# Ария отчаянных святых

Владимир Горожанкин

Когда древнее зло пробуждается, угрожая поглотить Европу в первобытном хаосе, единственной надеждой континента становится отчаянный союз. Бессмертный, циничный рыцарь, упивающийся войной, и безжалостная глава тайного ордена, готовая на все ради порядка, вынуждены объединиться против общего врага. В этой кровавой арии, полной насилия и черного юмора, герои и злодеи одинаково безумны, а цена спасения может оказаться страшнее самого апокалипсиса. Приготовьтесь к битве, где сарказм – лучшее оружие, а святость и отчаяние идут рука об руку.

> "Лицемер, мой ближний, мой брат!"

> Шарль Бодлер


## Вступление

Человечество захлебнулось в комфорте и самообмане. Оно торгует своей совестью за сиюминутное удобство, прячет свои мелкие грешки за ширмой лицемерной морали и называет свою трусость благоразумием. Люди молятся богам, в которых не верят, и проклинают демонов, которым втайне подражают. В этом мире показной добродетели и тихого, ползучего разложения само понятие чести стало анекдотом.

Но что, если я скажу вам, что существуют существа, стоящие за гранью этой суеты? Те, чьи руки по локоть в крови веков, а души выжжены пламенем сотен войн. Бессмертный воитель, для которого убийство – лишь ремесло, и глава тайного ордена, для которой цель всегда оправдывает самые грязные средства. Они не притворяются хорошими. Их злоба честна, их жестокость – искренна. Они – чудовища по любым меркам вашего уютного мирка.

И все же, когда древнее, первобытное зло придет, чтобы пожрать всё, именно эти чудовища встанут у него на пути, а не вы. Потому что в них, лишенных иллюзий и не обремененных фальшивой моралью, сохранилось нечто давно утерянное обычными людьми – прямота. Что человечнее: святоша, который втайне желает соседу смерти за клочок земли, или бессмертное чудовище, которое вырежет целый город, но сделает это с открытым забралом, не прячась за маской праведности? В этом гниющем мире, стоящем на пороге истинной Тьмы, вы увидите, что порой в самом презренном существе больше чести и достоинства, чем во всех праведниках, вместе взятых.


## Часть 1: Пробуждение тени.


## Глава 1: Шепот из забытых могил


Рассвет лениво перекатывался через зазубренные вершины Баварских Альп, окрашивая восточный склон долины в нежные персиковые тона. Деревня Оберталь, приютившаяся в глубокой лощине, еще нежилась в прохладной утренней тени. Воздух был кристально чист, напоен ароматами влажной хвои, прелой листвы и далекого, едва уловимого запаха свежеиспеченного хлеба, доносившегося, должно быть, из единственной на всю округу пекарни фрау Штайнер.

Первым нарушил утреннюю тишину далекий, мелодичный перезвон – это Ганс, старый пастух с обветренным, словно высеченным из альпийского гранита лицом, гнал своих коров на высокогорные пастбища. Его низкий, гортанный покрик, которым он понукал неторопливых буренок, мягко растворялся в утренней дымке, не нарушая, а скорее подчеркивая всеобъемлющую тишину. Коровы, лениво помахивая хвостами, ступали по росистой траве, оставляя за собой темные, влажные следы. Их колокольчики, каждый со своим, особым голосом, сплетались в незамысловатую, убаюкивающую мелодию, которая была таким же неотъемлемым атрибутом Оберталя, как и остроконечная крыша старинной кирхи Святого Флориана, гордо возвышавшаяся над дюжиной почерневших от времени фермерских домов.

Из трубы одного из домов, прилепившегося к склону горы, как ласточкино гнездо, потянулась тонкая струйка сизого дыма. Это фрау Мюллер, вдова местного лесничего, уже растопила печь. На ее подоконнике, выходящем в маленький, ухоженный садик, цвели герани, словно капли крови на фоне серого камня. Она вышла на крыльцо, повязав голову цветастым платком, и окинула взглядом пробуждающуюся долину. Солнце как раз коснулось крыши ее дома, и первые лучи заиграли на резных ставнях. Фрау Мюллер глубоко вдохнула свежий воздух, улыбнулась чему-то своему и скрылась в доме. Через мгновение из открытого окна полился аромат свежесваренного кофе, смешиваясь с запахом цветущих яблонь.

Деревня была крошечной, всего одна извилистая улочка, мощеная крупным булыжником, да несколько тропинок, разбегающихся по склонам. Дома, с их массивными деревянными балконами, украшенными незатейливой резьбой и цветочными ящиками, казались игрушечными на фоне величественных, поросших темным лесом гор, которые со всех сторон обступали Оберталь, словно молчаливые стражи. Эти горы были и благословением, и проклятием деревни. Они дарили ей защиту от суровых ветров и невероятную, почти первозданную красоту, но они же и отрезали ее от остального мира, делая жизнь здесь уединенной, почти отшельнической. Ближайший город находился в двух часах езды по узкому, петляющему серпантину, и редкий житель Оберталя выбирался туда без особой надобности. Жизнь текла здесь по своим, веками установленным законам, неспешно и размеренно, как воды горной речушки, что брала свое начало где-то высоко на ледниках и несла свои холодные воды мимо деревни, дальше, в неведомые дали.

Аромат свежесваренного кофе и цветущих яблонь, эта нежная симфония домашнего уюта, еще витал в воздухе у открытого окна фрау Мюллер, когда мир раскололся.

Не было ни грохота взрыва, ни ослепительной вспышки, предвещающей катастрофу. Вместо этого мелодичный перезвон коровьих колокольчиков, доносившийся с альпийских лугов, где Ганс пас своих буренок, оборвался на пронзительной, дребезжащей ноте, словно кто-то с нечеловеческой силой ударил по натянутой до предела струне, и та лопнула с отвратительным, режущим слух визгом. Сразу за этим последовал звук, который невозможно было соотнести ни с чем, ранее слышанным в этих мирных, благословенных горах: это был влажный, чавкающий хруст, перемежающийся с низким, утробным бульканьем, от которого кровь стыла в жилах и волосы на затылке вставали дыбом.

Фрау Мюллер, застывшая с кофейником в руке посреди своей кухни, выронила его. Горячий, ароматный напиток хлынул на тщательно вымытый деревянный пол, образуя темную, дымящуюся лужу, но она этого даже не заметила. Ее взгляд, полный внезапного, леденящего ужаса, был прикован к пастбищу, где еще мгновение назад безмятежно паслись коровы Ганса, олицетворяя собой саму суть альпийской идиллии. То, что она увидела там, заставило ее желудок сжаться в ледяной, болезненный комок, а к горлу подступила тошнота.

Одна из коров, самая крупная, с характерными рыжими пятнами на белоснежной шкуре, стояла в совершенно неестественной, выгнутой позе. Ее голова была запрокинута под немыслимым, анатомически невозможным углом, словно ее сломала невидимая гигантская рука, играющая с ней, как с хрупкой фарфоровой статуэткой. Из ее широко раскрытой пасти, где секунду назад виднелась мирно пережевывающая сочную траву челюсть, теперь вываливалось и стремительно набухало нечто пульсирующее, омерзительно-лилового цвета, похожее на гигантский, отвратительный гриб-дождевик или раздувшуюся раковую опухоль. Оно росло на глазах, подрагивая и источая едва заметный пар. Остальные животные, объятые первобытным ужасом, обезумели. Они метались по зеленому лугу, который стремительно переставал быть таковым, издавая душераздирающее, хриплое мычание, которое больше походило на предсмертные вопли пытаемых существ. Некоторые, ослепленные паникой, пытались бежать вниз, к деревне, спотыкаясь и падая на крутом склоне, другие, наоборот, неслись вверх, к скалистым вершинам, словно ища спасения в их неприступности, где их ждала лишь верная гибель.

Затем фрау Мюллер увидела Ганса. Старый пастух, чье лицо было таким же привычным для Оберталя, как и силуэт кирхи, казалось, пытался что-то крикнуть, возможно, предостеречь или позвать на помощь, отчаянно размахивая своим пастушьим посохом. Но его фигура вдруг странно исказилась, поплыла, словно отражение в кривом зеркале ярмарочного балагана. Его руки и ноги вытянулись до невероятной длины, стали тонкими и гибкими, как свежесрезанные ивовые прутья, а потом с ужасающим, отчетливо слышным даже на таком расстоянии хрустом, от которого у фрау Мюллер заломило зубы, сложились в нескольких местах, будто невидимый, жестокий ребенок играл с ним, как с тряпичной куклой, ломая ей конечности. Тело Ганса нелепо взлетело в воздух, перекручиваясь вокруг своей оси, и с глухим, мокрым шлепком, от которого содрогнулась земля, упало на траву, мгновенно превратившись в бесформенную, кровавую груду. И там, где он упал, изумрудная альпийская трава моментально почернела, съежилась и обуглилась, словно ее опалило невидимым, но всепожирающим огнем.

Вопль первобытного ужаса, вырвавшийся из пересохшего горла фрау Мюллер, был первым сигналом всеобщей паники, которая лавиной обрушилась на спящий Оберталь. За ним последовали другие – пронзительные женские визги, испуганные детские крики, бессвязное мужское бормотание, полное неверия и страха. Люди выбегали из своих уютных, пахнущих деревом и молоком домов, их лица, еще недавно умиротворенные и сонные, теперь были искажены гримасами ужаса и абсолютного недоумения. Они указывали дрожащими руками на пастбище, где продолжалась невообразимая, кошмарная вакханалия. Лиловая, пульсирующая масса, выросшая из несчастной коровы, теперь медленно, но неумолимо ползла по траве, оставляя за собой такой же черный, выжженный, дымящийся след. Она поглощала все на своем пути – цветы, камни, упавших, бьющихся в конвульсиях коров – с тем же отвратительным, влажным чавканьем, которое, казалось, проникало под кожу, вызывая тошноту и дрожь. Ее форма постоянно менялась, то вытягиваясь в бесформенное, слепое щупальце, то расплываясь в дрожащую, переливающуюся всеми оттенками фиолетового лужу.

Бургомистр Оберталя, герр Клозе, грузный, обычно добродушный мужчина с вечно красным от высокогорного воздуха и чрезмерного усердия лицом, выскочил на главную улицу деревни, на ходу пытаясь застегнуть свой выходной сюртук поверх ночной рубашки. В руках он сжимал старинный охотничий рог, фамильную реликвию, в который отчаянно и невпопад дудел, издавая прерывистые, панические, совершенно не героические звуки, которые лишь усиливали всеобщий хаос и сумятицу. Рядом с ним, спотыкаясь, семенил Курт Вебер, начальник добровольной пожарной дружины и по совместительству единственный представитель закона и порядка в деревне, если не считать старого егеря, который сейчас, вероятно, лежал мертвым на склоне. Курт был вооружен древней двустволкой своего деда, которую он, судя по его растерянному виду, даже не знал, как правильно заряжать. Его лицо было бледным, как альпийский снег, а руки заметно дрожали.

– Что это? Что это такое, во имя всего святого?! Дьявольщина какая-то! – причитал герр Клозе, его обычно зычный голос срывался на высокий, почти женский фальцет. Он беспомощно озирался по сторонам, ища ответа или хотя бы поддержки в перекошенных от ужаса лицах односельчан, но видел в их глазах лишь отражение собственного страха и бессилия.

– Нужно…нужно что-то предпринять! Стрелять? – прохрипел Курт, неуверенно вскидывая тяжелое ружье и целясь куда-то в сторону ползучей массы. Он посмотрел на бургомистра, ожидая приказа, единственного авторитетного слова, но тот лишь бессмысленно мотал головой, его пухлые щеки тряслись в такт движениям. Какие приказы он мог отдать перед лицом такого?

Несколько наиболее отчаянных или просто обезумевших от страха мужчин, схватив первые попавшиеся под руку орудия – вилы, топоры для колки дров, тяжелые палки – попытались приблизиться к пастбищу, возможно, в наивной попытке отогнать неведомое чудовище или спасти уцелевший скот. Но они в ужасе отступили, когда одна из коров, еще живая, но уже частично поглощенная лиловой, переливающейся субстанцией, издала такой нечеловеческий, полный агонии и невыразимого страдания рев, что у самых отважных подкосились ноги, а желудок свело спазмом. Ее глаза, огромные, вылезшие из орбит и налитые кровью, смотрели прямо на них, и в этом взгляде было нечто такое, что заставляло стынуть кровь и леденеть душу – не просто животный страх, а осознание чего-то абсолютно чуждого, неземного, враждебного самой сути жизни и всему мирозданию.

В этот самый момент лиловая масса, словно насытившись на высокогорном пастбище или просто следуя какому-то своему, непостижимому плану, медленно, но неотвратимо повернула и начала сползать вниз, по зеленому склону, прямо к первым домам Оберталя, к домам, где еще пахло утренним кофе и страхом. Ее движение было неспешным, почти ленивым, но от этого еще более ужасающим в своей неотвратимости, как движение горного ледника или неумолимой судьбы. И от нее исходил едва уловимый, но проникающий повсюду тошнотворный запах – омерзительная смесь гнили, озона после сильной грозы и чего-то еще, химического, металлического и приторно-сладковатого одновременно, запах, от которого першило в горле и слезились глаза.

Паника достигла своего апогея, превратившись в слепой, животный ужас. Люди с криками бросились врассыпную, не разбирая дороги. Некоторые пытались забаррикадироваться в своих хрупких деревянных домах, наивно полагая, что тонкие стены и запертые двери смогут остановить это нечто. Другие бежали к единственной дороге, ведущей из долины, но узкий, петляющий серпантин мгновенно превратился в непроходимую пробку из перепуганных, кричащих людей, брошенных телег, спотыкающихся лошадей и домашней утвари, выроненной в спешке. Гротескность происходящего была абсолютной, почти театральной в своей абсурдности: мирные баварские крестьяне, чья жизнь веками текла размеренно и предсказуемо, еще час назад обсуждавшие виды на урожай и предстоящий церковный праздник, теперь метались, как обезумевшие куры в курятнике, куда забралась лиса, перед лицом чего-то, что не укладывалось ни в какие рамки человеческого понимания, чего-то, для чего в их языке просто не существовало слов. Их охотничьи ружья, вилы и топоры были смехотворно неэффективны против этой ползучей, бесформенной, всепожирающей смерти. Их истовые молитвы, обращенные к Святому Флориану и Деве Марии, тонули в булькающих, чавкающих звуках, издаваемых приближающимся ужасом. Мирный, идиллический, почти сказочный Оберталь на глазах превращался в арену кошмарного, необъяснимого побоища, где беспомощность обычных, маленьких людей перед лицом непостижимого была такой же осязаемой и густой, как холодный горный воздух, внезапно ставший тяжелым, удушливым и пропитанным запахом смерти.

Лиловая, пульсирующая масса, достигнув первых домов Оберталя, не остановилась даже на мгновение. Она обтекала деревянные стены, как вода обтекает камни, но это была не вода. Там, где она касалась дерева, оно мгновенно темнело, съеживалось и начинало дымиться, словно его пропитывали концентрированной кислотой. Первый дом на ее пути принадлежал старому часовщику, герру Бауману, известному своим затворничеством и коллекцией антикварных часов, тиканье которых было единственным звуком, нарушавшим тишину его жилища. Из окна, выходившего на улицу, на мгновение показалось его испуганное, морщинистое лицо с круглыми очками на носу. Он что-то кричал, но его голос потонул в новом, отвратительном звуке – глухом, влажном треске, с которым оконная рама вместе со стеклом и частью стены была втянута внутрь дома, словно гигантским пылесосом. Затем из дома донесся короткий, пронзительный вопль, оборвавшийся так же внезапно, как и начался. И тут же из того, что еще недавно было окном, начала вываливаться и капать на землю все та же лиловая, пузырящаяся жижа, но теперь в ней угадывались какие-то новые, еще более отвратительные оттенки – багровые, землисто-серые, и что-то отдаленно напоминающее осколки фарфора и латунные шестеренки.

Следующей жертвой стала фрау Шнайдер, прачка, спешившая с корзиной свежевыстиранного, еще влажного белья к своему дому. Она не успела даже вскрикнуть. Одно из бесформенных щупалец, вырвавшееся из основной массы чудовища с невероятной скоростью, обвило ее тучное тело. На долю секунды показалось, что оно просто обнимает ее, но затем ее одежда – белоснежные простыни, кружевные салфетки, ее собственное цветастое платье – мгновенно потемнели и словно растворились, а сама фрау Шнайдер начала неестественно вытягиваться и деформироваться. Ее кости ломались с отвратительным хрустом, слышным даже сквозь чавкающие звуки, издаваемые чудовищем. Ее лицо, искаженное предсмертной агонией, на мгновение превратилось в гротескную маску ужаса, а затем вся она, вместе с корзиной, была втянута в пульсирующую массу, которая лишь слегка увеличилась в объеме и продолжила свое жуткое шествие. От прачки не осталось ничего, кроме мокрого пятна на булыжной мостовой и едва уловимого запаха мыла, смешавшегося с омерзительной вонью чудовища.

Эта невообразимая, стремительная и абсолютно беспощадная расправа над мирными, ни в чем не повинными жителями повергла оставшихся в состояние окончательного шока. Некоторые просто застыли на месте, их лица превратились в безмолвные маски ужаса, не в силах ни бежать, ни кричать. Другие, наоборот, впали в истерику, метались по улицам, натыкаясь друг на друга, падая и снова поднимаясь, их вопли сливались в единый, душераздирающий хор отчаяния.

Монстр, если это можно было назвать так, не имел определенной формы. Он был текучим, аморфным, постоянно меняющим свои очертания. Его поверхность переливалась всеми оттенками лилового, фиолетового, индиго, иногда вспыхивая внутренними, ядовито-зелеными или кроваво-красными сполохами. Он не полз, а скорее перетекал, как гигантская амеба, оставляя за собой слизистый, обжигающий след, на котором тут же чернела и обугливалась трава, плавился камень, и даже земля, казалось, съеживалась от его прикосновения. Иногда из его тела выстреливали псевдоподии, похожие на уродливые, слепые щупальца, которые хватали все, что попадалось на их пути – домашних животных, неосторожно приблизившихся людей, предметы быта. Поглощение происходило стремительно и ужасающе: жертва на глазах деформировалась, ее структура нарушалась, она словно растворялась, превращаясь в часть этой жуткой, пульсирующей биомассы. И все это сопровождалось непрерывным, влажным, чавкающим, булькающим звуком, от которого кровь стыла в жилах.

Герр Мюллер, муж той самой фрау Мюллер, которая первой увидела кошмар на пастбище, стоял посреди улицы, как громом пораженный, сжимая в руках совершенно бесполезную двустволку. Он только что видел, как нечто, похожее на фиолетовое желе, поглотило его сарай вместе с любимой козой Лизхен. Его лицо, обычно румяное и жизнерадостное, было пепельно-серым. Рядом с ним, дрожа всем телом, причитал молодой помощник пекаря, Отто, еще совсем мальчишка.

– Оно…оно съело Лизхен! Мою Лизхен! – бормотал герр Мюллер, его голос был полон не столько горя, сколько какого-то тупого, отчаянного недоумения.

– И булочки! – вдруг пискнул Отто, указывая дрожащим пальцем на то место, где только что стояла тележка с утренней выпечкой, которую он развозил по деревне. От тележки не осталось и следа, только темное, дымящееся пятно на земле – все булочки с маком! И рогалики!

Герр Мюллер медленно повернул к нему голову. На его лице на мгновение отразилось что-то похожее на крайнее изумление, сменившееся странной, почти безумной усмешкой.

– Да уж, Отто – протянул он, неожиданно спокойным, даже каким-то усталым голосом – рогалики – это, конечно, трагедия. Особенно те, с корицей. Пожалуй, даже хуже, чем Лизхен. Она, по крайней мере, не была свежеиспеченной – он нервно хихикнул, и этот смех прозвучал в наступившей на секунду тишине особенно жутко.

Дальше по улице, возле дома бургомистра, разыгрывалась другая сцена. Сам герр Клозе, утратив всякое подобие достоинства, пытался втиснуться в узкий проход в подвал, застряв на полпути. Его красный сюртук был перепачкан землей, а из-под него виднелись полосатые пижамные штаны. Позади него его супруга, фрау Клозе, дама весьма внушительных размеров, колотила его по спине своей вышитой подушечкой и голосила:

– Толкайся, Фридрих, толкайся! Оно уже у калитки! Оно сожрет наши герани! Я их только вчера поливала!

Курт Вебер, начальник пожарной дружины, вместо того чтобы организовать оборону или хотя бы эвакуацию, бегал кругами по площади, размахивая своим незаряженным ружьем и выкрикивая совершенно бессмысленные команды самому себе:

– Пожар! То есть, не пожар! Наводнение! Нет, хуже! Чудовище! Всем…всем…по домам! Или из домов! О, Господи, что же делать?!

Один из стариков, известный на всю деревню своим сварливым характером и любовью к шнапсу, сидел на пороге своего уцелевшего пока дома, невозмутимо потягивая что-то из глиняной кружки. Он с мрачным любопытством наблюдал, как лиловая масса поглощает соседский курятник вместе с его обитателями.

– Ну вот – прошамкал он, когда от курятника остался лишь дымящийся след – я говорил Грете, нечего было тех петухов так откармливать. Слишком жирные. Теперь этому…этому…этой кляксе на неделю хватит – он икнул и снова приложился к кружке – интересно, а на вкус оно какое? Курятиной отдает, или так, одна слизь?

Эти первые, неуклюжие, почти истерические попытки осмыслить немыслимое, найти в этом кошмаре хоть что-то привычное или даже забавное, были лишь отчаянной реакцией психики, пытающейся защититься от полного распада. Черный, как сажа от сгоревших домов Оберталя, юмор только начинал пробиваться сквозь толщу первобытного ужаса, предвещая еще более странные и жуткие события. Ведь чудовище явно не собиралось останавливаться на достигнутом. Оно двигалось к центру деревни, к церкви, к ратуше, и его голод, казалось, был ненасытен.

Лиловая масса, поглотив еще несколько домов и их несчастных обитателей, начала вести себя еще более странно и зловеще. Ее пульсация участилась, поверхность пошла крупными волнами, словно что-то готовилось вырваться изнутри. И оно вырвалось. С отвратительным, влажным чпокающим звуком, от основной массы начали отделяться меньшие куски – размером от крупной собаки до небольшого теленка. Эти «отпрыски» были точными, хоть и уменьшенными, копиями родительского чудовища: такие же бесформенные, переливающиеся всеми оттенками фиолетового, с такой же хищной жадностью устремляющиеся к любой органике. Оберталь теперь столкнулся не с одним монстром, а с целой армией ползучих, чавкающих кошмаров.

Новорожденные твари разбрелись по деревне, как голодные тараканы, просачиваясь в щели, взбираясь по стенам, ныряя в колодцы. Их движения были более быстрыми, более хаотичными, чем у их «родителя», что делало их еще опаснее. Один из таких мелких монстров, размером с упитанного кота, шмыгнул в открытую дверь булочной, откуда еще доносился аромат свежего хлеба. Через мгновение из булочной донесся приглушенный визг, а затем оттуда выкатилось нечто, отдаленно напоминающее человеческую голову, покрытую липкой фиолетовой слизью, которая быстро ее растворяла. Голова покатилась по булыжной мостовой, оставляя за собой дымящийся след, и врезалась в сапог герра Мюллера, который все еще стоял на площади, тупо глядя на то место, где раньше был его сарай.

– О, смотрите-ка – равнодушно произнес он, пнув голову носком сапога – кажется, это пекарь Ганс. Вечно он жаловался на мигрени. Ну, теперь, полагаю, жаловаться не будет – он снова нервно хихикнул, и его смех утонул в новом всплеске криков и чавкающих звуков.

Насилие, которое обрушилось на Оберталь, было ярким, почти карикатурным в своей жестокости. Оно было похоже на оживший кошмарный мультфильм, нарисованный сумасшедшим художником. Священник, отец Йоханн, пытался остановить одного из монстров силой веры, выйдя ему навстречу с распятием и кропилом со святой водой. Он начал грозно читать экзорцизм на латыни, но монстр, не обращая ни малейшего внимания на святые символы, просто обтек его, словно вода камень. Распятие и кропило упали на землю. Через мгновение то, что было отцом Йоханном, превратилось в дрожащий фиолетовый студень, из которого торчала лишь его седая борода и край черной сутаны. Святая вода, смешавшись со слизью монстра, зашипела и испарилась, оставив после себя едкий, химический запах.

– Ну вот, и святая вода не помогла – философски заметил старик со шнапсом, который успел перебраться на крышу своего дома и оттуда с интересом наблюдал за происходящим – надо было ему шнапсом кропить. От шнапса любая нечисть сбежит. Или хотя бы повеселеет.

Бургомистр Клозе, наконец, выбравшись из подвала, но уже без сюртука и с большим фиолетовым пятном на пижамных штанах (одно из мелких чудовищ успело «лизнуть» его сзади), пытался организовать некое подобие сопротивления. Он стоял на бочке из-под пива, размахивая фамильным охотничьим рогом как дирижерской палочкой.

– Мужчины Оберталя! За мной! Мы должны…мы должны…э-э-э… – его пламенная речь прервалась, когда бочка под ним начала подозрительно размягчаться и оседать. Оказалось, что одна из тварей подползла к ней снизу и начала ее поглощать. Бургомистр с воплем спрыгнул, как раз вовремя, чтобы увидеть, как бочка вместе с остатками его авторитета превращается в дрожащую кучу фиолетовой слизи.

Курт Вебер, начальник пожарной дружины, после нескольких неудачных попыток выстрелить из дедовского ружья (оно оказалось незаряженным, а патроны он в панике потерял), решил применить против монстров пожарный инвентарь. Он героически выкатил на площадь старую ручную помпу и, подсоединив к ней дырявый шланг, начал качать воду в сторону ближайшего чудовища. Струйка воды, тонкая и немощная, ударила в монстра, но тот лишь слегка запульсировал и, кажется, даже с некоторым удовольствием всосал ее в себя, после чего изрыгнул облако едкого фиолетового пара, от которого у Курта и нескольких смельчаков, помогавших ему, моментально заслезились глаза и перехватило дыхание.

Деревня горела. Но это был не обычный огонь. Там, где проходили монстры, дерево не столько горело, сколько обугливалось, плавилось и распадалось на составные части. Каменные стены домов покрывались трещинами и осыпались, словно их разъедала неведомая болезнь. Знаменитая деревенская кирха с высоким шпилем, гордость Оберталя, рухнула с оглушительным грохотом, когда несколько крупных тварей одновременно облепили ее фундамент. Колокол, сорвавшись с колокольни, упал на землю и издал последний, жалобный стон, прежде чем его поглотила фиолетовая жижа.

Жители Оберталя были абсолютно бессильны. Их примитивное оружие, их молитвы, их отчаянные попытки спастись – все было тщетно. Они были как муравьи на пути бульдозера. Некоторые, обезумев от ужаса, сами бросались в объятия чудовищ, предпочитая быструю смерть агонии ожидания. Другие прятались, но монстры находили их везде. Они просачивались сквозь запертые двери, проникали через дымоходы, выползали из-под половиц.

Фрау Мюллер, та самая, что первой увидела кошмар, сидела на развалинах своего дома, обняв колени и раскачиваясь взад-вперед. Она безучастно смотрела, как один из мелких монстров доедает ее любимые розы в палисаднике. Розы исчезали одна за другой, лепесток за лепестком, шип за шипом, превращаясь в фиолетовую кашицу.

– Ну, по крайней мере, тля их больше не будет жрать – пробормотала она себе под нос с кривой усмешкой – и поливать не надо.

Абсурдность происходящего достигла своего пика. На фоне горящих руин, под аккомпанемент предсмертных криков и отвратительного чавканья, эта нелепая, черная ирония была единственным, что оставалось у немногих уцелевших. Мирный, идиллический Оберталь, жемчужина Баварских Альп, превращался в дымящуюся, пульсирующую фиолетовую язву на теле земли, а его жители – в пищу для кошмарных созданий, пришедших из неведомых глубин или, быть может, из самых темных уголков человеческого подсознания. И никто не мог им помочь. Власти, если таковые вообще существовали за пределами этой обреченной долины, еще даже не подозревали о трагедии, разыгравшейся в маленькой, затерянной в горах деревушке. А когда узнают, что они смогут сделать против силы, которая смеется над ружьями, огнем и святой водой?

Известие о трагедии в Обертале достигло ушей окружного начальства в лице ландрата, барона фон Штумпфенхаузена, лишь спустя сутки, и то благодаря чудом уцелевшему почтальону Гюнтеру. Гюнтер, обладавший завидной скоростью (особенно когда дело касалось доставки неприятных известий или бегства от разъяренных собак), умудрился на своей дребезжащей тележке, запряженной испуганной до полусмерти клячей, домчаться до ближайшего городка, где он и передал то, что видел. Его сообщение, переданное дрожащим от ужаса помощником ландрата, было настолько сумбурным и неправдоподобным, что барон поначалу решил, будто почтальон либо перегрелся на солнце, либо перебрал местного шнапса, которым славился Оберталь.

– Фиолетовая жижа…пожирает все…армия маленьких жиж…бургомистр без штанов…священник стал желе… – бормотал барон, перечитывая доклад – либо Гюнтер открыл в себе талант к написанию бульварных романов, либо в Обертале начался особенно буйный праздник урожая, о котором меня забыли предупредить. Хотя, насчет бургомистра без штанов – это вполне в духе Клозе, особенно после пары кружек пива.

Тем не менее, протокол требовал реакции. Барон фон Штумпфенхаузен, человек, чья компетентность ограничивалась умением подписывать бумаги и произносить занудные речи на открытии ярмарок, вызвал своего помощника, герра Фрица, тощего, задерганного человечка с вечно бегающими глазками и стопкой папок под мышкой.

– Герр Фриц – важно изрек барон, откинувшись в своем массивном кресле, которое жалобно скрипнуло под его весом – поступило тревожное, хотя и весьма эксцентричное, донесение из Оберталя. Похоже, там какие-то беспорядки. Возможно, массовое пищевое отравление с галлюцинациями. Отправьте туда урядника Шнаппса. Пусть разберется. И скажите ему, чтобы захватил побольше успокоительного. Для жителей, разумеется. И, может быть, для себя, если информация Гюнтера хотя бы отчасти правдива.

Урядник Шнаппс, человек с говорящей фамилией и лицом, напоминавшим перезрелый помидор, был не самым лучшим выбором для такого задания. Его основным талантом было умение дремать в седле, не падая, и мастерское выписывание штрафов за неправильную парковку. Вооружившись служебным пистолетом (из которого он ни разу в жизни не стрелял) и бутылкой валерьянки (которую он намеревался применить внутрь, для храбрости), урядник неохотно отправился в сторону Оберталя.

Обратно он не вернулся. Через два дня его лошадь, в мыле и с безумными глазами, прискакала к воротам городка в одиночестве. В переметных сумах обнаружилась лишь наполовину выпитая бутылка валерьянки и клочок мундира урядника, измазанный чем-то липким и фиолетовым, от чего исходил тошнотворный запах.

Вот тут-то барон фон Штумпфенхаузен начал что-то подозревать. Не то чтобы он сильно переживал за урядника Шнаппса – тот давно просился на пенсию, да и рапорты писал с грамматическими ошибками. Но пропажа казенного имущества в виде лошади и, возможно, пистолета – это уже было серьезно.

Было созвано экстренное совещание. Помимо барона и герра Фрица, на нем присутствовали: городской голова соседнего городка, герр Пфайфер, лысый и пузатый, больше всего озабоченный тем, не повлияет ли «обертальский инцидент» на цены на местное пиво; начальник местной пожарной команды (по совместительству владелец похоронного бюро), герр Грубер, который с профессиональным интересом прикидывал, сколько гробов может понадобиться; и ветеринар, доктор Швайнебайн, вызванный на всякий случай – вдруг это какая-то новая, особо злокачественная форма ящура, поражающая не только скот, но и людей, а также, судя по всему, кирпичные строения.

– Итак, господа – начал барон, стараясь придать голосу твердость, хотя его тройной подбородок предательски дрожал – ситуация в Обертале, похоже, несколько…вышла из-под контроля. Урядник Шнаппс, по всей видимости, столкнулся с чем-то, что превысило его…э-э-э…компетенцию. И валерьянку.

– Может, это контрабандисты? – предположил герр Пфайфер, нервно теребя ремень от часов – говорят, в горах опять активизировались бандиты. Может, они привезли какую-то новую, особо ядовитую граппу и случайно угостили ею всю деревню?

– А фиолетовая жижа? А пожирание домов? – пискнул герр Фриц, перелистывая свои бумаги – в донесении Гюнтера также упоминались…э-э…маленькие копии большой жижи.

– Молодняк контрабандистов? – с надеждой спросил Пфайфер.

– Герр Грубер – обратился барон к начальнику пожарной команды – ваши люди готовы…э-э-э…потушить…если там что-то горит? Или…ну, вы понимаете.

Герр Грубер откашлялся.

– Мои люди, барон, готовы к тушению стандартных возгораний класса А, Б и, с некоторой натяжкой, С. Фиолетовая чавкающая жижа, пожирающая каменные строения и превращающая людей в желе, в наши инструкции, к сожалению, не входит. И боюсь, наши запасы песка и воды тут не помогут. Разве что в качестве последнего омовения, хе-хе – его похоронный юмор никто не оценил.

Доктор Швайнебайн, до этого молчавший и рисовавший в блокноте какие-то спирали, вдруг поднял голову.

– А может, это грибы? – произнес он с видом человека, сделавшего гениальное открытие – есть такие, знаете ли, галлюциногенные грибы. Если вся деревня их съела…это объяснило бы и фиолетовый цвет, и странные видения. Правда, не объясняет пропажу урядника и его лошади. Хотя, если лошадь тоже грибов наелась…

– Доктор – устало вздохнул барон – даже если это самые галлюциногенные грибы в мире, они не могут сожрать каменную церковь и породить армию себе подобных грибных отпрысков. Хотя…после вчерашнего шнапса я готов поверить во что угодно.

Обсуждение зашло в тупик. Предлагались самые абсурдные идеи: от вызова армейского полка (который находился в трех днях пути и был занят на маневрах по отражению воображаемого русского вторжения) до объявления Оберталя зоной карантина и ожидания, пока «оно само рассосется». Герр Фриц даже робко предложил составить официальный запрос к «фиолетовой жиже» с требованием немедленно прекратить безобразия и возместить ущерб, но барон наградил его таким взглядом, что Фриц немедленно уткнулся в свои бумаги.

Наконец, после нескольких часов бесплодных дебатов и трех выпитых графинов воды (барон запретил подавать шнапс, опасаясь, что это только усугубит «грибную» теорию доктора Швайнебайна), было принято «соломоново» решение.

– Мы сформируем наблюдательную комиссию! – торжественно объявил барон, ударив кулаком по столу (папки герра Фрица подпрыгнули) – из добровольцев! Вооружим их…э-э-э…вилами и охотничьими ружьями. Они отправятся на безопасное расстояние от Оберталя, займут наблюдательный пункт – например, на той высокой горе – и будут вести тщательное наблюдение. Фиксировать все изменения. И немедленно докладывать. Главное – не вступать в контакт!

– А если эта…жижа…сама решит вступить в контакт? Или полезет на гору? – пролепетал герр Пфайфер, бледнея.

– Для этого у них будут вилы! – авторитетно заявил барон – и…э-э…очень быстрые ноги. Герр Фриц, немедленно составьте приказ о формировании добровольческого наблюдательного отряда имени Урядника Шнаппса! И распоряжение о выдаче им усиленного пайка. Сухари и вяленое мясо. Вдруг наблюдение затянется.

Так была предпринята первая «решительная» мера по борьбе с неведомой угрозой. В то время как остатки Оберталя уже переваривались в ненасытных фиолетовых утробах, а сами монстры, размножившись до невероятных размеров, начинали посматривать в сторону соседних долин, чиновники ближайшего городка готовились наблюдать. Безопасно. Издалека. С вилами. Черный юмор ситуации заключался в том, что они искренне верили, будто делают что-то важное и контролируют ситуацию. А фиолетовая смерть, абсолютно некомпетентная в вопросах бюрократии, но чрезвычайно эффективная в пожирании всего сущего, уже выбирала себе следующую закуску.


## Глава 2: Стальная леди и протокол «Багровый рассвет»


Холодный, безжизненный свет заливал «Око» – операционно-аналитический центр «Эгиды Европы», сердце «Цитадели», упрятанное на два уровня под землю, вдали от солнечных лучей и любопытных глаз. Воздух, пропущенный через бесчисленные фильтры, был стерилен и неподвижен, лишь едва уловимая вибрация от работающих серверов нарушала абсолютную тишину этого подземного святилища технологий. Посреди зала, где доминировали холодные поверхности из стекла и полированной стали, а стены были увешаны гигантскими экранами, транслирующими потоки данных, леди Элеонора де Монтескье казалась органичной частью этого механизма – его мозгом и волей.

Ее фигура, облаченная в строгий, безупречно скроенный брючный костюм цвета ночного неба, была воплощением собранности и власти. Платиновые, почти белые волосы, стянутые в тугой, элегантный узел на затылке, открывали высокий, чистый лоб и аристократические, точеные черты лица, которые в свои тридцать пять лет она несла с гордостью и легким налетом наследственного высокомерия. Прозрачно-голубые глаза, холодные, как лед альпийских вершин, внимательно изучали информацию, выведенную на главный тактический дисплей. Она унаследовала этот пост, эту тяжелую ношу, от своего отца, одного из основателей «Эгиды», который руководил организацией сорок четыре года, и каждый день доказывала, что сталь в ее характере тверже, чем в его.

Тихий, модулированный голос старшего аналитика, лишенный каких-либо интонаций, кроме деловой сухости, завершил доклад по инциденту «Оберталь-2507». На огромном экране застыло спутниковое изображение баварской долины, где еще недавно располагалась идиллическая деревушка, теперь же виднелось лишь расплывчатое, тревожное пятно, окруженное зоной выжженной земли. Рядом мелькали отрывочные видеозаписи с разведывательных дронов, запущенных по первому сигналу тревоги, – кадры хаоса, нечеловеческих форм и чего-то лилового, пульсирующего, что заставляло даже закаленных оперативников «Ока» непроизвольно морщиться.

– Потери среди гражданского населения – сто процентов, мэм, – безэмоционально констатировал аналитик – первичное сдерживание местными силами провалено. Объект демонстрирует экспоненциальный рост и способность к фрагментации с образованием автономных юнитов.

Элеонора медленно кивнула, ее лицо оставалось бесстрастным, словно высеченным из слоновой кости. Пальцы с безупречным, едва заметным маникюром легко постукивали по сенсорной панели стола. Оберталь. Имя, которое через несколько часов станет синонимом кошмара в закрытых отчетах «Эгиды». Она пробежала глазами выдержки из донесения чудом уцелевшего почтальона и последующих «героических» усилий местного ландрата барона фон Штумпфенхаузена.

– Наблюдательная комиссия, вооруженная вилами…восхитительно, – промелькнула в ее сознании ледяная усмешка – дилетанты. Они всегда остаются дилетантами, когда сталкиваются с тем, что выходит за рамки их уютного мирка.

Отец часто говорил ей, что величайшая слабость человечества – его неспособность поверить в реальность угрозы, пока она не вцепится ему в глотку. Этот инцидент был очередным тому подтверждением.

Она подняла взгляд, и ее холодные глаза обвели зал. В них не было ни страха, ни сострадания – лишь кристально чистый расчет и несгибаемая воля.

– Протокол «Ахерон» – ее голос, негромкий, но властный, прорезал тишину «Ока», мгновенно мобилизуя каждого сотрудника – установить полный карантинный периметр радиусом пятьдесят километров от эпицентра. Воздушное пространство закрыто. Задействовать все доступные разведывательные платформы: спутники, стратосферные дроны, группы БПЛА с полным комплектом сенсоров – термальные, биологические, радиационные. Группы «Гамма-3» и «Дельта-5» – полная боевая готовность, ожидание приказа на выдвижение. Доктор Чен, ваш отдел ксенобиологического анализа – приоритет высший. Мне нужен детальный отчет о природе этой сущности, ее жизненном цикле, способах распространения и потенциальных уязвимостях. Срок – двенадцать часов. Не минутой позже.

Слова Элеоноры были как отточенные лезвия, каждое рассекало воздух с хирургической точностью, не оставляя места для вопросов или промедления. Сотни специалистов в «Оке» и на других засекреченных объектах «Эгиды» по всей Европе пришли в движение, словно части единого, отлаженного механизма. Эта организация, созданная более полувека назад дальновидными умами из разведок, науки и древних аристократических родов, к которым принадлежала и ее семья, была единственным щитом Европы против угроз, о которых обыватели не должны были даже догадываться. И Элеонора де Монтескье была кузнецом этого щита и тем, кто держал его твердой рукой.

Она снова посмотрела на экран, где лиловое пятно Оберталя казалось отвратительной язвой на теле земли. Потери. Неизбежные издержки в войне, о которой мир не знал. Спасать тех, кто уже поглощен, было бессмысленно. Ее задача – локализовать, изучить и уничтожить угрозу, прежде чем она распространится дальше. Любой ценой. Прагматизм – вот что отличало ее от отца, склонного порой к сентиментальности, которую она считала непозволительной роскошью.


В стерильной, высокотехнологичной атмосфере «Ока», где царила логика и порядок, анализировался первобытный, хтонический ужас, вырвавшийся из неведомых глубин. Контраст был разительным: холодный блеск стали и мерцание голограмм против пульсирующей, аморфной плоти, пожирающей жизнь; рациональный ум против слепой, всепоглощающей силы. Элеонора чувствовала этот контраст каждой клеткой своего существа, и он лишь укреплял ее решимость. Здесь, в глубине «Цитадели», она была на своей территории, где хаос препарировался, анализировался и в конечном итоге подчинялся воле.

На мгновение она поймала свое отражение в темном экране одного из мониторов: бледное лицо, решительно сжатые губы, глаза, в которых не было ничего, кроме льда и цели. Образ идеального солдата, идеального руководителя в этой тайной войне.

– Приступайте – тихо произнесла она, и гул серверов, казалось, на мгновение усилился, словно огромный механизм «Эгиды» с готовностью отозвался на приказ своей повелительницы. Первобытный ужас выполз на поверхность, но высокие технологии и холодный разум уже готовились дать ему отпор.

Тишина в «Оке» сгустилась, став почти осязаемой. Мерное гудение серверов теперь казалось биением сердца гигантского, холодного зверя, подчиненного воле своей хозяйки. Элеонора де Монтескье не сдвинулась с места, ее взгляд по-прежнему был прикован к тактическому дисплею, где лиловое пятно Оберталя медленно, но неумолимо пульсировало, словно злокачественная опухоль на теле Европы. Вокруг нее, за длинным овальным столом из темного, почти черного композита, сидели ее ближайшие советники – начальники ключевых департаментов «Эгиды». Их лица были напряжены, но лишены паники; страх в этих стенах был такой же недопустимой роскошью, как и сантименты.

Первым нарушил молчание генерал Арман Дюваль, глава оперативного командования «Эгиды», седовласый мужчина с лицом, изрезанным шрамами былых, не афишируемых войн.

– Мэм, протокол «Ахерон» активирован. Первые подразделения «Гамма» уже на подходе к внешнему периметру. Оценка сопротивления со стороны объекта затруднена из-за агрессивной среды и отсутствия четкой структуры у противника. Местные власти, если их так можно назвать после отчета барона фон Штумпфенхаузена, полностью дезорганизованы.

Элеонора едва заметно усмехнулась, уголок ее губ чуть дрогнул.

– Барон фон Штумпфенхаузен и его доблестные крестьяне с вилами, – ее голос был ровным и холодным, как сталь – классический пример того, что мы называем «человеческим фактором». Некомпетентность, помноженная на панику и упрямое нежелание признавать реальность, выходящую за рамки их воскресных проповедей. Сколько времени было потеряно, генерал, из-за этой очаровательной сельской идиллии?

– Сорок восемь часов критического времени, мэм, – ответил Дюваль, не дрогнув – именно столько потребовалось, чтобы сигнал о чем-то действительно аномальном пробился через кордоны местной бюрократии и страха.

– Сорок восемь часов, за которые эта… мерзость… могла укрепиться и распространиться – Элеонора перевела взгляд на доктора Айлин Чен, главу ксенобиологического отдела, хрупкую на вид женщину азиатской внешности, чей ум был острее любого скальпеля – доктор Чен, ваши предварительные выводы? На что мы смотрим?

Айлин Чен активировала свой планшет, и на общем экране появились новые данные: спектральный анализ, моделирование клеточной структуры, гипотетические векторы распространения.

– Сущность, условно названная нами «Морбус-Омега», демонстрирует признаки внеземного происхождения, мэм. Агрессивная ассимиляция органической материи, быстрое размножение делением и, что наиболее тревожно, признаки адаптивного поведения. Оно учится. Оно реагирует на попытки сдерживания. Предварительные данные указывают на наличие некоего коллективного разума, хотя и примитивного на данном этапе.

– Примитивного, но эффективного, судя по Оберталю, – процедила Элеонора. – потери среди гражданского населения в зоне первичного поражения являются прискорбными, но, увы, неизбежными. Это те самые необходимые жертвы, о которых так не любят говорить политики, но которые являются неотъемлемой частью нашей работы. Наша задача – не оплакивать павших, а гарантировать, что их жертва не будет напрасной. Локализация и полное уничтожение «Морбус-Омега» – единственный приемлемый исход. Любые иные сценарии ведут к катастрофе континентального масштаба.

Ее взгляд обвел советников.

– Мистер Хендерсон – обратилась она к главе службы внутренней безопасности, человеку с незапоминающейся внешностью и глазами, которые, казалось, видели все – уровень информационной безопасности. Утечки?

Лицо Хендерсона, обычно непроницаемое, на мгновение омрачилось.

– Мэм, есть одна проблема. Почтовое отделение Оберталя. Тот самый почтальон, Герр Мюллер, который первым поднял тревогу и чудом выжил. Его первоначальные сообщения были хаотичны, но он успел сделать несколько звонков до того, как связь с долиной полностью прервалась. Один из звонков – его кузену, журналисту бульварной газетенки в Мюнхене. Наш отдел радиоперехвата зафиксировал фрагменты разговора. Ничего конкретного, но достаточно, чтобы вызвать нездоровый интерес.

Элеонора медленно постучала пальцами по столу.

– Нездоровый интерес имеет свойство перерастать в панику, а паника – наш главный враг после самого «Морбус-Омега». Этот журналист…имя?

– Клаус Риттер, «Мюнхенский Вестник» – ответил Хендерсон – наши агенты уже ведут наблюдение. Он проявляет активность, пытается связаться с другими источниками, ищет подтверждения туманным рассказам своего кузена.

– «Человеческий фактор» во всей его красе – ледяным тоном произнесла Элеонора – любопытство, которое может стоить миллионов жизней. Мистер Хендерсон, я полагаю, у вас уже готов план действий?

– Да, мэм – Хендерсон кивнул – группа «Омега-7» находится в Мюнхене. Они готовы действовать по вашему приказу. Стандартный протокол «Тишина».

– Протокол “Тишина”, – Элеонора позволила себе еще одну едва заметную, хищную улыбку. – Элегантно и эффективно. Убедитесь, что мистер Риттер не успеет поделиться своими открытиями ни с кем. И его кузен, Герр Мюллер…его показания уже задокументированы нашими специалистами?

– Да, мэм. Полный отчет. Сейчас он находится под седацией в нашем карантинном блоке «Цербер». Его состояние нестабильно, учитывая пережитое.

– Его ценность как свидетеля исчерпана, – констатировала Элеонора без тени сочувствия – а как потенциальный источник утечки или, хуже того, носитель он представляет собой недопустимый риск. После того, как группа «Омега-7» завершит работу с журналистом, пусть они займутся и почтальоном. Аккуратно. Без лишнего шума. Официальная версия – сердечный приступ, вызванный посттравматическим стрессом. Это будет даже правдоподобно.

Ни один мускул не дрогнул на лицах присутствующих. Приказ был отдан. Судьба двух человек была решена одним холодным росчерком ее воли.


***


Клаус Риттер нервно теребил ручку, сидя в своей захламленной квартирке на окраине Мюнхена. Телефонный разговор с кузеном Гансом из Оберталя не давал ему покоя. Что-то ужасное там произошло, что-то, о чем Ганс говорил сдавленным, полным ужаса шепотом, прежде чем связь оборвалась. Лиловый туман, крики, люди, которые… менялись. Бред сумасшедшего? Возможно. Но Ганс никогда не был склонен к выдумкам.

Риттер уже обзвонил несколько своих контактов в полиции и местных органах власти. Все либо отмахивались, либо давали уклончивые ответы о «небольшом инциденте» и «карантинных мерах предосторожности». Но он чувствовал – что-то не так. Что-то очень не так. Он уже набросал черновик статьи, озаглавив его «Тайна долины Оберталь: что скрывают власти?».

Раздался тихий стук в дверь. Риттер удивленно посмотрел на часы – почти полночь. Кто бы это мог быть? Он подошел к двери и посмотрел в глазок. Двое мужчин в строгих темных костюмах. Выглядели как чиновники или… коллекторы.

– Кто там? – спросил он.

– Господин Риттер? Полиция. У нас к вам несколько вопросов относительно вашего кузена, Ганса Мюллера – ответил один из них спокойным, ровным голосом.

Полиция? Это было странно. Но, возможно, они наконец-то начали расследование. Риттер, немного помедлив, открыл замок.

Двое мужчин вошли быстро, почти бесшумно. У одного из них в руке мелькнул короткий цилиндр. Прежде чем Риттер успел что-либо сказать или среагировать, в лицо ему ударила струя ледяного газа. Легкие обожгло, мир перед глазами поплыл и стремительно почернел. Он обмяк, падая на пол.

Один из оперативников «Омега-7» присел рядом с бесчувственным телом, проверил пульс. Его напарник уже осматривал квартиру, методично собирая ноутбук Риттера, все его записи, диктофон.

– Чисто – коротко бросил первый – объект нейтрализован.

– Материалы изъяты. Следов не будет, – ответил второй, упаковывая вещи в неприметную спортивную сумку – следующая цель – блок «Цербер». Почтальон.

Через несколько минут они так же тихо покинули квартиру, оставив за собой лишь слабый, едва уловимый запах озона и абсолютную тишину. В компьютере главного штаба «Эгиды» напротив фамилии «Риттер, Клаус» загорелся зеленый индикатор – «устранено».


А в глубине стерильного медицинского отсека «Цербер», где измученный Герр Мюллер метался в беспокойном сне под действием сильных седативов, дверь его палаты тихо открылась. Вошел человек в медицинском халате, но его глаза были холодны и внимательны, как у хирурга перед сложной, но необходимой операцией. Через несколько минут и этот последний потенциальный источник неконтролируемой информации будет устранен. Элегантно и эффективно. Как и приказала леди Элеонора де Монтескье.

Человеческий фактор был в очередной раз безжалостно вычеркнут из уравнения. Щит Европы должен был оставаться незапятнанным и прочным. Любой ценой.


Тишина, последовавшая за устранением «утечек», была тяжелой, но Элеонора де Монтескье не позволила ей затянуться. Ее взгляд, холодный и пронзительный, вновь обратился к тактическому дисплею, где лиловое пятно Оберталя продолжало свою зловещую пульсацию.

– Вернемся к основной проблеме, господа, – ее голос разрезал тишину, как скальпель – генерал Дюваль, доктор Чен, ваши последние прогнозы по развитию ситуации с «Морбус-Омега»? С учетом предпринятых мер по сдерживанию.

Генерал Дюваль прокашлялся.

– Мэм, подразделения «Гамма» вступили в контакт. Сопротивление…или, вернее, реакция среды превосходит наши самые пессимистичные расчеты. «Морбус-Омега» демонстрирует не просто адаптацию, а активное противодействие тактическим группам. Оно использует элементы ландшафта, ассимилированную биомассу, оно создает ловушки. Потери уже превысили допустимые на этом этапе на двенадцать процентов. Стандартные протоколы локализации биологических угроз класса семь неэффективны. Эта сущность не следует известным нам паттернам.

Доктор Айлин Чен добавила, ее голос был напряжен, но четок:

– Более того, мэм, скорость его распространения внутри первичного периметра увеличилась на семнадцать процентов за последние шесть часов, несмотря на применение химических и термических барьеров. Каждый наш шаг провоцирует контрмеры. Анализ образцов, полученных с риском для жизни оперативников, показывает, что «Морбус-Омега» не просто размножается; оно эволюционирует с пугающей скоростью. Его клеточная структура становится все более устойчивой к нашим разработкам. Если оно пробьет текущий периметр сдерживания, следующий рубеж обороны, даже усиленный, продержится не более двенадцати часов. Далее – экспоненциальный рост. Мы говорим о потере контроля над ситуацией в течение, возможно, семидесяти двух часов, если не меньше.

– Иными словами, – подытожила Элеонора, ее лицо было непроницаемо, – наши текущие усилия подобны попытке вычерпать океан наперстком. «Человеческий фактор», в данном случае выраженный в нашей ограниченности перед лицом неизвестного, снова ставит нас на грань катастрофы. Вероятность успешной локализации «Морбус-Омега» имеющимися у «Эгиды» стандартными средствами стремится к нулю. Не так ли?

В зале повисло тяжелое молчание. Никто не осмелился возразить. Логика была неумолима: враг был слишком быстр, слишком адаптивен, слишком чужд.

– Хорошо – кивнула Элеонора, словно приняв горькое лекарство – если стандартные методы не работают, значит, пришло время для нестандартных. Господа, я принимаю решение активировать протокол «Багровый Рассвет».

Повисла оглушительная тишина. Даже мерное гудение серверов, казалось, стихло. Лица советников выражали целую гамму эмоций – от недоумения до откровенного ужаса. Протокол «Багровый Рассвет» был самым крайним, самым отчаянным из всех существующих в арсенале «Эгиды». Он означал призыв силы, которую многие считали мифом, а те, кто знал правду, боялись больше, чем любой другой угрозы.

– Мэм вы уверены? – первым осмелился подать голос мистер Хендерсон, обычно столь невозмутимый. Его лицо побледнело – протокол «Багровый Рассвет»…это означает…его.

– Да, мистер Хендерсон, – подтвердила Элеонора, ее стальные глаза встретились с его – это означает призыв сэра Готфрида фон Айзенвальда. Бездушного.

В зале пронесся приглушенный вздох, кто-то нервно сглотнул. Генерал Дюваль, человек, прошедший не одну тайную войну, сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– Элеонора – он впервые за многие годы обратился к ней по имени, что свидетельствовало о крайнем волнении, – Готфрид фон Айзенвальд – это неконтролируемая стихия! Он чудовище, которое мы сами же заперли в его австрийской клетке. Он презирает все, что мы защищаем. Его жестокость, его непредсказуемость…вы помните отчеты о его «подвигах» во время последней…активации, пусть и неполной, пятьдесят лет назад? Он оставил за собой больше разрушений, чем сама угроза, которую должен был устранить!

Доктор Чен, обычно сдержанная, поддержала генерала:

– С точки зрения психологии и метафизики, если угодно, он абсолютно нестабилен. Его сарказм, его тяга к насилию ради насилия…он может счесть «Морбус-Омега» забавной игрушкой, а нас – за досадную помеху в его развлечениях. Риск того, что он обратится против нас, колоссален. Мы говорим о существе, которое, по слухам, заключило сделку с силами, которые мы даже не до конца понимаем. Его «бессмертие» и сила имеют слишком высокую цену.

Даже глава финансового департамента, обычно молчаливый месье Дюпон, счел нужным вставить слово:

– Мэм, чисто с прагматической точки зрения обеспечение и возможная нейтрализация Айзенвальда после выполнения задачи потребуют ресурсов, сопоставимых с полномасштабной военной операцией. А если он откажется сотрудничать или выйдет из-под контроля?

Элеонора выслушала всех с непроницаемым выражением лица. Когда возражения иссякли, она медленно обвела взглядом своих советников.

– Ваши опасения понятны – начала она ровным, бесстрастным голосом – и они абсолютно обоснованы. Сэр Готфрид фон Айзенвальд – это действительно опаснейший инструмент, возможно, самый опасный из всех, что когда-либо знало человечество. Он уставший, жестокий, саркастичный реликт давно минувших эпох. Его душа, если она у него когда-либо была в привычном нам понимании, давно выжжена веками сражений и бессмертия.

Она сделала паузу, переводя дыхание.

– Однако – продолжила она, и в ее голосе зазвучала сталь – давайте взглянем на факты, а не на эмоции. Факт первый: «Морбус-Омега» – это угроза экзистенциального уровня. Если мы ее не остановим здесь и сейчас, вся Европа, а возможно, и весь мир, превратятся в один гигантский Оберталь. Все наши протоколы, все наши ресурсы, вся мощь «Эгиды» оказались недостаточны. Мы проигрываем. Факт второй: Готфрид фон Айзенвальд, при всей его чудовищности, обладает уникальным набором качеств, необходимых для борьбы с подобной угрозой. Его сверхчеловеческая сила и скорость, его регенерация, его многовековой боевой опыт, его абсолютное бесстрашие и, что немаловажно, его полное безразличие к так называемым «человеческим ценностям», когда речь идет о выживании. Он не будет колебаться. Он не будет испытывать жалости. Он встретит нечеловеческую угрозу нечеловеческой же яростью. Помните, что он не просто жесток, он уставший. Он ищет достойного противника, возможно, достойную смерть. «Морбус-Омега» – это вызов, который может его заинтересовать, как ничто другое за последние столетия.

Она еще немного помолчала и продолжила.

– Факт третий: мы говорим о его «бездушности» и жестокости как о недостатках. Но в данном конкретном случае, это его главное преимущество. Чтобы сразить монстра, иногда нужен другой монстр. И Айзенвальд – это монстр, которого мы, по крайней мере, знаем. Мы знаем его привычки, его приблизительные возможности, его психологический профиль, сколь бы искаженным он ни был. Мы не просим его стать нашим другом или союзником. Мы предлагаем ему то, чего он жаждет – битву на грани возможного.

Советники переглянулись и продолжили слушать.

– Что касается контроля – Элеонора чуть заметно усмехнулась, – вы полагаете, я бы пошла на такой шаг, не имея планов на случай непредвиденных обстоятельств? «Эгида» располагает средствами, пусть и чрезвычайными, для усмирения Айзенвальда, если он перейдет черту. Риск велик, не спорю. Но риск бездействия или провала стандартных методов – неизмеримо выше. Это выбор между вероятной катастрофой и шансом на спасение, пусть и ценой привлечения силы, которую мы предпочли бы держать взаперти навсегда.

Она посмотрела прямо на генерала Дюваля.

– Генерал, вы говорите о разрушениях. Да, он способен на них. Но «Морбус-Омега» способно на полное уничтожение. Мы выбираем меньшее из двух зол. Точнее, мы выбираем управляемое зло против неуправляемого хаоса.

Затем ее взгляд переместился на доктора Чен.

– Доктор, его нестабильность – это факт. Но и «Морбус-Омега» нестабильно и непредсказуемо. Мы противопоставим безумию – иное безумие, но имеющее цель и направление, которые мы ему зададим.

Закончив, Элеонора де Монтескье выпрямилась в кресле. Ее решение было окончательным.

– Мистер Хендерсон – приказала она – подготовьте группу «Сигма». Лучших из лучших. Их задача – отправиться в замок Айзенвальд в австрийских Альпах. Они должны доставить сэра Готфрида сюда, в штаб-квартиру «Эгиды». Любыми средствами. Объясните им всю серьезность ситуации и специфику объекта. Пусть будут готовы ко всему. Его знаменитое гостеприимство и сарказм могут оказаться меньшей из проблем при первом контакте.

Она поднялась, давая понять, что совещание окончено.

– Время – наш самый ценный ресурс, и оно истекает. Действуйте.

Советники молча поднялись. На их лицах все еще читалось смятение, но приказ был отдан, и воля Элеоноры де Монтескье была законом в этих стенах. Мысль об отправке группы в логово Бездушного, чтобы «пригласить» его на службу, вызывала у каждого из них холодную дрожь. Это была миссия, из которой могли вернуться далеко не все. И даже если они преуспеют, это будет лишь началом новой, еще более опасной игры.


## Глава 3: Кофе, Вагнер и вековая скука


Замок Айзенвальд, вцепившийся в скалистый утес австрийских Альп, как оголодавший орел в свою добычу, встречал рассвет с присущим ему каменным безразличием. Солнечные лучи, еще слабые и водянистые, пытались пробиться сквозь узкие, похожие на бойницы, окна, но тут же тонули в вековом сумраке огромных залов, где пыль лежала так густо, словно была одним из элементов декора, а паутина свисала с потолочных балок, как траурные гирлянды.

В одном из таких залов, больше напоминавшем оружейную палату, смешанную с библиотекой и курительной комнатой одновременно, пробуждался, если это слово вообще было применимо к нему, сэр Готфрид фон Айзенвальд. Пробуждение для него было не выходом из сна, а скорее медленным, неохотным возвращением фокуса сознания из бездонной пропасти веков в очередное унылое «сегодня».

Он сидел в массивном, обтянутом потрескавшейся кожей кресле, которое, казалось, помнило еще осаду Вены турками. Высокий, под метр девяносто, жилистый, как старый волк, он был одет в темную, видавшую виды рубашку с высоким воротом и такие же темные брюки, заправленные в тяжелые кожаные сапоги. Иссиня-черные, с едва заметной сединой на висках волосы были небрежно стянуты кожаным шнурком на затылке. Лицо его, с орлиным носом и острыми скулами, было пергаментно-бледным, испещренным сетью тонких морщин и несколькими старыми шрамами – молчаливыми свидетелями бесчисленных эпох и конфликтов.


На грубо отесанном дубовом столе перед ним дымилась чашка с чем-то, что лишь условно можно было назвать кофе. Жидкость была черна, как безлунная ночь, и источала аромат, способный, казалось, поднять и мертвого – или, как в случае с Готфридом, заставить живого мертвеца окончательно смириться со своей участью. Он сделал глоток, не поморщившись. Сахар был для слабаков и тех, кому еще оставалось что терять в плане вкусовых ощущений.

– Еще один прекрасный день в этом цирке уродов, именуемом жизнью – пробормотал он себе под нос, его голос был низким, скрежещущим, как будто голосовые связки давно отвыкли от нормальной речи. Тонкие губы скривились в подобии усмешки, обнажив на мгновение слишком белые, почти хищные зубы.

Его взгляд, холодный, стального серого цвета, почти бесцветный, скользнул по комнате. Старинные гобелены, изображавшие сцены охоты и рыцарских турниров, были выцветшими и местами проедены молью. Коллекция оружия на стенах – от двуручных мечей эпохи Крестовых походов до трофейных «Маузеров» и «Шмайссеров» – была покрыта тонким слоем пыли, но он знал, что каждое лезвие по-прежнему остро, а каждый механизм исправен. Он периодически проверял их, не из практической необходимости, а скорее по привычке, как старый солдат пересчитывает патроны перед боем, которого может никогда и не быть.

Он потянулся к граммофону, стоявшему на инкрустированном комоде. Поставив тяжелую иглу на пластинку, он повернул ручку. Зал содрогнулся. Из раструба, многократно усиленное гулкой акустикой каменных стен, полилось «Кольцо Нибелунга» Вагнера. Не просто полилось – обрушилось, как лавина, заполняя каждый угол, вытесняя тишину и мысли. Громкость была выставлена на максимум, так, что дрожали оконные стекла, а пыль на гобеленах вздрагивала в такт громоподобным аккордам. Готфрид откинулся в кресле, прикрыв глаза. Для него это была не просто музыка, это был единственный звук, способный заглушить вечный шепот прошлого и оглушительную тишину будущего.

Через пару часов, когда «Гибель Богов» достигла своего апофеоза, он поднялся. Кофе давно остыл. Он достал из серебряного портсигара толстую, темную сигару, обрезал ее старинным кинжалом, который всегда носил на поясе, и раскурил от кремниевой зажигалки времен Первой мировой. Густой, ароматный дым заполнил его легкие, а затем медленно вырвался наружу, смешиваясь с музыкальным штормом Вагнера.


Его рутина была отлажена веками. После «кофе» и «музыкальной терапии» он обычно бродил по замку, иногда заглядывая в библиотеку, забитую фолиантами на десятках языков – от латыни и древнегреческого до санскрита и рунических манускриптов. Он читал их не для познания – что нового мог узнать тот, кто видел, как пишутся и сгорают цивилизации? – а скорее, чтобы убедиться, что человеческая глупость, запечатленная на пергаменте и бумаге, остается неизменной на протяжении тысячелетий. Иногда он останавливался перед каким-нибудь портретом одного из своих давно почивших «предков» (он сам давно забыл, кем они ему приходились, да и приходились ли вообще) и вел с ним саркастический диалог, комментируя их наивные амбиции и трагикомичные судьбы.

– А ты, Фридрих, – мог сказать он, глядя на суровое лицо рыцаря в полном доспехе – мечтал о вечной славе, сражаясь за какого-то там короля-идиота. И где твоя слава? Кормишь червей уже седьмое столетие. А я вот он, все еще здесь, наслаждаюсь твоим фамильным портвейном…хотя он, откровенно говоря, дрянь.

Сегодня его взгляд упал на хрупкую фарфоровую статуэтку пастушки, каким-то чудом уцелевшую на каминной полке со времен рококо. Она показалась ему особенно нелепой на фоне громыхающего Вагнера и общей атмосферы замка. Скука, эта вечная спутница бессмертия, сдавила горло ледяной рукой.

– И что ты тут забыла, прелестница? – прорычал он, подойдя к камину.

Статуэтка молчала, наивно улыбаясь.

Внезапная, иррациональная ярость охватила Готфрида. Он не помнил, когда и как эта безделушка здесь появилась. Возможно, какой-нибудь из его короткоживущих «супруг» или мимолетных гостей оставил. Ее хрупкость, ее безмятежность на фоне его вечного внутреннего шторма показались ему оскорбительными.

С коротким, звериным рыком он смахнул статуэтку с полки. Фарфор разлетелся на тысячи мелких осколков с пронзительным, почти музыкальным звоном. Готфрид несколько секунд смотрел на сверкающую россыпь на каменном полу, тяжело дыша. Вагнер все так же гремел. Ярость отхлынула так же быстро, как и накатила, оставив после себя привычную пустоту и усталость.

– Так-то лучше – пробормотал он, пнув ногой ближайший осколок – меньше слащавости в этом проклятом мире.

Иногда его скуку нарушали незваные гости. Обычно это были заблудившиеся туристы, привлеченные мрачным величием замка и местными легендами о «рыцаре-призраке». Готфрид не нападал на них. Зачем? Это было бы слишком просто и неинтересно. Вместо этого он устраивал им небольшие «представления». Мог появиться в темном коридоре в самый неожиданный момент, закутанный в свой старый плащ, с глазами, горящими в полумраке нечестивым огнем. Или просто отвечал на их испуганные вопросы леденящим душу шепотом, рассказывая о настоящей истории этих стен – не той, что пишут в путеводителях, а той, что пропитана кровью, предательством и забытыми ужасами. Обычно этого хватало, чтобы незадачливые искатели приключений с воплями уносили ноги, оставляя после себя лишь эхо своих криков и иногда – оброненные фотоаппараты или рюкзаки, содержимое которых Готфрид брезгливо сжигал в камине.

– Смертные… – думал он, глядя им вслед из высокого окна, как они спотыкаясь бегут по горной тропе – такие хрупкие, такие предсказуемые. Носятся по свету, ищут острых ощущений, а потом визжат от ужаса, когда находят нечто действительно…острое. И ради чего вся эта суета? Чтобы оставить после себя пару сопливых отпрысков и истлеть в земле через несколько жалких десятилетий. Какая восхитительная бессмыслица.

Он вернулся к своему креслу, снова налил себе кофе, хотя тот уже был холодным, и достал новую сигару. Вагнер продолжал свой яростный монолог.

– Бессмертие – усмехнулся Готфрид, выпуская кольцо дыма, которое медленно растворилось в воздухе – величайший дар или изощреннейшее проклятие? Зависит от того, сколько у тебя терпения наблюдать за одним и тем же фарсом, повторяющимся снова и снова, лишь с новыми актерами в старых ролях. Иногда мне кажется, что тот, кто даровал мне эту «вечность», обладал поистине дьявольским чувством юмора.

Он снова прикрыл глаза. Скука. Всепоглощающая, бесконечная скука. Он ждал. Всегда ждал. Чего-то, что сможет его развлечь. Или, наконец, упокоить. Возможно, сегодняшний день принесет что-то новое? Маловероятно. Но даже тень надежды на достойную драку или хотя бы на оригинальную пакость была единственным, что удерживало его от того, чтобы просто сесть и ждать, пока стены этого замка не рассыплются в прах вокруг него. Или пока он сам не рассыплется. Хотя последнее, увы, казалось куда менее вероятным.

Музыка гремела. Дым от сигары вился. А замок Айзенвальд продолжал свое молчаливое бдение над миром, который его единственный обитатель презирал всей своей неупокоенной, бессмертной сущностью.

Дым от сигары Готфрида сплетался со звуками «Полета Валькирий», заполняя сумрачный зал замка. Вагнер гремел с такой силой, что, казалось, древние камни стен вот-вот рассыплются, не выдержав напора героического безумия. Готфрид сидел в своем кресле, глаза прикрыты, но не спал. Аромат дорогого табака, густой и терпкий, смешивался с воображаемым запахом – куда более резким, металлическим, сладковатым. Запахом пороха и крови.

Воспоминание нахлынуло внезапно, как это часто бывало, подстегнутое музыкой и этой вечной, въевшейся в него скукой. Не конкретная битва – их было слишком много, чтобы различать – а скорее, квинтэссенция одной из тех заварушек, что человечество с таким упорством устраивало себе на протяжении веков. Кажется, это была Тридцатилетняя война. Да, точно, одна из тех бесчисленных «войн за веру», где обе стороны с одинаковым рвением убивали друг друга во имя одного и того же милосердного бога. Воистину, у Всевышнего должно быть отменное чувство юмора.


* * *


Он стоял по колено в грязи, такой густой и липкой, что сапоги выдирались из нее с чавкающим, непристойным звуком. Небо над головой было цвета мокрого свинца, и такой же свинцовый дождь сек лицо, смешиваясь с потом и чужой кровью. Вокруг выл и грохотал ад. Артиллерия – примитивная, но оттого не менее смертоносная – изрыгала ядра, которые с глухим стуком врезались в ряды пикинеров, разбрасывая ошметки плоти и обломки древков. Мушкетные залпы трещали, как гигантские поленья в костре, окутывая поле битвы едким, серым дымом.

Готфрид, вооруженный огромным двуручным мечом, который в руках обычного человека показался бы неподъемной железякой, двигался сквозь эту какофонию с мрачной сосредоточенностью хищника. Его иссиня-черные волосы, мокрые от дождя и пота, липли ко лбу. Лицо было забрызгано грязью и чем-то темно-красным. Глаза, обычно скрывающие вековую усталость, сейчас горели холодным, почти безумным огнем. Это было то самое состояние, близкое к берсерку, когда мир сужался до клинка в руке и врага перед ним.

– За Бога и кайзера! – прохрипел какой-то сопляк в кирасе, явно не по росту, замахиваясь на него шпагой. Глаза юнца горели фанатичным огнем, губы шептали молитву.

Готфрид отбил неумелый выпад с такой силой, что тонкий клинок разлетелся на куски. Затем, не меняя выражения лица, он провел своим мечом по широкой дуге. Голова фанатика, все еще с выражением изумленного благочестия на лице, отделилась от тела и с тихим шлепком упала в грязь. Тело несколько мгновений постояло, словно не решаясь упасть без столь важной детали, а затем рухнуло.

– Богу – богово, а кайзеру…ну, этому уже ничего не нужно – пробормотал Готфрид, перешагивая через дергающийся труп – надо же, умереть за набор высокопарных глупостей. Какая самоотверженность. Или идиотизм. Обычно это одно и то же.

Он прорубался сквозь строй вражеских наемников – шведов, если он правильно помнил флаги, хотя какая, к черту, разница? Все они одинаково хорошо истекали кровью. Его меч свистел, описывая смертоносные круги, ломая кости, вспарывая доспехи, отсекая конечности. Кровь брызгала фонтанами, окрашивая грязь в бурые тона. Крики раненых и умирающих сливались в единый, протяжный вой, который для Готфрида был привычнее любой колыбельной.

Один из пикинеров, здоровенный детина с бородой до груди, попытался проткнуть его своим длинным древком. Готфрид уклонился с нечеловеческой скоростью, схватил пику рукой в стальной перчатке, рванул на себя, выдернув ее из рук опешившего врага, и тут же, развернув, вонзил тупой конец пикинеру в незащищенное горло. Хрип, бульканье, и вот еще один «герой» отправляется удобрять поля Фландрии или где они там сейчас находились.

– Неловко получилось, да? – Готфрид усмехнулся, глядя в выпученные глаза умирающего – Хотел меня насадить, а в итоге сам насадился. Ирония судьбы, она такая сука.

Он не чувствовал усталости, только ледяную ярость и странное, извращенное удовлетворение от этого кровавого танца. Каждый удар, каждое движение были отточены веками. Он не сражался за какую-то сторону, он просто сражался. Процесс был важнее результата, ибо результат всегда был один – смерть. Для них. И бесконечная, опостылевшая жизнь – для него.

Рядом с ним какой-то священник в перепачканной рясе, размахивая распятием, как дубиной, орал что-то про кару небесную для еретиков. Пушечное ядро, пролетевшее в нескольких дюймах от его головы, заставило святого отца рухнуть в грязь и замолчать, оставив недосказанной свою пламенную проповедь.

– Кажется, небеса сегодня несколько неразборчивы в выборе адресатов для своей кары – хмыкнул Готфрид, отбрасывая ногой отрубленную руку, все еще сжимавшую рукоять сломанного меча – или просто у них плохая координация. Впрочем, как и у большинства этих мясников.


Он видел, как рушатся идеалы, как вчерашние герои становятся сегодняшними предателями, как самые благородные порывы приводят к самым чудовищным последствиям. И все это повторялось снова и снова, с удручающей регулярностью. Менялись лишь декорации, оружие и названия «великих идей», за которые люди с такой готовностью шли убивать и умирать.

Бой затихал. Враг дрогнул и побежал. Или это его «союзники» побежали? Готфрид уже не обращал внимания. Он стоял посреди поля, усеянного трупами, тяжело дыша. Его меч был покрыт зазубринами и толстым слоем запекшейся крови. Вокруг стонали раненые, которых скоро добьют мародеры или свои же, чтобы не возиться. Победители, если таковые были, уже начинали грабеж.

Он оглядел это побоище.

– И ради чего все это? – подумал он, вытирая лезвие меча о плащ убитого – чтобы через пару десятилетий их дети или внуки снова встретились на каком-нибудь другом поле и с тем же энтузиазмом принялись резать друг друга за новую порцию прекраснодушной чепухи. Воистину, человечество – самый упорный и неисправимый вид идиотов во Вселенной.

Он сплюнул кровавую слюну.

– А я…я просто зритель в этом бесконечном театре абсурда. Иногда, правда, выхожу на сцену, чтобы немного размяться и напомнить актерам, что финал у пьесы всегда один.


* * *


«Полет Валькирий» достиг своего пика, затем музыка пошла на спад, уступая место более меланхоличным аккордам. Готфрид открыл глаза. Сигара в его пальцах давно погасла, превратившись в столбик серого пепла. В замке было тихо, если не считать затихающего Вагнера. Тишина давила на уши после воображаемого грохота битвы.

Он медленно поднялся, стряхивая пепел на древний персидский ковер, которому было бы самое место в музее, а не под ногами уставшего от вечности рыцаря.

– Да уж, – протянул он, растягивая слова, – развлечения тогда были…помасштабнее. Не то что нынешние писклявые войны в телевизоре или эти блогеры, сражающиеся за лайки. Тьфу.

Он подошел к окну и посмотрел на мирные австрийские горы, залитые мягким светом заходящего солнца.

– Скука – констатировал он в очередной раз, обращаясь не то к горам, не то к самому себе – величайшее проклятие бессмертного. Пожалуй, даже хуже, чем вечно слушать проповеди о спасении души.

Он усмехнулся своей собственной шутке. Души у него давно не было. А вот скуки – хоть отбавляй. На еще пару тысячелетий точно хватит. Если, конечно, кто-нибудь не придумает чего-нибудь действительно интересного. Но на это надежды было мало.

Утихший Вагнер оставил после себя звенящую тишину, которую Готфрид ненавидел почти так же сильно, как и современную поп-музыку. Он прошелся по залу, заложив руки за спину, его тяжелые сапоги глухо ступали по истертым каменным плитам. Взгляд его, скользнув по гобеленам с выцветшими сценами охоты и баталий, остановился на одном из портретов, висевшем в относительном полумраке.

Девушка. Молодая, почти девочка, но с таким взглядом, что иные генералы казались рядом с ней испуганными щенками. Пепельно-белые волосы, словно лунный свет, застывший в прядях, обрамляли лицо с тонкими, но решительными чертами. Серые глаза, как у него самого, только без этой вековой пыли усталости, смотрели прямо, не мигая, с вызовом и какой-то первобытной силой. Она была облачена в искусно сделанный, хоть и явно бывавший в деле, стальной доспех.

Готфрид усмехнулся – кривая, лишенная веселья гримаса.

– Астрид – прошептал он, и имя это, не произносимое веками, прозвучало в тишине замка как удар хлыста – моя Валькирия…

Память услужливо подбросила картину. Семнадцатый век. Кажется, это была та еще мясорубка под Магдебургом. Город пылал, как гигантский погребальный костер, а солдаты имперского генерала Тилли, обезумевшие от крови и жажды наживы, творили то, что позже назовут «Магдебургской свадьбой». Готфрид, разумеется, был в самой гуще. Не то чтобы его сильно волновала судьба протестантов или католиков – он всегда находил особое, извращенное удовольствие в наблюдении, как люди с упоением уничтожают друг друга во имя своих «великих» идей.


Он увидел ее посреди этого ада. Она не была местной жительницей, молящей о пощаде. О нет. Она была наемницей, такой же, как и многие другие, только вот дралась она с яростью берсерка и мастерством опытного ветерана. Ее светлые волосы, выбившиеся из-под шлема, были перепачканы кровью и сажей, на щеке алел свежий порез, но глаза горели неукротимым огнем. Она сражалась бок о бок с какими-то шведскими головорезами, и ее двуручный меч пел не менее кровавую песнь, чем его собственный.

Их клинки тогда не скрестились. Битва увлекла их в разные стороны. Но после, когда город уже догорал, а победители делили добычу и насиловали тех, кто не успел сгореть или умереть, он нашел ее. Она сидела на груде трупов, спокойно протирая свой меч куском какой-то тряпки, и пила шнапс прямо из горла захваченной бутыли. Ее доспех был помят, лицо в копоти, но она выглядела величественно. Как языческая богиня войны, спустившаяся на пир стервятников.

Он подошел, молча сел рядом. Она лишь мельком взглянула на него, кивнула на бутыль. Слово за слово, грубые, солдатские шутки, и какое-то странное, почти животное узнавание друг в друге. А потом…потом была ночь. Или то, что от нее осталось. В каком-то полуразрушенном доме, где еще не остыли тела бывших хозяев, под аккомпанемент далеких криков и треска пожара. Это не был секс в привычном, человеческом понимании. Это была битва, продолженная иными средствами. Яростное, первобытное слияние двух существ, для которых смерть и насилие были так же естественны, как дыхание. Не было нежности, только всепоглощающая страсть, голод, который они утоляли друг в друге, царапая, кусая, вырывая стоны, больше похожие на рычание. Он помнил ощущение ее сильных бедер, стискивающих его, ее ногти, впивающиеся в его спину, ее глаза, горящие в темноте таким же безумным огнем, как и его собственные.

– Моя богиня…мой дьявол и ангел – криво усмехнулся Готфрид, глядя на портрет – та, которой я был недостоин…ха! Звучит как дешевый роман. Но, черт возьми, в ней было больше жизни, больше настоящего, чем во всех этих нынешних куклах.

Он отошел от портрета, подошел к огромному окну, выходившему на долину. Закат окрашивал небо в кроваво-оранжевые тона.

– Сейчас таких не делают, – пробормотал он, доставая сигару и не спеша ее раскуривая – нынешний мирок…он же труслив до тошноты. Они боятся всего: смерти, боли, ответственности, даже собственного мнения, если оно, не дай боже, отличается от общепринятого стадного бреда. Они создали себе «безопасные пространства», где нельзя произнести ни одного острого слова, чтобы не «травмировать» чью-то нежную психику. Ха! Да Астрид одним своим взглядом обратила бы в прах всех этих снежинок.

Дым сигары вился, унося с собой его слова.

– Они поклоняются комфорту и технологиям, думая, что это прогресс. А на деле – деградация. Их «умные» телефоны сделали их глупее, их соцсети – более одинокими. Они готовы часами пялиться в экраны, поглощая информационный мусор, но не способны выдержать и десяти минут наедине с собственными мыслями. Им нужна постоянная стимуляция, как наркоманам. Иначе – скука. Та самая скука, от которой я страдаю веками, но у них она – от пресыщения пустышками, а у меня – от отсутствия чего-то стоящего.

Готфрид сделал глубокую затяжку.

– А их войны? Жалкое зрелище. Кнопконажиматели в кондиционированных бункерах, управляющие дронами. Где честь? Где доблесть? Где запах крови и пороха, от которого стынет в жилах кровь и одновременно разгорается первобытный огонь? Все стерильно, дистанционно. Даже их злодеяния – и те какие-то бездушные, бухгалтерские. Раньше хоть страсть была, ярость, пусть и звериная. А сейчас – расчет и выгода. Тьфу!

Он помолчал, глядя, как последние лучи солнца скрываются за горными вершинами.

– Они говорят о свободе, но добровольно загоняют себя в рамки политкорректности и «новой этики», которая на деле оказывается старым добрым тоталитаризмом, только в более лицемерной обертке. Они борются за права, но при этом готовы растоптать любого, кто смеет иметь отличное от их «единственно верного» мнение. Лицемеры. Всегда были и всегда будут.

Готфрид выпустил кольцо дыма.

– Иногда мне кажется, что Астрид была последней из настоящих. Яростная, свободная, не боящаяся ни Бога, ни черта, ни меня. Она жила полной грудью, брала от жизни все и плевала на последствия. Сгорела быстро, как и положено настоящему пламени. На какой-то очередной бессмысленной стычке, лет через десять после Магдебурга. Глупая, героическая и абсолютно бессмысленная смерть. Идеально.

На его лице мелькнуло что-то похожее на тоску, но тут же скрылось под привычной маской цинизма.


– Но даже эта вселенская помойка, – он обвел рукой воображаемый современный мир – иногда способна удивить. Людишки, при всей своей глупости и трусости, неисправимы в своем стремлении к самоуничтожению. А это значит…

Он повернулся от окна, и в его стальных глазах, на мгновение освободившихся от вековой усталости, блеснул хищный огонек.

– Это значит, что рано или поздно они снова устроят что-нибудь по-настоящему грандиозное. Что-нибудь, достойное того, чтобы размять старые кости.

Он усмехнулся, предвкушая. Надежда, эта вечная спутница дураков и бессмертных, вновь шевельнулась в его истерзанной душе. Надежда на славную битву. На еще один кровавый танец на костях цивилизации.

– Подождем, – пробормотал он, затягиваясь сигарой – у меня времени много.


## Глава 4: Нежеланный визит и предложение, от которого невозможно отказаться.

Сигара давно истлела, оставив после себя лишь горьковатый привкус во рту и легкую дымку в воздухе, когда Готфрид услышал то, что нарушило его уединение – нарастающий гул, не похожий ни на рев ветра в горных ущельях, ни на рык дикого зверя. Это был наглый, механический звук, от которого веяло современностью, как от плохо выделанной шкуры.

Он нехотя поднялся из кресла, в котором провел последние несколько часов, предаваясь воспоминаниям и размышлениям о бренности всего, кроме, пожалуй, собственной неутолимой скуки. Сквозь высокое стрельчатое окно своего замка он увидел их – три черных, лишенных всякой индивидуальности вертолета, зависших над его древними владениями, словно стервятники над падалью.

– Гости – процедил он сквозь зубы, и в этом слове не было ни капли гостеприимства. Скорее, обещание крайне неприятного приема.


Он не стал встречать их у ворот. Зачем? Пусть сами ищут дорогу, если им так приспичило тревожить его покой. Готфрид фон Айзенвальд не из тех, кто бежит кланяться незваным визитерам, даже если они прилетают на таких шумных и уродливых машинах.


Через некоторое время в главный зал, освещенный лишь светом из высоких окон и пламенем в огромном камине, вошли трое. Двое мужчин и одна женщина. Все в одинаковой, строгой темно-серой униформе, безликой, как и их транспорт. Лица серьезные, напряженные, глаза внимательно осматривают помещение, но стараются не задерживаться на его хозяине дольше необходимого.

– Профессионалы – с издевкой подумал Готфрид, удобно расположившись в своем массивном резном кресле, напоминавшем трон какого-нибудь варварского конунга. Он даже не потрудился подняться.

– Сэр Готфрид фон Айзенвальд? – голос женщины был ровным, лишенным эмоций, но с едва заметной стальной ноткой. Платиновые волосы, как у той де Монтескье, о которой он мельком слышал, но эта была моложе, хотя и с такой же аурой холодной власти. Видимо, стандарт у них такой.

– Зависит от того, кто спрашивает, и с какой целью вы пачкаете мой пол своими подошвами – лениво протянул Готфрид, окинув их презрительным взглядом. Его собственный голос был хриплым от долгого молчания и вековой усталости, но в нем звенел металл, способный заставить дрогнуть и более опытных вояк.

– Мы представители организации «Эгида Европы», сэр Айзенвальд – вступил один из мужчин, высокий, с квадратной челюстью и взглядом цепного пса – меня зовут агент Рихтер, это агент Мюллер и наш руководитель группы, специальный агент Вайс.

Готфрид издал звук, похожий на сдавленный смешок.

– «Эгида»? Какое высокопарное название для…чего бы вы там ни были. Очередная контора по спасению мира от самого себя? Похвально. И чем же я, старый, уставший реликт, как меня, вероятно, описывают в ваших секретных досье, могу быть полезен столь важным персонам?

Агент Вайс шагнула вперед.

– У нас есть информация чрезвычайной важности, сэр. И нам нужна ваша помощь.

– Моя помощь? – Готфрид медленно поднял бровь – вы, должно быть, в отчаянии, раз пришли к тому, кого ваши предшественники, да и вы сами, небось, считаете чудовищем, которое лучше держать на цепи. Или уже выпустили всех своих ручных героев, и они предсказуемо обделались?

Лицо Вайса осталось непроницаемым, но Рихтер чуть дернул щекой.

– Ситуация критическая, сэр Айзенвальд. В Баварии, в деревушке Оберталь, произошел инцидент. Потеряно все гражданское население».

– О, какая трагедия», – протянул Готфрид с самым неподдельным сарказмом – население имеет свойство теряться. Особенно когда оно глупое и беззащитное. Что на этот раз? Очередной вирус, сбежавший из вашей же лаборатории? Или, может, какой-нибудь особо ретивый барон фон Штумпфенхаузен решил возглавить «наблюдательную комиссию, вооруженную вилами», и ожидаемо потерпел фиаско? – он усмехнулся, вспомнив какой-то обрывок информации, долетевший до его ушей из внешнего мира. Кажется, он угадал.

Агенты переглянулись. Похоже, его осведомленность их несколько удивила.

– Источник угрозы иной природы, – продолжила Вайс, игнорируя его выпад. – некий объект, который мы условно назвали «Морбус-Омега». Он демонстрирует экспоненциальный рост, способность к фрагментации и агрессивно ассимилирует любую органику. Предположительно, внеземного происхождения. Он уничтожил Оберталь. Местные силы, включая упомянутого вами барона, были неэффективны.

– Неэффективны? Какая деликатная формулировка для полного истребления, – Готфрид откинулся на спинку кресла – и что же ваша хваленая «Эгида»? Активировали какой-нибудь протокол «Ахиллесова пята» или «Ящик Пандоры»? Объявили карантин радиусом в пятьдесят километров, закрыли небо, привели в боевую готовность своих мальчиков в тактических памперсах?

– Протокол «Ахерон» был активирован, сэр, – подтвердила Вайс, не моргнув глазом – однако сущность демонстрирует признаки адаптивного поведения и примитивного коллективного разума. Она эволюционирует с пугающей скоростью. Стандартные протоколы сдерживания оказались неэффективны. Мы теряем контроль.

– Теряете контроль? Какая неожиданность – фыркнул Готфрид – мир так любит выходить из-под вашего хрупкого контроля, не правда ли? А что же ваша глава, эта…леди Элеонора де Монтескье? Такая же аристократичная и холодно расчетливая, как ее папаша? Полагаю, она не сильно отвлеклась на оплакивание потерь, пока ее ксенобиологи пытались понять, с какой стороны у этого «Морбуса» уязвимости?

– Леди де Монтескье прагматична – сухо ответила Вайс – информация об инциденте начала просачиваться. Почтальон, чудом выживший, успел связаться с журналистом. Протокол «Тишина» был задействован для нейтрализации утечки.


Готфрид хмыкнул.

– «Протокол Тишина». Звучит мило. Полагаю, и почтальону, и его кузену-журналисту внезапно стало очень тихо? Сердечный приступ у одного, несчастный случай у другого? Или вы теперь предпочитаете более чистые методы? Газ, инъекция? Ваша организация всегда славилась своей щепетильностью в устранении «человеческого фактора». Боитесь паники больше, чем самой угрозы. Трусы.

Рихтер сжал кулаки, но Вайс остановила его едва заметным движением руки.

– Мы здесь не для того, чтобы обсуждать наши методы, сэр Айзенвальд. Мы здесь потому, что «Морбус-Омега» представляет экзистенциальную угрозу. Вероятность успешной локализации имеющимися у нас средствами стремится к нулю. Если не предпринять экстраординарных мер, контроль над ситуацией будет полностью потерян в течение семидесяти двух часов.

– И этими «экстраординарными мерами», надо полагать, являюсь я? – Готфрид усмехнулся, наслаждаясь моментом – после того, как ваши советники – какой-нибудь генерал Дюваль, доктор Чен и, несомненно, пузатый финансист месье Дюпон – яростно возражали, напоминая о моей неконтролируемой природе, жестокости, презрении к вашей конторе и «подвигах» пятидесятилетней давности, когда я, видите ли, причинил больше разрушений, чем сама угроза? Указывали на мою психологическую нестабильность, сарказм и тягу к насилию? Ах да, и на огромные ресурсы, которые потребуются для моего контроля или, ха-ха, нейтрализации. Я ничего не упустил из протокола вашего панического совещания?

Агенты молчали, но их напряженные позы говорили сами за себя.

– Леди де Монтескье приняла решение активировать протокол «Багровый Рассвет» – твердо сказала Вайс – она признает, что вы – «уставший, жестокий, саркастичный реликт, чья душа выжжена веками». Но она также считает, что ваши уникальные способности, боевой опыт и, цитирую, «полное безразличие к человеческим ценностям» делают вас идеальным оружием против нечеловеческой угрозы. Ваша «бездушность» и жестокость в данном случае – преимущество. Она полагает, что лучше использовать управляемого, хотя и с трудом, монстра против неуправляемого хаоса. И что эта «Морбус-Омега» может стать для вас тем вызовом, которого вы, возможно, жаждете.


Готфрид некоторое время молчал, обдумывая услышанное. В камине трещали поленья, отбрасывая пляшущие тени на его лицо, делая его черты еще более хищными и пугающими.

– Значит, маленькая Элеонора решила спустить с цепи старого пса, потому что ее собственные болонки не справляются с крысой, забравшейся в курятник – он медленно поднялся, нависая над агентами своей внушительной фигурой – она даже считает, что я этого «жажду»? Как мило. Почти трогательно в своей циничной расчетливости.

Он подошел к окну, посмотрел на темнеющие горы.

– Вы приходите ко мне, в мой дом, после того, как веками поливали меня грязью, боялись и ненавидели. Вы, представители мира, который я презираю всей своей бессмертной душой. Мира слабых, лицемерных, трусливых людишек, которые дрожат от каждого шороха и готовы продать друг друга за горсть блестяшек. И вы хотите, чтобы я спас ваши никчемные задницы от какой-то очередной инопланетной дряни, которая оказалась вам не по зубам?

Он резко развернулся, и его глаза сверкнули холодным огнем.

– Ответ – нет.

Слова упали в тишину зала, как удар топора.

– Убирайтесь. И передайте вашей леди де Монтескье, что Готфрид фон Айзенвальд не выполняет приказы выскочек, возомнивших себя вершителями судеб. Если ваш мирок катится в преисподнюю, я с удовольствием понаблюдаю за этим с первого ряда. Возможно, это будет единственное стоящее зрелище за последние пару веков.

Он скривил губы в презрительной усмешке.

– Ищите себе другого «управляемого монстра». А этого оставьте в покое, наслаждаться его заслуженной усталостью и сарказмом.

Агенты «Эгиды» не дрогнули, по крайней мере, внешне. Годы тренировок и столкновений с нештатными ситуациями не позволяли им просто развернуться и уйти, поджав хвосты, даже если приказ исходил от существа, одним своим видом внушавшего первобытный ужас.

– Сэр Айзенвальд, мы понимаем ваше отношение, – агент Вайс сделала шаг вперед, ее голос оставался на удивление ровным, хотя легкая бледность проступила на скулах – но ситуация выходит за рамки личных антипатий или исторических обид. Речь идет о выживании. Не только нашего «никчемного мирка», как вы изволили выразиться, но и, возможно, всего, что вам хоть сколько-нибудь небезразлично, если таковое вообще существует.


Готфрид расхохотался. Сухой, трескучий смех, лишенный всякого веселья, эхом прокатился под сводами зала.

– Небезразлично? Мне? Дитя, ты действительно ничего не поняла. Это вы цепляетесь за свои жалкие жизни, за свои иллюзии порядка и смысла. Я же давно перешагнул ту черту, за которой смерть становится не трагедией, а желанным избавлением. Увы, труднодоступным – он медленно обвел их взглядом, в котором плескалась вековая тоска, смешанная с едким презрением – вы говорите о выживании. Чьем? Вашего вида? Поверьте, планета вздохнет с облегчением, когда ваша суетливая цивилизация наконец-то самоуничтожится. И если этот ваш «Морбус-Омега» ускорит процесс – что ж, я даже могу счесть его полезным.

– Даже если он поглотит и вас? – вставил агент Рихтер, его рука инстинктивно легла на кобуру, хотя он прекрасно понимал всю тщетность этого жеста.

– О, милый мальчик, ты думаешь, меня пугает перспектива быть «поглощенным»? – Готфрид чуть склонил голову, и в его глазах мелькнул опасный огонек – я видел империи, обращенные в прах. Я пережил чуму, войны и революции. Я сам был чумой и войной. Думаешь, какая-то космическая слизь способна предложить мне нечто новое в плане страданий или забвения?

Он сделал едва заметное движение кистью руки, просто ленивый, почти незаметный жест.

Внезапно воздух в зале стал тяжелым, давящим. Пламя в камине взметнулось до самого дымохода, издав утробный рев, и тут же опало, оставив лишь тлеющие угли. С потолка посыпалась вековая пыль. Агенты почувствовали, как металлические части их экипировки – пряжки, застежки, скрытое оружие – завибрировали, нагреваясь. Их высокотехнологичные коммуникаторы на запястьях зашипели помехами и погасли.

Агент Мюллер, самый молодой и нервный из троих, непроизвольно отшатнулся, когда его табельный пистолет сам собой выскользнул из кобуры, взлетел в воздух, сделал пируэт и с оглушительным лязгом врезался в каменную стену, оставив в ней глубокую вмятину. Следом за ним та же участь постигла оружие Рихтера. Пистолеты, уже бесполезные куски металла, причудливо изогнулись, словно сделанные из воска.

– Видите ли, детишки – голос Готфрида звучал теперь глубже, насыщеннее, в нем появились вибрирующие нотки, от которых по коже бежали мурашки, – когда ты существуешь столько, сколько я, ты узнаешь несколько трюков. Этот мир, его так называемые законы физики, они становятся такими податливыми.

Он медленно прошелся перед застывшими агентами, которые изо всех сил старались сохранять самообладание, хотя страх явственно читался в их расширенных зрачках.

– Ваша «Эгида»…ваши протоколы…ваше оружие… – он щелкнул пальцами, и осколок каменной кладки размером с кулак откололся от стены и завис в воздухе перед лицом Вайса, медленно вращаясь – все это так хрупко. Так предсказуемо. Вы приходите ко мне, вооруженные до зубов, уверенные в своей правоте и силе ваших технологий, и ожидаете, что я буду впечатлен?

Камень с тихим свистом пронесся мимо уха женщины и раскрошился в пыль, ударившись о колонну позади нее. Вайс не шелохнулась, лишь плотнее сжала губы.

– Вы хотите, чтобы я сражался с вашей новой игрушкой Судьбы? Чтобы я пачкал руки ради мира, который меня презирает и которого я презираю в ответ? Какая восхитительная ирония. Возможно, я бы и согласился, просто ради развлечения. Знаете, скука – страшная вещь, похуже любого «Морбуса». Но вы так настойчивы. Так предсказуемы в своей мольбе.

Он усмехнулся, глядя на их побледневшие лица.

– Нет. Ответ по-прежнему «нет». Ищите острых ощущений в другом месте. Может быть, попробуйте помолиться своим богам? Ах да, вы же в них не верите. Только в науку, которая раз за разом ставит вас на колени.

В этот самый момент, когда напряжение в зале достигло почти физически ощутимой плотности, карман агента Рихтера завибрировал. Он вздрогнул, но не посмел пошевелиться без разрешения.

– Что это у нас тут? – протянул Готфрид, его взгляд сфокусировался на агенте – маленький секретный звоночек? Не стесняйтесь, ответьте. Вдруг там ваша мамочка беспокоится, что вы не съели свою кашку перед опасной миссией?

Рихтер с трудом сглотнул.

– Это…это защищенная линия, сэр.

– О, как интригующе! Защищенная от кого? От меня? Не льстите себе.

Вайс кивнула Рихтеру:

– Ответьте.


Агент дрожащей рукой достал из внутреннего кармана плоский, черный коммуникатор, который, к его удивлению, все еще функционировал, в отличие от наручного. Экран светился зашифрованным идентификатором входящего вызова. Он нажал кнопку приема.

– Да, мэм…да, он здесь…он…отказывается… – Рихтер говорил тихо, почти шепотом, его взгляд метнулся к Готфриду, который наблюдал за этой сценой с откровенным любопытством хищника, разглядывающего новую, занятную добычу – да, я понимаю…сейчас.

Рихтер несколько раз коснулся экрана, и через мгновение на нем появилось изображение. Женщина. Лицо с тонкими, аристократическими чертами и белыми волосами. Холодные, проницательные глаза, которые, казалось, смотрели прямо в душу. На ее губах играла едва заметная, жесткая усмешка. Элеонора де Монтескье.

– Переключи на громкую связь и направь камеру на нашего хозяина, Рихтер, – голос Элеоноры, усиленный динамиком телефона, прозвучал в зале четко и властно, без малейшего намека на подобострастие или страх – кажется, мои сотрудники не справляются с задачей убеждения.

Рихтер, явно смущенный, выполнил приказ, направив телефон на Готфрида.

– Готфрид фон Айзенвальд – произнесла Элеонора, ее изображение на маленьком экране было четким, несмотря на тусклое освещение замка – я Элеонора де Монтескье. Думаю, нет нужды в дальнейших представлениях. Я бы предпочла личную встречу, но, учитывая обстоятельства и ваше гостеприимство, придется обойтись этим суррогатом общения.

Готфрид склонил голову набок, рассматривая маленькое светящееся окошко, из которого на него смотрела глава "Эгиды". На его губах медленно проступила кривая ухмылка. Вековая скука на мгновение отступила, сменившись искоркой заинтересованности.

– Элеонора де Монтескье – протянул он, смакуя имя – дочь своего отца, как я погляжу. Такая же самоуверенная и, осмелюсь предположить, безжалостная. Что ж, по крайней мере, вы прислали не очередного бюрократа в костюме. Любопытно. Говорите, что вам нужно, дитя двадцать первого века. У вас есть мое…скажем так, неразделенное внимание. Пока что.

Он сделал шаг ближе к телефону, который Рихтер все еще держал на вытянутой руке, словно тот мог взорваться.

– Удивите меня.

– Удивить вас, сэр Айзенвальд? – голос Элеоноры де Монтескье сочился ледяным спокойствием, контрастируя с едва сдерживаемым напряжением ее агентов, застывших немыми свидетелями этого необычного диалога. – сомневаюсь, что в этом мире осталось хоть что-то, способное искренне вас удивить. Но, возможно, я смогу предложить нечто, что пробудит в вас хотя бы толику профессионального интереса.

Готфрид издал тихий, почти беззвучный смешок, больше похожий на шелест старого пергамента.

– Профессионального интереса? Вы говорите со мной так, будто я наемник, скучающий в ожидании очередного контракта. Милая моя, мои «профессиональные интересы», как вы их называете, обычно заканчивались горами трупов и пылающими городами. Вы уверены, что хотите пробудить именно это?

– Именно этого я и ожидаю – без тени сомнения ответила Элеонора – ваши методы, сколь бы жестокими и неортодоксальными они ни были, доказали свою эффективность против угроз, перед которыми пасует конвенциональная сила. «Эгида» существует для защиты человечества. Иногда для этого приходится прибегать к услугам тех, кого само человечество предпочло бы забыть. Или уничтожить – ее взгляд на экране телефона был прямым и непоколебимым – я не питаю иллюзий относительно вашей натуры, сэр Айзенвальд. Я не прошу вас о сострадании, героизме или верности. Я предлагаю сделку.

– Сделку? – Готфрид изогнул бровь – вы становитесь все интереснее, мадемуазель де Монтескье. Обычно ваши предшественники предпочитали язык ультиматумов или, в лучшем случае, заискивающих просьб. И чем же вы собираетесь торговаться с существом, которое видело рождение и смерть звезд?

– Мы живем в эпоху прагматизма, сэр Айзенвальд, – парировала Элеонора – и я прагматик. Вы презираете этот мир, но вы все еще его часть. Пока что. «Морбус-Омега» – это не локальная проблема, не очередная аномалия, которую можно изолировать и изучить. Это экзистенциальная угроза. Она пожирает миры. И если падет этот, вам, возможно, станет еще скучнее. Или же придется искать себе новое пристанище, что, учитывая вашу репутацию, может оказаться затруднительным даже для вас.

Агенты, Вайс и Рихтер, переглянулись. Мюллер, кажется, вообще перестал дышать. Диалог, разворачивающийся перед ними, напоминал скорее партию в древнюю, смертельно опасную игру между двумя равными по интеллекту и цинизму хищниками, чем переговоры. Слова были отточены, как лезвия, каждый ответ нес в себе скрытый вызов и глубокое понимание оппонента. Они привыкли к приказам, к четким инструкциям, к врагам, которых можно классифицировать и нейтрализовать. Но это было нечто иное. Это была дуэль воли, облеченная в саркастическую учтивость.

– Какая трогательная забота о моем досуге и комфорте – усмехнулся Готфрид, подходя еще ближе к телефону. Казалось, он пытается рассмотреть Элеонору сквозь пиксели экрана – вы полагаете, что перспектива глобального апокалипсиса заставит меня ринуться на амбразуру? Спешу вас разочаровать. Я видел достаточно концов света, чтобы относиться к ним с философским спокойствием. Иногда даже с некоторым злорадством.

– Я не апеллирую к вашему альтруизму, которого, по общему мнению, у вас нет – спокойно продолжала Элеонора – я апеллирую к вашему эго. К вашей природе. Вы – воин, сэр Айзенвальд. Реликт эпохи, когда конфликты решались не резолюциями комитетов, а сталью и кровью. Вы устали, да. Но даже самый старый лев все еще остается львом. А эта «Морбус-Омега»…она может оказаться достойным противником. Возможно, последним достойным противником.

– Вы мне льстите, дитя, – протянул Готфрид, но в его голосе уже не было прежней абсолютной отрешенности. В глубине его глаз, казалось, на мгновение мелькнул отблеск древнего пламени – искусно играете на струнах моего непомерного тщеславия. Но слова – это всего лишь ветер. Допустим, на мгновение, лишь на одно крошечное, смехотворное мгновение, я решу снизойти до ваших проблем. Что вы, Элеонора де Монтескье, наследница тех, кто веками пытался загнать меня в клетку, можете предложить существу, для которого золото – прах, власть – скука, а жизнь – затянувшийся фарс? Что есть у «Эгиды», чего нет у меня, или чего я не могу взять сам, если бы только пожелал?

Элеонора де Монтескье на мгновение замолчала, и на ее лице появилась едва заметная, хищная улыбка, очень похожая на ту, что часто играла на губах самого Готфрида.

– Я могу предложить вам то, чего вы, возможно, не испытывали уже очень давно, сэр Айзенвальд, – ее голос понизился, стал почти интимным, несмотря на электронное посредничество – я предлагаю вам войну. Совершенно новую войну.

Готфрид чуть склонил голову, в его глазах вспыхнул неподдельный интерес.

– Войну? – переспросил он, и в его голосе прозвучали нотки, которых агенты у него еще не слышали – нечто похожее на предвкушение – о, как это…интригующе. Но мир всегда воевал. Ваши мелкие стычки, ваши «миротворческие» операции, ваши гражданские конфликты…все это так утомительно и предсказуемо. Какую «новую» войну вы можете мне предложить, дитя, чего я еще не видел?

Улыбка Элеоноры стала шире.

– Это будет не локальный конфликт, сэр Айзенвальд. И не региональный. Это будет мировая война – произнесла она отчетливо, делая ударение на каждом слове – первая настоящая мировая война со времен тех, что вы так хорошо помните, только на этот раз противник будет не из плоти и крови, по крайней мере, не в привычном понимании. Угроза, с которой мы столкнулись, «Морбус-Омега», слишком сильна, слишком всеобъемлюща для отдельных наций или даже союзов. Она потребует мобилизации всех ресурсов, всех сил, включая те, что мир предпочитал бы держать под замком. Включая вас.

Готфрид фон Айзенвальд замер. Тишина в зале стала почти осязаемой. Затем по его губам медленно, очень медленно, расползлась широкая, жутковатая улыбка. Это была улыбка существа, которое веками наблюдало за людской суетой свысока, с презрением и скукой, и вдруг увидело нечто, способное развеять эту вековую тоску. В его глазах, казалось, заплясали багровые отсветы далеких пожарищ.

– Мировая война… – пророкотал он, и его голос был подобен грохоту обвала в горах – война против неведомой хтонической дряни, способной пожрать все сущее…что ж, мадемуазель де Монтескье, вы почти убедили меня.

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом и выражением лиц застывших агентов.

– Это звучит восхитительно хаотично. Кроваво. И, возможно, даже не так скучно, как последние несколько столетий. Хорошо, Элеонора де Монтескье. Считайте, что ваш старый, уставший, жестокий и саркастичный реликт готов немного размять кости. Но учтите – его улыбка стала еще шире, обнажая на мгновение слишком острые клыки – я буду играть по своим правилам. И если мне станет скучно…что ж, тогда вашему «Морбусу-Омеге» придется подвинуться, потому что у него появится конкурент.

Он отступил от телефона, взмахом руки указывая на дверь.

– Мои условия мы обсудим позже. Без свидетелей. А пока, ваши щенки могут убираться. И передайте своим аналитикам, что их психологический портрет требует серьезной доработки. Я не просто «безразличен к человеческим ценностям». Я их активно презираю. И это, дитя мое, делает меня гораздо более эффективным оружием.


## Часть 2: Нечестивый альянс


## Глава 5: Первый аккорд реквиема.


– Контракт подписан кровью, сэр Айзенвальд, пусть и метафорической, – голос Элеоноры де Монтескье из динамика телефона, который Рихтер все еще нервно сжимал, прозвучал на удивление буднично, словно они обсуждали поставку канцелярских товаров, а не судьбу мира – мы вышлем за вами транспорт. Будапешт. Кажется, там назревает вечеринка как раз в вашем стиле. Кодовое имя основной цели – «Глас Бездны». Остальное узнаете на месте. Постарайтесь не сравнять с землей весь город до того, как мы эвакуируем хотя бы часть гражданских. Хотя, зная вас…

Готфрид лишь хмыкнул.

– Не обещаю, дитя. Иногда вдохновение требует широкого холста.

***

Будапешт горел. Не метафорически. Древние здания вдоль Дуная, гордость империи Габсбургов, были охвачены пламенем. Воздух был густым от дыма, пепла и чего-то еще – сладковато-тошнотворного запаха, от которого сводило желудок и леденела кровь в жилах. Сирены выли на разные голоса, заглушаемые треском рушащихся конструкций и чем-то еще – низким, вибрирующим гулом, который, казалось, исходил из-под самой земли и проникал в кости, вызывая первобытный ужас. Это и был «Глас Бездны».

Причина появления Готфрида в этом аду была до банальности прагматична, в духе его новой «работодательницы». «Эгида» отслеживала всплески активности «Морбуса-Омеги» по всему миру. В Будапеште аномалия разрослась с пугающей скоростью, превратившись из локальной червоточины в полномасштабный прорыв. Венгерская армия и наспех собранные силы НАТО, брошенные на подавление, оказались не просто неэффективны – они стали кормом. «Глас Бездны», как его окрестили аналитики «Эгиды» за леденящий душу инфразвуковой вой, который он издавал, парализуя волю и разрушая психику, был эпицентром кошмара. Элеонора де Монтескье, не теряя времени на сантименты и бюрократические проволочки, решила бросить в эту мясорубку свой самый нестандартный и опасный козырь. Транспортный «Чинук» без опознавательных знаков, летевший на бреющем полете над обугленными крышами, доставил Готфрида на одну из немногих относительно целых площадей в центре города, где еще пытались держать оборону остатки каких-то спецподразделений.

Когда он спрыгнул с рампы, не дожидаясь полной остановки вертолета, его длинный кожаный плащ взметнулся, словно крылья хищной птицы. В руках он держал нечто, что лишь отдаленно напоминало меч. Скорее, это был огромный, почти в его рост, заточенный с двух сторон кусок темного, испещренного тускло светящимися рунами металла, с простой крестовиной и обмотанной кожей рукоятью. «Цвайхендер души» – так он про себя называл это древнее орудие убийства, служившее ему верой и правдой не одну сотню лет.

Солдаты, изможденные, с безумными глазами, шарахнулись от него, как от чумы. Их современное оружие оказалось бесполезным против тварей, лезущих из разломов в реальности, – многосуставчатых, хитиновых кошмаров с множеством фасеточных глаз и жвал, капающих кислотной слюной. А тут еще этот тип, с глазами цвета замерзшего ада и улыбкой, от которой хотелось забиться под ближайший бронетранспортер и молиться всем известным богам.

– Очаровательно – протянул Готфрид, оглядывая панораму разрушений. Его голос был спокоен, даже немного скучающ, но в стальных глазах уже загорался тот самый нечестивый огонек, который так хорошо знали его враги на протяжении веков – какая экспрессия! Какой размах! Современное искусство, не иначе.

Из-за угла ближайшего горящего здания, снося остатки стены, вывалилась особенно крупная тварь – метров пяти в высоту, с клешнями, способными перекусить стальную балку, и пастью, полной игольчатых зубов. Она издала пронзительный визг, который должен был бы обратить любого нормального человека в бегство.

Готфрид улыбнулся шире.

– А вот и солист. Браво, маэстро! Ваш выход всегда так эффектен.

И он шагнул вперед, навстречу несущемуся на него кошмару.

Солдаты замерли, ожидая увидеть, как этого странного человека разорвет на куски. Но то, что произошло дальше, выходило за рамки их понимания войны.

Готфрид двигался с нечеловеческой скоростью и грацией, которые совершенно не вязались с его ростом и тяжелым оружием. Его цвайхендер описал свистящую дугу. Металл встретился с хитином с омерзительным хрустом, и одна из массивных клешней твари, размером с небольшую машину, отлетела в сторону, орошая все вокруг фонтаном ихора – густой, черной жидкости, пахнущей серой и гнилью.

– Ай-ай-ай, неосторожно! – Готфрид увернулся от ответного удара второй клешни, которая с грохотом врезалась в асфальт там, где он только что стоял. – теряете хватку, мой многоногий друг?

Он не просто сражался. Он танцевал. Это был танец смерти, брутальный и кровавый, но исполненный с извращенным, почти артистическим мастерством. Каждый его удар был точен и сокрушителен. Его цвайхендер вспарывал хитиновые панцири, отсекал конечности, разрубал тварей пополам. Кровь – черная, зеленая, фиолетовая – хлестала фонтанами, заливая брусчатку, стены домов и самого Готфрида, который, казалось, совершенно не замечал этого, лишь шире улыбаясь безумной, хищной улыбкой.

– Что, уже устали? – прорычал он, когда очередная волна мелких, юрких тварей, похожих на гигантских сколопендр с человеческими черепами вместо голов, хлынула из ближайшего переулка – а я только разогреваюсь!

Его меч превратился в размытое пятно. Головы летели с плеч, многосуставчатые тела разлетались на куски. Он двигался сквозь них, как жнец сквозь спелую пшеницу, оставляя за собой просеку из растерзанной плоти. Гортанные звуки, похожие одновременно на рык и смех, вырывались из его груди.

– Ну же, твари! – взревел он, отшвырнув ногой полуразрубленную тушу. – Покажите мне что-нибудь новое! Ваши предки были куда изобретательнее в плане внешности и тактики! Эти даже не стараются!

Он заметил, как несколько солдат пытаются вести огонь из-за укрытия, их пули беспомощно рикошетили от панцирей или вязли в мерзкой плоти.

– Дети! – крикнул он им, не оборачиваясь, но его голос перекрыл грохот боя – это вам не тир! Хотите помочь – молитесь своим божкам, чтобы я не споткнулся и случайно вас не задел!

В какой-то момент он отбросил меч в сторону – тот с глухим стуком вонзился в асфальт. Готфрид голыми руками схватил одну из тварей покрупнее, похожую на гибрид паука и богомола, за ее сегментированные конечности. Раздался отвратительный треск ломаемого хитина, и он оторвал ей одну из лап, используя ее как дубину, чтобы размозжить голову другой подвернувшейся твари. Фонтан зловонной жижи окатил его с ног до головы.

– О, какой пассаж! Какая экспрессия! – хохотал он, его глаза горели стальным безумием – давненько я так не веселился! Спасибо, Элеонора, ты почти угадала с развлечением!

Наконец, добрался до «Гласа Бездны» – огромной, бесформенной массы пульсирующей плоти, усеянной десятками вибрирующих голосовых мешков и ртов, извергающих тот самый инфразвуковой вой. Вокруг него земля трескалась, а воздух искажался.

– А вот и примадонна! – прорычал Готфрид, выдергивая свой цвайхендер из асфальта – заждались аплодисментов? Боюсь, оваций сегодня не будет. Только кровь и тишина.

Он ринулся на это воплощение ужаса. Инфразвуковая волна ударила по нему, способная свести с ума любого человека, заставить кровь кипеть в жилах. Готфрид лишь поморщился, как от назойливой мухи.

– Тише, тише, дорогуша – пробормотал он, занося меч – фальшивите.

Удар пришелся точно в центр пульсирующей массы. Раздался звук, похожий на разрыв парового котла, смешанный с предсмертным воплем тысячи душ. Черная энергия хлынула из раны, но Готфрид уже наносил следующий удар, и еще, и еще. Он рубил, кромсал, вонзал свой меч в дрожащую плоть с упоением маньяка, нашедшего свою музу.

Извращенное удовольствие искажало его черты. Это была не просто битва, это был акт творения и разрушения одновременно, симфония боли и смерти, где он был и дирижером, и первым солистом.

Военные, забившиеся в укрытия, наблюдали за этим с открытыми ртами, забыв про страх перед монстрами. Теперь их ужас был сосредоточен на этой одинокой фигуре в залитом кровью плаще, которая в одиночку устраивала геноцид инопланетным захватчикам, при этом отпуская саркастические комментарии и откровенно наслаждаясь процессом. Они не знали, кто он такой – спаситель или еще более страшная угроза.

Когда последний кусок "Гласа Бездны" дернулся и затих, а вой прекратился, сменившись лишь треском догорающих зданий и стонами раненых (людей), Готфрид фон Айзенвальд стоял посреди поля изрубленных тел чудовищ. Он тяжело дышал, его волосы прилипли ко лбу, одежда была пропитана кровью и слизью, но на его губах играла довольная, почти сытая улыбка.

Он обвел взглядом сцену разрушения, затем посмотрел на свои руки, сжимающие рукоять цвайхендера.

– Что ж, – произнес он в наступившей относительной тишине – неплохая разминка. Но, надеюсь, Элеонора, это была лишь увертюра. Иначе я опять заскучаю.

Он перешагнул через дымящуюся тушу и направился к ближайшему относительно целому зданию, вероятно, в поисках крепкого кофе или чего-нибудь покрепче. Война, похоже, действительно обещала быть интересной. По крайней мере, на какое-то время.

Запах озона, горелого мяса и чего-то неописуемо чужеродного все еще висел в воздухе, когда Готфрид, отряхнув с плаща ошметки хитина и капли ихора, лениво побрел по опустевшей улице. Его цвайхендер, все еще влажный от черной крови, он нес на плече с небрежностью лесоруба, возвращающегося с делянки. Большинство зданий вокруг представляли собой дымящиеся руины, но одно, с вывеской «Золотой Грифон» и удивительно целыми, хоть и грязными, окнами, привлекло его внимание. Бар. Как нельзя кстати.

Дверь поддалась с жалобным скрипом. Внутри царил полумрак и относительный порядок, если не считать опрокинутых стульев и разбитой посуды у входа – следов поспешного бегства. За массивной дубовой стойкой сиротливо блестели ряды бутылок. Готфрид прошел вглубь, его сапоги хрустели по осколкам стекла. Он критически осмотрел этикетки. Венгерские вина его не интересовали, дешевый шнапс – тем более. Его взгляд остановился на пыльной бутылке темного стекла без этикетки, засунутой в самый дальний угол. Он взял ее, откупорил пробку большим пальцем. Густой, пряный аромат ударил в нос.

– Барбадосский ром столетней выдержки, если не ошибаюсь, – пробормотал он себе под нос – или очень хорошая подделка. В любом случае, лучше, чем ничего.

Он нашел относительно чистый стакан, ополоснул его остатками какого-то ликера из другой бутылки и щедро плеснул себе темной, почти черной жидкости. Поднес к носу, вдохнул аромат с видом сомелье, дегустирующего нектар богов, и сделал первый, смакующий глоток. Глаза его на мгновение прикрылись, выражая нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение.

В этот самый момент тишину нарушил грохот. Стена бара, противоположная входу, разлетелась на куски, и в пролом, окутанные пылью и крошкой, ввалились три твари. Эти были помельче тех, что он крошил на площади, но не менее омерзительны: склизкие, многоногие, с рядами острых, как иглы, зубов в хищно раззявленных пастях. Одна из них, самая проворная, с молниеносной скоростью метнулась к Готфриду, и острое, как стилет, костяное лезвие, выросшее из ее передней конечности, с отвратительным чавкающим звуком пронзило его насквозь, пригвоздив к барной стойке.

Готфрид даже бровью не повел. Он медленно, с наслаждением, допил свой ром, глядя на тварь, которая с удивлением (если у этих созданий было нечто, способное выражать удивление) смотрела, как ее оружие торчит из груди этого странного двуногого.

– Какая наглость – произнес Готфрид спокойным, почти скучающим тоном, поставив пустой стакан на стойку – не мешаете культурному отдыху.

Затем он небрежно, двумя пальцами, словно отгоняя назойливую муху, дал щелбана по костяному лезвию, торчащему из его груди. Раздался сухой треск, и тварь, весившая не меньше нескольких сотен килограммов, с визгом отлетела к противоположной стене, проломив ее и вылетев наружу, где и затихла. Две оставшиеся замерли на мгновение, явно озадаченные.

Готфрид выдернул обломок костяного лезвия из своей груди. Рана дымилась черным, но уже начала стягиваться. Кровь, если и была, то имела тот же темный, почти черный оттенок, что и ром.

– Так, на чем мы остановились? Ах да, развлечения – он огляделся и его взгляд упал на старый, покрытый пылью музыкальный автомат в углу – какой же праздник без музыки?

Он подошел к автомату, проигнорировав рычащих тварей, которые, кажется, приходили в себя. Попытался вставить в щель чудом уцелевшую монету, найденную в кармане, но механизм заклинило. Готфрид вздохнул.

– Вечно эти новомодные штучки ломаются в самый неподходящий момент – проворчал он и с размаху ударил кулаком по верхней панели автомата. Что-то внутри хрустнуло, заискрило, и после нескольких секунд шипения и треска из динамиков полилась мощная, торжествующая и яростная музыка. «Полет Валькирий» Вагнера.

– А вот и аккомпанемент подоспел! – глаза Готфрида хищно блеснули, на губах появилась безумная улыбка – теперь можно и потанцевать!

Он не стал тянуться за цвайхендером. Он просто шагнул навстречу оставшимся двум тварям, которые, подстрекаемые музыкой и яростью, бросились на него.

То, что последовало, трудно было назвать боем. Это была бойня. Готфрид двигался с той же нечеловеческой скоростью, но теперь его оружием были собственные руки и ноги. Он схватил одну из тварей за ее многочисленные жвала, и с хрустом, от которого заложило бы уши любому смертному, вырвал ей всю челюсть. Черная кровь хлынула фонтаном, заливая его лицо, но он лишь шире улыбался, гортанно рыча в такт музыке.

– Улыбайтесь шире! – прорычал он, швыряя изувеченную тварь в остатки стеллажей с бутылками – сегодня ваш бенефис!

Вторая тварь попыталась обхватить его своими паучьими лапами, усеянными шипами, но Готфрид просто перехватил их, и с чудовищной силой начал выкручивать, ломая хитин и плоть. Раздавался омерзительный треск, сопровождаемый пронзительным визгом монстра.

– Кажется, у вас что-то отвалилось – констатировал он, отрывая очередную конечность и используя ее как дубину, чтобы раздробить твари голову. – Неаккуратненько.

Он рвал, ломал, крушил. Каждый его удар сопровождался фонтанами темной жижи, хрустом костей и хитина. Он упивался этим безумием, этой первобытной яростью, этим танцем смерти под величественную музыку Вагнера. Его смех, больше похожий на рык дикого зверя, смешивался с предсмертными воплями монстров и героическими аккордами. Он подбрасывал куски тварей в воздух, ловил их, снова рвал на части, превращая бар в кровавую баню. Это было чистое, гипертрофированное насилие, исполненное с извращенным артистизмом.

Когда последний аккорд «Полета Валькирий» затих, сменившись шипением поврежденного динамика, Готфрид стоял посреди разгрома, тяжело дыша. Он был с ног до головы покрыт черной кровью и ошметками плоти. Его одежда была разорвана, но рана в груди почти полностью затянулась, оставив лишь свежий рубец.

– Скучновато – он вытер рукавом лицо, размазывая кровь – но для закуски сойдет. Определенно лучше, чем кроссворды.

Он подошел к чудом уцелевшей части барной стойки, взял ту же бутылку столетнего рома и снова налил себе полный стакан. Только он поднес его к губам, как сзади раздался спокойный, чуть насмешливый женский голос

– Не угостишь даму?

Готфрид медленно обернулся. В дверном проеме, очерченная тусклым светом с улицы, стояла Элеонора де Монтескье. Ее безупречный деловой костюм был слегка припорошен пылью, но в остальном она выглядела так, словно только что вышла с важного совещания, а не из города, превращенного в филиал ада. В ее руке был планшет, а взгляд был острым и оценивающим, без тени страха или отвращения к окружающей его кровавой вакханалии. Она обвела взглядом останки тварей и остановилась на Готфриде, чуть приподняв бровь.

Рыцарь замер на мгновение, стакан с ромом застыл на полпути ко рту. В его стальных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес, может быть, даже удивление, хотя скорее – заинтригованность дерзостью. Он ожидал чего угодно – отряда спецназа, еще монстров, но не ее, появившуюся так буднично посреди этого хаоса.

Он хмыкнул, и кривая усмешка тронула его губы.

– Зависит от дамы, – протянул он, делая глоток. Затем кивнул на единственный уцелевший стул у стойки – присаживайтесь, мадемуазель де Монтескье. Расскажите, зачем пожаловали в мой скромный импровизированный банкетный зал. Надеюсь, у вас есть что-то поинтереснее, чем эти дилетанты.

Он указал подбородком на останки монстров. В его голосе звучал откровенный сарказм, но и нотка почти детского ожидания нового, более захватывающего «развлечения».

Элеонора де Монтескье с безупречной грацией обошла лужу черной жижи и обломки хитинового панциря, словно это были всего лишь неудобные предметы мебели на светском рауте. Она без тени брезгливости взяла другой, менее заляпанный стакан со стойки, протерла его салфеткой, извлеченной из внутреннего кармана пиджака, и протянула Готфриду.

– Раз уж вы так любезны – ее голос был ровным и мелодичным, контрастируя с царившим вокруг хаосом и запахом смерти.

Готфрид хмыкнул, но наполнил и ее стакан темным ромом. Он отметил про себя, что она даже не поморщилась от резкого запаха алкоголя.

Они молча выпили. Готфрид – залпом, Элеонора – медленно, оценивающе, словно дегустируя редкое вино.

– Передовые отряды «Эгиды» завершают зачистку города – начала она деловым тоном, глядя куда-то сквозь разбитое окно – устанавливают защитный периметр. Пришлось прибегнуть к некоторым не самым конвенциональным методам. Грязновато, не спорю, и с точки зрения устаревшей этики – предосудительно. Но, черт возьми, эффективно. Думаю, мы выиграли немного времени – она сделала еще один маленький глоток – вряд ли этого хватит надолго, учитывая масштаб угрозы, но это позволит нам разработать более основательный план.


Готфрид издал низкий, горловой смешок, который мог бы сойти за кашель у обычного человека, но в его исполнении звучал как скрежет могильных плит.

– Ах, «Эгида»! Вечные блюстители морали и защитники человечества – он растянул губы в саркастической ухмылке, обводя рукой разгромленный бар – и как же, позвольте полюбопытствовать, выглядели ваши «неконвенциональные методы»? Устроили показательное сожжение еретиков на центральной площади? Или просто залили все напалмом, не разбирая, кто там – монстр, а кто – запоздалый любитель ночных прогулок? Периметр, говорите? Прекрасно! Уверен, эти очаровательные создания, – он кивнул на ошметки твари у своих ног, – страшно испугаются колючей проволоки и табличек «Осторожно, злая «Эгида»!»