мохнатыми ножками по полу, ходит тихонько из комнаты в комнату. Он подошёл и к дивану, на котором под одеялом, свернувшись клубочком, боясь пошевелиться и даже дышать, лежала Марина. Постоял немного, а затем, пушистой поступью, ушёл в комнату бабушки.


После чего Марина сразу уснула. За бабушку она не переживала. Так как несмотря на небольшой рост и хрупкое телосложение, Марине она казалась совершенно непобедимой, невероятно сильной. За бабушку можно было не волноваться. Она могла постоять и за себя и за каждого члена семьи. За шалости она наказывала даже огромного Дьяка, и тогда о, точно щенок, виновато вилял хвостом и лизал ей руки.


Но несмотря на то что Марина ощущала, что бабушка защитит её от всего, из множества страхов более всего она боялась именно бабушку.


Маленькая девочка стала свидетелем её ссоры с мамой. Случилось это незадолго до того, как Марина должна была пойти в первый класс.


«Эко-та птица перелётная! Всё-то те весельство. А дитё чё, не захотца коль с бабкой? Спросила? А кабы не будь бабки? В дыбильник закинула б и дёру. Не права я, ли чё?»


Мама Марины отвечала: «Ты жизнь мне хочешь пополам поломать? Сама знаешь: выбора у меня нет! Или прикажете с протянутой рукой по миру пойти!?»

— Еком-то, хитрая какая нашлась-то. Кукушка ты!

«Что мне делать. Вместе с дитём в пруду топиться!?»

— Что ты брякаешь, дура. Взбучить-то тя хорошо. Да поздно. Вишь, какая вича вымахала.

«Только можешь что браздать. А мне каково оставлять дочку!?» —

не замечая забившегося в угол ребёнка, две женщины ругались, припоминая друг другу и давнее и недавнее.

Они ссорились отчаянно, обе вспотели, трясли кулаками, порой били этими же кулаками себя же в грудь. И без конца причитали. Мать и дочь. Одна отражалась в другой, а другая глядела, с посеревшего от времени зеркала, всегда родными глазами.


Но молодость, как и положено, перегнула своё. И оставив внучку на попечение бабушки, мама Марины отправилась налаживать работу очередной школы. Работа прежде всего!


А так как в Советском Союзе школы открывались почти так же часто, как в России винные магазины, то большую часть детства провела Марина в доме дедушки, и в следующие несколько лет чаще видела поздравительные открытки от родителей, нежели их самих. Папа тоже, работая геологом, в родном посёлке бывал в те годы редко.


Многому пришлось научиться Марине: мыть посуду и полы мыть, чистить картофель и готовить. Шить и вязать. В огороде грядки пропалывать. Носить из колодца воду. Складывать дрова в поленницы и носить их к печке. Сажать и копать картошку, а вместе с ней и лук, и морковь и прочее. Научилась и овец пасти, и корову по вечерам пригонять домой с выпаса. Кормить кур и другую живность. Ходить на целые дни за ягодами и грибами в лес. Всему этому научила Марину миниатюрная, хрупкая, но какая-то несгибаемая, неутомимая бабушка.


И многие из детских страхов побеждать научила она: где-то личным примером, где-то словом.


Со временем и великана пса Марина перестала бояться, он оказался не злым зверем, а любимцем детворы — озорным пёселем. И жутким прозвищем Дьяк, никто, кроме единственного хозяина, не называл его. Даже бабушка звала его на детский манер «Дяк», и пёс отзывался. Но сколько бы ребята ни просили дать лапу, не поддавался.


Дедушке же стоило только сказать «Дьяк», как пёс, забывал обо всех и, казалось, находясь даже за тысячу километров, услышит и поспешит на призыв и, без колебаний, любую команду выполнит.


Однажды Марина стала свидетелем того, как после команды «Жди», Дьяк весь день просидел около оставленного дедушкой рюкзака и на все ребячьи попытки завлечь пса в свои игры, отзывался лишь недовольным рычанием. Только когда дедушка с уловом вернулся с противоположного берега пруда и скомандовал «Вольно», сторож перевоплотился обратно в озорного пёселя, и на радостные детские крики: «Дяк, Дяк, Дяк!» отозвался не тусклым рычанием, а звонким лаем и скоро возился с ними на песчаном берегу.


И Марина, несмотря на все замечания дедушки, звала пса Дяк. Прозвище Дьяк, навсегда в её сознании осталось связанным с первыми днями, проведёнными без мамы в чужом доме (пусть этот дом и станет родным), связанным с детскими страхами.


«Дяк, Дяк, Дяк!» — кричала Марина смеясь, а лохматый великан-пёс, ласково покусывая её за лодыжки, вприпрыжку виляя хвостом, бежал рядом.


И козу Смолку Марина научилась не только не бояться, но и доить. И даже клопов-солдатиков брала в руки.


И лишь Мурлок долго продолжал вселять в девочку страх. Более того он, казалось, с каждым днём усиливался. И неизвестно, сколько ещё бессонных ночей, свернувшись калачиком, под одеялом провела бы Марина.


Если бы в один из вечеров бабушка не заметила, что внучка не спит. Кот, растянувшись на диване, занял его почти полностью, а девочка, рискуя вот-вот свалиться, сиротилась на стульчике.


— Пошто не спишь? — строго поинтересовалась бабушка.

— Сейчас, — только и ответила внучка. Но спустя время вернувшись, бабушка обнаружила её всё на том же стульчике.

— Чё ты не спишь-то? — Ещё более строго осведомилась бабушка.

—Там кот, — отозвалась Марина, едва не плача. Кот продолжал, растянувшись на Марининой постели, сладко спать, улыбаясь во сне. Бабушка недоумевая молчала.

— Неуж-то, Мурлока боисься, ли чё? — наконец удивлённо спросила она. Девочка ничего не отвечала. Стояла около стульчика, потупив взгляд в пол.


«Иди-ка сюда, внученька», — присев на диван, указала бабушка на свои колени.


— Зря боисься. Кот-то наш не шелкун какой, а защитник. Надо раньше бы рассказать было, — лаская внучку начала бабушка, — Мурлок-то от нечисти наш дом охраняет, — свободной рукой поглаживая кота, прошептала она. Кот, оправдывая своё имя, замурлыкал, точно трактор.

— А то что у него глаза нет, так он маму твою спас. Колды маленькая она была-то, даже меньше, чем ты. Цыгане уворовать хотели её, — придав голосу таинственно-заговорщическое звучание, продолжила она:

— Дедушка на работе-то был, в депо. А я по хозяйству хлопотала. Упурхалась и проморгала, как Зинка за двор ушмыгала-то. А там как раз цыгане ходили, торговали ли чем, ли чё. Ну, под шумок и стибрили Зинку-то, в мешок её и в ерандак, и дёру. Она и пискнуть-то не успела. Так и уволокли бы в табор медведям блох вычёсывать. И теперича ещё жили не знама бы, куда Зинка девалась-то. Но Мурлок, котик некошнный наш, на крылечке-то грелся. А у евона ушки-то вострые. Ясно дело, услыхал всё. Побежал за цыганами.

## Глава 2


Бабушка рассказывала, а кот, точно понимая, что речь идёт о нём, подпевал всё громче и ластился к руке хозяйки, выгибаясь, старался коснуться и её бедра, и Марининой ноги, и весь превратился в певучую нежность.

– Цыгане бичом-то и шваркнули его, глаз и выбили. Но глико, какие пакли,– бабушка взяла кота за лапу. Тот податливо весь потянулся к ней.

– Глико какие когти, – она нажала на подушечку кошачьей лапы,-- Настигчи навзбучивал эйтих-то цыган. В два щёта закогтил. Так и спас Зинку. Так-то внучка, а ты боиссья, – лаская одной рукой кота, а другой внучку, рассказывала бабушка, – Перёж маму твою защищал, а ноне тебя. Вон де-ка. Защитник наш некошнный.

Конечно, Мурлок едва ли был старше Марины. И глаза лишил его не в бою с кочевниками цыганский бич, а в момент бегства из соседского цыплятника брошенный камень. Но Марина не знала об этом, и бабушкина хитрость сработала. С того вечера Мурлок больше не был злым котом Бабы-Яги, а превратился в защитника, в обнимку с которым было не страшно даже в ночи, когда голбешник, мягко ступая своими мохнатыми ножками по полу, пушистой поступью ходит тихонько по дому.


3. Амбар, полный чудес и тайн

— Внученька. Внууу-че-нееее-ка. Внуууу-ченька!..

Доносилось из кухни. И несмотря на то что от комнатушки, в которой Марине был выделен диван, письменный стол, стул и книжная полка, кухню отделял лишь дверной проём, занавешенный шторками.

Межкомнатных дверей в доме, построенном Марининым дедушкой, не предусматривалось — таить друг от друга в русской семье было нечего. Но увлечённая чтением, внученька не отзывалась. Она и не слышала бабушку, потому как находилась не в соседней комнате, а на сделанном, из пробкового дерева и обтянутом белой тканью, плоту. Вместе с ней, сражаясь с жаждой и голодом, дрейфовал средь бескрайних вод Луис Алехандро Веласко.

Он, как и положено мужчине, стойко переносил лишения, однажды только пожаловавшись Марине, что его не захотели покормить. Когда, завтракая ещё на борту «Кальдаса», он попросил яблок и мороженого, их не дали.

– Не знаю, куда они их спрятали. – по-детски подытожил Луис Алехандро. Но в основном, попусту не тратя сил, молчал. И лишь ночами, когда невозможно было отличить, простёрлась ли водяная пропасть снизу или неподвижный глянец моря уже укрыл их своей мягкой тяжестью, Луис Алехандро, желая убедиться, что они ещё живы, что-нибудь спрашивал, а потом, стараясь не повредить потрескавшиеся от жажды и соли губы, тихо рассказывал о том, как в детстве мечтал стать моряком и в конечном итоге стал, о том, что по прибытию в Картахену планировал списаться на берег, о Мэри, которой обещал вернуться и которая продолжает его ждать, не догадываясь, что их ночь в портовом кабачке «Джо Палука» была прощальной ночью и никогда больше они не увидят друг друга. Луис Алехандро рассказывал, Марина слушала, а океанские воды уносили их всё дальше в далёкие неизвестные места, в которых не плавают корабли, в которых теряются даже чайки.

В минуты, граничащие между сном и бредом, Луис Алехандро переходил на сдавленный полушёпот и говорил своей юной спутнице что-то на родном языке. Но Марина, не владея языком испанцев, не могла отличить, в последние минуты их жизни, признавался ли Луис Алехандро в любви или грустил о том, что ей не суждено случиться. От чувств голос его трепетал или, быть может, виной тому был морской ветер. Но в эти минуты Марине, до слёз, хотелось прижать его к своей, едва начавшей формироваться груди, поцеловать в макушку, нежно и боязливо так, как мать целует младенца и, покачиваясь но волнах Карибского моря, не отпускать никогда.

Но ни у неё, ни у него не оставалось сил даже на то, чтобы хоть немного изменить положение тел, чтобы хоть чуточку оторвать обгоревшую под лучами беспощадного солнца, спину от борта.

От обезвоживания горло и грудь болели так, что каждый вдох был вдохом страдальческим. Казалось, чем терпеть, легче вовсе не дышать. Но они оба, слушая дыхание друг друга, боясь, что если один решит не дышать, то другой непременно задохнётся, и сражаясь с жаждой, голодом, вслед за Малой Медведицей, которая, как известно, светит прямо над Сьерро-де-ла-Попа, они продолжали дрейфовать.


– Внученька, пойдём со мной! – Марина, вздрогнула.

Оторвавшись от книги, увидела на пороге бабушку. Украшенный узором из крупных цветов платок, завязанный под подбородок, рабочий фартук, поверх повседневного халата, идеально сочетались с внешностью бабушки. Но окажись на пороге её спутник, Луис Алехандро Веласко, хоть в сомбреро, Марина растерялась бы меньше.

В тот день она впервые в жизни ощутила то чувство, которого все последующие годы будет стыдиться, стараться не замечать, прятать как можно глубже.

Держась за ручной вышивки шторку и ласково глядя на внучку, у порога комнаты, стояла мало понятная, почти незнакомая женщина, о чём она думает, о чём мечтает, во что верит, для Марины навсегда осталось неизвестным.

Но Марина и любила бабушку, и была привязана к ней. Оттого и была так удивлена этому сиюминутному открытию.


– Внученька, пойдём со мной в амбар, – повторила бабушка , – Поможешь отнести бидончик с квасом деду.

Только в этот момент Марина окончательно возвратилась в реальность и со свойственной ей быстротой перешла на новый лад. Отбросив книгу в сторону, на страницах которой, в одиночку сражаясь с жаждой и голодом, остался её спутник, вприпрыжку побежала за бабушкой.

Марина давно хотела побывать в амбаре. Но на амбаре постоянно висел увесистый замок, такой, что вполне сгодился бы и для ворот какого-нибудь средневекового замка.

А ключи, сколько Маринка ни подглядывала, бабушка умело прятала.

Бабушка открыла замок, потом распахнула скрипучие ворота. И у Маринки глаза разбежались: по стенам, куда ни глянь, висели серпы, топоры, грабли, лопаты, коса-горбуша, литовка, ножи. На полу стояли бидончики, фляги, бочонки, огромные банки и бутыли, в углу подпирал стену деревянный сундук, на сундуке уселся украшенный кружевной резьбой ещё один сундук, а на нём ещё меньшего размера сундучок.

«Чудо какое!» — едва не воскликнула Марина, но сдержалась.


У противоположной стены стоял на подножке мопед деда. За мопедом аккуратная полочка с инструментами. И пока Марина разглядывала деревенскую пещеру чудес, бабушка подошла к бочке с краником, подставила бидончик, и потекла в него жидкость, звонко ударявшаяся о стенки бидончика. Нацедив квасу, передала бидончик внучке. А Маринка в это время жадно рассматривала полку с книгами и брошюрами.

— Бабушка, можно я одну книжечку возьму? А потом обратно положим.


Зная о внучкиной любви к чтению, бабушка не смогла отказать. Протянула руку к полке, достала сверху тетрадь в коленкоровом переплёте. Неизвестно, намеренно ли был сделан выбор или взяла с полки первое, что попалось.

— На. А я в огород схожу, — бабушка внимательно оглядела кладовую амбара, словно проверяя, всё ли на месте. — Иди домой и не разлей.

Маринка счастливая была готова бежать домой, но стараясь не расплескать квас, пошла аккуратно по настилу из досок.

Дома поставила бидон с квасом на кухонный стол, а сама в нетерпении побежала к своему столу. Раскрыла коричневую тетрадь. На титульном листе увидела большие витиеватые буквы ЗЩ. «Интересно, что означают эти буквы?»,-- подумала Марина. Перевернула страничку, прочитала вслух: «Летопись Залазны». Ниже аккуратным почерком было изложено следующее:

«Официальное разрешение на строительство Залазнинского завода было получено Масаловым от государственной Берг-коллегии в 1772 году. Эта дата и считается годом основания Залазнинского завода, а впоследствии – село Залазна. Масаловы были туляками, там же имели заводы, из тульских же мест набирали своих людей. Туляки-масаловцы сильно отличались от здешних крестьян своим тянучим «акающим» говорком и надменным поведением.

Их поселение получило название Залазна: то ли по названию реки, на которой находилось, то ли само поселение дало имя реке.


«Интересно, кто это всё писал? Может быть дедушка?» — сама у себя спросила Марина и себе же ответила. Вспомнила про оставленный на столе бидончик с квасом. Уже собралась тут же отнести его дедушке, но решила дочитать страничку: «В конце 1760-х годов Антип Максимович Масалов начал строительство домны и кричной фабрики «о трех молотах». Антип с сыном Иваном «вспомнили» про некогда разведанные рудники Красноглинской волости, наметив постройку завода на реке Залазна.

Датой пуска завода считается 1772 год. Выгодное расположение завода (на кайско-глазовском тракте) приводило в Залазну купцов. Залазнинская пристань на реке Белой была средоточием товаров.

Залазнинцев всегда отличала смекалистость, расчетливость и деловитость. При постройке домов стремились к их внешней красоте и ухоженности.

Ажурные шторки (вышивка «ришелье») полноправно сочетаются с резными деревянными ставнями. Вышивка украшала многие избы.

Вышитые полотенца («рукотерники» по-вятски) вешали на образа, на зеркала и на рамки с фотографиями. Стены украшали вышитыми салфетками.

Особой «невестой» выглядела в избе кровать. Долгими вечерами женщины плели кружева, делали ажурную прорезную вышивку для спинок кровати, для подзоров (нижняя часть кровати), для покрывал, наволочек и накидок на наволочки. Подобного рода «одежда» жилища вызывает ощущение восторга от возможностей человека.

Мастер оставлял душу в каждом предмете обихода: в прялке, веретене, полках для посуды. Чисто выбеленная печь, начищенный стол, вымытый пол покрыт домоткаными половиками. Дерево дышит в каждом углу дома теплотой и светом. Деревянные стены обычно не заклеивали, как сейчас обоями, а оставляли дышать».

– Внуучеенька! – в дверях стояла бабушка. Марина подскочила со стула и побежала относить дедушке квас к соседям через дорогу: дед помогал скошенную траву сметать в стог.

## Глава 3

4. Сбор в Пионерской комнате

Заводской посёлок тогда, в сентябре, выглядел так. Усадьбы с деревянными домами, в палисадниках которых кусты черёмухи, рябины или сирени, живописно располагались по берегу реки Вятки; в середине посёлка — пруд с плотиной для бесперебойной работы завода. Чугунолитейный завод, на котором что-то скрежетало, грохотало, пыхтело, ухало, звенело… Если от Маринкиного дома бежать вниз по главной улице Ленина к проходной завода, то справа увидишь новое двухэтажное здание клуба — ДКМ, или Дом культуры металлургов. Здесь же на первом этаже приютилась детская библиотека.

На Угоре возвышалась двухэтажная деревянная школа, невдалеке — памятник с пятиконечной звездой в деревянной оградке — братская могила героям, погибшим в Гражданскую войну. Перед школой рощица из тополей, посаженных старшеклассниками-выпускниками. За пределами школьного двора — школьная библиотека и школьный краеведческий музей.

К концу последнего урока — а это была литература — подошла вожатая Галина Михайловна и объявила, что члены совета дружины должны явиться в Пионерскую комнату.

Маринка вздохнула, так как уже успела представить себя размахивающей портфелем, радостно, вприпрыжку бегущей домой. Но что поделать: членство в пионерском совете налагает свои обязательства.

Вместе с Мариной из её шестого класса ещё три девочки пошли на собрание. В Пионерской комнате все уселись за длинным столом, покрытым красной плюшевой скатертью. Было их около тридцати человек.

Маринке всегда казалось, что эта комната выглядит празднично: из-за горнов, барабана, кумачового знамени с жёлтыми кистями. На шкафу, обозначая, что взгляды пионерского совета распространяются далеко за пределы школьных стен, расположился глобус, а стоящий в центре комнаты бюст В.И. Ленина, казалось, с хитрецой поглядывая на школьников, одобрительно улыбался уголками губ, на стене за вождём висела карта Союза Советских Социалистических Республик, по контуру карты имелись сноски с коротеньким описанием успехов каждой из республик, венчала карту надпись: «ВЕЛИКИЕ ДОСТИЖЕНИЯ ВЕЛИКОЙ СТРАНЫ!»

— Внимание! Члены совета дружины! Повторяю: активные члены совета дружины, посмотрите все на меня! Мне поручено сообщить вам, что местному краеведческому музею требуется помощь. Необходимо собрать сведения о местных героях Гражданской войны. И не только собрать, а красиво оформить. Сейчас мы этим и займёмся, то есть распределим, кто о каком герое будет собирать сведения.

Вожатая показала образец оформленной страницы альбома с крупным заголовком: «Герои Гражданской войны посёлка Песковки».

И Галина Михайловна начала распределять участников Гражданской войны каждому члену совета дружины. Маринке достался Катаев:

— Я живу на улице Катаева, и надо знать, кто это такой.

Рядом с вожатой сидел юноша постарше Маринки и что-то увлечённо оформлял с помощью красок. Это оказался десятиклассник, художник- оформитель школьных стенгазет, Алексей Решетников. Галина Михайловна представила его всем присутствующим для того, чтобы обращались к нему по оформлению альбома для краеведческого музея.

***

В учебнике «Родной край» В.М. Максурова и А.И. Лахмана Марина прочитала о том, что Песковка находилась во власти Колчака 35 дней. Глава так и называлась «В боях против Колчака». Подробно описана здесь гибель Прокофьева. А про Катаева — ни слова. Маринка упрямо водила пальчиком по строчкам учебника, но упоминания о Катаеве так и не нашла.

На следующий день девочка отправилась в библиотеку, библиотекарь посоветовала взять сборник «Выросли мы в пламени, в пороховом дыму».

Пролистав весь сборник и не встретив фамилии Катаева, Маринка горестно вздыхала: нет ничего и как оформить страницу для музея?

Вот бы кто-нибудь придумал такую чудесную машинку, которой какой вопрос не задай — ответ сразу и получишь. Марина тяжелее обычного вздохнула и тайком между страничек сборника «Выросли мы в пламени, в пороховом дыму», вложила маленький сложенный из фантика конфет «Мишка на Севере», цветочек. «Пусть человеку, который будет читать эту книгу после меня, достанется приятный сюрприз». Захлопнула книгу. Поправила гольфы. Открыла книгу, на случайной странице, простым карандашом написала: «Мой наряд — мои доспехи».

Возвращаясь из библиотеки, Маринка зашла в гости к своей обожаемой подруге Катьке, но обнаружила дом запертым на замок: «Да что за день такой! Не везёт и всё!».

«Ну и где же ты, путешественница?» — сама у себя спросила Марина и, будучи воспитанной пионеркой оставила, записку, в которой сообщила подруге о своём визите и, уже уходя, закрепила у окошка Катькиной спальни такой же нежно голубой цветочек, сложенный из фантика конфет «Мишка на Севере».

В Союзе, едва ли не до самого развала, была распространена выписка журналов и газет. Так к примеру пионеры выписывали газету «Пионерская правда». Ученики постарше – «Комсомольскую правду», на страницах которой публиковались произведения многих молодых писателей, публицистические или научно-популярные статьи. А молодёжь в возрасте около двадцати, газету «Собеседник» или журнал «Ровесник», но самым популярным молодёжным журналом Советского Союза, конечно же был, журнал «Смена». Именно в «Смене» появились первые рассказы Михаила Шолохова и Александра Грина, стихи Владимира Маяковского, опубликовали свои первые произведения Константин Паустовский, Лев Кассиль, Валентин Катаев. Были напечатаны отрывок из нового романа Алексея Толстого «Пётр I» и его сказка «Приключения Буратино».

Для самых маленьких членов семьи родители выписывали цветные журналы «Мурзилка» или «Весёлые картинки», в которые входили сказки, стихи, раскраски, и прочие ориентированные на самых маленьких жителей СССР, материалами.

А для себя родители выписывали газету «Известия», и другое популярное советское издание газету «Труд». Также пользовались популярностью издания «Советский спорт», «Литературная газета», по некоторым данным считающаяся преемницей «Литературной газеты», издаваемой А.С. Пушкиным, «Аргументы и факты»,

Но, естественно, наибольшей популярностью пользовалась газета «Правда», которую в 1912 году основал сам В.И. Ленин.

Помимо того издавались специализированные журналы отвечающие запросам среди определенных группе. К примеру: «Юный техник» — журнал о науке и технике. «Юный натуралист» — журнал для школьников о природе, природоведении, биологии и экологии. «Моделист-конструктор» — популярный научно-технический журнал. «Радио» — массовый научно-технический журнал, посвящённый радиолюбительству, домашней электронике, аудио/видео, компьютерам и телекоммуникациям. «Наука и жизнь» — ежемесячный научно-популярный иллюстрированный журнал широкого профиля. «Вокруг света» — научно-популярный и страноведческий журнал. «Здоровье» — журнал о здоровье человека и способах его сохранения. «Роман-газета» — литературный журнал. «Огонёк» — общественно-политический и литературно-художественный иллюстрированный еженедельный журнал. «За рулём» — популярный журнал об автомобилях и автомобилестроении. «Советский экран» — иллюстрированный журнал о кинематографе и телевидении. «Крокодил» — сатирический журнал. И это только малая часть выписываемых советскими людьми газет и журналов.

Корреспонденцию без особого труда можно было подобрать на любой вкус, будь то увлечение физикой, математикой, механикой или любой другой наукой, будь то интерес к моде или пошиву одежды, будь то литература или музыка (к журналам на музыкальную тематику не редко прилагалась и пластинка), будь то увлечение спортом или медициной, рыбалкой или охотой, кулинарией или огородничеством. Журналы и газеты печатались в колоссальных количествах.

Помимо того, наряду с центральными газетами, в каждой союзной и автономной республике СССР было множество региональных изданий, в которых освещались местные новости, обсуждались локальные проблемы, печатались интервью с партийными руководителями, передовиками производства, республиканскими деятелями науки и культуры.

Так и семья Марины выписывала немало различных газет и журналов.

И вот, даже не имея чудесной машинки, которой какой вопрос ни задай — ответ сразу и получишь, Маринка в огромном информационном потоке советских печатных изданий наткнулась на искомую информацию. А нужно было всего-то протянуть руку к почтовому ящику. В нём оказалась районная газета «Ленинец», где и была напечатана заметка о Катаеве.

«Чудо какое. Точно кто-то наколдовал!» — воскликнула Марина. Не понимая тогда, что все чудеса свелись всего лишь к особенностям восприятия. Наверняка, Марина и ранее не единожды, в разных источниках, встречала упоминание о Катаеве, но не обращала внимания.

Главным читателем газеты был дед. Поэтому радостная от неожиданной находки, (а быть может ожидаемой, ведь она ни до, ни после «Ленинцем», не интересовалась) быстро переписала сведения в свою тетрадку, пока дед не узнал о газете. Он всегда старался первым узнать местные новости.


«Катаев С.Ф. — секретарь парторганизации в отряде»,— вывела Марина на альбомном листе.

Катаев Спиридон Филиппович родился в Пемской губернии. Деревня называлась Катаево. Год рождения 1887. Старший сын в большой семье, крестьянская работа лежала на его плечах, так как отец стал инвалидом. В 1902 году Спиридон ушёл из дома в Пермь, чтобы работать на Мотовилихинском заводе. Сперва присматривался к работе в качестве ученика, а позже самостоятельно выполнял порученное дело. Вовлекся с охотой в революционную работу. Он скучал вдали от дома по своей деревне, семье — а тут смена деятельности. Рабочие уходили в лес, выступали там. Спиридон Филиппович, подражая старшим рабочим, тоже становился оратором. Марина прочитала и о том, что полиция не дремала, а выслеживала митинги рабочих, арестовывала зачинщиков.

Наступил 1918 год, и Катаев распоряжением свыше оказался в Вятском крае. С группой пермских рабочих его направили в город Глазов для защиты посёлков северо-восточной части Вятской губернии от захвата Колчаком.

В марте 1919 года Катаев прибыл в Песковку. Спиридон Филиппович зачислен политруком в роту ВЧК под командованием Байдарова. Ораторствовать Катаев научился, поэтому выполнял разъяснительную работу среди песковской рабочей молодёжи. Благодаря его красноречию около ста песковчан-добровольцев влились в отряд для отпора колчаковцам.

Маринка не всё понимала, но упорно писала: политрук, в аббревиатуре ВЧК сначала буквы переставила местами, случайно написала ЧВК. Крест на крест зачеркнула.

Чтобы отдохнуть от переписывания, Маринка раскрыла папку, в которой хранила репродукцию картины: Сюзанна Валадон «Брошенная кукла». На картине изображена мать, помогающая ещё не до конца очнувшейся от уютного сна дочери одеться в школу. Неуютная поза девочки указывает на то, что ей холодно, в школу идти не хочется, и она упрямясь не смотрит на маму, а упрямо глядится в маленькое зеркальце. Марине понятны переживания девочки, она и сама каждое утро, собираясь в школу, мёрзнет, не потому что в доме холодно, а от того что тело не готово ещё просыпаться, но учёба не ждёт и приходится превозмогая дрожь вновь и вновь, каждый день, выбираться из-под бордового одеяла. Помимо этого, глядя на картину, Марина отмечает, что и прическа, и фигура у неё с этой неизвестной девочкой поразительно похожи. Как будто художник сумел уловить ту, отличительную черту совсем юных девушек, непонятно как сочетающую в себе и робость, и смелость, грацию с угловатостью, любопытство и страх.

Оттого Марина нередко ловит себя на мысли: «Как с меня писали», ещё эта кукла, лежащая на полу. У Марины имеется такая же, ну, или почти такая.

«Но почему она брошенная? Девочка больше не любит её? Или не желая идти в школу, на уговоры матери ответила тем, что бросила любимую куклу на пол и теперь сама жалеет об этом?» — подумав так, Марина пожалела и брошенную куклу с картины и свою, уже не первый день пылящуюся в шкафу. Она даже решила достать любимую куклу и поиграть с ней, но дед уже совсем скоро должен возвратиться с работы, и Марина, вздохнув, взялась за перо.

## Глава 4

5. Новенький

В класс пришёл новенький, и классный руководитель зачем-то подсадила его к Маринке. Маринка не стала протестовать, побоялась возразить. Но про себя фыркнула. Не только потому, что ей не понравился новенький, но и оттого, что их с Галей Клюквиной разлучали. За одной партой они сидели с первого класса. И хотя девочки не были подругами, но на своей ученической цветнице прекрасно уживались, несмотря на внешнюю непохожесть.

Галя, девочка-матрёшка, вся такая русская-русская, с голубыми глазами, пухленькая, миловидная настолько, что невозможно как хочется потискать, так ещё и белокурая, с всегда немного растрёпанными косичками, со вздернутым, задиристым носиком, с озорной улыбкой и ямочками на щёчках. Про таких как Галя говорят: «краса-девица». И Марина, тоже пухленькая, но если Галя напоминает матрешку, то Марина кубышку. И глаза, у Гали сравнить можно с лазуритом или июльским небом, а синие Маринины, в лучшем случае, с морской волной. На этом схожесть заканчивается.

Марина более высокая и крепкая, более строгая, не такая яркая. Нестерпимого желания потискать — не возникает. Про таких говорят: обычная девочка. Выделялась она только причёской, но и за стрижку благодарить нужно бабушку. Неизвестно, видела ли она фильм об уснувшей принцессе, но стоило только немного волосам отрасти, как бралась за ножницы и, точно Александр де Пари, начинала ловко орудовать ими. Оттого внучка всегда носила аккуратную стрижку, а-ля Одри Хёпберн периода «Римских каникул».

Видимо, несмотря на то что бабушка являлась домохозяйкой, в душе она всегда была парикмахером или, возможно, мечтала им быть. За неосуществленную мечту бабушки Маринке временами доставалось от педсовета. В семидесятые стрижка «пикси» считалась чем-то непозволительным для школьницы. Как-то Марина хотела сказать бабушке, что будет подстригаться, как и все одноклассницы, в поселковой парикмахерской, но так и не стала протестовать, побоялась обидеть, возможно. Но про себя несколько раз фыркнула.


Новенького звали Саша Гремячих. Низкорослый мальчик с множеством веснушек, никогда не просыхающим носом и волосами неопределенного, какого-то рыже-пепельного цвета, как у пегой коровы.

И хотя Саша и оказался тихим, едва заметным учеником, Марина отчего-то держала с ним ушки на макушке, но как это чаще всего и бывает, чересчур настороженный часовой засыпает первым. Так и Маринка, в один из дней, увлекшись контрольной, потеряла бдительность. К концу близился урок математики. Решали задачу, и клетчатые листочки, понемногу передаваемые через парты, скапливались на учительском столе.

Тогда-то новоиспечённый сосед, шмыгая носом и глядя неопределенного цвета глазами, попросил: «Марин, можно я тебя поглажу по коленке?» Маринка сначала удивилась, а потом испугалась, что он её обзовёт каким-нибудь прилипучим прозвищем или после уроков невзначай стукнет, или, что хуже всего, пустит по школе какой-нибудь слух, как то сделал Женя Шефер, когда Люда Пахомова отказалась с ним гулять. После чего, в следующие несколько недель, пока всё не выяснилось, с ней, Людой, никто из одноклассников не общался.

«Ладно», — прошептала Марина и крепко-крепко зажмурилась. Но вместо ожидаемого онемения все чувства обострились. Ладонь под партой, лёгшая на коленку, была немного влажная, немного липкая, но приятно бархатистая, как у бабушки. Разглядывая расплывающиеся по сторонам темные круги, Марина даже успела вспомнить, как бабушка, когда она обожгла крапивой ноги, лечила её какой-то собственного приготовления мазью и, поглаживая колени, приговаривала: «Батюшка Боже, ты всем Богам Бог, всем ты огням огонь! Как ты жжешь и палишь в поле травы-муравы, чащи и трущобы, у сырого дуба подземельные коренья, семьдесят семь кореньев, семьдесят семь отраслей, так и спали с Маруси скорби и болезни. Ныне и присно и от круга до круга! Тако бысть, тако еси, тако буди!»

От этих слов произнесённых про себя, Марине даже на секунду стало спокойнее, но Саша в отличие от бабушки ничего не говорил, а только шмыгал носом. Марина было решилась убрать руку наглеца и уже потянулась.

«Золотарёва, что ты там делаешь? Кривляешься! Наверное, уже всё решила! Так я могу дать дополнительные задания!» — Марина вздрогнула и, боясь как бы учительница не заметила Сашиной руки, открыла глаза и сделала вид, что решает уже решённую задачу.

«Марин?» — тоже делая вид, что что-то решает, прошептал Саша. Его рука продолжала путешествовать по покрытой крупными мурашками и мелкими ссадинами коленке.

«Чего тебе?» — боясь, как бы Саша не выдумал ещё какую глупость, не сразу отозвалась Марина.

«Марин», — он помедлил. Собрался с духом: «Марин. Это...» В очередной раз шмыгнул носом: «Дай списать».

Марина безропотно, словно робот, подвинула черновик так, чтоб удобнее было списать, а тетрадь подвинуть не осмелилась, так как за списывание и за помощь по списыванию математичка безжалостно ставила в журнал двойку, а это было куда как хуже, чем чья-то влажная ладонь на коленке.

В дальнейшем так они и приспособились. Даже на контрольных работах Маринка успевала решить два варианта, и Саша был доволен, что родители его перестали ругать за двойки по математике. Маринкину коленку он больше не гладил, и она даже пару раз думала: «Вот тебе и жених. Дай ему только списать!»

Раскрылось всё банальным образом: Маринка несколько дней из-за болезни не ходила в школу, и Саша наполучал двоек по алгебре и геометрии. Классный руководитель оставила Маринку после уроков и начала задавать вопросы, как она умудряется помогать Саше.

Маринка похлопала глазами, сделала невинное личико, а потом выдала: у меня хороший почерк, а у него зрение.


— А на контрольной как? — въедливо спрашивала математичка, она же классный руководитель.

— Что-то он умеет решать. В школу же ходит.

Сашу пересадили за другую парту, к Жене Шеферу, рослому, злому мальчишке.

«Ему коленку не погладишь, — идя домой, думала Марина. — И уж точно не посписываешь». Но от этой мысли ей почему-то стало совсем не весело. Она чувствовала себя соучастницей. Виновной в преступлении. Лишь годами позже узнала, что не во всех школах списывать грешно.

В иных одноклассники глядят укоризненно не на тех, кто позволяет списывать, а на тех, кто отказывает в помощи соседу по парте. Россия большая: везде и порядки, и воспитание, и традиции свои. И это совсем не означает, что одни правильнее других. Просто учителя и родители в разных республиках преследуют разные цели. Марина ещё не знала этого, и оставшаяся дорога показалась тягостной.

Но дома бабушка встретила приветливо, накормила внучку, и та повеселела. А чтобы окончательно переключиться от неприятного разговора с классной, Маринка взяла тетрадь с буквами «ЗЩ» и углубилась в чтение.


***

Залазнинский завод

14 апреля 1919 белые заняли Залазну. Село Залазна освобождено 7 мая 1919 года.

«Дедушка жил в Залазне. Интересно, помнит он те годы», — подумала Марина, и глаза скользнули по другой строчке.

Рассанов Степан – председатель Комсомольской ячейки, скрывался, вел подпольную работу.

Слово «подпольная» вызвала в Марине ассоциацию с её коротким романом с Сашей: «Ну вот и ты, Маринка, тоже вела подпольную работу»,-- вздохнула она.

Князев Петр Николаевич — комсомолец, казначей ячейки Комсомола — организовал расхищение патронов у белых, захватил у них пулемет, вел агитацию среди белогвардейских солдат.

«Вот он настоящий герой! А этот только списывать и может!» — Марина вновь вздохнула. Перелистнула страничку. Если на предыдущем листе почерк автора был красиво-размашистый, то следующий лист открылся исписанным мелким, стиснутым почерком, человек писавший явно старался уместить на него не умещающееся:

***

История Гражданской войны в Омутнинском районе


23 декабря 1918-го белые, вклинившись в стык между подразделениями красных, ворвались в Пермь. Вел их талантливый 27-летний генерал А.Н. Пепеляев. В результате паники, охватившей ряды красных, белым удалось захватить 21 тысячу пленных, пять тысяч вагонов, шестьдесят орудий, тысячу пулеметов, несколько броневых поездов, в том числе поезд самого Ленина, и замерзшую у пристани Камскую флотилию.


«Ничего себе!» — даже не имея информации для сравнения, удивилась Марина.


В январе-феврале 1919 года бои красных с белыми развернулись на линии Гайны – Юксеево – Кочево – Кудымкар, но уже в начале марта переместились на территорию нынешнего Афанасьевского района.

Названия населённых пунктов, одни были мало знакомы, другие и вовсе не знакомы, но девочка упрямо старалась запомнить, где, когда и кто воевал. Естественно, из этого ничего не выходило. Лишь времени тратилось больше, ведь некоторые строчки она перечитывала по несколько раз.

7 апреля белые взяли Песковский завод. Посланная из-под Глазова кавалерийская бригада под командованием Ф.Е. Акулова безуспешно пыталась преградить белым дорогу в Пермскую волость (Зимино, Красноглинье), но уже к 8 апреля была отброшена к Омутнинскому заводу. Пришедший из Глазова и находившийся в Залазне 10-й Московский полк красных не смог удержать ни Шумайлово, ни Пермятской, а в ночь с 13 на 14 апреля оставил Залазнинский завод. Именно тогда у белых появилась реальная возможность наступать и на Омутнинский завод. Причем, как от Ежово (через Сидорята), так и со стороны верховятских деревень (от Горево и Киршат).

Выполняя распоряжение ЦК РКП (б) от 11 апреля, все силы были брошены на эвакуацию заводского оборудования (фактически – на разукомплектование завода на случай прихода белых) и вывод мужского населения призывного возраста (от 18 до 45 лет). Руководил эвакуацией председатель ВРК Северного горнозаводского округа М.Н. Коковихин при содействии бойцов кавалерийской бригады Ф.Е. Акулова.

Когда с востока надвигалась армия Колчака, в Бисеровской и Афанасьевской волостях вспыхнули кулацкие восстания. Кулаки разогнали местные Советы, уничтожили прибывший из Глазова красный отряд.

Из Песковки, Кирса и других поселков стали съезжаться в Омутную красные добровольцы. В объединенный отряд по ликвидации восстания влились и молодые рабочие Омутнинского завода. Командиром был назначен

И.К. Жижин.

Марина вновь, беззвучно, лишь шевеля губами, проговорила: «Вот он настоящий герой. А этот только списывать может». Несмотря на то что Саша убрал свою влажно-бархатистую ладонь ещё в тот же день, но мысленно продолжал держать Марину за коленку.

Крупные банды восставших кулаков были рассеяны, активные участники их обезврежены. Но в некоторых местах они еще продолжали терроризировать население. Ни одна ночь не проходила без ограбления, поджога, убийства. Бандиты не щадили ни детей, ни женщин.

Маринка захлопнула тетрадь и подумала: «Да уж, успокоительное чтение, ничего не скажешь».

## Глава 5

7. В гостях


Мы сыны батрацкие, мы за новый мир,

Щорс идёт под знаменем — красный командир...

Озаряя сонную улицу Пионерскую, напевала Маринка. Её верная подруга, возможно, подпела бы, но не зная слов, она только удивлялась:

— Откуда ты только знаешь эту песню?

«Эй-эх, красный командир!… В голоде и холоде жизнь его прошла. Но недаром пролита кровь его была!»

Понимая тщетность своих попыток разговорить подругу, Марина если была в восторженном настроении, то становилась сама не своя: без конца пела, дурачилась, смеялась, Катька вынуждена была только ожидать окончания выступления. Благо, песня короткая да и до дома с номером 11 оставалось рукой подать.

Две закадычные подружки направлялись в гости к Безносикову Петру Степановичу, руководителю музыкального кружка. Мила, старшая сестра Кати, уже второй год училась в музыкальной школе по классу фортепиано и, готовя для концерта ко дню Великой Октябрьской революции номер с песней про Щорса, отправила младшую сестру к Петру Степановичу за нотами. Маринка вызвалась её сопровождать:


За кордон отбросили лютого врага,

Закалились смолоду, честь нам дорога. Эй-эх!


Руководитель музыкального кружка жил в небольшом домике с женой. Но состоялся он далеко не только как хозяин, муж и отец, (С супругой вырастили и воспитали троих детей. Четвёртый, взятый из детдома, к несчастью, не сумев оправиться от пережитой блокады, умер. Его глава семейства даже не успел повидать: был в плавании), но и как музыкант — играл виртуозно на балалайке, гитаре, гармошке, баяне, аккордеоне. Так ещё и ярко проявил в себе эффект наставника: организовал струнный оркестр, ансамбль баянистов и большой детский хор. После войны Пётр Степанович работал завучем в детдоме Омутнинского ЛПХ, учителем пения в Песковке во всех трёх школах, вёл музыкальный кружок в ДКМ (Дом культуры металлургов). Стараниями Безносикова «вся Песковка пела и плясала». Брал на обучение всех желающих: и детей, и взрослых, больше всего любил «выявлять солистов».

К каждому обучающемуся проявлял индивидуальный подход. И это, несомненно, давало результаты. Результаты потрясающие. В захолустной глубинке население тянулось к искусству.

Хор создан. Пели партии на четыре голоса. О чём это говорит? О том, что человек знал, как это практически сделать. Гимн Песковки, созданный Петром Степановичем в 1965 году, исполнялся постоянно на праздничных концертах в исполнении местного хора.

На занятиях в музыкальном кружке при ДКМ царила атмосфера радости открытия, дружелюбия, защищённости… По воскресеньям собирались на сольфеджио. И по службе и по призванию он веселил детей на праздниках.

Так ещё и наличествовал талант корреспондента (правильно говорят, талантливый человек во всём талантлив): инициатива Безносикова в 1942 году по усыновлению детей-сирот стала поистине всенародной.

Конечно, фундамент к такой жизненной позиции был заложен в семье. Пётр Степанович родился в 1914 году. Семья, в которой он рос и воспитывался, была от природы одарена музыкально. Его отец в свободное время любил играть на гармошке. У него и учился мальчик искусству осваивать инструмент.

А окончательно сформировался деятельный и неугомонный характер, вероятно, во время службы в армии. Служил в Приморье командиром взвода (средний командир ВВС Тихоокеанского флота). Одиннадцать лет службы не могли не нанести отпечаток на дисциплинированность.


Символично, что он живёт на улице Пионерской. Пётр Степанович в посёлке был одним из первых пионеров, произошло это событие в год смерти Ленина. Как давно это было, почти пятьдесят лет тому назад. Петька, детское прозвище Безносикова, давно уже превратился в Петра Степановича, сменил пилотку на шляпу, пионерский красный галстук на черный в итальянском стиле, белую рубашку на модную водолазку, а тёмно-синий пиджак на каштанового цвета приталенный жакет (не по своей воле, добавил образу солидности, при помощи очков и седины). Но пионерский задор и энтузиазм не стал ничем заменять. Остался навсегда настоящим первопроходцем.

Сама же такая символичная улица внешне не соответствует названию. Улица Пионерская совсем узенькая, как будто построена каким-нибудь всегда нищим марокканцем, а не советским человеком. Впрочем, несмотря на название, построена она задолго до появления Советского Союза, а значит, и не совсем советским человеком. И вся она какая-то неровная, петляющая, путаная, впрямь, больше подходящая для жизни худосочных берберов, чем для приземистых вятчан. Однако живут на ней коренные песковчане. Оттого и преобладают здесь не белый и голубой — любимые цвета шумных марокканцев, а всё больше зелёные и серые, — любимые цвета партизан.

Наверное, для страны, где земли столько, что сколько ни ходи не истопчешь и десятину, удивительно наличие таких улочек, где и на автомобиле проехать невозможно, но зато она чистая, заповедная, какая-то по-волшебному сонливая и уютная. По настроению и расположению противоположная улице Пионерской — Крестьянская, которую называли во времена становления завода Хомяцкой слободой. Две параллельные улицы, разделённые десятком метров, — и два совершенно разных мира. Хомяцкая слободка, улёгшаяся у пруда, всегда многолюдная: и когда в землянках теснились, как кроты, в каждой семье по десятку детей, и потом, когда зажили в деревянных домах, наполненная визгливыми голосами, шумом жизнь, раньше ржаньем коней, потом урчанием автомобильных двигателей.

И Пионерская, занявшая высокий угор, примыкающая к школе, совсем узенькая, тенистая и тихая, но какая-то как из сказки.

Наверное, именно на таких улочках, где от тесноты все либо попереубивают друг друга или породнятся душами, и проживают волшебные существа, наделённые даром сложения былин и песен. Ну, или берберы. Кто знает, возможно, и они, невзирая на бедность, сочиняют и поют.

— Лихо мчится конница, слышен стук копыт,

Знамя Щорса красное на ветру шумит, — трижды пропев последнюю строчку, Маринка закончила выступление и наконец ответила подруге:

— Конечно знаю! Я часто слушаю эту песню на дедушкиной пластинке! Катя улыбнулась обожаемой подруге, и девочки постучали в калитку дома под номером 11. Им открыл сам хозяин. Выставил на веранду две коробки с нотами.

И девочки углубились в работу. И пока Марина по десятому кругу мурлыкала песню про красного командира, её подруга отыскала, в одном из песенных сборников, ноты за авторством Блантера.

Потом жена Петра Степановича пригласила чаёвничать. «Песня о Щорсе» и чрезмерно крепкий чай у учителя музыки вызвали воспоминания о Гражданской войне:

— Когда Колчак напал на наш посёлок, — почему-то посмеиваясь, рассказывал Безносиков. Я уже большенький был, мне шестой годок пошёл. Хорошо помню их форму. Форму колчаковцев, синюю с лампасами, шли они на лыжах… Я в окно смотрел… Снегу много было, хотя апрель месяц настал…

Восторженное певучее настроение Марины было вытеснено желанием задать волновавшие её вопросы, на которые этот опытный человек, бывший военный моряк, успевший избороздить и воды Тихого океана, и в войне с японцами поучаствовать, и в плену побывать, и быть реабилитированным, и получить награды, и даже заставший годы Гражданской войны, конечно, знал ответы.

Маринка осмелела и спросила: «А про Родиона Порубова что-нибудь знаете, слышали, может быть?» Безносиков поправил очки, ласково с секунду поглядел на девочку, отхлебнул горячего чаю и, широко улыбнувшись, начал:

— Слышал. Как же! Ох, разбойник, и задал всем острастки этот Родька-то твой!

Марина почему-то от этих слов покраснела.

— Большая банда у него была, крепкая без малого полтысячи. Конечно, я сам не видел этого главаря, маленький совсем был. Слухами только питался. Дня не проходило, чтобы кто-нибудь не рассказал, как намедни Родькина банда где-то гуляла. А подробности, с именами и названиями, узнал уже сильно позже из «Кировской правды» от 68 или 69 года, — Пётр Степанович протёр лоб платочком, поблагодарил жену за чай, достал папиросу из портсигара, помял её, вложил обратно в портсигар.

— Верить тому, что напечатано в газетах, вопрос другой. Статья называлась, кажется, «Конец кулацкой банды». Как корреспондент, подтверждаю, заголовок сильный. А вот, что там говорилось, конечно, не дословно, но суть передам. Дело было так. С востока двигалась армия Колчака, и банда Родьки примкнула к этой армии. Потом Колчака изгнали, а Родька не унимался. Продолжал терроризировать население.

Пётр Степанович помолчал, стараясь припомнить давно прочитанное, затем его лицо озарилось улыбкой: «Всё здесь, на месте!» — постучал он указательным пальцем по виску.

— Так вот Глазовский уезд выдвинул на должность начальника милиции Ивана Кондратьевича Жижина, в село Афанасьево. Он то и разработал операцию по устранению Родькиной банды. Бандитов было ловить нелегко, зимой они коротали время в глухих починках, а в летние ночи грабили, убивали. — Безносиков вновь помолчал, — но на этот раз, но на этот раз, — размышляя, произносить ли последнее слово:

— Что скрывать, насиловали. Однажды милиционерам удалось напасть на след троих бандитов, двоих они убили, а третьего привели на допрос к начальнику милиции. И вот этот бандит выменял свою жизнь на помощь по указанию места, где скрывался главарь. Сорок вёрст преодолели милиционеры со связанным пленным. Приехали и увидели дом кулака Корнея. Там и скрывался Родька. Но сдаваться главарь не собирался, побежал к лесу, тут его и настигли пули.

— А потом что? — пропищала впечатлительная Маринка. Катька же онемела.

— Отряхнулся и пошёл по своим делам. Что, что, умер, конечно. Тяжело ранили его, он там же у леса и скончался. С его гибелью банда развалилась. То есть план Жижина сыграл. Полностью банда была ликвидирована. Случилось это в октябре 1922 года. Точную дату уже не помню, а может быть, её и не было в статье. Вот, девочки, я вам рассказал, что запомнил. А газета, наверно, есть в краеведческом музее. Знаете руководителя музея Василия Павловича?

Девочки переглянулись. Василия Павловича по прозвищу Пал Палкович знали и боялись все ученики.

— Вот у него надо спросить.

Катя, находясь ещё под впечатлением, робко произнесла: «А как этому главарю удавалось так долго скрываться? Если они грабили, убивали…»

— Не знаю, девочки. Я вам рассказал, что было написано в газете. Лицо Безносикова вновь озарилось улыбкой. А как было на самом деле… Кто ж его знает. Кто ж знает, как было…


7. Вечер с опарой и Гражданской войной.

— Внученька, ты что делаешь? Читаешь? Посиди со мной. Я буду тесто заводить. А ты мне почитай.

— Маринка отвлеклась от книги, прислушалась к бабушкиным словам, послушно вылезла из-за стола и пошла на кухню. Бабушка замешивала тесто. Сеяла муку плавными округлыми движениями. Маринка залюбовалась.

— Что же ты, внученька, читай. К нам в гости мама с папой едут и мой сын. Твой дядя Илья.

Маринка невольно заулыбалась, как хорошо, а то она так соскучилась по маме!

— Бабушка, я про Гражданскую войну читаю, тебе не понравится.

— Читай, а то спать хочется, а надо тесто поставить для гостей дорогих.

— Чтобы продовольственная политика была успешной, необходимо беспощадно ударить по укрывателям хлеба, кулакам, самогонщикам. И для этого местные Советы очистить от эсеровских и кулацких элементов.

— Да что ты так читаешь? Громче!

И Маринка с выражением, как будто она в классе перед учителем, продолжила: «Совместная работа органов советской милиции и ВЧК летом 1919 года помогала бороться с преступностью. И в Вятской губернии действовали бандитские шайки. Чрезвычайная Комиссия и милиция пытались их ликвидировать совместными усилиями. Например, в Омутнинском районе больше года орудовала хорошо вооружённая банда под предводительством Родиона Порубова (Родьки). В состав этой шайки входили дезертиры, уголовные преступники, кулаки, царские офицеры. Бандиты занимались грабежом. Они грабили крестьянские хозяйства, кооперативные лавки, склады с продовольствием. Вместе с ними…

— Ну-ка, ну-ка...— встрепенулась бабушка. — Повтори.

— Они грабили крестьянские хозяйства, кооперативные лавки, склады с продовольствием.

— Там так написано?

— Да. Дальше читать?

— Читай. Ну и ну! Что написано!

— Местное кулачество организовывало саботаж сдачи хлеба государству, местный Совет в Афанасьево также разогнало. Красногвардейский отряд Глазовской ЧК банда уничтожила. Соболева, что был командиром отряда заместителя председателя Глазовского уездного исполкома, бандиты живым зарыли в землю.

Бабущка оторвалась от замеса теста, повернулась к Маринке и сказала: «Как язык не отсох, такое писать!»

— Бабушка, ты про что?

— О грабеже. Еще неизвестно, кто кого грабил… Милиция что ли этот хлеб выращивала? Милиция?

— Борьба с шайкой осложнялась тем, что бандиты знали о готовящихся операциях: в деревнях жили родственники, которые им об этом и сообщали. Местные жители тоже участвовали в ночных грабежах.

— Так и написано? Участвовали?

— Да, бабушка. Продолжать?

Бабушка кивнула.

— В распоряжении преступников были краденые лошади, и они могли быстро уходить от преследования.

— Милиция что ли лошадей выращивала? Да что это за книга такая? — в сердцах воскликнула бабушка.

— Бабушка, не читать?

— Читай пока. Я ещё не закончила возню с тестом.

— Для ликвидации банды в Омутнинский район направили бывших партизанов, чтобы они помогали милиции. Милиционерам Сюзеву и Порубову улыбнулась удача: в их руки попал помощник главаря шайки Ларион Порубов. Он рассказал о месте, где находятся другие бандиты. Умелый руководитель И.К Жижин успешно провёл операцию по поимке бандитов. В доме кулака Корнея на хуторе Верхнее Долье убит главарь банды Родион Порубов при попытке к бегству.

— Погиб, погиб…

— Кто, бабушка?

— Да это я так! Свою работу я закончила. Пусть теперь опара трудится.

— Бабушка, тут ещё предложение осталось. Дочитать? После ликвидации этой банды установилась нормальная жизнь и работа советских органов власти в Омутнинском районе.

— Пойдём, внученька, спать-почивать. Завтра мне рано вставать, буду печь растапливать да стряпать…

## Глава 6

***

Сквозь сон среди ночи Маринка проснулась от запаха табака… Она поняла, что приехал дядя — бабушкин сын. Слышалось воркование бабушки: «Илюшенька, сынок! Как ты давно не был. Я соскучилась...»

Днём на поезде приехали папа с мамой. Радости с обеих сторон не было предела. Под вечер пришли бабушкины сёстры — Антонина и Афанасия. Маринка про себя отметила, что бабушкины сёстры все небольшого роста, голубоглазые, русоволосые, соседи их называли баба или тётя Тоня, Фоня, Нюра. А вот дед и дядя Илья, в том числе и мама — кареглазые, черноволосые и роста хорошего, выше среднего. Дед был высокий, наверно, из-за худобы таким казался, а вот дядя Илья немного «подкачал», но зато у него была выправка военная. Папа невысокий, быстрый, подвижный, но с таким родными синими глазами, как у самой Маринки!

А вечером за столом, накрытым вязаной скатертью и уставленной со своего огородного хозяйства различными закусками, после рюмки выпитого коньяка дядя Илья ударился в воспоминания о Залазне:

— Мне было пять лет, когда мы уехали оттуда, и я хорошо помню, как мне было там хорошо. Как сказочная птица раскинула свои крылья — улицы по обе стороны пруда — село Залазна. Словно глаз пернатой блестит водоем, а из него струится и переливается речка-хвост. Вот где-то я прочитал, и мне понравилось, поэтому и запомнил.

— Племянница, знаешь, почему названо село Залазна?

Маринка навострила уши, не забывая однако тянуться рукой за шанежкой из томлёной рябины.

— Селение получило название Залазна: то ли по названию реки, на которой находилось, то ли само селение дало имя реке. Этнографы относят слово «лаз» к славянскому языку и переводят как «поле среди леса», «пашня», «новинная земля».

Маринка заинтересованно наблюдала за родственниками. Бабушка слушала, улыбаясь помолодевшим лицом. Только мама с папой не принимали в этом участия. Что это с мамой, она же родом из Залазны! Ну, папа-то понятно: он верховский, как часто повторяла бабушка.

Дед умело вставлял в дядин рассказ свои реплики: «Думается не будет ошибочным перевод слова «залазна» как «заимка» -- расчищенное от леса место».

— Да-да, может быть и так! А ещё я помню прочитал, что по выплавке чугуна Залазна до середины девятнадцатого века превосходила Омутнинский завод!

Дед уточнил: чугун на телегах и по воде возили на Буйский и Шурминский заводы Мосолова.

— Да-да, Мосолов основал Залазнинские заводы в 1772 году.

— Мосоловы были туляками, там же имели заводы, из тульских же мест набирали своих людей, — дед метко вносил уточнения в сведения своего сына.

Тётки встрепенулись: «Да. Наши предки приехали из Тульской губернии со своим самоваром».

Маринка только успевала переводить глаза до на одного, то на другого рассказчика.

— Владелец Залазнинского завода Мосолов в 1840-е годы всерьёз занялся расширением производства. Заработала Нижнезалазнинская фабрика, была пущена Белорецкая домна.

— Было времечко! А какая была ярмарка, Залазнинская пристань на реке Белой была средоточием товаров. Выгодное расположение завода на кайско-глазовском тракте приводило в Залазну купцов.

— Кроме ярмарки, каждую неделю базары были...

— Там же Мосолов поставил лесопилку и мельницу для размола муки, это место сейчас называется Кестым.

— Помню церковь во имя Спаса Нерукотворного, Волостное правление…

Дядя налил в крошечные рюмки всем сидящим за столом коньяк, Маринке — квасу, поднял рюмку-напёрсток и сказал: «За здоровье присутствующих!» Выпил, закусил шоколадом, потом сказал, обращаясь к деду: — Отец, напомни мне, я запамятовал, от кого мы род ведём? Имя ещё такое необычное…

— Наш род Щепочкиных идёт от Ермолая, сказывали, что он с семейством прибыл в Залазну на завод из тульских мест. На новом месте в Залазне лет двадцать прожил. Я от него веду род в пятом поколении.

— И ты всех по именам знаешь?

— Да нет. Это имя сохранилось, поскольку необычное. Отца моего звали Алексей Семёнович, умер он, когда мне было двадцать два года, простудился и отдал богу душу, а родился он в 1870 году. Отец мой взял за себя Анну Семёновну, кухарку из Песковского завода. Дедушку Семёном звали, его только по рассказам знаю. У нас лошади хорошие, справные были. И вспахать надел, и сено привезти, и дрова, и уголь. Да, дед мой извозом занимался. На завод руду, уголь возил. Вот этим семью и кормил.

— А зачем мы из Залазны уехали?

— Завод приказал долго жить. Людей стали в колхоз сгонять, надо было со скотом идти туда. А тут прошёл слух, что железную дорогу проведут. Я думал, что через Залазну, но … дорогу от Яра до Кирса стали тянуть и дальше на север. А бабушка твоя раньше песковская была — вот и решили в Песковку махнуть. Сперва я один уехал. А года через два и вы все с матерью и тёткой Фоней приехали. Перво-наперво баньку купил, огляделся, участок выделили, потом лес разрешили на строительство взять. Вот с помощью лошади и возил брёвна на дом. Через некоторое время, лет этак через двадцать, этот дом перекатали, чтоб дольше стоял, на века. Печь глинобитную сделали, чтоб в доме тепло было. Бурёнушку завели — сеновал пришлось с яслями строить. Амбар нужен? И амбар появился…

— Ну, всё дом построен, нарисовали — будем жить, — дядя рассмеялся и добавил командирским тоном:

— Давайте споём «Когда б имел златые горы»!

И зазвенели голоса родственников, Маринка старательно подпевала, она эту песню постоянно слушала на звучащей пластинке...

Когда б имел златые горы

И реки, полные вина,

Всё отдал бы за ласки, взоры,

Чтоб ты владела мной одна.

«Не упрекай несправедливо,

Скажи всю правду ты отцу.

Тогда свободно и счастливо

С молитвой мы пойдем к венцу».

Ах, нет, твою, голубка, руку

Просил я у него не раз.

Но он не понял мою муку

И дал жестокий мне отказ.


Отзвучали последние такты песни, и дядя обратился к Маринке и спросил, чем она занимается.

— Я собираю материал для музея о местных героях Гражданской войны.

— Мой брат Николай сгинул в это время, — вставила бабушка реплику.

— И ничего до сих пор неизвестно, где его косточки лежат, — встряла Антонина, старшая сестра бабушки.

Кто Маринку потянул за язык? Но она вдруг брякнула: «Дед Николай был героем Гражданской войны?»

Воцарилась такая тишина, что слышны были на улице крики игравших детей… Взрослые переглянулись.

Бабушка встрепенулась первой: «Иди, внученька, играть, негоже тебе тут со взрослыми сидеть».

8. Маринка, Мурлок и тетрадь

Маринка прошла в свой закуток, взяла тетрадь с Буквами «ЗЩ», захватила карманный фонарик, спустилась через веранду по ступенькам, вышла во двор и по приставной лестнице залезла на сеновал. Около своих ног почувствовала шевеление и что-то мохнатое потёрлось о её голую ногу.

Мурлок, несмотря на отсутствие глаза, был страхом едва ли не всех поселковых котов. Огромный и чёрный, как полярная ночь, он устраивал настоящие засады на молодых котиков, которые только начинали знакомиться с любовной жизнью, подстерегал их в самых неожиданных местах, чтобы знали: за нежное мурлыканье нужно платить не только ответными песенками, но порой и клочками шерсти с собственной шкуры. Нападал без предупреждения, не тратя время на фурчание, когтил так, что те надолго забывали о существовании на свете белом ласковых кошечек и старались лишний раз не выходить из дома.

Не забывал приходить в гости и к старым знакомым, которых не раз уже бил, и, усевшись на деревянный столб, забор или прямо на крыльцо, начинал своё громкое и противное урканье, словно говоря: «Пока я не нагуляюсь, чтобы и близко с Муркой не видел». Опытные коты прекрасно понимали это предупреждение, редко решались оспорить. С самой ранней весны, когда снег ещё не растаял, чёрный пират, уже стараясь не пропустить ни одной кошки, бегал по всей Песковке. Благо посёлок не шибко крупный. Всего тысяч семь жителей, не больше.

Иначе Мурлок вовсе не бывал бы дома, тогда и Маринка, высыпалась, быть может.

Если бы не Мурлок, число черных котов в поселке было бы значительно ниже. В один момент черных кошек было столько, что люди забыли о приметах, связанных с ними. Дорогу чаще всего перебегали кошки именно этого окраса. Разбойник завладел не только улицами Катаева, Владимировой, Школьной и другими близлежащими, но не забывал наведаться даже за деревянный забор чугунолитейного завода, а ведь его корпуса находятся за плотиной.

Обходя Верхний пруд, образовавшийся благодаря этой самой плотине, он не обращал внимания на береговые изгибы, причудливо-острые, напоминающие расколотую шахматную доску. Природа не создаёт таких строгих узоров, её орнаменты всегда гибкие и щедрые, без каких-либо границ.

Но одноглазый кот, конечно, спешил за цеха, где всегда что-то скрежещет, грохочет, пыхтит, не рукотворными водоёмами любоваться, а в гости к местным, трёхцветной масти кошкам, род которых, по преданиям восходит к Луизке, плодовитой твари с нелепым обрубком вместо хвоста, которую основатель завода, купец Курочкин, привёз с собой из Великого Устюга аж в 1772 году. Вот оно, дьявольское наследие. Сколько лет прошло, а кровь всё та же. Не бьётся масть. И даже для Мурлока эта задача не посильная, как ни пыжься.

И видимо понимая это, покидает он завод и, не жалея лап, торопится на свидание к не таким родовитым кошкам, расправляя хвост и раздавая на бегу тумаки тем котам, которые не успели укрыться. Вот ведь забавно, черный кот одним глазом так внимательно следил за своими владениями, что даже муравьиный след не ускользнёт от его бдительного взора. Он точно глядит сверху, с неизвестного высокого столба, сразу на всю Песковку.

На просёлочные дороги, извивающиеся среди холмов, на двускатные крыши деревянных домиков с почерневшими от времени заборами, на палисадники, в которых щедро раскинулись кусты черёмухи, жимолости и сирени, на живописные рябины, растущие вдоль берега Вятки, на завод с его цехами, откуда постоянно слышны звуки работы: пыхтение, уханье и звон, на дымящуюся высокую трубу, устремляющуюся в серое весеннее небо, на берёзовую рощу и прилегающий к ней пруд, который служит украшением посёлка, куда в летние месяцы он бывало приходил рыбки покушать. Местные рыбаки не забывали угостить чёрного, как зрачки негра, кота (для получения гидроэнергии в устье Песковки в 1771 году возвели плотину длиной больше пятисот метров, в результате чего образовалось водохранилище, или так называемый «Верхний пруд», с зеркальной площадью воды до полутора квадратных километров, глубиной в русле реки от трёх до семи метров), на благоухающие просторы лугов, на вершины кустарников, на возвышающуюся на холме двухэтажную школу, построенную из бревен разобранной церкви, на памятник с пятиконечной звездой, окружённый деревянной оградой и скрывающий братскую могилу, и на рощицу тополей перед школой, высаженную выпускниками-старшеклассниками.

Своим зорким глазом, видел бы и больше, глядел дальше, но Песковку окружает хвойный лес со всех сторон, с юга, с севера, с запада и востока. Это так называемый край, где сосны рвутся в небо…

Здесь, в верховьях Вятки, берега четко очерчены. Справа и слева к самой воде подступает тайга – ели, березы, сосны и много рябины. Поскольку речка здесь на северо-востоке, у истоков узенькая, берега кажутся высокими и крутыми. Дальше, принимая небольшие притоки, такие как Песковка, Ждановка, Холуная, Таволжанка, Чёрная, Лекма и Ленёвка, на юге Кировской области Вятка значительно расширяется и становится полноводной.

Но и без того хватает забот. Едва только почувствовав запах весны, Мурлок уже устремляется на улицу, не обращая внимания на лай сторожевых собак, осматривать свои владения. Он не знает ни страха, ни покоя, ни усталости. Кажется, будто он перенял часть души от своих хозяев или, может быть, по капле от всех песковчан, которые когда-то яростно сопротивлялись давлению власти.

И несмотря на то, что между подушечками его, по-рысьему, крупных лап, движущихся очень мягко, уже начинают сверкать серебристые ворсинки, он продолжает, держа местных котов в страхе, со двора на двор бегать в поисках встреч с кошечками.

Кот помурлыкал у ног девочки, а потом выгнул спину, зашипел и убежал. А Маринка раскрыла страницу и углубилась в чтение:

«Залазнинский чугуноплавильный и железоделательный завод основан (пущен в 1771) тульским купцом А. М. Мосоловым. Рабочие – выходцы из подмосковных мест, по фамилии хозяина получили прозвище «мосоловцы». Известно, что до 1917 года они не вступали в брак с крестьянами соседних селений. Залазнинцев всегда отличали высокая культура, чувство достоинства. Село расположено по склонам двух противоположных холмов около пруда и речки Залазна. Местность холмистая, изрезанная множеством небольших речек. Почва глинистая, а местами песчаная и известковая. Около завода три пруда, озёра, много родников, ключей, болот и трясин.

Залазнинский пруд — искусственный водоём, созданный на реке при строительстве плотины.

Пруд расположен на высоте ста девяносто одного метра над уровнем моря. Длина пруда два с половиной километра. Ширина один километр. Площадь водной поверхности пруда 4,3 кв. км. Протяженность береговой линии семь километров. Глубина – семь метров. Через пруд транзитом проходит река Залазна, а река Малая Залазна является притоком пруда».

## Глава 7

***

Маринка читала и про себя вспоминала разговор за столом родственников: «Это дед упоминал. Какая память хорошая».

Дальше в тетради были выписки из книги: «Книга «Вятская епархия. Историко-географическое и статистическое описание», издана в 1912 году: «В 63-х верстах к северо-западу от Глазова находятся, относящиеся к Холуницкому округу, чугуноплавильные заводы. При заводах состоит 35991 десятина земли, из них 29662 десятины леса. Движущую силу заводов составляют 4 вододействующих колеса в 35 сил. Жителей в Верхне-Залазнинском заводе 3576, на Нижне-Залазнинском 318, на Белорецком 67, церковь во имя Спаса Нерукотворного, Волостное правление, школа, приёмный покой, 10 торговых предприятий (в т.ч. общество потребителей с оборотом 43 тыс. рублей). Есть ярмарка и еженедельные базары. 1889 год». (Семёнов-Тянь-Шаньский «Описание заводов, сделанные экспедицией»).

Она заострила внимание на том, о чём упоминали дед с дядей: «Есть ярмарка и еженедельные базары, церковь во имя Спаса Нерукотворного, Волостное правление...»

Маринка сменила позу, подвигала ногами и продолжила чтение: «Первый каменный храм в районе – Спасская церковь, построена в 1785 году, школа – в 1839 году, библиотека – в 1897 году. Заводские жители преимущественно рудокопы, которые зимой работали в шахтах, а весной отправлялись в Пермь на заработки. Крестьяне тоже занимались добычей руды на своих забойках».

— О рудокопах дед рассказывал, он про своего деда или отца говорил? А, неважно, дальше о чём написано? И кто всё-таки автор тетради?

А дальше в тетради упоминалось то о расцвете завода, то о банкротстве: «В середине XIX века, когда в дополнение к основному выстроили Нижне-Залазнинский молотовой (1842) и Белорецкий чугуноплавильный (1856) заводы, а село находилось на подъеме, Судьба неожиданно отвернулась от Залазны. После отмены крепостного права, государство, всегда опекавшее Уральские заводы, предоставило их самим себе. В 1862 году наделавший долгов Н.И. Мосолов вынужден был передать Залазнинские заводы в казенное управление. Заводы оказались обреченными на застойное существование, а в 1877-87 годах – вообще бездействовали. И тогда началось отходничество…

Только немногие семьи навсегда покинули родное село. Большинство же, оставив домовничать женщин и малолетних детей, отправились на заработки в Чусовую и Лысьву, многие копали руду и рубили дрова для Омутнинского завода. Равных в этом залазнинцам не было…

Надежда на возрождение стала реализовываться, когда Залазнинские заводы вместе с Холуницкими приобрел «винный король» России Альфонс Фомич Поклевский-Козелл.

Чугун из Залазны пошел в Белую Холуницу. Инженеры-поляки и духовенство способствовали превращению села в местный культурный центр. Более четырех тысяч человек проживало тогда в Залазне…

— Как хорошо, что нашёлся человек, который возродил заводы, пусть и фамилия у него странная!

Перелистнула страницу и дочитала: «Банкротство в начале XX века Холуницких заводов напрямую ударило и по Залазнинским. В конце 1904 года хозяин И.А. Поклевский-Козелл был объявлен несостоятельным должником, и Залазна оказалась вновь отданной на произвол судьбы.

Началось обивание порогов у министров, обращались к заводовладельцам Пастуховым.

Ходоков принимали депутаты Государственной думы. Всё было напрасно. Никто не хотел вкладывать деньги в заводы с демидовской технологией, да к тому же оторванные от железной дороги. Спасти заводы не удалось…»

От этих строчек, написанных ровным чернильным почерком, Маринке стало грустно, и она повторила: «Спасти заводы не удалось».


9. Влюбчивость Маринки

Как мышка по осени незаметно прокрадывается в дом, так же и Алёша Михайлов невесомой поступью прокрался в Маринкино сердечко. Но если грызунья, рискуя быть съеденной котом, селится поближе к человеку, спасаясь от холодов, то Алёша и самом деле серенький и маленький, точно мышонок и сам не подозревал о том, куда нелёгкая занесла его, спасаться ему было не от чего. Он так никогда и не узнал, что пришёлся по сердцу застенчивой однокласснице в синем платьишке. И Марина никак не проявляла своих детских чувств.

Ей просто нравилось наблюдать за ним, когда он шёл по улице мимо её дома — она спрятавшись за шторкой, любовалась. Его миниатюрная фигурка и ручки, как у куколки, радовали глаз. Затаив дыхание, она смотрела из-за шторы, когда он проходил мимо её дома, это случалось часто. Пришедший в их класс в середине учебного года, уже в конце зимы, Алёша вместе с родителями, покинул посёлок. И впрямь как мышка переждавшая холода.

Но не долго Маринка горевала, читая с мамой дневник лётчика, совершившего аварийную посадку в Сахаре, Марина вновь очаровывалась. Оказалось не обязательно наблюдать за возлюбленным, спрятавшись за шторкой, можно подглядывать и в щёлочки между букв.

Мама, читая вслух, то и дело прерывала повествование смехом, а Марине было совсем не весело, до слёз грустно.

Потерпевшему крушение пилоту, пришлось, ради сохранения жизни, съесть собственное сердце, выпить душу.

И если до Алёши, тайком, но могла она, под предлогом, что нужно что-то посмотреть в учебнике, коснуться, дотронуться до плеча или волос, то путешественника, пытающегося посреди пустыни починить самолёт, оставалось только жалеть.

Удивительно, но от этого он становился только аппетитнее. Его можно было лелеять, ничего не опасаясь и ничего не ожидая. Однако едва лётчик починил самолёт, как только взлетел в воздух, покинул безлюдную пустыню, так сразу перестал таить в себе притягательное сияние.

Оказалось, вся его прелесть жила в песках Сахары, в яростном солнце, в борьбе с жаждой, в стоящей за плечом смерти, в страданиях. Сам по себе лётчик был не интересен. Обычный, не уверенный в себе человек, без конца ищущий оправдания, нуждающийся в одобрении. Потому и о нём долго горевать Марина не стала.

Бравого лётчика в комбинезоне сменил перепачканный в глине шахтер, который как ни старался, отыскать серебра не мог. Оттого бросив кирку, отправился гулять по свету, оплачивая кров исполнением юмористических куплетов. Наверное, непобедимые оптимизм и жизнерадостность и привлекли Марину. В отличие от непобедимо серьёзного лётчика, старатель без конца шутил, пел, рассказывал дерзкие анекдоты, устраивал розыгрыши.

Был настолько непосредственным и весёлым, что можно было подумать: это ребёнок, но усы, как у шнауцера и всегда дымящаяся трубка, выдавали в нём мужчину. Возможно, Марина долго бы ещё хихикала под щекочущими прикосновениями этих усов.

Но советской школьнице угнаться за бросившим где-то в Неваде кирку шахтером, оказалось не по силам. К тому же в отличие от предыдущего рыцаря, ему не нужен был биплан. Для путешествий он использовал звёздную тягу Кометы Галлея.

Не просто было вновь открыть сердце и душу очередному кабальеро. Листала страницы: одни герои сменяли других, имена их звучали совсем тихо и повторять их раз за разом, не то что восклицать, не хотелось. Все они были недостаточно весёлыми и смелыми, не умели управлять самолётами, не дёргали, как кучер вожжи, кометы за шлейф. И даже те, у кого имелись усы, носили их, как украшение, а не щётку для щекотки советских школьниц.

Почти год странствовала Марина по разным странам и мирам, ни к кому не привязываясь. Как какая-нибудь аристократка середины восемнадцатого века, на заигрывания кавалеров отвечала, скорее из вежливости, а сами балы посещала по привычке.

Пока, как чаще всего и бывает, нежданно не пришёл, такой же маленький и серенький, как первый возлюбленный Марины, рыцарь, напоминающий скорее мышонка, чем воина в доспехах.

Внук турчанки, от роду русский, сын казака, появившийся на свет в Гранатном переулке, москвич по рождению и киевлянин по душе, он не бросал вызовов Сахаре, не высмеивал весь мир, не имел самолёта и даже усов. Но обладал удивительной силой: о чём бы ни рассказывал, его хотелось слушать не перебивая. Речь его напоминала древнюю песнь или заговор, она, точно ручеёк, ласкала слух журчанием, затем пугала диким рокотом горной реки, убаюкивала шуршанием первой позёмки и вновь пугала, только затем, чтобы вновь успокоить. О чём бы ни пела, использовала не просто слова, а понятное любому человеку, колдовское наречие.

Почти каждый вечер он рассказывал Марине историю про дочь лесника, которой знаменитый композитор подарил симфонию. И она слушала и мечтала, что и ей однажды седовласый музыкант, восхищённый красотой, посвятит если не симфонию, то точно песню, и засыпала нежным сном.

Этот человек с по-кукольному миниатюрными ручками знал столько сказок, так интересно рассказывал о своём детстве и юности, об ужасах войн, о волшебной силе музыки, что Марина слушала бы вечно и никогда бы не отпустила. Но как и положено, с рыцарями без лишних церемоний и строгих ритуалов, разобрался хулиган.

Он не жил по записанным кодексам, да и не знал их, и не хотел знать. И состоял не из дымчатых слов, долгих речей, трудной философии, а из выцветших на солнце волов, сбитых коленок, заусенцев на пальцах.

Распихав всех героев, протиснулся к однокласснице Женя Шефер, рослый и злой мальчишка. Но Марине он казался смелым и сильным, таким, который одинаково легко и тигра за усы оттаскает и камнем окно выбьет в спортзале.

Но несмотря на всю простоту и понятность, к нему тоже она боялась даже прикоснуться и наблюдала, как и за предыдущими рыцарями, со стороны.

Окончательно, сам того и не желая и не зная, влюбил Женя в себя одноклассницу, когда обливаясь за спортзалом слезами, заикаясь, повторял «Мама, мама, мамочка». Оказалось, хулиган способен не только с тиграми разбойничать и бить окна, но и испытывать душевные муки. Уже сильно позже Марина узнала, что Шефер плакал не из-за боязни огорчить маму, а потому, что его жестоко наказывали даже за самые незначительные провинности.

Но тогда его хотелось прижать к груди крепко-крепко. Впервые она испытала это жгучее чувство. Сильно жалела Марина, что подарила это переживание Жене, когда вскрылось, что он пустил слух о Люде Пахомовой, которая отказалась с ним гулять. Оказалось, рыцари способны не только завоёвывать сердца, но и подло мстить, если этого не удалось.

Возможно, если бы не Шефер, Марина не так старательно избегала бы неуклюжих заигрываний Миши Сычёва, длинного, как рыбацкий шест, мальчишки, выше Марины на две головы.

Он буквально не давал проходу: дёргал Марину за косички, за форменную юбку, стукал по плечу, по портфелю. И на экскурсии по местам боевых действий в Гражданскую войну все пятки отдавил. Возможно, настойчивость всё-таки пересилила бы посеянное Шефером разочарование в рыцарях, ну, или Марина, таки дотянувшись, расцарапала бы лицо грубияну. Но и этому не суждено было случиться.

Только начала привыкать она к Мишиным проявлениям нежности, он — фьюить — и ускакал вместе с родителями из посёлка.

Скорее всего Марина вернулась бы к героям из книг, которые никуда сбежать от неё не могли. Не распускали слухов и всегда являлись по первому же требованию, стоило только руку протянуть.

Но выйдя из страшного, обглоданного стужами-метелями весеннего леса, к ней подошёл главарь бандитов. Он ничего не говорил, тем более не дёргал за косички, усами не щекотал, не плакал и не смеялся. Просто взял за руку и повёл, неизвестно куда, за собой. Но в отличие от всех предыдущих рыцарей, на которых она, неважно, состояли они из дымчатых слов или из заусенцев на пальцах, — никак не могла повлиять, а если и коснуться, то только тайком.

Родиону Порубову Марина могла придать любые, какие пожелает очертания, сделать его великаном или карликом, превратить в бандита или героя. А значит он был из всех — самым прекрасным. Но в промежутках были ещё два мальчика. В пятом классе вежливый отличник Володя, Вовка Жгулёв. Маринка была счастлива тем, что сидит за этим мальчиком и постоянно, на каждом уроке, видит его спину. Часто совсем не слушая объяснения учителя, мечтала о том, как бы подружиться с этим Володей-Вовкой. Мечты не сбылись. Володя тоже сбежал из Песковки, в Сыктывкар, конечно, не один, а с родителями и младшим братом.

В шестом классе — Саша, Саша Гремячих, которого по странной случайности классный руководитель подсадила к Маринке. Но тайком касаться его плеч и волос неопределенного цвета, не хотелось. Зато он сам, коснувшись Марины, променял возможность гладить её покрытые крупными мурашками и мелкими ссадинами, колени на возможность списывать. На том окончательно и померк в глазах пионерки.

После чего её уже ничего не отвлекало от этой странной привязанности к Родиону Порубову, хотелось узнать его тайну, понять, почему он не хотел спокойно жить, а предпочитал сражаться, в течение пяти лет держа в страхе округу из нескольких районов.


Глава 8. Подражательницы

Катя с Маринкой посмотрели фильм «Неуловимые мстители». О приключениях четырёх подростков в годы Гражданской войны. Данька, Ксанка, Валерка, Яшка Цыган покорили девочек своей смелостью. Поэтому находясь под сильным впечатлением, подружки загорелись желанием написать книгу про приключения Родиона Порубова. Девочки представляли Родиона Порубова таким же ловким, смелым, как и эта неуловимая четвёрка, развязавшая партизанскую войну.

Купили толстую тетрадь в крупную клетку, набор автоматических ручек и бутылочки с разноцветными чернилами. Для черновиков принесли вырванные листки из школьных тетрадей. Решили обе сочинять. А потом из двух отрывков выбирать самое-самое. У Кати почерк был лучше, и она старательно красивым почерком вывела название «Неуловимый». Ниже написала «Глава 1».

— Катя, смотри, что я нашла про Родиона Порубова: «На территории Северо-Вятского горного округа в пределах Глазовского и Слободского уездов оперировала крупная банда, так называемого Родьки. Много активистов пострадало от руки этой банды, совершавшей налёты на комбеды и сельсоветы.

Бандит скрывался в хуторских населённых пунктах, расположенных среди дремучих лесов в непроходимых болотах. Много времени было потрачено на ликвидацию этой банды. Кроме того, задействовано много сил и средств, чтобы ликвидировать банду. Но хитёр был кулак-торговец Родион Порубов. Однажды, по указанию одного комсомольца, схватили и привезли в Омутнинск. Но он ушёл из-под стражи и долго ещё гулял по деревням и хуторам. Наконец был накрыт в доме кулака-хуторянина. Родька пытался бежать, но попал под меткие выстрелы милиционера-комсомольца и был убит».

Катя слушала и представляла тропы лесные, переплетённые корнями деревьев, в мрачном еловом лесу, по ним пробираются верхом на конях лихие всадники. Вслух произнесла: «Комсомольцам лет от шестнадцати до двадцати, а Родиону Порубову сколько лет? Наверно, за сорок. Что мы отсюда узнали? Торговец, значит, свой магазин есть. По-другому, лабаз называется. Как одет?

— Это мы из книги «С пакетом из 28-ой» посмотрим…

— А внешность?

— Маринка отмахнулась: «Придумаем что-нибудь. Напишем «ловкий, смелый, храбрый...»

— Тут же написано «бандит»…

— А моя бабушка считает, что он не бандит.

Сходили в библиотеку и взяли две книги о событиях, связанных с Гражданской войной: «Вятские парни» А. Мильчакова и «С пакетом из 28-ой» В. Кулябина. На странице 45 Маринка обнаружила такое описание: «Один из бородачей, широкоплечий мужик в суконном пиджаке и картузе с лакированным козырьком. Многие мужики сняли картузы и шапки. Впереди вышагивал офицер в английском френче и широченных галифе. За ним следовали бородачи в справной одежде».

В другой книге на с. 217 «Вятские парни» А. Мильчакова Катя увидела описание одежды и выписала: «Он был в шинели, явно не по его могучей фигуре, затянутый ремнями, с маузером на боку, в жёлтых ботинках на толстой подошве и в грязно-серых, похожих на онучи обмотках. Будёновка кривовато сидела на макушке».

Разложили перед собой выписки внешности и одежды из книг и пытались приспособить к Родиону Порубову:

с. 205 К вечеру появился полковой комиссар, загорелый, ясноглазый, кожанка нараспашку...

с. 208 Гонористый офицер с белым черепом на рукаве френча построил шеренгу конвоя...

с. 204 В лыковых лаптях, с порыжелым картузом на голове...

с. 190 С винтовками, вещевыми мешками за спиной, выходили и строились красноармейцы. Щеголевато одетый командир батальона с парабеллумом на бедре, затянутый бурым ремнём, крикнул…

с.182 Весь в чёрной лоснящейся коже, с пистолетом в деревянной кобуре на бедре, ещё моложавый, он встретил…

с. 180 Народ пожилой, усатый, есть и бородачи. Почти у всех своя одежда — ватные пиджаки из грубого сукна или крестьянские армяки. Но красные звёзды на шапках да патронные подсумки на ремнях свидетельствуют, что это — солдаты Советской республики.

— Какие- то описания неподходящие к нашему неуловимому герою или неуловимому бандиту, — вымолвила Катя.

— Итак, — Маринка, прочитав ещё раз все выписки, составила такое описание внешности главаря: «ещё моложавый, загорелый, ясноглазый, с пистолетом в кобуре, к тому же широкоплечий в суконном пиджаке и картузе с лакированным козырьком». Хорошо получилось?

Катя усомнилась, но вслух говорить не стала, чтобы не рассердить Марину, а то из-за ссоры книга не появится.

***

Маринка с мамой уехала в Ленинград. Обещала из города отправить Катьке письмо и обязательно привезти сувениры. Но Неву, видимо, способны преодолеть только послания, сложенные треугольником. Письма всё не было, а грусть с каждым днём накапливалась. Они и в Песковке, конечно же, виделись далеко не каждый день. Но казалось: были настолько близко, что всего-то нужно руку протянуть. Случись что, Катя мигом могла домчаться до улицы Катаева, поделиться с подругой переживаниями, разделить и счастье и грусть-тоску. В отсутствие же подруги было как никогда одиноко. Утопающие в зелени улицы, раньше казавшиеся по-летнему праздничными, стали видеться запустелыми, брошенными на съедение дикой природе.

Посетители почты, где на каникулах Катя подрабатывала сортировщиком подписных изданий, раньше весёлые и доброжелательные, стали докучливыми, притворно-счастливыми. Даже утренние птицы, щебеча, не озаряли радостью, а нагоняли ещё большую смурь. И брела Катя на почту, сбивая с травы прозрачную росу, грустная-грустная.

Она могла поговорить и с мамой, с сёстрами, но самыми искренними мечтами с ними почему-то было стыдно делиться.

А Маринка, даже если и смеялась над некоторыми откровениями подруги, то этим никогда их не омрачала. Наоборот от её смеха становилось светлее. Посмеявшись, они вдвоём могли всё, верила Катя. Вот только Марина, оставив подругу, уехала в Ленинград. Всего на семь дней, но бросила. А если бросила, то какая разница: на неделю или на века, пришлёт письмо или привезёт сувениры.

Скорее, чтобы отделаться от этих липких мыслей, чем на самом деле желая помочь, Катя решила выяснить, кем же был это загадочный возлюбленный подруги: героем или бандитом?

Поначалу она, следуя намеченному плану, упрямо вчитывалась в разнообразные публикации на тему Гражданской войны, не удивительно, что скоро даты сражений и фамилии командиров слиплись в один вязкий комок неопределенного цвета. Который от страницы к странице, с каждого предположения, наматывая на себя всё больше пустых слов, разрастался е единственной целью: утянуть за собой в топь, где всё мёртвое, каждого, кто коснётся его клейкого тела. Вероятно, и Катя, увязнув в трясине ничего не значащих дат, фамилий, топонимов, утонула бы в этом болоте минувших дней, где целые поколения, не зная где гать, зазря сгинули.

Но в одной из книг, случайно зацепившись за спасительную кочку, она, сама того не заметив, стала в свою тетрадку записывать не жизнеописание Родьки Порубова, а сказочные красоты родного края. Выстраивать над зыбкой падью летучую переправу. То там, то тут выдёргивая по пёстрому пёрышку. Больше всего пощипала сказку «Гай и Буртик» Сахарнова. Ритм текста позаимствовала оттуда же.

«Далеко на востоке, на северо-востоке Вятского края, лежала местность под названием Бисерово. Она, сонной принцессой, прилегла там, где матушка-Кама красавице, бабушке-Волге, заплетая косы, напевает древние заговоры. Прилегла, никого не стесняясь и не боясь, зная, что в этой колдовской местности не нашлось и участка для обиталища вороватых душ-крупных городов. На живой земле, отражаясь в чистом небе, стояли так, как удобно им — посёлки, починки, деревни, сёла, хутора, заимки — драгоценным бисером рассыпались среди дремучих лесов по берегам речушек, речек, рек, озёр.

В свою очередь и бескрайняя синь неба отразилась не только в посёлках, но и в поселянах. Оставляя следы своих прикосновений и в характере людей, и в облике домов. Во всём откликались бескрайняя синь свободы, кружевной переплёт древних заговоров.

В крашеных избах с нарядными наличниками, в воротах с прорезным орнаментом, в амбарах, никогда не видевших, но как родные братья, напоминающих пирамиды, в сеновалах размером с Колизей, в колодцах, где не отражаются, живут звёзды, в украшенных тончайшим кружевом часовнях и церковках, которые обязательно стояли в каждой деревеньке.

Улицы, улочки, переулочки, проулочки, закоулочки, пахнущие свежим деревом и пряным сеном, точно не нашим, а другим, более древнем миром».

Катя оторвалась от переписывания, вложила карандаш в тетрадь, закрыла её. На почте, кроме заведующей и самой Кати, не было никого. Девочка вышла на крыльцо, стараясь понять, пахнет ли их улица более древним миром, сделала несколько глубоких вдохов. Ароматов пряного сена и свежего дерева не ощущалось. Зато, чтобы почувствовать запах солярки, оставшийся в воздухе от проехавшего полчаса назад трактора, не нужно было делать глубоких вдохов. Катя едва вновь не впала в уныние, но оставленная на столе книга звала её: «И люди, хранящие в себе небо, несмотря на суровый климат, про который в песне поётся так: «Десять месяцев зима, остальное — лето!» В основном занимались не хандельством или фарисейством, а не меняя мир на быструю монету, оставались землепашцами, поливали родную землю собственным потом, порой и слезами, но всегда был у них свой хлеб: и себе, и на продажу, и про запас».

## Глава 8

Катя вздохнула, подумала: «Мои папа и мама не землепашцы. Неужели едят не свой хлеб?»,— но не перестала переписывать: «Ведь годы не всегда урожайные. Бывает и так, что сколько не кручинься, а толку нет. Засуха или затяжные дожди губят самый тяжкий труд. Но люди и тогда не унывали. Тем, кто побратался с небом, игры природы, — девичьи забавы, не более. Всего-то нужно переждать, усиленно огородничеством заняться, бортничеством тоже, ягоды, грибы запасти. И охота с рыбалкой помогали пересилить длинную снежную зиму. Скот держали, благо пастбищ было много, держи — не хочу».

— Да, коров и сейчас много, — отметила пионерка: «Кроме того, в каждой избе занимались каким-либо ремеслом для себя, на обмен, но не на продажу. Валенки катали, лапти, бродни плели, корзины, бураки, пестери, туеса изготавливали, вырезали деревянные ложки, кадки для засола капусты, огурцов, грибов, брусники изготавливали. В общем, для себя делали посуду. А ещё одежду мастерили: ткали прочно и красиво, шили добротно, узорами украшали».

— Катерина, что ты там всё пишешь? — оторвавшись от сортировки марок, зычно поинтересовалась заведующая и, почти не слушая объяснений, добавила: — Молодец, молодец. Умничка, девонька моя!

Школьница улыбнулась и, найдя пальчиком в книге нужную строчку, продолжила запись: «И кузнецы были. Они сошники к сохам варили, и палицы мастерили. К телегам сердечники делали, шины к колёсам. Серпы, косы, горбуши тоже умели ладить. В общем, несмотря на капризы природы, неплохо жили бисеровцы. Особенно выделялась семья Порубовых».

— Опять эти Порубовы. — подумала Катя. — Приставучие какие. Не люди, а репейники какие-то.

Было хотела пропустить абзац о самых зажиточных бисеровцах, но увидела мысленно счастливое, от чтения новых сведений о Родьке, лицо Марины. Отступив две строчки, Катя продолжила: «Все они были зажиточными людьми, к тому же родственниками. И помогали друг друг, и в беде выручали. Пусть пай на пай — но выручали», — последняя строчка заставила пионерку улыбнуться: «Если помогать постоянно бескорыстно — можно и в бедность скатиться. Тогда никому не поможешь в следующий раз. Среди них выделялся своим бесстрашием Родион Порубов. Он мог повести за собой своих соплеменников, как Данко!»

— Тамара Михайловна, а кто такой Данко? — оторвавшись от тетрадки, спросила Катя заведующую.

— Данко? — поправляя очки, переспросила заведующая. — Ну, это человек, который вырвал себе сердце...

— А зачем он это сделал? — удивилась пионерка.

— Вроде бы любил кого-то, — заведующая приложила указательный палец к краешку губ. — А нет, стой. Не любил. Темно было. А они на болоте застряли. Болели ещё. Отравлен кто-то был. Звери дикие нападали. Духи злые. Вот Данко и вырвал сердце, чтобы путь осветить, — уже возвращаясь к сортировке почтовых марок, тихо добавила:

— Или всё-таки любил кого-то. Не помню уже. Ты пиши, пиши…

Катя совсем растерялась от такого объяснения, но последовала совету: «Дом, в котором жило семейство Порубовых, был большой, пятистенный, на высоком месте. Бревенчатая просторная изба с надёжными ставнями — казалось, что здесь всё прочно и навсегда. Стены дома, заборы покрыты мхом, в основном белым. Вокруг села густой лес, лес многоярусный. Тёмный древний лес, там не дороги, а тропы, по которым проходят копыта и лапы, на десятки, сотни вёрст пробиваются стёжки-дорожки для пеших путников. И только пением птиц тишина в лесу нарушается.

А ещё в этом краю наряду с людьми жила-соседствовала могущественная лесная нежить в виде ведьм, леших, кикимор, русалок, водяных, шишиг.

Овинники, банники селились ближе к дому, на подворье. Но вот запечники, домовики, встречники, полудницы, ночницы — те селились рядом с хозяевами, домочадцами и проявляли свою суть, как правило, ночью».

— Вот это да, ещё и нежить лесная! — произнесла Катя вслух.

— Что-что, девонька моя? — отозвалась заведующая.

Ещё не отойдя от предыдущего объяснения, Катя сказала: «Всё-таки любил, наверное», — и, зажмурив глазки, вновь нырнула в книжную пыль.

***

Последнюю ночь в Ленинграде у Марины поднялась температура и она ночевала с мамой на соседней полке. Вторая вожатая уступила ей своё место. Она проспала всю ночь, но сон был прерывистым и полным сновидений. Снились ей и одноклассники.

Угрюмый Женя Шефер, плачущий за школой так, что сбежалась половина учителей. Оказалось, что, играя в футбол, он порвал совсем новые ботинки и боялся возвращаться домой. Красавица Люда Пахомова, декламирующая стихи как настоящая актриса. Миша Сычёв, прогульщик и двоечник, но любимчик всех девочек. Серёжа Молодцов, читающий перед классом каждое присланное братом из армии письмо. Галя Клюквина, научившая её складывать цветочки из конфетных фантиков. И даже вновь путешествующая по коленке влажно-бархатистая ладонь Саши Гремячих.

Марине грезилось, что их класс идёт в поход, по рыжей, выцветшей от солнца дороги. Она извивается, тянется, словно желая напиться, вниз, к Вятке, а травы в свою очередь, порываясь утолить неизвестную жажду, льнут к ногам одноклассников. Школьники, не обращая внимание на иссушенный разнотрав, поют песни, смеются, щебечут. В следующий миг уже водят хоровод у костра, секунду спустя, из берёзовых веточек плетут венки. Вновь поют песни, смеются озорней и громче обычного.

Но всё это как будто не с ней, а с другой девочкой, за жизнью которой Марина наблюдает немного под углом, сверху.

Проснувшись, она видит в полумраке плацкартного вагона спящую мать. Её мерно покачивающуюся грудь, белые рюшки на рукавах ночнушки. Рядом на столике таблетки, градусник, стакан с водой. Смотря на неподвижную полоску желтого света, проникающую в вагон через окно, Марина понимает, что они стоят на очередной станции. Люди снаружи о чем-то разговаривают, и, прислушавшись к их голосам, она снова засыпает.

И снится ей уже не класс, а неожиданно Родион Порубов. Как выглядел главарь банды, Маринке было неизвестно, но во сне он предстал высоким парнем с густыми черными волосами, зачёсанными на бок, с длинными, как стрелы ресницами, с губами не по-мужски пухлыми, однако, отражая строгость характера, принявшими грубый облик практически прямой черты. Очевидно, этот человек знал, что такое стиснуть зубы. В остальном он был обычный мужчина, каких она видела немало на старых семейных фотографиях.

Во сне Родион ничего не говорил, смотрел на Марину и улыбался глазами, совсем не искривляя губ. Марине от этого взгляда было одновременно и приятно-сладостно и томительно-страшно. Нечто похожее испытывает человек, ласкающий мурлыкающего тигра. Родион протянул к Марине свои большие мягкие руки. В эти руки она могла бы поместиться вся, но даже свои ладони не положила. Прижала их к груди и вновь проснулась.

Мама продолжала, мерно дыша, спать, а поезд, уже покинув станцию, набрал ход. Обычно это чувство посещает как раз таки во время стоянок, но Марине стало тоскливо от движения. Ей померещилось, что поезд увозит её не из Ленинграда с его музеями-театрами, а всё дальше от мечты. Гранёный стакан, ударяясь о подстаканник, поддакивал. Рука с верхней полки опустилась, неестественно изогнувшись в локте, неуклюже затолкала затычку, сделанную из салфетки между стеклом и металлом, оборвала позвякивание. Наблюдая за этим действием, Марина вновь провалилась в темную бездну сна, где повстречалась и вовсе со странным гостем.

Негр-экскурсант, который на борту «Авроры», поддержал оступившуюся Марину за руку, а затем по-английски извинившись, улыбнулся и отошёл к своей группе. Во сне и не думал уходить, он, словно исполняя обрядовый танец, прыгал вокруг, что-то выкрикивал, совсем не на английском, выл, лаял и, сияя дикими глазами, жадно улыбался белоснежными, как дуст, зубами.

Только наряд свидетельствовал о том, что это тот самый галантный посетитель музея революции, а не какой-нибудь незнакомый дикарь из племени каннибалов. На негре и во сне были такие необычные для советского человека вещи: черная кепка с изображением индейского вождя, синяя куртка с красными рукавами и множеством заклёпок, брюки-клёш серого, почти серебряного, цвета. Негр кружил всё быстрее, его серые штанины, красные рукава мелькали перед глазами так быстро, что из элементов одежды превратились в подобие неизвестного летательного аппарата, способного не только достигнуть, но и приземлиться на планету бурь.

Марина вновь очнулась. Ей было душно и в то же время холодно. Очень хотелось пить, но не слыша позвякивание стакана, она не была уверена, существует ли он вообще, и, не решившись приподняться с полки или хотя бы повернуть тяжёлую голову, провалилась так глубоко в сон, что могла бы утонуть, но падала она не вниз, а вверх, летела наперегонки с поездом над лесами, лугами, небом, долинами, и всё, казалось, как будто застыло в некой диораме. Настолько дотошно художник прописал детали, что они потеряли в правдоподобности. Марина могла различить каждую травинку, каждый листочек, каждую прожилку на нём. Однако ни в лесах, ни в лугах, ни в небе не было ни букашки, ни любого другого живого существа. Хоть бы грозовое облачко озарило бледный небосвод, окатило тяжёлыми каплями дождя. Но только достигнув родной Песковки, Марина разглядела жизнь. Пролетая над улицей Катаева, она увидела внизу куда-то идущих людей, они поднимали вверх головы, защищая глаза от солнца, прикладывали сложенные козырьком ладони ко лбу. Некоторые приветственно махали. Тоже и над Шлаковой, Пионерской, Морозова, Байдарова… Хорошо, когда тебе рады.

Пролетая над школой, Маринка попыталась разглядеть одноклассников, но в классах было пусто, только одинокие парты и доски без дат.

Порадовалась, наблюдая за сидящим у берега пруда, в обнимку с неизвестной кошкой, Мурлоком. Там же прогуливалась в тени берёзовой рощи коза Смолка с личным стражником Дьяком.

Пролетев чуть дальше, увидела она и памятник с братской могилой, стоящих у деревянной ограды супругов Безносиковых, отца, дедушку, бабушку с сёстрами, дядек, учителей, с ними Родиона Порубова. Они, улыбаясь радостно, жестами звали Марину к себе. Но озорная пионерка, поприветствовав воздушным поцелуем, летела дальше над родным посёлком, в низеньких домах которого жили все, кого она знала. Между домами, выпуская клубы дыма смешанного с паром, пытался сдвинуться с места тяжёлый паровоз. Куда он отправлялся и откуда прибыл, неизвестно, но Марина ясно видела, как в топочном отсеке вспотевшие матросы, не жалея сил, бросали уголь в печь. Огонь рычал, трещал, охал, гудел так, как гудит, в особенно ненасытные дни, ветер в гигантской трубе чугунолитейного завода. Пролетела Маринка и над ним. Как обычно на заводе что-то звенело, скрежетало, пыхтело, но разглядеть, что же там внизу, не удавалось. Весь завод был покрыт туманом, и только невероятного размера труба виднелась из-за густой пелены. Она, пронзив небо, почти дотянулась до звёзд. Весь мир рухнет, а эта возведённая богами труба устоит. Но она, словно доказывая, что нет ничего вечного, качнулась, приведённая в движение каким-то неизвестным механизмом, подёргиваясь, медленно накренилась, повернулась, замерла прицеливаясь. Из тумана показался серый, с зелёной каймой борт крейсера «Аврора».

Огромный корабль бесшумно выплывал из тумана. На самом деле даже не плыл, настолько плавно, совсем не покачиваясь, он шёл к берегу на высоких, высеченных из камня уступах, вокруг которого суетились люди. Все они что-то кричали, размахивали руками, но малокровная болезненно-бледная тишина начисто стёрла все звуки, а вместе с ними и воздух, и цвета, и время. И только крейсер с невероятно огромной пушкой медленно и неумолимо надвигался.

Люди на каменном берегу строились в замысловатый порядок и по команде поднимали винтовки. Выпуская залп за залпом, отходили. Но не только остановить, даже замедлить продвижение боевого корабля им было не по силам. Но и смириться не могли. Сменяя друг друга, не прекращали попыток.

Всё это в полной тишине, даже огонь, вырывающийся вместе с пулями из оружейных стволов, был немой, бесцветный, безжизненный. Всё как будто погрузилось под воду, потеряло четкие очертания, стремительность движений, звучность. В этом обволакивающем пространстве они могли бы вечно: одни медленно, но неумолимо продвигаться вперёд, другие, ведя напрасный огонь, пятиться.

Но взрыв перевернул неспешное течение времени. Он прозвучал, как и всё вокруг, глухо, но глубоко и так мощно, что его не только услышали все жившие, живущие и ещё не рождённые, но и ощутили трижды оббегавшую всю землю по кругу взрывную волну.

А затем вновь тишина, но уже не бесцветная и малокровная, а чёрная, как уголь, прожорливая, как зависть.

Пруд, лес, поля, небо -- всё как будто растворилось в этом горестном безмолвии. Даже ветер и тот стал, как хвост мёртвой кобылы. В неподвижном воздухе было что-то терпкое, напоминающее вкус застойного озера.

Те, кого Марина видела всего мгновение назад у деревянной ограды, кому слала воздушные поцелуи, в этом беззвучии напуганные спешили куда-то, туда, где когда-то был лес и оборонительная линия, где уже ничего, кроме пустоты, не осталось. Но они совсем маленькие, одинаково тёмные бежали туда, размахивая руками, и с высоты уже не возможно было понять: бегут ли это те самые люди, звавшие к себе или от них остались лишь чёрные тени.

Им навстречу выходили осанистые военные с каменного берега, но и они были темнее самой тёмной ночи. Не нарушая порядка, с выставленными винтовками, шли в ногу. Между теми, кто бежал и кто шёл, была пустота, та, где раньше лежали леса, реки, озёра. Казалось, эту пустоту преодолеть не возможно, но она всё больше наполнялась чернотой, пока на поверхности не осталось ничего, кроме чёрной, как нефть, тишины.

Марина проснулась. На краешке её полки сидела мама, её рука лежала на лбу.

— Проснулась, доня? Температура спала. Пора собираться. Скоро будем в Кирове.

***

Мама Марины, хоть и оправдывала себя тем, что трудится педагогом, налаживает работу школ, помогает целым народам получить образование, старается во благо всего СССР!, но какие пафосные слова ни говори, как не извращай речь заумной терминологией, душу не обманешь.

А в душе она считала себя виноватой перед дочерью за то, что та воспитывается с её родителями, а не с родными мамой и папой.

И несмотря на лёгкий характер, восторженность, склонность к влюбчивости, общую полётность, эта самая дочь, в нечастые встречи с матерью, не особо проявляла радость, наоборот, как оленёнок, боязливо выглядывала из своей комнатушки и всё больше пряталась, отмалчивалась. Конечно, спустя день-другой Марину невозможно было отлепить от мамы. Но каждый раз с ней как будто заново приходилось знакомиться. Это тоже сильно печалило.

Да и несмотря на то, что немало она могла бы заполучить подарков, исполнения своих капризов, мама, желая хоть как-то заглушить внутренние терзания, всё бы исполнила. Марина ничего не просила. Видимо, сказывалось воспитание бабушки.

«Какая у меня доча взрослая, самостоятельная. Любой маме на зависть. Не ребёнок, а сплошная радость для сердца»,— говорила мама, но душу ведь не обманешь. А в душе ей было обидно, что даже такого (несчастного) способа, как подкуп, позволяющего хоть как-то загладить чувство вины, дочка не давала. За это она молча злилась и на мать, и на её внучку, возненавидела бы обеих, но слишком сильно любила.

Поэтому, когда дочурка наконец-то обратилась за помощью, немедленно, как подстреленный в жопу заяц, бросилась исполнять просьбу.

Так как Марина и её подруга Катя, больше огня боялись руководителя краеведческого музея, по совместительству учителя географии, человека более чем строгого, то и решили, так сказать, в медвежью берлогу отправить маму.

Василия Павловича Маринина мама знала хорошо. Оттого тоже не пылала желанием добровольно идти в лапы к дикому зверю.

Когда она училась в старших классах, он — фронтовик — пришёл преподавать в родную школу, и один год, она, тогда юная Зина Щепочкина, училась у Василия Павловича постигать науку географию. Как следует успела познакомиться с его крутым нравом.

Но перед дочкой никак не выдала страха и, взяв с собой вместо рогатины сумочку, отправилась добывать злосчастный и в то же время счастливый экземпляр газеты «Кировская правда» за 1967 год под № 7. где и была напечатана статья с названием «Конец кулацкой банды».

К немалому удивлению, Василий Павлович без лишних церемоний на просьбу откликнулся, был вежлив и добр. Повзрослевшая Зина Щепочкина поверить не могла, что это тот самый Пал Палкович, который по приходу в школу меньше чем за четверть приструнил даже самых отъявленных хулиганов и прогульщиков. На его уроках ученики без разрешения и пикнуть боялись. Сам он был немногословен, угрюм, безжалостен.

Тем не менее в музее её встретил человек, хоть и сильно напоминающий фигурой, размерами, движением медведя, но совершенно открытый, какой-то по-родственному приветливый.

Она раз за разом сравнивала воспоминания и реальность. Накладывала полупрозрачный портрет географа на стоящего перед ней руководителя музея. Два изображения совпадали полностью. Человек внешне был всё тот же. Даже годы, казалось побаиваясь, обходили его. Но Зина не могла поверить, что грозный Пал Палкович, гроза всех прогульщиков и приветливый руководитель музея — это один и тот же человек.

Она то по пути успела представить целое сражение за седьмой номер Кировской правды, а в итоге не пришлось не то, что вступать врукопашную, но руководитель вручил к газете в довесок ещё и картонную серую папку с надписью «Борьба за Советскую власть в Афанасьевском районе». А единственное, в чём ограничил, скорее даже попросил, так это возвратить материалы в срок.

— Через неделю вернёте? — сказал он непривычно нежным бас-баритоном. Оказалось, этот голос способен не только запугивать прогульщиков и хулиганов, спрашивать с прочих домашнее задание, вызывать к доске, громить дополнительными вопросами, но и вести обычные, вполне человеческие разговоры: — Хорошо, Зинаида Александровна?

Повзрослевшая Зина Щепочкина покраснела от этих слов. К ней уже давно обращались полным именем, у неё учеников было несколько сотен, она работу школ налаживала, была специалистом в своей области, ценилась и начальством, и коллегами, но как же приятно, волнительно оказалось услышать эти уже давно привычные для слуха слова от грозного Пал Палковича.

Мама Маринки в качестве жеста ответной вежливости сообщила руководителю об экскурсии по музею на крейсер «Аврора» и предложила поделиться записями, которые она сделала в поездке. Василий Павлович поблагодарил бывшую ученицу и уже у выхода, заметив любопытный взгляд, пояснил: «Для реконструкции раздобыли». Под самым потолком, на железных перекладинах, висели вверх тормашками новенькие солдатские шинели.

— Почистили, привели в порядок. Сейчас подсохнут и скоро будем проводить, так сказать постановку, — такими странными для прощания словами и закончили встречу.

И вот Маринка, донельзя довольная, как будто заполучила не потрёпанную газету и пыльную папку, а две коробки птичьего молока, сидит в своей комнатушке и просматривает статью, не забывая вспоминать рассказ Безносикова. Убедилась, что у учителя музыки отменная память. «Да, здесь так написано, как говорил Пётр Степанович, а вот тут подробности гибели Родиона Порубова».

Маринка перевела дух, ещё раз вгляделась в строки и начала читать:

«Спешились недалеко от хутора». Со страниц «Кировской правды», не спешно и по-военному, кратко рассказывал Жижин: «Поползли лощиной к дому кулака Корнея, где, надеялись, спал Родька. Так и продвигались, пока не залаяла собака. Тогда милиционеры быстро поднялись и окружили дом. Заспанный хозяин и хозяйка были на ногах, когда через порог переступили милиционеры. Рядом с печью лежала смятая постель.

— Где Родька? – спросили старика.

— Никакого Родьки я не знаю.

— А постель чья!?

Сомнений не было: бандит здесь. Вспугнутый лаем собаки, он, вероятно, успел выскочить во двор. Корней начал медленно щепать лучину, видно, надеясь затянуть время, чтобы главарь банды успел скрыться. С зажженной лучиной вышли во двор. Когда подошли к хлеву, послышался едва уловимый скрип и шорох. В хлеву были ясли. Кто-то, вероятно, поднялся по ним на сенник. Двое милиционеров остались в хлеву, другие стали забираться наверх. Раздался выстрел: пуля просвистела у самого уха одного из милиционеров. Родион выбежал со двора – он хорошо знал расположение построек – и бросился к лесу. После двух выстрелов он свалился».

Читая местами выцветшую газету, Марина в голос вздыхала и охала. На письменном столе перед её глазами лежали не пожелтевшие листки дешёвой бумаги местами с разводами, а живая картина.

Она отчётливо видела в ней грубые доски хлева, почерневшее за зиму сено, улавливала исходящий от него запах: прелый и немного сладкий. В углу сенника различала притаившуюся фигуру Родиона. Слышала испуганный голос старика: «Никакого Родьки я не знаю», -- говорил он, не исключая, что прибьют и его за компанию. Ощущала, как он, ожидая промеж лопаток удара тяжёлым кулаком, как мог, тянул время.

## Глава 9

Но сожалел совсем не о том, что приютил главаря бандитов и не о том, что слишком крепко спал и даже не о том, что, жалея старого пса, позволил тому прятаться от холодной росы под амбаром, а о том, что состарился, уже не был способен вместе с Родькой бежать в лес. Медленно щепая лучину, Корней было решился ударить одного из милиционеров ножом в грудь: «Пожил своё... А Родьке время уйти. Да и заберу, хоть одного гада с собой. Тоже, глядишь, на страшном суде зачтётся». Но руки, вопреки твёрдым намерениям, дрожали. Тогда он, оправдывая малодушие извечными: «Всё равно уже ничего не изменить. Припёрли Родьку к стене. А у меня на шее бабы да дети висят грузом тяжёлым. Меня не станет, они, по миру пойдут»,— вышел с зажжённой лучиной на двор.

Марина видела и чахлый, непостижимым образом не гаснущий огонёк лучины. В его покачивающихся отсветах различала вытянутые, с глубокими морщинами, щетинистые лица милиционеров с блестящими, как у учуявшего дух барсука ягдтерьера, угольками глаз.

Всё это Марина практически осязала, водя пальчиком по лежащей на письменном столе живой картине. Смотрела не только своими глазами, но и спрятавшимися за шторками любопытными глазками детей, полными тревоги глазами их матерей, озверевшими угольками милиционерских и побелевшими от времени кулака Корнея и даже прозевавшего приход чужаков подслеповатыми спящего под амбаром пса.

Только глазами Родиона Порубова взглянуть не могла. Он упрямо скрывал то, что видел в последние минуты.

Куда он бежал в лес, на болота или куда-то дальше? Видел непроглядную стену из многовековых деревьев или неизвестный свет за ней? Оставалось неизвестным.

Открыв же картонную серую папку, Марина и вовсе обалдела. С первых страниц на неё обрушились незнакомые слова: «волисполком, уисполком, уездный комитет, контрибуция. Названия деревень, сёл, рек тоже вызывали недоумение, никак не запоминались, какие-то нерусские названия: Зюздинский район, Кувакуш, Рагоза, Колыч, Илющи, Таскаевы, Шомша… Только «Рагоза» немного, но была для Маринки знакома, читала про эту деревню в книге, да ещё вслух, бабушке. Странно, на первых четырёх страницах не было ни единого упоминания о Родионе Порубове, а встречались торговец К. Братчиков с сыном Петром. Недоумевала, что события описываются те же самые, о которых она читала в книге «Вахта мужества».

Маринка водила пальчиком по строчкам и пыталась разобраться в названиях, событиях: «Вот событие в Рагозе. Всё одинаково, только в книге приписана гибель отряда Соболева Р. Порубову, а здесь, в папке, — К. Братчикову. Почему так?»

Она перелистала папку, в которой оказалось всего 14 страниц мелким подслеповатым шрифтом, напечатанным с помощью пишущей машинки на серой бумаге. Шрифт ей совсем не понравился, тусклый, серый, местами плохо напечатанный. А вот обложка яркая, красной тушью выведено название. Имя Родиона Порубова нашлось только на пятой странице: «Следственная комиссия, выделенная из состава отряда, установила, что организаторами кулацкого восстания были бисеровский торговец К. Братчиков и его сын Пётр. Но оба они скрылись и выбыли за пределы Зюздинского края, до прихода отряда. Сумели скрыться и некоторые активные участники восстания, как Родион Порубов, подпоручик Зверев и другие».

Наконец встав из-за письменного стола, Марина, точно какой-нибудь сыщик, погружённый в раздумья, начала прогуливаться по свой тесной комнатушке. Мурлок, словно любуясь её юной фигурой, прикрытой лишь синим сарафаном в жёлтый горошек, нежно замурлыкал и, потягиваясь, попытался подцепить подол сарафана острым коротком.

— Значит, Родион Порубов — активный участник восстания,— сказала она коту. Кот замурлыкал ещё громче и, растянувшись в неге, занял почти весь диван. «В этом нет сомнений»,— подытожил юный сыщик. «Но как понять, где правда скрывается?» Мурлок, не желая отвечать, продолжал мурлыкать. Тогда Марина решила посоветоваться с мамой.

Мама к тому времени уже договорилась покататься на лодке по заводскому пруду, даже, чтобы не сгореть на солнце, элегантный зонтик в рюшечках раздобыла, но вновь сдавшись непобедимому угрызению совести, согласилась помочь дочери.

До самого вечера вчитывалась в заметки, записки, статьи, статейки, книги и книжонки:

— Мариночка, газета вышла в 1967 году. Сколько лет Жижину? Давай поразмыслим. Он же ликвидировал банду в 1922 году. Ему тогда было, наверняка, больше двадцати-двадцати пяти лет? Скорее всего под тридцать. А к 50-летию Советской власти уже престарелый, с памятью проблемы стали. Мог что-то напутать?

«Да и когда рассказываешь одну и туже историю сто тысяч раз, — перейдя к мечтательной интонации, продолжала она: — То детали сами собой обтачиваются друг о друга, приобретают покатые, приятные для слуха очертания. А Жижин, как герой, ликвидировавший банду Родьки, свою историю наверняка рассказывал тысячи раз. Вот она и пообтесалась. А у жизни всё не так, края у неё грубые и острые, режущие слух».

Мама вздохнула: «Именно поэтому, доча, всегда нужно искать первоисточник, а пересказам доверять в последнюю очередь».

Марина внимательно смотрела на маму. Но думала не совсем о сказанном: «Бабушка тоже уже престарелая. Но с памятью проблем нет. Пробовала я утянуть у неё блин, когда она отвернулась, так заметила же. Ещё и отругала. Пока всё не испечёшь, есть нельзя, сказала... Даже блины и те у неё посчитаны. Что и говорить об остальном. Всё у неё под счёт и на своих местах, каждая крупинка, пылинка хранится в памяти и никогда не перепутается». Но маму перебивать своими мыслями не стала. В маленькой комнатушке им и вдвоём было тесновато. Впусти туда ещё и мысли о похищенных блинах и вовсе дышать стало бы нечем. Чтобы хоть как-то разместиться, сели на диван против друг друга, посередине разложив материалы. Газета занимала центральное место, вокруг неё книги, вырезки, черновики, листы старые и новые. И хоть Марину очень волновала судьба Родиона Порубова, временами она, залюбовавшись мамой, теряла нить рассуждений. Отмечала, что шеей они похожи. У обеих она длинная и утончённая. И плечами, пожалуй, с красивыми линиями ключиц. В остальном мама была гораздо красивее. Высокая, стройная, с длинными изящными ногами. Так ещё и глаза карие, круглые, выразительные. Волосы длинные, волнистые, блестящие. Если бы не выцветший от множества стирок хлопчатобумажный халат, когда-то, видимо, оранжевого окраса, то невозможно было бы отличить советскую женщину от греческой богини. У Марины же и ножки чересчур полные и ростом не вышла, в бабушку, и фигура— кубышка. Так ещё и глаза, голубые, но не цвета неба, а скорее бледной волны. И волосы, которым бабушка не давала воли, в лучшем случае прикрывали уши, не ниже. Марине почти до слёз стало обидно. Ну, вот почему я не в маму, спрашивала она себя.

А мама, увлекшись повествованием, не замечала грусти в глазах дочери: «Смотри, вот эта папка из музея «Борьба за Советскую власть в Афанасьевском районе» написана в 1958 году. Скорей всего, здесь история правдивее. Названия населённых пунктов указаны, время суток, фамилии».

Мама поправила очки. Взглянула через дверной проем на кухню, где, упёршись о лавку, стоял элегантный зонтик в рюшечках. Из кухни одним глазом, не моргая на них обеих, недовольно глядел Мурлок. Не мурлыкал.

«Про Соболева в папке что написано?— окончательно распрощавшись с лодочной прогулкой, продолжила мама: — Что он сразу погиб: «При первых же разрывах были убиты Соболев и его ямщик, ранен красноармеец Кузовлев». А в газете? Здесь только подробно расписано, как ликвидировали банду. В книге «Вахта мужества» читаем: «Местное кулачество организовывало саботаж сдачи хлеба государству, местный Совет в Афанасьево также разогнало. Красногвардейский отряд Глазовской ЧК банда уничтожила. Соболева, что был командиром отряда заместителя председателя Глазовского уездного исполкома, бандиты живым зарыли в землю».

Мама, собираясь с мыслями, помолчала несколько секунд. Продолжила учительской интонацией: «Видишь, какое разночтение? А ещё я обратила внимание на фамилию красноармейца Кузовлева, или Касымова, или Козымова. В трёх местах — по-разному. Ну, это говорит о том, что этот красноармеец был не местный».

— Доченька, а теперь давай взглянем в сборник «Выросли мы в пламени, в пороховом дыму» и посмотрим воспоминания песковчанина в главе «Комсомол Северо-Вятского горного округа в боях за Советскую республику». Мама открыла сборник на закладке: В.А. Фофанов вспоминал: «Летом 1918 года в соседних с нашим заводом волостях —Афанасьевской и Бисеровской — торговцы Братчиковы и Родион Порубов по кличке «Родька», при участии царских офицеров и местных кулаков, организовали саботаж хлеба государству. В помощь волисполкомам был сформирован красногвардейский отряд под командованием члена уездного исполкома тов. Соболева. Отряд прибыл на место и приступил к действию. Бандиты в местный праздник — Ильин день — сделали подложный вызов отряда, сами же по дороге близ дер. Рагозы устроили засаду и напали на него. Отряд, не ожидавший нападения, был разбит. Раненого Соболева бандиты еще живым зарыли в землю, 4-х красногвардейцев убили во время боя, а одного красногвардейца Николая Козымова взяли живым, раздели догола, водили по селу Афанасьеву, били и издевались над ним. Наконец, не доходя до кладбища, в д. Лозанево зарыли героя также живым в землю, а в могилу забили осиновый кол».

— Как будто для красного словца вставлено, что Соболева живым закопали в землю. К тому же и название деревни другое: «По протороченной дороге отряд быстро достиг деревни Ожегины, перебрался через реку Колыч, миновал деревни Таскаевы и Илющи. От реки Шомши дорога пошла в гору, и лошади перешли на шаг»...

Мама продолжала читать, листала книги, указывала на противоречия, спрашивала и сама же отвечала. Но Марина уже не слышала родительских изысканий.

Перед её глазами стоял неизвестный полуголый мужчина в страшных ссадинах, порезах, кровоподтёках, с выбитыми зубами со страшными лохмотьями вместо губ, с переломанными руками, изувеченными пальцами. Грязный, замёрзший, но ещё живой. Ещё надеющийся на спасение. Чей-то сын и муж. Брошенный в яму, заживо засыпанный землёй. И напротив Родион Порубов, всё такой же чистый и красивый, каким был во сне, высокий, с густыми черными волосами, зачёсанными на бок, парень с длинными, как стрелы, ресницами, с не по-мужски пухлыми губами, с добрыми смеющимися глазами.

***

Кто такой этот Парья, Марина не знала. Возможно, это имя блинного божества, которого призывала бабушка. Или наоборот, демона. И тогда не призывала, а отгоняла. Не зря же она так машет сковородками. Конечно, чем витать в догадках, разумнее было бы спросить у бабушки. Но почему-то было страшно. Неизвестно ведь, что это за зверь такой, этот Парья.

В доме пахло ванилином, свежей мукой, жжёным сахаром, тем самым ароматом леденцов-петушков, а ещё едва уловимым ласковым духом русской печи. Ощутив однажды который, уже не забудешь, и прежним не будешь, как будто, вдыхая его, вдыхаешь и доброту самого доброго из богов.

Если бы наш мир испёкся не в горниле большого взрыва, а под глиняным куполом русской печи, то он был бы намного приятнее. Потому как невозможно оставаться злым, ощущая нежное её тепло.

И блины, которые благодаря стараниям кухарки, выходили почти прозрачные, тонкие, как перистые облака. Получив от горячих углей золотистую корочку, внутри оставались нежными, такими воздушными, что заполучи их паучки-кругопряды, то в бабье лето по ветру путешествовали бы не на собственных паутинках, а на этих невесомых, как сны младенцев, блинах.

Но у бабушки всё было под счёт. Не то, что каким-то паукам, но и Маринке, завладеть хоть одним блинчиком, не удавалось.

Хотя она и старалась… Терпеть, пока израсходуется всё тесто, было невозможно. Но как говорила бабушка: «Колды работа не закончена. Есть — грех. Против бога вражда».

Даже Мурлок, тоже большой любитель бабушкиных блинов, был вынужден ждать, а он ведь, если в бога и верил, то в какого-то своего, кошачьего, с длинными усами, кисточками на ушах, хвостом толстым и пушистым, как у скунса, с глазами зоркими, точно у сокола, с охотничьими угодьями, не в три, а в тридцать три километра, способного любую, самую матерую крысу задушить. В такого бога верил Мурлок. Если верил. Однако с бабушкой несмотря на то, что её бог крыс не душил, вообще, никаких, даже самых хворых и хвоста, самого драного, не имел, спорить не решался. И сидя на скамеечке рядом с Мариной, подбадривал и себя, и её песней.

А Марина чаще всего читала вслух. В основном свои книги, реже газеты, не вводя в курс сюжета, а прямо с того места, где остановилась. Бабушка не редко, если кухарничество затягивалось, использовала внучку в качестве радио. Но только, когда готовила блины, вопросами не перебивала, авторов не ругала, а если внучка замолкала на минуту-другую, не понуждала. Видимо, могущественный Парья не выносил лишних разговоров.

Ему и без того приходилось выносить соседство с Богородицей и Младенцем. Икона висела в так называемом красном углу, над радиолой. Марина спала к ней спиной, а Парья, если предположить, что бабушка обращалась к нему, глядя в лицо, через дверной проём видел мать с грудничком на руках, во всей красе. Марина же, сидя на скамейке, наблюдала только бабушкину спину да краешек щеки, временами освещаемый всполохами угольков. По левую руку, едва ли не с каждой секундой подрастающую, башенку из блинов. По правую — эмалированную миску с изображением лесных птиц и еловых шишек. В миске тесто, в тесте большой половник, чтобы порции хватило сразу на две сковороды. Которые то и дело разрезали воздух. Казалось: бабушка не блины печёт, а совершает какое-то колдовство, настолько её движения были лёгкие и плавные, убаюкивающие. А ещё это странное заклинание: «Парья-Парья. Парья-Парья. Парья-Парья».

Негромко, почти шёпотом повторяя, она едва заметно покачивалась на стуле, казалось, и сама прибывает в полуспящем состоянии, в трансе. Но в поле зрения держала и Мурлока, и Марину, и блинную башню.

Человек посторонний увидел бы такую картину. Девочка с книгой, сиротящаяся на скамейке, бабушка со сковородой, оберегающая блины. Мог бы предположить и вполне справедливо, что бабушка какой-то деспот, держащий собственную внучку в чёрном теле. Но она была человеком щедрым и гостеприимным. За душевные качества её любили не только родные, но и в целом песковчане. Однако некоторые качества и привычки человеку стороннему не могли не показаться необычными. Всё у неё было про запас, под счёт, под ключ, под роспись, строго на своём месте, с меткой.

И перерубить её тоже было задачей не выполнимой. Если бабушка что-то решила, на чём-то стояла, то сдвинуть её не смогли бы и тысячи революций со всеми их гражданскими войнами. Единственным человеком в мире, которому вопреки даже собственным верованиям, она повиновалась, кого никогда не позволяла окрестить чёртом рогатым, был дедушка. Но он своей привилегией пользовался настолько редко, что о ней почти никто и не знал. Возможно, от того и прожили вместе сто один год. Беда в том, что дедушка, представить трудно, но к блинам был равнодушен.

Поэтому, не имея ни единой возможности переубедить бабушку, пока работа не закончена, приходилось питаться ароматами.

Однажды, когда Марина уже ходила во второй класс, стряпая блины на золовкины посиделки, бабушка, как обычно после нескольких заходов, потянулась в печь, кочергой раззадорить угли. Марина собрала всю храбрость в кулак и умыкнула поджаристый мучной круг. Было хотела поделиться с Мурлоком, но боясь быть пойманной, пока бабушка копошилась в печи, съела его сама.

Бабушка на счастье пропажи не заметила. Словами, сколько ликования было в душе у девочки, не передать. Марина даже успела увидеть, как каждый раз, когда бабушка отвлекается, она ловко проворачивает уже опробованный трюк. В душе улыбалась масляной улыбкой.

Но испёкши очередные блины, бабушка произнесла свою присказку дважды, а на третий раз споткнулась на полуслове: «Парья-Парья. Парья-Парья. Парь…»

Она взглянула на башенку, на внучку, на кота, а затем так отругала Марину, что та про себя поклялась больше никогда в жизни не есть блинов.

Вот только уже скоро с обиды на бабушку пристала к другой мысли: «Неужели бабушка считает каждый блин?» В башенке их было, казалось, сотни. Самой башенкой при необходимости можно было подпереть небо. Но бабушка заметила пропажу. А значит и впрямь считала? Другого объяснения Марина не нашла, и грустная, но все же отказавшись от клятвы, на пару с Мурлоком продолжала ждать окончания работы.

«Парья-Парья. Парья-Парья. Парья-Парья»,— едва заметно покачиваясь на стуле, повторяла бабушка и, крестя воздух взмахами сковород, продолжала своё блинное колдовство.

Она управлялась одновременно сразу с двумя сковородками, каждая из которых и в одиночку могла утомить любого теннисиста, но в её руках они и впрямь напоминали теннисные ракетки, с такой лёгкостью разрезали воздух, хотя целиком состояли из алюминия. Лишь ручки были деревянными, их дедушка собственноручно изготовил и приладил. На одной сковороде ручка, для удобства пользования русской печью, была в два раза длиннее. В остальном сковороды ничем друг от друга не отличались и блины производили, как близнецы-братья, неотличимые.

Бабушка пробовала учить этой премудрости дочку, позже и внучку, но те, легко осваивая искусство заговоров, зельеварением овладеть не могли, хоть убей. У них блины выходили толстые, как лепёшки, так ещё зачастую, горелые.

Возможно от того, что не понимали: «Колды работа не закончена. Есть — грех. Против бога вражда» или не были знакомы с Парьей. Но вероятнее просто не каждому дано.

Несколько лет прошло, миллион блинов было съедено, чаю выпито целый колодец, прежде чем Марина разгадала секрет бабушкиного заговора.

«Парья-Парья. Парья-Парья. Парья-Парья»,— выстраивая блинную башенку, она складывала тончайшие кружочки с небольшим нахлёстом, в полмиллиметра, настолько маленьким, что и не заметить. Однако Марина заметила. Башня выстраивалась словно из кирпичиков, в шахматном порядке. Наблюдая за бабушкой, Марина разгадала, что она считает не точное количество испечённых блинов, а разбивает их по парам. «Вот тебе и парья»,-- подумала она и, как только бабушка потянулась раззадорить кочергой угольки, провернула уже однажды проверенный трюк. Но умыкнула не одинокий поджаристый круг, а сразу «парью». С очередными испечёнными блинами, вернувшись к своему заговору, бабушка не споткнулась на полуслове: «Парья-Парья. Парья-Парья. Парья-Парья»,— пересчитывая, произнесла она и даже не взглянула на внучку. Ликования в душе было даже больше, чем в предыдущий раз. Но Марина не чувствовала того, как каждый раз, когда бабушка отвлекается, она хотя и ловко проворачивает уже опробованный трюк, в душе масляной улыбкой не улыбалась. Переросла. Ученице четвёртого класса, видимо, похищать блины стало уже не интересно.

***

Маринка с утра волновалась, не расставалась с будильником, засекала время на пять минут, в течение этого времени читала вслух, с выражением, как стихотворение: «Во время войны Исполнительный комитет ленинградского городского Совета депутатов принял решение о том, что крейсер «Аврора» на Неве будет как памятник активного участия моряков Балтфлота в свержении Временного правительства в дни Великой Октябрьской социалистической революции. Случилось это 17 ноября 1948 года, и с этого дня крейсер «Аврора» пришёл к месту вечной стоянки. «Аврору» называют кораблём-памятником».

Текст не без помощи мамы, но всё же составила сама из впечатлений о музее на крейсере «Аврора», а значит учить было проще.

Отвлекали только мысли о любимой подруге. Мало того, что обещанное письмо из Ленинграда не написала, так ещё и на радио идёт выступать. Опять одна, без Кати. Но Катя была легка на помине, прибежала к Маринке, чтобы сообщить, что вечером выступает на местном радио со стихотворением Степана Щипачева о пионерском галстуке, которое ей через сестру, передал Пётр Степанович. Неизвестно: намеренно Безносиков включил в программу одновременно двух подружек, решил полюбоваться сразу обеими, или удачно совпало. Но Марина с Катей прыгать были готовы от радости. Вечерняя передача посвящалась 55-ой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

Пётр Степанович являлся во многом первопроходцем, в том числе и организатором первого публичного радиослушания в посёлке. Каждый четверг по вечерам песковчане на полчаса были прикованы к радиоприёмнику, чтобы узнать новости о людях и предприятиях посёлка. Получасовая передача состояла из трёх страниц-разделов: новостная, литературно-краеведческая и «разное» — здесь сообщались в основном объявления-анонсы на ближайшую неделю.

Катя микрофона не боялась, её часто приглашали быть ведущей на местных праздничных концертах. А вот Маринка волновалась, поэтому постаралась выучить своё выступление так, чтобы от зубов отскакивало: «Но это не просто памятник, здесь матросы овладевают военным делом и несут службу: содержат в порядке корабль, принимающий тысячи гостей-туристов. А ещё это музей. Первый начальник музея — кавторанг Б.В. Бурковский. По крупицам собирал материалы, связанные с крейсером «Авророй». Штатных сотрудников мало, но все матросы и старшины на крейсере могут быть экскурсоводами».

Кате было выделено время до двух минут в самом начале, а Маринка должна была завершать передачу и уложиться до пяти минут, а иначе её просто отключат, и конец доклада песковчане не услышат. Она усиленно весь день зубрила, повторяла строки всё быстрей и быстрей, чтобы уложиться в пять минут, от выразительного стихотворного чтения почти ничего не осталось: «Чтобы попасть в музей, надо подняться по трапу, который поскрипывает и покачивается при каждом движении ног. За поручни невольно держишься, чтоб не закружилась голова — внизу вода…

В музее шестьсот экспонатов. В одном из залов есть диорама, посвящённая Октябрю. Изображён крейсер, подошедший к Зимнему. В это время всегда включается запись с голосом первого комиссара «Авроры» Александра Викторовича Белышева. Возникает эффект присутствия, и зрители как будто проваливаются в ту эпоху…»

Чтобы попасть на радиоузел, надо было пройти по плотине завода через проходную по пропуску. Подружки прошли в сопровождении Петра Степановича.

## Глава 10

***

В импровизированной студии увидели вожатую Галину Михайловну, учителя